# Александр Македонский. Пределы мира

Валерио Массимо Манфреди

«– А потом? Что ты будешь делать, когда завоюешь весь мир? Думаешь, будешь счастлив?

– Возможно, но я не могу этого узнать, пока не достигну данных человеку пределов».

Он так и не завоевал весь мир. Судьба остановила Александра Македонского.

## ГЛАВА 1

На исходе весны царь снова пустился в путь через пустыню. Теперь он пошел по другой дороге, которая вела из оазиса Амона прямо к берегам Нила и выходила в окрестности Мемфиса. Александр часами ехал в одиночестве на своем сарматском гнедом, а Букефал шел рядом без сбруи и узды. С тех пор как он осознал, насколько велик тот путь, который ему предстоит пройти, Александр старался беречь своего жеребца от всех ненужных тягот, словно желая продлить жизненную силу его молодости.

Потребовались три недели марша под жгучим солнцем и суровые испытания, пока солдаты не увидели вдалеке тонкую зеленую полоску – плодородные берега Нила. Но царь, погруженный в свои мысли и воспоминания, как будто не подвластен был ни усталости, ни голоду, ни жажде.

Товарищи не нарушали его задумчивости, понимая, что он хочет остаться в этих бескрайних пустынных просторах наедине со своими смутными ощущениями, со своим тревожным предчувствием бессмертия, со своими душевными переживаниями. Возможность поговорить с ним появлялась только вечером, и порой кто-нибудь из друзей заходил к нему в шатер составить компанию, пока Лептина помогала царю принять ванну.

Однажды Птолемей ошеломил Александра вопросом, который давно уже не выходил у него из головы:

– Что тебе сказал бог Амон?

– Он назвал меня сыном, – ответил царь. Птолемей поднял упавшую из рук Лептины губку и положил на край ванны.

– А о чем был твой вопрос?

– Я спросил его, все ли убийцы моего отца мертвы или кто-то еще остался в живых.

Птолемей промолчал. Он подождал, пока царь вылезет из ванны, накрыл его плечи чистой льняной простыней и стал растирать. Когда Александр повернулся, друг заглянул ему в самую глубину души и заговорил снова:

– Стало быть, ты все еще любишь своего отца – теперь, когда стал богом?

Александр вздохнул:

– Если бы не ты задал этот вопрос, я бы сказал, что это слова Каллисфена или Клита Черного… Дай мне твой меч.

Птолемей удивленно посмотрел на него, но возражать не посмел. Он вынул из ножен свое оружие и протянул царю, а Александр надрезал лезвием кожу на руке, так что потекла кровь.

– Что это, разве не кровь?

– Да, действительно.

– Кровь, правда? А не «ихор, что струится по жилам блаженных»? – процитировал Александр гомеровскую строку. – А стало быть, друг мой, постарайся меня понять и не наноси ран попусту, если любишь меня.

Птолемей понял и извинился за то, что повернул беседу таким образом, а Лептина омыла руку царя вином и перевязала.

Александр увидел, что друг расстроен, и пригласил его остаться на ужин. У царя было чем угостить: черствый хлеб, финики и кисловатое пальмовое вино.

– Что будем делать теперь? – спросил Птолемей.

– Вернемся в Тир.

– А потом?

– Не знаю. Надеюсь, Антипатр сообщит мне о том, что происходит в Греции, а наши осведомители в Персии предоставят достаточные сведения о намерениях Дария. Тогда уж и примем решение.

– Я знаю, что Евмен сообщил тебе о судьбе твоего зятя Александра Эпирского.

– Увы, да. Моя сестра Клеопатра убита горем, равно как и моя мать, которая очень его любила.

– Но я почему-то думаю, что самую сильную боль чувствуешь ты. Или я не прав?

– Похоже, прав.

– Что же объединяло вас так тесно, кроме двойного родства?

– Великая мечта. Теперь вся тяжесть этой мечты легла на мои плечи. Когда-нибудь мы пойдем в Италию, Птолемей, и уничтожим варваров, которые убили его.

Александр налил другу немного пальмового вина и проговорил:

– Тебе нравится слушать стихи? Я пригласил Фессала составить мне компанию.

– С превеликим удовольствием послушаю его. Какие стихи ты выбрал?

– Те, где говорится о море. Разных поэтов. Зрелище бескрайних песков напоминает мне морские просторы, а здешний зной заставляет мечтать о море.

Лептина отодвинула в сторону два маленьких столика, и вошел актер. Он был одет как для сцены и загримирован: глаза накрашены бистром, рот подведен суриком, создавая горькую складку, как у трагической маски. Притронувшись к кифаре, Фессал издал несколько приглушенных аккордов и начал:

Ветер, ветер, дитя морей!
Ты по влажным полям несешь
Быстрокрылые челны…
О, куда же ты мчишь меня? [1]

В глубокой ночной тиши Александр зачарованно слушал актера; царь внимал этому голосу, который был способен на любые интонации и умел заставить ответно вибрировать все человеческие чувства и страсти и даже подражать дыханию ветра и рокоту грома.

До поздней ночи они наслаждались искусством великого актера, а тот стонал женским плачем и гремел криками героев. Когда Фессал закончил декламацию, Александр обнял его.

– Спасибо, – проговорил он с огненным взором. – Ты наяву вызвал сны, приходящие ко мне по ночам. А теперь ступай спать: завтра нас ждет долгий марш.

Птолемей остался еще ненадолго, чтобы выпить с Александром.

– Никогда не вспоминаешь о Пелле? – вдруг спросил он. – Никогда не думаешь о матери, об отце, о том, как мы были детьми и скакали верхом по холмам Македонии? О водах наших рек и озер?

Александр как будто задумался на несколько мгновений, а потом ответил:

– Да, часто, но они мне представляются чем-то отдаленным, как будто все это произошло много-много лет назад. Наша жизнь так наполнена, что каждый час идет за год.

– Это означает, что мы состаримся раньше времени – так, что ли?

– Возможно… А может быть, и нет. Лампе, которая светит в зале ярче всех, суждено и погаснуть раньше всех, но гости запомнят, как прекрасен и приветлив был ее свет во время праздника.

Он отодвинул полог шатра и проводил Птолемея наружу. Небо над пустыней сияло бесконечным множеством звезд, и два молодых друга подняли к нему глаза, любуясь этим великолепием.

– А может быть, такова же и судьба звезд, что ярче других сверкают на небосводе. Да будет твоя ночь спокойна, друг мой.

– И твоя тоже, Александрос, – ответил Птолемей и удалился в свой шатер на окраине лагеря.


Через пять дней они вышли на берега Нила близ Мемфиса, где царя ожидали Парменион и Неарх, и в ту же ночь Александр снова встретился с Барсиной. Она поселилась в роскошном дворце, раньше принадлежавшем какому-то фараону. Ей отвели жилище в верхней части дворца, открытой северному ветру, который вечером приносил приятную прохладу и колыхал голубые виссоновые занавеси, легкие, как крылья бабочки.

Барсина ждала царя. В легкой сорочке ионийского покроя она сидела в кресле, украшенном золотыми и эмалевыми узорами. Ее волосы, черные с фиолетовым отливом, ниспадали на плечи и грудь, а лицо было сильно накрашено в египетском стиле.

Лунное сияние и свет лампы, что сочился из-за гипсовой перегородки, смешивались в воздухе, пропитанном ароматами нарда и алоэ, и мерцали желтоватыми отблесками в ониксовой ванне с водой, где плавали цветы лотоса и лепестки роз. Из-за панно с изображением зарослей плюща и птиц, парящих в воздухе, доносилась приглушенная музыка – нежные звуки флейты и арфы. Стены сплошь покрывали древние египетские фрески, на которых под звуки лютни и бубнов кружились в танце перед восседавшей на троне царственной парой обнаженные девушки. В углу комнаты стояла большая кровать с голубым балдахином на четырех деревянных колоннах, украшенных капителями в форме цветка лотоса.

Александр вошел и направил на Барсину долгий страстный взгляд. В его глазах еще горел палящий свет пустыни, в ушах звучали тайны амонского оракула, и аура магических чар исходила от всей его фигуры: от золотых волос, ниспадавших на плечи, от мускулистой, покрытой шрамами груди, от переливчатых глаз разного цвета, от тонких нервных кистей рук с синеватыми набухшими жилами. Его тело прикрывала лишь легкая хламида, схваченная на левом плече серебряной пряжкой древней работы, которая веками передавалась в его династии по наследству; лоб охватывала золотистая лента.

Барсина встала и тут же ощутила, как утонула в сиянии его взгляда.

– Александрос… – прошептала она.

Он сжал ее в объятиях и стал покрывать поцелуями, влажными и сочными, как спелые финики, а потом уложил на кровать и ласкал теплую надушенную грудь.

Но мгновение спустя царь ощутил, как ее кожа похолодела и роскошное тело напряглось у него в руках. Александр уловил в воздухе неопределенную тревогу, и это пробудило его задремавшие было инстинкты воина. Он резко обернулся и заметил метнувшуюся к нему фигуру, увидел занесенную руку с кинжалом, услышал визгливый дикий крик, прозвучавший в стенах спальни, – и тотчас этому звуку ответил крик Барсины, полный страха и боли.

Александр легко повалил нападавшего и придавил его к полу, выкручивая ему руку, чтобы тот выпустил оружие.

И царь, несомненно, тут же и убил бы его вставленным в лампу тяжелым подсвечником, если бы не узнал пятнадцатилетнего мальчика – это был Этеокл, старший сын Мемнона и Барсины! Мальчик бился, как попавший в капкан львенок, выкрикивая оскорбления, кусаясь и царапаясь.

Привлеченная переполохом, прибежала стража и схватила злоумышленника. Поняв, что здесь произошло, командир воскликнул:

– Покушение на жизнь царя! Отведите его вниз, для пыток и суда.

Но Барсина с плачем бросилась в ноги Александру:

– Спаси его, мой господин, сохрани жизнь моему сыну, умоляю тебя!

Этеокл с презрением посмотрел на нее, а потом повернулся к Александру и проговорил:

– Тебе следует убить меня, потому что иначе я еще тысячу раз попытаюсь сделать то, что пытался совершить сегодня; я буду это делать снова и снова, пока мне не удастся отомстить за жизнь и честь моего отца.

Он все еще дрожал от возбуждения схватки и ненависти, сжигавшей его юное сердце. Царь жестом велел страже удалиться.

– Но, государь… – начал было возражать их командир.

– Уйдите! – приказал царь. – Разве вы не видите, что это мальчик?

Когда начальник стражи повиновался, царь снова обратился к Этеоклу:

– Честь твоего отца не пострадала, а его жизнь унесла роковая болезнь.

– Неправда! – крикнул мальчик. – Ты его отравил, а теперь… а теперь забрал себе его жену. Ты бесчестный человек!

Александр приблизился к пленнику и проговорил твердым голосом:

– Я всегда восхищался твоим отцом. Я считал его единственным соперником, достойным меня, и мечтал когда-нибудь встретиться с ним на поединке. Я бы никогда его не отравил: со своими врагами я встречаюсь лицом к лицу, с копьем и мечом. Что касается твоей матери, то это я – ее жертва. Я думаю о ней каждое мгновение, я потерял сон и покой. Любовь – это божественная сила, сила необоримая. Человек не может ни укрыться от нее, ни избежать ее, как не может он избежать солнца и дождя, рождения и смерти.

Барсина рыдала в углу, закрыв лицо руками.

– Ты ничего не скажешь своей матери? – спросил юношу царь.

– С того самого мгновения, когда твои руки впервые прикоснулись к ней, она больше мне не мать, она для меня ничто. Убей меня, тебе следует это сделать. А не то я убью вас обоих. И посвящу вашу кровь тени моего отца, чтобы он успокоился в царстве Аида.

Александр обратился к Барсине:

– Что мне делать?

Она отерла глаза и взяла себя в руки.

– Отпусти его, прошу тебя. Дай ему коня и провизии и отпусти. Можешь ли ты сделать это для меня?

– Предупреждаю, – снова повторил мальчик, – если ты меня сейчас отпустишь, я отправлюсь к Великому Царю и попрошу у него доспехи и меч, чтобы сражаться против тебя в его войске.

– Если так должно быть, пусть так и будет, – ответил Александр.

Он позвал стражу и, объявив, что отпускает мальчика, велел дать ему коня и провизии.

Этеокл направился к двери, пытаясь скрыть бурные чувства, переполнявшие его душу, но мать окликнула его:

– Погоди.

Мальчик на мгновение задержался, но потом повернулся к ней спиной и шагнул за порог. Барсина снова повторила:

– Погоди, прошу тебя! – Она открыла ящик под скамьей, вынула оттуда блестящий меч в ножнах и протянула сыну. – Это меч твоего отца.

Мальчик взял его и прижал к груди. Из глаз его хлынули горючие слезы, оставляя заметные следы на щеках.

– Прощай, сын мой, – проговорила Барсина полным горя голосом. – Да хранит тебя Ахура-Мазда, да уберегут тебя боги твоего отца.

Этеокл прошел по коридору и спустился по лестнице во двор, где стражники держали под уздцы коня. Но прежде чем вскочить на него, мальчик увидел, как в боковой двери появилась какая-то тень – его брат Фраат.

– Возьми меня с собой, прошу тебя, – взмолился мальчик. – Я не хочу оставаться пленником этих яунов!

Этеокл на мгновение заколебался, а младший брат продолжал настаивать:

– Возьми меня с собой, прошу, прошу тебя! Я не тяжелый, конь вынесет нас обоих, пока мы не достанем второго.

– Не могу, – ответил Этеокл. – Ты еще слишком маленький, да и… кто-то должен остаться с мамой. Прощай, Фраат. Мы увидимся, когда закончится эта война. И я сам приду и освобожу тебя.

Он крепко обнял брата и долго не отпускал его, а тот лил слезы вовсю. Потом Этеокл вскочил на коня и ускакал.

Барсина следила за сыновьями из окна своей комнаты и чувствовала, что сейчас умрет, что сердце ее разорвется при виде этого пятнадцатилетнего мальчика, галопом скачущего в ночь. Она безутешно плакала, думая, как горька бывает судьба земных существ. Еще недавно она ощущала себя одним из олимпийских божеств, чьи изображения видела на картинах и скульптурах великих художников-яунов; теперь же чувствовала себя ниже последней из рабынь.

## ГЛАВА 2

Чтобы войско могло перейти на восточный берег Нила, Александр велел построить два моста из лодок. На другом берегу его ждали солдаты и начальники, на чьем попечении оставалась покоренная страна. Теперь, увидев, что они справились со своей задачей хорошо, царь подтвердил полномочия назначенных им ранее правителей, но разделил их при этом так, чтобы вся власть над богатейшей древней страной не сконцентрировалась в руках кого-то одного.

Однако по воле судьбы те дни, когда Египет принимал царя, вернувшегося из святилища Амона, воздавая ему почести, как богу, и короновав его как истинного фараона, оказались омрачены печальными известиями. Почти каждый день перед глазами Александра вставало отчаяние Барсины, а тут обрушилось еще большее несчастье. У Пармениона кроме Филота было еще два сына: Никанор, командир одного отряда гетайров, и Гектор, девятнадцатилетний юноша, которого старый полководец нежно любил. Возбужденный видом войска, форсирующего реку, Гектор взял египетскую папирусную лодку, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем с середины реки. Из юношеского тщеславия, облачившись в тяжелые доспехи и яркий парадный плащ, он встал на корме, чтобы покрасоваться перед всеми.

Однако лодка вдруг натолкнулась на что-то – предполагали, что это была спина гиппопотама, всплывшего в это время на поверхность, – и резко накренилась. Юноша упал в воду и тут же утонул, влекомый на дно тяжестью доспехов и мокрого плаща.

Египетские гребцы ныряли без перерыва, равно как и многие молодые македоняне вместе с его братом Никанором, присутствовавшим при несчастье; все они подвергались опасности попасть в водоворот или в пасть крокодилам, особенно многочисленным на этом участке реки; но все оказалось тщетно. Парменион беспомощно взирал на трагедию с восточного берега реки, откуда следил за переправой войска.

Вскоре об этом узнал Александр. Царь немедленно отдал приказ финикийским и кипрским морякам попытаться извлечь из реки хотя бы тело юноши, но и их усилия оказались напрасны. В тот же вечер после долгих часов мучительных поисков, в которых принял участие и сам царь, Александр отправился нанести визит старому военачальнику, который буквально окаменел от горя.

– Как он? – спросил Александр у Филота, стоявшего у шатра, словно оберегая одиночество своего отца.

Друг безутешно покачал головой.

Парменион молча сидел на земле в темноте, и во мраке виднелась лишь его седая голова. Александр ощутил дрожь в коленях; он глубоко сочувствовал этому отважному и преданному человеку, который столь часто раздражал его своими призывами к благоразумию и непрестанными напоминаниями о величии его отца. В этот момент старик напоминал вековой дуб, что долго бросал вызов годам с их непогодами и ураганами и вдруг в одно мгновение был сокрушен ударом молнии.

– Довольно печальный визит, Парменион, – неуверенно начал царь, не в силах отвязаться от звучавшего в голове стишка, который в детстве часто напевал при появлении седовласого воина на советах своего отца:

Старый солдат на войну торопился,
А сам-то на землю, на землю свалился!

Услышав голос своего царя, Парменион машинально встал и прерывающимся голосом проговорил:

– Благодарю тебя за то, что пришел, государь.

– Мы сделали все, чтобы отыскать тело твоего сына. Я бы воздал ему великие почести, я бы… я бы отдал что угодно, чтобы…

– Знаю, – ответил Парменион. – Как говорится, в мирное время сыновья хоронят отцов, а во время войны отцы хоронят сыновей, но я всегда надеялся, что меня это несчастье минует. Я всегда предполагал, что стрела или удар меча раньше найдут меня. А вот…

– Это страшный рок, – проговорил Александр. Между тем его глаза привыкли к темноте в шатре, и он смог различить искаженное горем лицо Пармениона. С красными глазами, иссохшей морщинистой кожей, взъерошенными волосами, военачальник словно в одночасье постарел на десять лет. Так он не выглядел даже после самых суровых битв.

– Если бы он погиб в бою… – проговорил Парменион. – Если бы он погиб с мечом в руке, это имело бы для меня какой-то смысл: все мы солдаты. Но так… так… Утонуть в этой грязной реке, остаться на съедение речным чудовищам! О боги, боги небесные, за что? За что?

Он закрыл лицо руками и заплакал. Его рыдания разрывали сердце. При виде этого горя у Александра не нашлось слов. Он сумел лишь пробормотать:

– Я сожалею… Я сожалею, – и вышел, на прощание растерянно посмотрев на Филота и подошедшего в это время Никанора, также сраженного горем и усталостью, все еще мокрого и покрытого грязью.

На следующий день царь велел возвести кенотаф в честь погибшего юноши и лично выполнил погребальный обряд. Солдаты, построившись рядами, десятикратно прокричали имя Гектора, чтобы сохранить память о нем. Но не так выкрикивали они имена своих товарищей, павших на заснеженных горных вершинах, под сапфировым небом Фракии и Иллирии. В этой душной и тягостной атмосфере, над мутными водами имя Гектора быстро поглотила тишина.


В тот же вечер царь вернулся к Барсине. В слезах она лежала на кровати, и ее кормилица рассказала, что вот уже несколько дней госпожа почти ничего не ест.

– Ты не должна предаваться такому отчаянию, – сказал ей Александр. – Ничего с твоим мальчиком не случится: я велел двум моим воинам проследить, чтобы с ним не произошло никакой беды.

Барсина приподнялась и села на край кровати.

– Благодарю тебя. Ты снял тяжесть с моего сердца… хотя там и остался стыд. Мои сыновья осудили меня и вынесли строгий приговор.

– Ты ошибаешься, – ответил Александр. – Знаешь, что сказал твой сын своему младшему брату? Мне передал один из стражников. Он сказал: «Ты должен остаться с мамой». Это значит, что он любит тебя и сделал то, что сделал, лишь потому, что считал это правильным. Ты должна гордиться этим мальчиком.

Барсина вытерла глаза.

– Мне не нравится, что все происходит так. Я бы хотела нести тебе радость, хотела быть рядом с тобой в миг твоего торжества, а вместо этого лишь плачу.

– Слезы к слезам, – ответил Александр. – Парменион потерял своего младшего сына. Все войско в трауре, и я никак не мог предотвратить несчастье. Что толку становиться богом… Но сейчас сядь, прошу тебя, и поешь со мной: нам нужно вместе отвоевать счастье, которое завистливая судьба пытается у нас отнять.


Флотоводец Неарх получил приказ поднять паруса и отплыть в направлении Финикии, в то время как войско отправилось назад сушей, по дороге, что пролегала по узкой полосе между морем и пустыней. Когда оно подошло к Газе, из Сидона прибыл гонец со страшным известием.

– Государь, – сообщил он, едва соскочив с коня и еще не успев отдышаться, – самаритяне после долгих пыток заживо сожгли командующего Андромаха, твоего наместника в Сирии.

Александр, и так уже огорченный последними событиями, пришел в бешенство:

– Кто такие эти самаритяне?

– Это варвары, живущие в горах между Иудеей и горой Кармел. У них есть город, называемый Самария, – ответил гонец.

– И они не знают, кто такой Александр?

– Может быть, и знают, – вмешался Лисимах, – но не придают этому большого значения. Думают, что можно бросить вызов твоему гневу.

– В таком случае им полезно будет узнать меня получше, – отозвался царь.

Он отдал приказ выступать немедленно, и войско без отдыха совершило марш до Акры. Оттуда царь с легкой конницей трибаллов, с агрианами и «Острием» в полной боевой готовности направился на восток, в глубь материка. Александр повел войска лично вместе со своими друзьями, в то время как тяжелая пехота, вспомогательные войска и конница гетайров остались на побережье под командованием Пармениона.

Они нагрянули с наступлением вечера совершенно неожиданно. Самаритяне представляли собой народ пастухов, разбросанных по горам и холмам. Через три дня все их поселения были преданы огню, а столица, такая же деревня, но побольше и огражденная стеной, сметена с лица земли. Их храм, довольно убогое святилище без статуи или какого-либо образа, обратили в прах.

Когда рейд завершился, уже наступали сумерки третьей ночи, и царь решил разбить лагерь в горах, чтобы дождаться следующего дня, прежде чем отправиться обратно на морское побережье. На всех окружающих перевалах были выставлены двойные дозоры, чтобы обезопасить себя от внезапного нападения. Для освещения охранных постов развели костры, и ночь прошла спокойно. Вскоре после рассвета царя разбудил командир последней стражи, фессалиец из Ларисы по имени Эвриал:

– Государь, иди взгляни.

– Что такое? – спросил Александр, поднимаясь.

– Кто-то идет с юга. К нам направляется посольство.

– Посольство? От кого же?

– Не знаю.

– На юге есть лишь один город, – заметил Евмен, который давно проснулся и уже совершил первый обзорный обход. – Иерусалим.

– И что это за город?

– Это столица одного маленького царства без царя – царства иудеев. Город стоит на высокой горе и окружен скалами.

Пока Евмен говорил, возле первого охранного поста показалась маленькая группа, которая попросила позволения пройти.

– Пропустите их, – велел Александр. – Я приму их у своего шатра.

Он накинул на плечи плащ и уселся на походную скамеечку.

Тем временем один из пришедших с посольством, говоривший по-гречески, обменялся несколькими словами с Эвриалом и спросил, не этот ли юноша, сидящий перед шатром в красном плаще, и есть царь Александр. Получив утвердительный ответ, он приблизился, ведя за собой всю свиту. Вскоре стало очевидно, кто среди них самая важная персона: это был пожилой человек среднего роста с длинной аккуратно подстриженной бородой. Голову его покрывала жесткая митра, а на груди висело украшение с двенадцатью разноцветными камнями. Он заговорил первым, и его язык, гортанный и в то же время мелодичный, аритмичный и с сильными придыханиями, на слух показался Александру похожим на финикийский.

– Да убережет тебя Господь, великий царь, – перевел толмач.

– О каком господе ты говоришь? – спросил Александр, заинтересовавшись этими словами.

– О нашем Господе Боге, Боге Израиля.

– И с чего бы это вашему богу беречь меня?

– Он уже сделал это, – ответил старик, – позволив тебе выйти невредимым из стольких сражений, чтобы, в конце концов, прийти сюда и положить конец кощунству самаритян.

Александр покачал головой, словно не увидел в словах толмача никакого смысла.

– Что такое кощунство? – спросил он.

В этот момент чья-то рука легла ему на плечо. Царь обернулся и увидел Аристандра, закутанного в белый плащ. Прорицатель смотрел на Александра со странным выражением в глазах.

– Отнесись с уважением к этому человеку, – шепнул ясновидец царю на ухо. – Его бог – несомненно, очень могущественный бог.

– Кощунство, – снова заговорил толмач, – это оскорбление Бога. А самаритяне построили храм на горе Гарицим. Тот, что ты с помощью Господа только что разрушил.

– И это было то самое… кощунство?

– Да.

– Почему?

– Потому что может быть лишь один храм.

– Один храм? – озадаченно переспросил царь. – В моей стране храмов сотни.

Тут вмешался Аристандр. Он попросил позволения поговорить с белобородым стариком:

– Что это за храм?

Старик принялся вдохновенным голосом рассказывать, а толмач переводил:

– Этот храм – дом нашего Бога, единственного сущего, создателя небес и земли, всего видимого и невидимого. Он освободил наших отцов от египетского рабства и даровал им Землю Обетованную. В течение многих лет Он жил в шатре в городе Сил, пока царь Соломон не построил ему на горе Сион, в нашем городе, великолепный храм из золота и бронзы.

– И как он выглядит, этот бог? – спросил Александр. – У тебя есть какой-нибудь его образ, чтобы показать мне?

Едва услышав от толмача вопрос, старик всем своим видом продемонстрировал крайнее отвращение и сухо ответил:

– Наш Господь никак не выглядит. Он строго-настрого запретил пользоваться образами. Образ нашего Господа повсюду: он в небесных облаках и в полевых цветах, в пении птиц и шепоте ветра в кронах деревьев.

– Но тогда что же находится в вашем храме?

– Ничего такого, что мог бы увидеть человеческий глаз.

– В таком случае кто же ты?

– Я – верховный жрец. Я представляю Господу молитвы нашего народа, и только мне одному дозволено произносить Его имя, раз в году, в самом уединенном уголке святилища. А ты кто такой, если позволено спросить?

Царь посмотрел в лицо одному из собеседников, потом другому и проговорил:

– Я хочу увидеть храм твоего бога.

Едва до старого жреца дошли слова царя, как он упал на колени и коснулся лбом земли, умоляя не делать этого:

– Прошу тебя, не оскверняй нашего святилища. Никто из необрезанных, никто из не принадлежащих к Избранному Богом Народу не может входить в храм, и я обязан препятствовать этому до последней капли крови.

Царь едва не впал в бешенство, как случалось всегда, когда он получал отказ, но Аристандр сделал ему знак сдержать свой гнев и снова шепнул на ухо:

– Отнесись с уважением к этому человеку, который готов отдать жизнь за своего бога, не имеющего обличья, но не хочет лгать и льстить тебе.

Несколько мгновений Александр молчал, а потом снова повернулся к старику с белой бородой:

– Я уважу твое желание, но взамен хочу получить от тебя ответ.

– Какой? – спросил старик.

– Ты сказал, что образ единственного бога можно увидеть в облаках на небе, в цветах на лугу, в пении птиц, в шепоте ветра… Но что от твоего бога находится в человеке?

Старик ответил:

– Бог создал человека по образу и подобию своему, но в некоторых людях образ Бога затуманен и искажен их поступками. В других же он сверкает, как полуденное солнце. И ты – из таких людей, великий государь.

И с этими словами он повернулся и ушел туда, откуда пришел.

## ГЛАВА 3

Войско продолжило поход; оно миновало край Палестины и вошло в Финикию. В Тире царь хотел принести жертву Гераклу-Мелькарту, чтобы торжественным религиозным ритуалом развеять тягостное чувство тоски и тревоги, распространившееся среди солдат после смерти молодого Гектора, которую все восприняли как печальное предзнаменование.

Город еще нес на себе следы разграбления, перенесенного в прошлом году, и все же жизнь упрямо расцветала в нем снова. Выжившие отстраивали заново свои жилища, привозя строительные материалы на лодках с берега. Другие занялись рыбной ловлей, третьи восстанавливали предприятия, где производился самый ценный в мире пурпур из размоченных мидий, что водились на местных рифах. С Кипра и из Сидона прибывали новые колонисты, пополняя население древней метрополии. Царивший над руинами дух запустения постепенно рассеивался.

В Тире к Александру зачастили многочисленные посольства от разных греческих городов и островов; кроме того, прибыло несколько сообщений от военачальника Антипатра, который извещал о ходе воинского набора в северных районах. Пришло и письмо от матери, которое произвело на Александра глубокое впечатление.

> Олимпиада Александру, нежно любимому сыну: здравствуй!

> Я получила известие о том, что ты посетил святилище Зевса средь песков пустыни, и об ответе, данном тебе богом, и в сердце у меня осталось глубокое чувство. Мне вспомнилось, как впервые ощутила я, что ты шевелишься у меня в лоне. Это произошло в тот день, когда я пришла посоветоваться с оракулом Зевса в Додоне, на моей родине, в Эпире.

> В тот день порыв ветра принес к нам песок пустыни, и жрецы сказали мне, что тебе суждено величие и что предсказанное осуществится, когда ты придешь в другое великое святилище бога, стоящее среди ливийских песков. Мне вспомнился тот сон, где мне показалось, будто мною овладел бог, принявший вид змея. Я не верю, сын мой, что ты порожден Филиппом; ты – действительно божественного рода. Иначе как объяснить твои поразительные победы? И почему морские волны отступили перед тобой, открывая тебе путь? Почему чудесный дождь окропил жгучие пески пустыни?

> Обрати мысли к своему небесному отцу, сын мой, и забудь Филиппа. Не его смертная кровь течет в твоих жилах.

Из этого письма Александр понял: его мать прекрасно осведомлена обо всем происходящем во время его походов и пытается осуществить какой-то собственный, тщательно проработанный план. План, где прошлое должно быть отменено, дабы освободить место будущему, совсем не такому, какое готовили ему Филипп и его учитель Аристотель. В этом новом прошлом не оставалось места даже для памяти о Филиппе. Александр положил письмо на стол, и в это время к нему вошел Евмен с другой табличкой, чтобы царь прочел ее и утвердил.

– Ужасные новости? – спросил царский секретарь, заметив на лице царя выражение растерянности.

– Нет, напротив. Ты, наверное, обрадуешься. Моя мать говорит, будто я сын бога.

– Однако, насколько я вижу, сам-то ты не очень похож на счастливого человека.

– А ты был бы счастлив на моем месте?

– Я знаю одно: нет другого способа править Египтом и получить признание жрецов в Мемфисе, кроме как стать сыном Амона, а, следовательно, и фараоном. К тому же Амона почитают Зевсом все греки, живущие в Ливии, и в Навкратисе, и в Кирене, а скоро этого бога примут и греки в Александрии, как только твой город будет населен. Это неизбежно: став сыном Амона, ты также признаешь себя сыном Зевса.

Пока Евмен говорил, Александр взял в руку письмо от матери, и секретарь быстро пробежал глазами по строчкам.

– Царица-мать просто помогает тебе принять твою новую роль, – проговорил он, дочитав.

– Ты ошибаешься. Ум моей матери витает между сном и явью, безразлично переходя туда и обратно. – Царь на мгновение прервался, словно не решаясь посвятить Евмена в столь великую тайну. – Моя мать… Моя мать обладает способностью воплощать свои сны в реальность и втягивать в них других.

– Не понимаю, – вымолвил Евмен.

– Помнишь тот день, когда я бежал из Пеллы, – день, когда мой отец хотел убить меня?

– А как же! Ведь я был там.

– Я бежал вместе с матерью, намереваясь добраться до Эпира. Мы остановились на ночлег в лесу, стадиях [2] в тридцати к западу от Бероя. Вдруг посреди ночи я увидел, как она встала и ушла в темноту. Она ступала, словно не касаясь земли, и, в конце концов, пришла в какое-то место, где стоял покрытый плющом древний образ Диониса. Я видел ее, как сейчас тебя, а из-под земли выползли огромные змеи. Клянусь, я был там и смотрел, как она, играя на флейте, созвала оргию сатиров и менад, одержимая…

Евмен неотрывно глядел на своего царя, не веря услышанному.

– Скорее всего, тебе все это приснилось.

– Вовсе нет. Вдруг я почувствовал, как кто-то сзади тронул меня за плечо. Это была она, понимаешь? Но мгновением раньше я видел, как она играла на флейте, а ее кольцами обвивали огромные змеи. И я оказался там, а не в своей убогой постели. Мы вернулись вместе, пройдя пешком приличное расстояние. Как ты это объяснишь?

– Не знаю. Некоторые люди ходят во сне, а говорят, бывают и такие, кто, заснув, покидает свое тело и уходит далеко, являясь другим. Это называется «экстаз». Олимпиада – не такая, как другие женщины.

– В этом у меня нет сомнения. Антипатр всегда с трудом справлялся с ней. Моя мать желает властвовать, править, она хочет использовать свои способности, и помешать ей непросто. Иногда я спрашиваю себя, что бы сказал обо всем этом Аристотель.

– Это нетрудно узнать, достаточно спросить Каллисфена.

– Каллисфен порой меня раздражает.

– Это заметно. И ему это не нравится.

– Но он ничего не делает, чтобы избежать этого.

– Не совсем так. У Каллисфена имеются принципы, и он учился у своего дяди в этом отношении не идти на компромиссы. Тебе нужно попытаться понять его. – Тут Евмен сменил тему: – Какие у тебя планы на ближайшее будущее?

– Хочу устроить театральные состязания и гимнастические игры.

– Театральные… состязания?

– Именно.

– Но зачем?

– Людям нужно развлечься.

– Людям нужно снова взяться за мечи. Они не воюют уже больше года, и если подойдут персы, я не знаю…

– Персы определенно сейчас не появятся. Дарий занят тем, что собирает самое большое войско, какое только видывали, чтобы уничтожить нас.

– И ты даешь ему на это время? Устраиваешь театральные представления и гимнастические игры?

Секретарь покачал головой, словно считал поведение царя явным безумием, но Александр встал и положил руку ему на плечо.

– Послушай, мы не можем ввязываться в изматывающие боевые действия и брать один за другим все города и крепости персидской державы. Ты видел, чего нам стоило взятие Милета, Галикарнаса, Тира…

– Да, но…

– И потому я хочу дать Дарию время призвать всех его солдат до последнего, а потом встречусь с ним и решу все одним сражением.

– Но… мы можем проиграть.

Александр посмотрел Евмену в глаза, словно друг произнес очевидную нелепицу.

– Проиграть? Невозможно.

Евмен потупился. В этот момент он понял, что письмо Олимпиады только укрепило Александра в том, во что он и так подсознательно верил: он непобедим и бессмертен. А то обстоятельство, что это подразумевает его божественность, было не столь уж важно. Но убеждены ли в этом так же решительно войско и товарищи Александра? что-то будет, когда средь беспредельной азиатской равнины они окажутся перед величайшим войском всех времен?

– О чем ты думаешь? – спросил Александр.

– Да так, ни о чем. Мне пришел на ум один отрывок из «Похода десяти тысяч» – тот, где…

– Не продолжай, – перебил его царь. – Я знаю, на что ты намекаешь,

И он начал цитировать по памяти:

> Уже настал полдень, а враг все не появлялся, но во второй половине дня вдали на равнине белым облаком показался столб пыли. Чуть позже уже можно было различить блеск металла, копья и шеренги воинов…

– Сражение при Кунаксе. Бесчисленное войско Великого Царя призраком возникло из пыли в пустыне. Однако даже тогда греки победили, а если бы они быстро атаковали центр вместо того, чтобы нападать на левый фланг противника, они убили бы персидского монарха и завоевали всю его державу. Организуй гимнастические игры и театральные состязания, друг мой.

Снова покачав головой, Евмен двинулся к выходу.

– Вот еще что, – сказал царь, задержав секретаря на пороге. – Подбери пьесы, чтобы Фессал мог в должной мере продемонстрировать свои голос и осанку. «Царь Эдип», например, или…

– Не беспокойся, – сказал секретарь. – Ты знаешь, что я разбираюсь в таких вещах.

– А как здоровье Пармениона?

– Сокрушен, но не подает виду.

– Думаешь, в нужный момент он будет на высоте?

– Полагаю, да, – ответил Евмен. – Таких людей, как он, на свете немного.

И он вышел.

Александр торжественно открыл гимнастические игры и театральные представления, а потом пригласил друзей и старших командиров на пир. Собрались все, кроме Пармениона, который прислал слугу с извинительной запиской:

> Парменион царю Александру: здравствуй!

> Прошу прощения за то, что не приму участия в пиршестве. Я чувствую себя не очень хорошо и не смогу почтить твое застолье своим присутствием.

Вскоре выяснилось, что это застолье предназначалось для бесед, поскольку не было видно ни танцовщиц, ни гетер, искусных в любовных играх, а сам Александр в качестве симпосиарха – главы пиршества – развел в кратере вино четырьмя частями воды. Все также поняли, что он хочет обсудить философские и литературные проблемы, а не военные вопросы, так как рядом с собой царь оставил места для Барсины и Фессала. Далее расположились Каллисфен и два философа-софиста, прибывших с афинским посольством. За ними – Гефестион, Евмен, Селевк и Птолемей со своими случайными подругами, а остальные друзья устроились в другой части зала.

Хотя лето было в разгаре, погода испортилась и из набухших черных туч на старый город хлынул дождь. Когда повара начали подавать первое блюдо – ягненка, зажаренного со свежими бобами, вдруг раздался гром, заставив дрожать стены здания и вызвав рябь в кубках с вином.

Приглашенные безмолвно переглянулись, а гром прокатился вдаль и разбился о подножие горы Ливан. Повара продолжили подавать мясо, а Каллисфен, повернувшись к Александру с иронично-шутливой улыбкой, спросил:

– Если ты – сын Зевса, смог бы ты сделать такое?

Царь на мгновение опустил голову, и многие в зале подумали, что сейчас он разразится вспышкой гнева, да и у самого Каллисфена был такой вид, будто он уже раскаялся в своей не слишком удачной шутке. Заметив его бледность, Селевк шепнул на ухо Птолемею:

– На этот раз он обмочился.

Но Александр снова поднял голову, продемонстрировал безмятежную улыбку и ответил:

– Нет. Не хочу, чтобы мои сотрапезники померли со страху.

Все разразились смехом. На этот раз гроза миновала.

## ГЛАВА 4

Этеокл скакал несколько дней, лишь на краткие часы засыпая рядом со своим конем. Весь этот путь он проделал, пугаясь криков ночных зверей и воя шакалов, опасаясь сбиться с дороги, боясь, что на него нападут и ограбят, отнимут коня и провизию или схватят, чтобы продать в рабство в далекие страны, где его никто никогда не найдет и не выкупит. За всю свою короткую жизнь он никогда в одиночку не сталкивался с такими тревогами и опасностями, но ему придавало мужества ощущение, что меч его отца – рядом. Изо всех сил мальчик сжимал оружие, принадлежавшее раньше великому Мемнону Родосскому. К тому же его высокий рост создавал впечатление, будто он уже взрослый.

Этеокл, конечно, не мог знать, что его безопасность обеспечивают воины, посланные вслед за ним ненавистным врагом, человеком, обесчестившим его отца и овладевшим душой и телом его матери. Возможно, этот человек поистине был воплощением Ахримана, духа тьмы и зла, как говорил однажды Артабаз.

Все шло гладко, пока Этеокл пересекал населенные области Палестины и Сирии, где его эскорту не составляло труда прятаться или смешиваться с караванами, что следовали со своим товаром от одной деревни к другой; но когда беглец ступил на бескрайнюю пустынную равнину, двоим гетайрам пришлось посоветоваться и принять решение. Это были молодые македоняне из царской стражи, из числа самых отважных и сообразительных. Они прекрасно знали характер своего царя. Если они допустят промах и с мальчиком что-то случится, Александр наверняка им этого не простит.

– Если держаться в пределах видимости, – сказал один, – он нас заметит, потому что спрятаться тут негде. А если он скроется с глаз, мы рискуем упустить его.

– У нас нет выбора, – ответил его товарищ. – Один из нас должен догнать его и завоевать его доверие. Иначе нам никак его не защитить.

Они разработали план действий, и на следующий день, на рассвете, когда мальчик, усталый и разбитый после почти бессонной ночи, снова пустился в путь, вдалеке показался одинокий всадник, двигавшийся в том же направлении. Этеокл остановился, задумавшись, не лучше ли дать незнакомцу уйти вперед, а самому двинуться позже. А может быть, следует догнать одинокого путника и проехать какую-то часть пути вместе с ним?

В конце концов, он решил, что пережидать будет не очень мудро, так как в таком случае придется ехать в самые знойные часы дня, и убедил себя в том, что одинокий всадник, очевидно, не вооружен и не представит большой опасности. Набравшись мужества, Этеокл ударил пятками в бока своего коня и пустился по пустынной тропе, понемногу догоняя ехавшего впереди всадника. Услышав топот копыт, тот обернулся, и мальчик, поборов смущение, обратился к нему по-персидски:

– Да хранит тебя Ахура-Мазда, странник. Куда ты держишь путь?

Всадник, зная, что его поймут, ответил по-гречески:

– Я не говорю на твоем языке, мальчик. Я критский ювелир и направляюсь в Вавилон, чтобы работать во дворце Великого Царя.

Этеокл издал вздох облегчения:

– Я тоже еду в Вавилон. Надеюсь, ты не будешь возражать, если мы продолжим путь вместе.

– Ни в коей мере. Наоборот, я очень рад, а то мне страшно ехать по этим краям одному.

– Почему же ты путешествуешь один? Не лучше ли было бы присоединиться к какому-нибудь каравану?

– Ты прав. Однако я слышал страшные истории о купцах-караванщиках, которые часто увеличивают свой барыш, при удобном случае продавая в рабство случайных попутчиков, вот я и сказал себе: «Лучше одному, чем в плохой компании». По крайней мере, я могу охватить взглядом горизонт, тропа хорошо протоптана, и ориентироваться не трудно: достаточно идти все время на восход солнца, и придешь к берегам Евфрата. После чего самое страшное останется позади – садись на хорошую лодку и плыви. Лежи себе, и без труда доберешься до Вавилона. Однако ты кажешься мне слишком молодым для путешествия в одиночку. Разве у тебя нет родителей или братьев?

Этеокл не ответил, и какое-то время под безоблачным небом слышался лишь стук копыт по обширной пустыне. Потом странник заговорил снова:

– Прости меня, мне не следовало соваться в твои личные дела.

Этеокл всмотрелся в горизонт, ровный, как на море во время штиля.

– Думаешь, еще далеко до Евфрата?

– Нет, – ответил незнакомец. – Если и дальше поедем так же, то завтра к ночи доберемся.

Они ехали до вечера, а потом разбили лагерь в небольшой впадине. Этеокл изо всех сил старался не засыпать, чтобы следить за своим незнакомым попутчиком, но в конце концов усталость взяла свое, и мальчик провалился в глубокий сон. Тогда его попутчик встал и пешком пошел назад, пока не увидел в темноте очертания коня, а рядом – лежащего человека. Все шло, как и задумывалось, и потому он вернулся и тоже лег. Время от времени он впадал в дрему, не переставая вслушиваться в ночные шорохи.

Проснувшись на рассвете, мальчик разложил на плаще горсть фиников с сухарями и поставил самшитовую чашку с водой из бурдюка. Вода остыла за ночь, и пить ее было приятно. Путники молча позавтракали вместе и пустились в путь, не останавливаясь под палящим солнцем в неподвижном, душном воздухе. К полудню они увидели, что кони устали, и потому спешились и пошли дальше, ведя их на поводу.

К Евфрату они выбрались поздно ночью. Великая река возвестила о себе шумом своих вод еще до того, как под луной показалось их сияние. Здесь вода клокотала на мелких камнях, и лента пены меж двух берегов обозначала брод. Македонский воин зашел в воду до середины реки, желая убедиться в надежности дна, а потом вернулся назад.

– Здесь брод, – сказал он Этеоклу. – Если хочешь, можешь перейти.

– Почему ты так говоришь? – удивился мальчик. – А сам ты не пойдешь?

Воин покачал головой:

– Нет. Мое задание выполнено, и я должен вернуться назад.

– Задание? – переспросил мальчик, озадаченный еще больше.

– Да. Александр велел нам проводить тебя до границы, чтобы с тобой ничего не случилось. Мой товарищ следует за нами в отдалении.

Этеокл повесил голову, униженный этой ненавистной заботой, а потом ответил:

– Тогда возвращайся к своему хозяину и скажи ему, что это не помешает мне убить его, если я встречу его на поле боя. – И погнал своего коня в реку.

Македонский воин, выпрямившись на коне, продолжал наблюдать за мальчиком, пока тот не вышел из воды на другом берегу и не поскакал по равнине в глубь персидской территории. Тогда он развернул коня и двинулся назад, чтобы встретиться со своим товарищем, который должен был дожидаться неподалеку. Лунный свет становился все ярче, позволяя видеть довольно далеко, но товарища все не было видно. Не нашелся он и на следующий день, при солнечном свете, и еще через день. Пустыня поглотила его.

## ГЛАВА 5

– Твой сын Этеокл перешел персидскую границу в целости и сохранности, – сказал Александр, входя в комнату Барсины, – но один из моих солдат, что я послал охранять его, не вернулся.

– Мне очень жаль, – ответила Барсина. – Я знаю, как ты привязан к своим солдатам.

– Да, они для меня как сыновья. Но я заплатил эту цену ради твоего спокойствия. А как поживает младший?

– Он при мне. Он любит меня и, возможно, понимает. И потом, дети защищены самой природой: они все быстро и легко забывают.

– А ты? Как ты себя чувствуешь?

– Я очень благодарна тебе за то, что ты сделал, но моя жизнь теперь уже не та, что раньше. Женщина, имеющая детей, не может быть преданной возлюбленной: ее сердце всегда отчасти принадлежит другому чувству.

– Ты хочешь сказать, что больше не хочешь меня видеть?

Барсина в замешательстве склонила голову.

– Не мучай меня! Ты знаешь, что я хочу видеть тебя каждый день, каждое мгновение! Твое отсутствие и твоя холодность причиняют мне боль. Прошу тебя, оставь меня ненадолго в одиночестве, чтобы я пришла в себя. Я построю в глубине моего сердца маленькое убежище для воспоминаний, а потом… Потом я научусь любить тебя так, как ты хочешь.

Он встал, и она подошла к нему, обволакивая царя своей красотой и ароматом. Александр взял в ладони ее лицо и поцеловал.

– Не отчаивайся. Ты снова увидишь своего сына, и, возможно, когда-нибудь в не столь отдаленном будущем мы все сможем жить в мире.

Он погладил ее по лицу и вышел.

На лестнице Александру повстречался Селевк.

– Прибыл корабль от Антипатра со срочным сообщением. Вот оно.

Александр прочел:

> Антипатр, регент царства, Александру: здравствуй!

> Спартанцы собрали войско и двинулись на наши и союзные нам гарнизоны на Пелопоннесе, но пока они одни. Очень важно, чтобы все так и осталось. Сделай все возможное, чтобы положение не изменилось, и тогда мне не понадобится помощь. Твои мать и сестра здоровы; возможно, тебе следует подумать о новом браке для Клеопатры.

> Береги себя.

– Надеюсь, от старика пришли хорошие известия, – сказал Селевк.

– Не совсем. Спартанцы выступили против нас и напали на наши гарнизоны. Надо бы напомнить афинянам об их обязательствах перед нами. Когда назначена аудиенция афинскому посольству?

– На сегодняшний вечер. Они уже вручили Евмену ноту, в которой просят возвращения афинских пленных, захваченных в битве при Гранике.

– Они не теряют времени. Но боюсь, останутся разочарованы. Что еще?

– Твой врач Филипп следит за беременностью жены Дария. Она вызывает у него сильную озабоченность, и он хочет, чтобы ты это знал.

– Понятно. Скажи афинянам, что я приму их по окончании спектакля, и попроси Барсину прийти в палаты к царице. Она может там пригодиться.

Спустившись по лестнице, Александр направился к Филиппу. Тот как раз выходил из своего жилища в сопровождении двоих помощников с полными лекарств руками.

– Как здоровье царицы? – спросил его Александр.

– Все так же. То есть плохо.

– Но что с ней?

– Насколько я могу понять, ребенок повернулся, и она не может родить его.

И врач продолжил свой путь в помещение, где разместились женщины Дария со своими придворными.

– И ты ничем не можешь ей помочь?

– Наверное, я бы мог кое-что сделать, но боюсь, что она никогда не позволит мужчине осмотреть себя. Я пытаюсь давать советы ее повитухе, однако все еще остаются большие сомнения. Это женщина из ее племени, опытная более в магических искусствах, чем в медицине.

– Погоди, сейчас придет Барсина, и, возможно, ей удастся убедить царицу.

– Надеюсь, – ответил Филипп, но по его взгляду было видно, что не очень-то он на это надеется.

Они пришли во дворец, где было отведено место для царского гинекея, и увидели уже прибывшую Барсину; она в беспокойстве ждала их у входа. Евнух встретил их и провел в атриум. С верхнего этажа доносились приглушенные стоны.

– Она не кричит, даже когда начинаются схватки, – заметил Филипп. – Ей не позволяет стыдливость.

Евнух почтительным знаком пригласил их следовать за собой и провел всех на верхний этаж, где им встретилась выходившая из комнаты повитуха.

– Будь моим толмачом, – сказал врач Барсине. – Нужно во что бы то ни стало убедить ее, понимаешь?

Барсина кивнула и вошла в апартаменты царицы. Евнух тем временем отвел Александра к порогу другой двери и постучал.

Дверь открыла персидская дама в богатых одеждах. Она сопроводила гостей сначала в прихожую, а потом в зал, где находилась царица-мать Сизигамбис. Та сидела у окна, положив на колени испещренный буквами папирусный свиток, и вполголоса бормотала что-то. Евнух дал Александру понять, что царица молится, и македонский владыка замер у двери в почтительном молчании. Но царица вскоре заметила его. Поднявшись, она направилась ему навстречу и радушно заговорила по-персидски. На лице ее читались озабоченность, тревога и даже страдание, но не подавленность.

– Царица-мать приветствует тебя, – перевел толмач, – и просит принять ее гостеприимство.

– Поблагодари ее от моего имени, но скажи, что я не хочу доставлять ей никакого беспокойства. Я пришел только для того, чтобы постараться помочь супруге Дария, которая сейчас испытывает затруднения. Мой врач, – продолжил Александр, глядя ей в глаза, – говорит, что, наверное, смог бы ей помочь, если бы она… если бы она, преодолев стыдливость, позволила ему нанести ей визит.

Сизигамбис задумалась, в свою очередь, с волнением посмотрев ему в глаза, и оба почувствовали, насколько силен язык их взглядов и насколько далеки они от формальных фраз перевода. В это мгновение тишины до них донесся ослабленный стон роженицы, в гордом одиночестве боровшейся со своим страданием. Царицу-мать как будто ранил этот приглушенный стон, и ее взор затуманился слезами.

– Не думаю, – сказала она, – что твой врач может помочь ей, даже если она позволит ему.

– Почему, Великая Царица-мать? Мой врач очень искусен и…

Александр прервался, поняв по ее взгляду, что ее мысли движутся в другом направлении.

– Насколько я понимаю, – снова заговорила Сизигамбис, – моя невестка не хочет рожать.

– Не понимаю, Великая Царица-мать. Мой врач Филипп утверждает, что ребенок мог оказаться в неправильном положении и не находит выход, и…

По изборожденным годами и страданиями щекам царицы медленно скатились две слезы, и так же медленно из уст, как приговор, донеслись слова:

– Моя невестка не хочет рожать царя-пленника, и никакой врач не в силах изменить ее решения. Она держит младенца в себе, чтобы умереть вместе с ним.

Александр молчал, в замешательстве опустив голову.

– Ты не виноват, мой мальчик, – продолжала Сизигамбис надтреснутым от волнения голосом. – Такова судьба: ты пришел на эту землю, чтобы разрушить державу, основанную Киром. Ты подобен ветру, который бурей пролетает над землей. А потом ветер уносится, и ничто после урагана не остается как раньше. Остаются лишь люди, привязанные к своим воспоминаниям, как муравьи, уцепившиеся за травинки во время свирепой бури.

В этот момент раздался более громкий крик, а потом из внутренних палат дворца донесся зловещий хор рыданий.

– Свершилось, – молвила Сизигамбис. – Последний Царь Царей умер, не успев родиться.

Вошли две служанки – они накрыли ей лицо и плечи черным покрывалом, чтобы она могла дать выход своему горю, не показывая этого другим.

Александр хотел было сказать что-то еще, но, взглянув на старую царицу, увидел, что она подобна статуе, образу богини ночи, и не решился произнести в ее присутствии ни слова. Он лишь коротко наклонил голову и, выйдя из зала, прошел по коридору. Повсюду слышались стенания женщин Дария. От умершей царицы вышел Филипп, он был бледен и безмолвен.


На следующий день Александр велел провести торжественный обряд погребения царицы с великой роскошью и всеми почестями, подобающими ее рангу, а затем возвести на ее могиле огромный курган, как принято в ее родном племени. Когда умершую опускали в землю, он не смог сдержать слезы при мысли о ее красоте и утонченности и о ребенке, так и не увидевшем солнечного света.

В тот же вечер евнух сбежал. Он скакал несколько дней и ночей, пока не добрался до персидских передовых постов у реки Тигр, а там попросил отвести его в лагерь царя Дария, который располагался дальше по реке. Отряд мидийских всадников сопроводил его на несколько парасангов [3] по пустыне, и на рассвете следующего дня его ввели пред очи Великого Царя.

Дарий в одежде простого солдата, в серых льняных штанах и куртке из шкуры антилопы, проводил военный совет со своими полководцами. Единственными знаками его царского достоинства была жесткая тиара да массивный золотой кинжал на боку – сверкающий акинак.

Евнух бросился на землю, лбом в пыль, и между рыданиями рассказал о том, что случилось в Тире: о долгих и тяжких муках царицы, о ее смерти и похоронах. Не умолчал он и о слезах Александра.

Дарий был глубоко поражен этим известием. Он велел евнуху следовать за собой во внутреннюю часть царского шатра.

– Прости меня, Великий Царь, что принес тебе столь печальную весть, прости меня… – сквозь слезы продолжал умолять его евнух.

– Не плачь, – утешил его Дарий. – Ты исполнил свой долг, и я благодарен тебе за это. Моя жена очень страдала?

– Страдала, великий государь, но переносила муки с достоинством и твердостью, достойными персидской царицы.

Дарий молча посмотрел на слугу. О переполнявших царя противоречивых чувствах можно было догадаться лишь по глубоким морщинам, прочертившим лоб, да по растерянному свету в глазах.

– Ты уверен, – спустя несколько мгновений прервал он молчание, – что Александр плакал?

– Да, мой государь. Он был достаточно близко, и я видел, как по его щекам катились слезы.

Дарий со вздохом опустился в кресло.

– Но в таком случае… В таком случае между ними что-то было: люди плачут, когда умирает любимый человек.

– Великий Царь, я не верю, что…

– Возможно, ребенок был его…

– Нет, нет! – запротестовал евнух.

– Молчи! – закричал Дарий. – Ты, кажется, смеешь мне возражать?

Евнух упал на колени, дрожа всем телом и снова безудержно заплакав:

– Великий Царь, прошу тебя, дозволь сказать!

– Ты и так сказал слишком много. Что еще хочешь ты добавить?

– Что Александр не прикасался к твоей супруге. Напротив, он окружил ее всяческой заботой и уважением и никогда не наносил ей визита, не испросив предварительно позволения, и непременно в присутствии ее придворных дам и подруг. И так же, если не еще более почтительно, относится он к твоей матери.

– Ты не лжешь мне?

– Ни за что на свете я не стал бы лгать тебе, Великий Царь. Все, что я сказал тебе, – истинная правда. Клянусь тебе именем Ахура-Мазды.

Дарий встал и, отбросив полог, закрывавший вход в шатер, возвел глаза к небу. Оно было безоблачным и сверкало звездами, а через весь небосвод нежным сиянием протянулся Млечный Путь. Лагерь светился тысячами костров.

– О Ахура-Мазда, владыка небесного огня, бог наш, – взмолился Великий Царь, – даруй мне победу, дай мне спасти державу моих предков. Обещаю тебе: в случае победы я отнесусь к моему противнику с милостью и уважением, ибо, не будь между нами войны, я бы от чистого сердца просил его о дружбе.

Евнух ушел, оставив царя наедине со своими мыслями. Удаляясь от царского шатра, он ясно услышал у ворот лагеря какой-то шум и остановился. Приближался отряд ассирийских всадников; они сопровождали очень красивого мальчика, внешность которого при ближайшем рассмотрении показалась евнуху знакомой. Не веря своим глазам, он подошел еще на несколько шагов. Тем временем маленький кортеж подъехал к царскому шатру, и, когда лицо мальчика осветили укрепленные у входа факелы, сомнений не осталось: это был Этеокл, сын Мемнона Родосского и Барсины!

## ГЛАВА 6

Выступление Фессала в «Царе Эдипе» было безупречно, и когда настал черед сцены, в которой герой прокалывает себе глаза острым язычком пряжки, зрители увидели, как грим актера окрасили два ручейка крови, и по рядам амфитеатра разнеслось изумленное «О-оо-о!», а на сцене зазвучали ритмические стенания Эдипа:

Ойтойтойтойтойтой папай феу феу.

Сидевший на почетной трибуне Александр долго и с воодушевлением аплодировал. Вскоре стали показывать «Алкесту», и изумление публики еще более возросло, когда в финале из-под земли выскользнула сама Смерть, наряженная в мрачные одеяния Таната, и Геракл стал сбивать ее с ног мощными ударами своей палицы. Евмен велел архитектору Диаду, тому самому, что проектировал осадные башни для разрушения стен Тира, создать машины для сценических эффектов.

– Я говорил тебе, что останешься доволен, – шепнул секретарь на ухо Александру. – А посмотри на публику: она просто сходит с ума!

Как раз в это время палица Геракла тщательно рассчитанным ударом поразила Танат; державший актера в воздухе крюк отцепился от подвижной вращающейся петли, и тот с шумом упал на помост, а Геракл тут же набросился на него. Публика неистовствовала.

– Ты чудесно поработал. Проследи, чтобы все получили вознаграждение, особенно архитектор, построивший машину. Никогда не видел ничего подобного!

– Здесь также есть заслуга наших хорегов, а царь Кипра оплатил всю установку оборудования. Но у меня к тебе есть другое дело, – добавил Евмен. – Пришли новости с персидского фронта. Я сообщу их тебе сегодня вечером после аудиенции.

И он удалился, чтобы организовать церемонию награждения.

Судьи, среди которых были и гости из афинского посольства, назначенные по долгу вежливости, удалились в помещение для совещаний, а затем вынесли решение: приз за лучшее оборудование присуждается «Алкесте», а лучшим актером объявляется Афинодор, который в женской маске фальцетом исполнял роль царицы Аргоса.

Царь остался разочарован, но постарался скрыть досаду и вежливо поаплодировал победителю.

– Они дали ему приз за голос педераста, – сказал Евмен царю.

Чуть позже Птолемей шепнул на ухо Селевку:

– Насколько я знаю Александра, после такого решения сегодня вечером на аудиенции он вряд ли удовлетворит просьбу афинского правительства.

– Да, но и без этого присуждения у них не было больших надежд: спартанский царь Агид напал на наши гарнизоны, и это может ввести афинян в искушение. Лучше пресечь это немедленно.

Селевк не ошибся. Когда пришел назначенный час, царь принял афинских послов и внимательно выслушал их просьбу.

– Наш город до сих пор хранил тебе верность, – начал свою речь глава посольства, член афинского собрания, отягощенный годами и опытом. – Афины поддерживали тебя на всех этапах завоевания Ионии, они держали море свободным от пиратов, обеспечивая тебе связь с Македонией. Поэтому мы просим у тебя в знак признательности: освободи афинских пленных, что попали в твои руки в битве на Гранике. Их семьям не терпится снова обнять их, и город готов принять их. Да, они совершили ошибку, но сделали это по доверчивости и уже дорого заплатили за свое заблуждение.

Царь переглянулся с Селевком и Птолемеем, после чего ответил:

– В душе я хотел бы пойти навстречу вашей просьбе, но еще не настало время, чтобы полностью забыть прошлое. Я освобожу пятьсот человек – по жребию или по вашему выбору. Остальные останутся у меня еще на некоторое время.

Глава афинского посольства и не пытался спорить. Он неплохо знал характер Александра и потому удалился, проглотив горечь. Ему было хорошо известно, что царь никогда не меняет своих решений, особенно тех, что касаются политики и военной стратегии.

Как только послы покинули зал, все члены совета поднялись с мест, чтобы тоже уйти. Остался один Евмен.

– Ну? – спросил его Александр. – Что за новости?

– Узнаешь чуть погодя. К тебе гость.

Он подошел к задней двери и впустил человека странного вида: его черная борода была аккуратно завита, по волосам также прошлись щипцы, а одежды были сирийского покроя. Александр попытался вспомнить, кто это, и с трудом узнал старого знакомого.

– Евмолп из Сол! Но как же тебя разукрасили!

– Я изменил свою личность. Теперь меня зовут Бааладгар, и в сирийских кругах я пользуюсь репутацией искусного мага и гадальщика, – ответил тот. – Но как должен я обращаться к молодому богу, который стал владыкой Нила и Евфрата и пред именем которого теперь трепещет от страха вся материковая Азия? – И, чуть помедлив, спросил: – А та собака – она тоже здесь?

– Нет, нет, – ответил Евмен. – Ты что, слепой?

– Ну, что за новости ты мне принес? – спросил Александр.

Полой плаща Евмолп смахнул пыль со скамьи и, получив разрешение сесть, тотчас уселся.

– На этот раз я надеюсь послужить тебе, как никогда, – начал он. – Вот как обстоят дела: Великий Царь собирает огромное войско – несомненно, еще большее, чем ты встретил при Иссё. Кроме того, он поставит в линию колесницы новой конструкции – страшные машины, утыканные острыми, как бритва, клинками. Свой базовый лагерь он разобьет на севере Вавилонии и станет ждать, куда ты направишься. Сейчас он выбирает поле боя. Определенно какое-нибудь равнинное место, где можно будет воспользоваться численным превосходством и пустить вперед боевые колесницы. Дарий больше не просит тебя о переговорах, теперь он хочет поставить все на решающее сражение. И не сомневается в своей победе.

– Что же заставило его столь внезапно переменить свои замыслы?

– Твое бездействие. Увидев, что ты не двигаешься с побережья, он решил, что у него есть время собрать и вооружить войско, которое разобьет тебя.

Александр повернулся к Евмену:

– Видишь? Я был прав. Только так мы можем добиться решающего сражения. Мы победим, и вся материковая Азия будет наша.

Евмен снова обратился к Евмолпу:

– Где он, по-твоему, выберет поле для битвы? На севере? На юге?

– Этого я пока не могу сказать, но знаю одно: где вы найдете открытый путь, там вас и будет ждать Великий Царь.

На некоторое время Александр погрузился в задумчивость. Евмолп исподтишка наблюдал за ним. Наконец царь сказал:

– Мы выступим в начале осени и перейдем Евфрат у Тапсака. Если получишь новые сведения, найдешь нас там.

Осведомитель, церемонно раскланявшись, удалился, а Евмен остался еще немного поговорить с царем.

– Если ты пойдешь к Тапсаку, это означает, что ты хочешь спуститься вниз по Евфрату. Как «десять тысяч», да?

– Возможно, но я этого не говорил. Я приму решение, когда выйду на левый берег. А пока пусть продолжаются атлетические игры. Я хочу, чтобы люди развлеклись и отвлеклись; потом у них не будет на это времени несколько месяцев. А может быть, лет. Кто примет участие в кулачном бое?

– Леоннат.

– Разумеется. А в борьбе?

– Леоннат.

– Понятно. А теперь разыщи Гефестиона и пришли ко мне.

Евмен поклонился и отправился искать своего друга. Он нашел его, когда тот упражнялся в борьбе – с Леоннатом. Гефестион пару раз шлепнулся на землю, прежде чем обратил внимание на прибытие царского секретаря. Тот подождал, пока его повалят третий раз, а потом сказал:

– Александр хочет тебя видеть. Пошли.

– И меня тоже? – спросил Леоннат.

– Нет, тебя не хочет. Оставайся здесь и продолжай упражняться. Если ты не выиграешь у неверных афинян, то не хотел бы я оказаться в твоей шкуре.

Леоннат что-то проворчал и сделал знак другому воину занять место Гефестиона. Гефестион же кое-как умылся и явился к царю с все еще полными песка волосами.

– Ты звал меня?

– Да. У меня для тебя задание. Выбери два конных отряда, хоть из «Острия», если хочешь, и две бригады финикийских корабельных плотников. Возьми с собой Неарха и отправляйся по Евфрату в Тапсак, чтобы обеспечить нашему флотоводцу прикрытие, пока он будет строить два понтонных моста. Мы направляемся туда.

– Сколько времени ты мне даешь?

– Не больше месяца. Потом подойдем мы с остальным войском.

– Значит, мы, наконец, выступаем.

– Да. Попрощайся с морскими волнами, Гефестион. Больше ты не увидишь соленую воду, пока мы не выйдем на берег Океана.

## ГЛАВА 7

На сбор конницы, плотников и строительных материалов ушло четыре дня. Под надзором Неарха баржи разобрали, их части пронумеровали и погрузили на запряженные мулами телеги, и длинный караван приготовился покинуть побережье. Вечером накануне отправления Гефестион зашел попрощаться с Александром, а по возвращении увидел какие-то две тени, прятавшиеся за шатрами. Они крадучись приблизились к нему, и он уже схватился за меч, но знакомый голос прошептал:

– Это мы.

– Тебе что, жить надоело? – спросил Гефестион, узнав Евмена.

– Убери эту железяку. Нужно поболтать. Украдкой взглянув на вторую фигуру, Гефестион узнал Евмолпа из Сол.

– Кого я вижу! – усмехнулся он. – Человек, спасавший свою задницу от персидского кола, дабы предоставить ее всему войску!

– Замолчи, дурень, – ответил осведомитель, – и лучше выслушай меня, если хочешь спасти свою задницу со всеми живущими там вшами.

Весьма удивленный всей этой таинственностью, Гефестион провел их в свой шатер и налил два кубка вина. Евмен сделал глоток и начал:

– Евмолп не сказал Александру всей правды.

– Не знаю почему, но я так и подумал.

– И он поступил умно, клянусь Зевсом! Александр хочет броситься вперед, как бык, не подсчитав ни своих, ни вражеских сил.

– И правильно, именно так мы победили на Гранике и при Иссё.

– На Гранике силы были примерно равны, а при Иссё нам в известной степени повезло. Теперь же речь идет о миллионном войске. Ты хорошо понял? Миллион. Сто мириадов. Ты умеешь считать? Это не умещается в голове. И все-таки я подсчитал: если их выстроить в шесть рядов, они протянутся справа налево больше чем на три стадия. А боевые колесницы? Как поведут себя наши солдаты перед этими страшными машинами?

– А я тут при чем?

– Сейчас скажу, – вмешался Евмолп. – Великий Царь отправит занять Тапсакский брод сатрапа Вавилонии Мазея, свою правую руку, старого лиса, который знает каждую пядь территории отсюда до Инда. Мазей возьмет с собой тысячи греческих наемников, закаленных воинов, которые дадут вам похаркать кровью. А еще знаешь что? Мазей хорошо ладит с этими ребятами, потому что по-гречески говорит получше тебя.

– И все-таки я не понимаю, в чем беда.

– С некоторых пор Мазей впал в глубокое уныние. Он убежден, что держава Кира Великого и Дария приблизилась к своему закату.

– Тем лучше. И что?

– А то, что человек, передавший мне эти сведения, очень близок к Мазею. И возможно, он бы смог потолковать со стариком. Я все объяснил?

– И да, и нет.

– Если вам случится встретиться, поговори с ним, – сказал Евмен. – Неарх может узнать его, так как несколько раз видел на Кипре.

– А потом?

– Миллионному войску мы можем и проиграть. Помощь бы нам не помешала.

– Вы хотите, чтобы я склонил этого замечательного сатрапа к предательству?

– Что-то в этом роде, – подтвердил Евмолп.

– Я поговорю об этом с Александром.

– Ты с ума сошел! – запротестовал Евмен.

– Иначе ничего не выйдет. Евмолп покачал головой:

– Юнцы, не желающие слушать, думающие, что все знают… Что ж, делай по-своему, сломай себе голову.

Он вышел в сопровождении секретаря, и вскоре они наткнулись на Александра, который вывел Перитаса порезвиться на море. Пес начал яростно лаять в их сторону, и Евмен, посмотрев на зверя, а потом на осведомителя, осведомился у Евмолпа:

– Из чего сделан твой парик?


Отряду Гефестиона потребовалось шесть дней, чтобы дойти до берегов Евфрата у Тапсака. В городе было полно купцов, путешественников, животных и всевозможных товаров; казалось, его заполняли люди из половины мира, так как только в этом месте великую реку можно было перейти вброд.

Хотя город и располагался в глубине материка, он имел финикийские корни и его название собственно и означало «брод» или «переправа». Смотреть в Тапсаке было особенно не на что: там не было ни памятников, ни храмов, ни даже площадей со статуями и портиками, и все же он был очень оживленным благодаря нарядам своих обитателей, выкрикам купцов и неимоверному числу проституток, которые занимались своим ремеслом с погонщиками мулов и верблюдов, работавших на берегах великой реки. Говорили там на своеобразном общем языке, сложившемся из обрывков сирийского, киликийского, финикийского и арамейского с примесью некоторых греческих слов.

Гефестион провел начальную рекогносцировку и вскоре понял, что вброд перейти не получится: в горах уже начались дожди и река поднялась. Не было другого выхода, кроме строительства моста, и финикийские плотники под руководством Неарха принялись за работу. На каждой доске была буква из их алфавита, обозначавшая определенное место, чтобы шипы плотно подходили к пазам, соединяя доски.

Когда понтонные баржи были готовы, началось собственно возведение моста. Моряки подгоняли баржу на место, ставили на якорь, прицепляли к предыдущей, а потом делали настил и устанавливали перила. Но как только начались работы, появились войска Мазея – сирийская и арабская конница с тяжелой греческой пехотой. Они тут же принялись беспокоить строителей: вторгались на середину реки, метали зажигательные стрелы, посылали вниз по течению пропитанные нефтью горящие плоты, которые ночью неслись по реке, как огненные шары, и с большой скоростью врезались в сооружение Неарха.

Так проходили дни, не принося существенного перевеса ни одной из сторон, и приближался момент, когда должно было подойти войско Александра с десятью тысячами коней и двумя тысячами повозок с провизией и обозным имуществом. Гефестиону претила мысль о том, что он окажется не готов к этому. Он часто совещался с Неархом в поисках решения. Однажды ночью, когда оба друга сидели на речном берегу, обсуждая, что же им предпринять, Неарх вдруг хлопнул Гефестиона по плечу:

– Смотри!

– Что?

– Вон там человек.

Гефестион посмотрел в указанном направлении и увидел на противоположном берегу одиноко стоящего всадника с зажженным факелом в руке.

– Кто это может быть?

– Похоже, кто-то хочет поговорить с нами.

– Что будем делать?

– Я бы сказал, тебе нужно пойти. Возьми лодку, пусть тебя перевезут поближе. Выслушай, чего он хочет. В случае чего мы постараемся тебя прикрыть.

Гефестион согласился. Он велел отвезти себя к другому берегу и оказался перед загадочным всадником.

– Здравствуй, – произнес тот на безупречном греческом.

– Здравствуй и ты, – ответил Гефестион. – Кто ты?

– Меня зовут Набунаид.

– Чего ты хочешь от меня?

– Ничего. Завтра мы разрушим ваш мост, но перед последней битвой мне бы хотелось вручить тебе вот это, чтобы ты передал Бааладгару, если увидишь его.

«Евмолпу из Сол», – подумал Гефестион, разглядывая терракотовую статуэтку в руках у Набунаида. У основания ее украшали клинописные значки.

– Зачем? – спросил македонянин.

– Однажды он исцелил меня от неизлечимой болезни, и я обещал подарить ему за это вещь, которую он высоко ценит. Вот эту.

«Кто бы сказал? – подумал Гефестион. – А я-то всегда считал его распоследним шарлатаном».

– Хорошо, – ответил он. – Передам. А больше ты ничего не хочешь мне сказать?

– Нет, – ответил странный человек и пришпорил коня, все так же сжимая в руке факел.

Гефестион вернулся к Неарху, который ждал его на последней невредимой барже, стоявшей на якоре.

– Знаешь, кто это был? – спросил адмирал, едва Гефестион приблизился к причалу.

– Нет, а что?

– Если не ошибаюсь, это был Мазей, сатрап Вавилонии.

– Великий Геракл! Но что…

– Что он тебе сказал?

– Что разнесет нас вдребезги, но что он в долгу перед Бааладгаром, то есть Евмолпом из Сол, и просил передать ему вот это.

Он показал статуэтку.

– Это значит, что человек уважает взятые на себя обязательства. А насчет того, что он разнесет нас, мне пришла в голову одна мысль, и через пару дней мы устроим ему хороший сюрприз.

– Что за мысль?

– Я велел перевезти на гору все еще не собранные баржи.

– То есть почти все, что у нас остались.

– Именно. Я велю собрать их все в лесу, вдали от чужих глаз, а потом мы погрузим на них триста всадников, перевезем на другой берег и ночью нападем на лагерь Мазея. Устроим там переполох. Сразу после выгрузки конницы на том берегу баржи спустятся сюда, где мои плотники спокойно сцепят их вместе, после чего по мосту переправишься ты с «Острием» и придешь на помощь уже переправившимся. Мы победили. Они проиграли. Тапсакский брод наш. Партия закончена.

Гефестион посмотрел на флотоводца: этот критянин с курчавыми волосами и смуглой кожей умел найти применение своим лодкам.

– Когда начинаем? – спросил он.

– Уже начали, – ответил Неарх. – Как только эта мысль пришла мне в голову, я решил – незачем терять время. Несколько моих людей уже отправились на разведку.

## ГЛАВА 8

Маневр Неарха сработал два дня спустя, после полуночи. Всадники переправились на левый берег реки и сразу же двинулись на юг. Освободившиеся баржи, управляемые немногочисленной командой, ненадолго задержались, чтобы проследить за атакой конницы, а потом по быстрому течению Евфрата спустились вниз.

Вблизи лагеря Гефестиона слышны были крики персов, на которых внезапно напали македоняне. Неарх тут же отдал приказ накрепко швартовать баржи одна к другой. Пока во вражеском лагере разгорался бой, ему удалось соединить свое сооружение с левым берегом и твердо поставить на якорь последнюю баржу.

Напавшие на лагерь всадники уже начали испытывать трудности, но тут на подмогу своим изнемогшим товарищам через мост галопом бросился Гефестион во главе «Острия». Бой вспыхнул с новой силой. Греческие наемники, выстроившись в центре квадратом, стойко противостояли всем атакам конницы, прикрывая друг друга тяжелыми щитами.

И вдруг случилось неожиданное: персы, словно повинуясь внезапному сигналу, бросились бежать на юг, и грекам, оставшимся в окружении без подмоги, не оставалось ничего иного, как сдаться. На левом берегу, в центре вражеского лагеря, Гефестион водрузил красное знамя со звездой Аргеадов. Вскоре к нему присоединился Неарх.

– Все хорошо? – спросил он.

– Все хорошо, наварх. Но интересно, как ты себя чувствовал на этих скорлупках, ведь ты привык водить пентиеры.

– Приходится пускать в ход то, что есть в наличии, – ответил Неарх. – Главное – победить.

Командиры отдельных отрядов приказали разбивать лагерь и разослали вокруг разведывательные дозоры. Некоторые из этих дозоров, взойдя на вершину небольшой возвышенности, с которой открывался вид на юг, увидели на горизонте красные отблески пламени.

– Пожар! – воскликнул командир дозора. – Скорее, скачем, посмотрим!

– А вон там еще один! – крикнул кто-то из всадников.

– А на берегу – еще! – эхом откликнулся другой. Повсюду поднималось пламя.

– Что это может быть? – спросил третий.

Командир обвел взглядом объятое пламенем пространство. На обширном участке горизонта ночное небо посветлело от огня.

– Это персы, – ответил он. – Оставляют за собой выжженную землю, чтобы мы по пути не нашли ничего. Они хотят, чтобы мы умерли от голода и лишений. Поехали, проверим, – наконец решил он и погнал своего коня в направлении пожара.

Разведчики поскакали вперед и вскоре воочию смогли убедиться в том, о чем и так догадывались: повсюду, на равнине и вдоль насыпей у Евфрата, пылали деревни. Некоторые из разведчиков забрались на небольшие холмики из засохшей грязи и отчетливо видели, как на фоне неба над пожарами вздымаются столбы дыма и искр. Повсюду скакали всадники с факелами и зажженными головнями – это было страшное и впечатляющее зрелище.

– Возвращаемся назад, – приказал командир. – Мы и так много увидели.

Он натянул поводья и двинулся в направлении лагеря. Вскоре разведчики предстали перед Неархом и Гефестионом, чтобы доложить о случившемся. Но отблески пожаров на равнине уже можно было различить и из лагеря: горизонт покраснел, как будто на юге занималась заря.

– Урожай находился уже в амбарах – не осталось ни пшеничного, ни ячменного зернышка до самого Вавилона. Нужно срочно сообщить Александру! – воскликнул Гефестион.

Он вызвал гонца и немедленно отослал его в Тир.


Тем временем Александр закончил сборы пожитков и снаряжения, погрузил все на повозки и собрался на следующий день отправиться с побережья к Тапсакскому броду. А поскольку слухи о неизбежном выступлении распространились быстро, собралась многочисленная свита, которая всегда двигалась за войском и во время привалов разбивала свой лагерь чуть поодаль. Это были всевозможные торговцы, проститутки обоего пола, а также девушки из бедных семей, установившие постоянные отношения с солдатами и бросившие свои дома. Немало уже родили красивых детей со смуглой кожей, голубыми глазами и белокурыми волосами.

В тот же самый день, с наступлением вечера, к новому молу причалил македонский корабль и стал выгружать ясеневые и кизиловые древки для копий, сундуки с доспехами и разобранные стенобитные машины. Один из моряков сразу направился в старый город и спросил, где находится жилище Каллисфена.

Он нес на плече мешок, а когда подошел к указанной ему двери, то осторожно и коротко постучал.

– Кто там? – донесся изнутри голос Каллисфена.

Не ответив, человек постучал снова, и историк подошел открыть. Он обнаружил перед собой личность довольно крепкого телосложения, с густой бородой и черными курчавыми волосами. Пришелец поклонился ему.

– Меня зовут Гермократ, я солдат из охраны Антипатра. Меня послал Аристотель.

– Входи.

Во взгляде Каллисфена мелькнуло беспокойство.

Пришелец вошел и огляделся. У него была неуверенная походка человека, проведшего много времени на море, и он попросил позволения сесть. Каллисфен усадил его. Гость сразу снял с плеча мешок и положил на стол.

– Аристотель поручил мне отдать тебе вот это, – сказал он, достав железную шкатулку. – И еще это послание.

Историк взял письмо, продолжая с все возрастающим беспокойством рассматривать необычный предмет.

– Почему так поздно? Эта шкатулка должна была прибыть ко мне уже давно. А сейчас – не знаю…

Он пробежал письмо глазами. Оно было от Аристотеля, зашифрованное и без заглавия. Там говорилось:

> Это средство вызывает смерть более чем через десять дней с симптомами, очень напоминающими симптомы тяжелой болезни. После использования уничтожь его. А если не используешь, уничтожь все равно. Ни за что не прикасайся к нему и не вдыхай запах.

– Я ждал тебя год назад, – повторил Каллисфен, с большими предосторожностями беря шкатулку.

– К сожалению, я встретил много препятствий. Мой корабль, гонимый сильным Бореем, многие дни носило по морю, пока не выбросило на пустынный берег Ливии. Я и мои товарищи по несчастью несколько месяцев странствовали, питаясь рыбой и крабами, пока не добрались до границ Египта, где мне сообщили о походе царя в святилище Амона. Оттуда все так же пешком мы добрались до одного порта в Дельте, где я нашел корабль, который тоже сбился с курса из-за северного ветра, и, наконец, я погрузился на борт, чтобы прибыть в Тир, где, как мне сказали, находится царь со своим войском и товарищами.

– Я вижу, ты мужественный и верный человек. Позволь же мне вознаградить тебя, – сказал Каллисфен, засунув руку в кошель.

– Я сделал это не ради вознаграждения, – ответил Гермократ, – но приму немного денег, поскольку у меня ничего не осталось и я не знаю, как мне добраться обратно в Македонию.

– Хочешь есть, пить?

– Я бы охотно что-нибудь съел. Надо сказать, пища на корабле была отвратительной.

Каллисфен положил доставленную ему шкатулку в свой личный сундук, запер его и вымыл руки в тазике, после чего выложил на стол хлеб, сыр, куски жареной рыбы и добавил оливкового масла и соли.

– Как поживает мой дядя?

– Хорошо, – ответил гость и вонзил зубы в хлеб, предварительно обмакнув кусок в масло и соль.

– Чем он занимался с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Он отправился из Миезы в Эги. В ненастную погоду.

– Значит, он продолжает свое расследование, – заметил Каллисфен, словно бы про себя.

– Что-что? – переспросил Гермократ.

– Ничего, ничего, – отозвался Каллисфен, покачав головой. Несколько мгновений он смотрел на своего гостя, который поглощал ужин с исключительным аппетитом, а потом задал еще один вопрос: – Известно что-нибудь об убийстве царя Филиппа? Я хочу сказать, какие слухи ходят по Македонии?

Гермократ перестал жевать и молча опустил голову.

– Можешь мне доверять, – сказал Каллисфен. – Это останется между нами.

– Говорят, что Павсаний сделал это по собственной инициативе.

Каллисфен понял, что Гермократ не хочет говорить, но также понял, что вопрос ему не понравился.

– Я дам тебе письмо для моего дяди Аристотеля. Когда ты отправляешься в Македонию?

– Как только найду идущий туда корабль.

– Хорошо. Завтра я отбываю вместе с царем. Ты можешь оставаться в этом доме, пока не найдешь корабль.

Он взял тростинку и начал писать.

> Каллисфен Аристотелю: здравствуй!

> Только сегодня, двадцать восьмого дня месяца боэдромиона[4]первого года перед сто двенадцатой олимпиадой, я получил то, что просил у тебя. Причины, по которой я просил это, больше нет, и потому я его уничтожу, чтобы не создавать ненужной опасности. Дай мне знать при первой же возможности, раскрыл ли ты что-нибудь касательно убийства царя, поскольку даже Зевс-Амон не захотел ответить на этот вопрос. Сейчас мы покидаем побережье, чтобы отправиться в глубь материка, и не знаю, увижу ли я снова море. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здоровье.

Каллисфен посыпал папирус золой, стряхнул ее, свернул лист и вручил Гермократу.

– Завтра на рассвете я отбываю и потому прощаюсь с тобой сейчас. Желаю тебе счастливого пути. Передай моему дяде на словах, что мне здесь очень не хватает его советов и его мудрости.

– Передам, – заверил тот.


На следующий день войско двинулось в путь. За ним последовала царская свита с женщинами из гарема Дария, царицей-матерью, наложницами и их детьми. В этой свите ехала и Барсина. Она, как могла, помогала Сизигамбис, которая была уже в летах.

Еще до того как они достигли берегов Евфрата, на восточной окраине долины Оронта им встретился гонец от Гефестиона. Его тут же отвели к Александру.

– Государь, – возвестил он, – мы полностью овладели восточным берегом Евфрата и перебросили понтонный мост, но персы сжигают все деревни по пути к Вавилону.

– Ты точно это знаешь?

– Видел собственными глазами: все охвачено пламенем, насколько хватает глаз, горит даже жнивье. Вся равнина превратилась в море огня.

– Что ж, поехали туда, – сказал царь. – Мне не терпится увидеть самому, что там делается.

И, взяв два отряда конницы, он вместе со своими товарищами помчался к Тапсакской переправе.

## ГЛАВА 9

На следующее утро, незадолго до полудня, Александр галопом проскакал по понтонному мосту в сопровождении своих товарищей. На другом берегу его встретили Гефестион и Неарх.

– Ты говорил с нашим гонцом?

– Говорил. Положение действительно настолько серьезное?

– Суди сам, – ответил Неарх, указывая на поднимавшиеся повсюду столбы черного дыма.

– А на востоке?

– Ты хочешь сказать, с той стороны? Насколько мне известно, там все тихо: никакого ущерба, никаких разрушений.

– Значит, Дарий ждет нас на Тигре. Эти пожары говорят яснее, чем письменные послания: на юг ведет тот же самый путь, что в свое время предприняли «десять тысяч» Ксенофонта. И тогда не обошлось без тяжелых проблем со снабжением. Сегодня же, когда деревни и запасы уничтожены, это совершенно невозможно. Другого пути не остается, только к броду через Тигр и царской дороге. Там нас ждет Дарий; именно там он выбрал место для решительного сражения. А чтобы облегчить нам задачу, он освободил дорогу, позволив нам пополнять запасы в деревнях у подножия Таврских гор.

– И мы примем его приглашение, не так ли, Александр? – спросил, выйдя вперед, Пердикка.

– Да, друг мой. Приготовьтесь, потому что завтра мы выступаем, чтобы встретиться с ним. Через шесть дней мы столкнемся с самым большим войском, какое только собиралось во все времена.

Парменион, наблюдавший за столбами черного дыма, что вздымались на южном горизонте, ничего не сказал и чуть погодя в молчании удалился.

Птолемей проводил его взглядом.

– Наш полководец не выказывает большого воодушевления, верно?

– Он уже стал сдавать. Стареет, – отметил Кратер. – Пора бы отправить его на родину.

Стоявший неподалеку Филот, услышав это, не сдержался:

– Мой отец, может быть, и стар, но все вы вместе не стоите ногтя на его пальце!

– Эй, успокойся! – сказал Селевк. – Кратер пошутил.

– Пусть шутит над кем-нибудь другим, а то в следующий раз…

Чтобы сменить тему, Гефестион спросил:

– Кто-нибудь видел Евмолпа из Сол?

– Кажется, он в лагере торговцев с женщинами, – ответил Селевк. – А что, тебе что-то нужно от него?

– Ничего. Просто я должен передать ему подарок. Скоро увидимся.

Он вскочил на коня и поскакал туда, где ставили лагерь. Евмолп сидел перед своим шатром; вокруг старика хлопотали двое евнухов: один обмахивал его опахалом, а другой подавал обед на маленький столик.

– Я не принимаю глупых намеков на печальные события, касающиеся моего пленения… – начал осведомитель, едва завидев, как Гефестион слезает с коня.

– Успокойся, я здесь, чтобы передать тебе подарок.

– Подарок?

– Именно. От врага. Я подумал, не доложить ли об этом Александру. По-моему, если взять давильный пресс для маслин и хорошенько отжать тебе яйца, мы бы могли узнать много интересного.

– Молчи, дурень. Лучше дай мне посмотреть, о чем ты говоришь.

Гефестион вручил ему статуэтку, и Евмолп внимательно осмотрел ее.

– Говоришь, подарок от врага? И кто же этот враг?

– Сатрап Вавилонии Мазей. Большая шишка, если не ошибаюсь.

Евмолп пропустил это замечание мимо ушей, продолжая рассматривать статуэтку, а потом вдруг ударил ее о край своего столика, так что она разлетелась на куски. Оттуда выпал маленький папирусный свиток, испещренный клинописными буквами.

– Сговор с врагом, – заметил Гефестион. – Плохи твои дела.

Евмолп из Сол развернул записку и встал, направляясь к военному лагерю.

– Эй, ты куда?

– Найду кого-нибудь, у кого хоть немного мозгов в голове.

– Берегись, как бы тебе не покусали задницу: там бегает Перитас! – крикнул вслед Гефестион.

Осведомитель не обернулся, но правой рукой инстинктивно загородил упомянутое место.

Он нашел Евмена в хозяйственном шатре, где тот проводил инвентаризацию оборудования, запасного оружия и обозов. Евмолп сделал знак, что нужно поговорить, и царский секретарь оставил свои записи помощнику, а сам подошел к осведомителю.

– Есть новости?

– Послание от Мазея.

– Сатрапа Вавилонии? Великий Зевс!

– И правой руки Великого Царя.

– Что он сообщает?

– Он расположен… помочь нам на поле боя, если ему гарантируют сохранение поста правителя Вавилонии.

– Ты можешь ему ответить?

– Да.

– Ответь, что мы договорились.

– Но ему нужны гарантии.

– Какого рода?

– Не знаю… Письмо царя.

– Это можно устроить. Мне уже доводилось писать письма почерком Александра и с его печатью. Зайди вечером ко мне в шатер, и я дам тебе все, что нужно. Но только ради Зевса сними этот парик, если хочешь уберечь свою задницу. Где-то тут неподалеку Перитас с Александром.

– Меня уже предупредили, – ответил Евмолп, неохотно снимая украшение со своего черепа и пряча его в мешок. – Этот зверь уже сожрал мою меховую шапку, которая стоила мне целое состояние. Если он меня поймает, придется швырнуть ему и этот мешок.

Осведомитель удалился, и долго еще было видно, как его лысина сверкает под полуденным солнцем.


На следующий день войско двинулось на восток, оставив слева горы Армении, а справа – пустыню. Путевые топографы взяли по дороге нескольких местных проводников, так как не имели ни карты, ни путевых описаний этой территории. Они подготовили инструменты и переносные чертежные щиты, чтобы постепенно, по мере продвижения наносить на них карту этих мест со всей возможной точностью.

Войско совершило шесть переходов, каждый по пять парасангов. Через два дня они прошли сирийскую реку Араке и углубились в полупустынные земли. То и дело показывались табуны диких ослов, стада газелей и антилоп, пасшиеся среди пучков колючей травы, а на третью ночь пару раз, как гром, среди безграничного пустого пространства донеслось рыканье льва.

Лошади заржали и начали брыкаться, пытаясь освободиться от пут, а Перитас, вдруг проснувшись, яростно залаял, готовый броситься туда, откуда доносился сильный и резкий запах дикого зверя.

Александр успокаивал его:

– Хороший Перитас, хороший. У нас сейчас нет времени, чтобы пойти на охоту. Ну, поспи, поспи пока.

Он гладил пса и чесал за ушами, пока животное снова не свернулось калачиком.

На следующий день они увидели страусов и даже нашли гнезда со страусиными яйцами. Повар, посмотрев их на свет, понял, что они только что снесены, и отложил, чтобы приготовить на ужин. Александр посоветовал придержать пару скорлупок по мере возможности нетронутыми, чтобы послать их Аристотелю для его коллекции. Однако Гефестиону не хотелось отказываться от порции свежего мяса, и он вместе с Леоннатом и Пердиккой, а также парой десятков агриан и трибаллов, вооруженных стрелами и дротиками, устроил охоту на страусов. Но вскоре охотники поняли, что предприятие сулит быть не таким простым, как представлялось: эти неуклюжие с виду птицы бегали с невероятной скоростью, расставив крылья, как паруса, чтобы использовать силу ветра, и ни один конь не мог догнать их.

Когда охотники вернулись, усталые и пристыженные, с пустыми руками, Александр, увидев их, покачал головой.

– Над чем смеешься? – спросил раздраженный Гефестион.

– Если бы ты, как я, прочел «Поход десяти тысяч», ты бы тоже знал, как охотиться на страуса. Не забывай, Ксенофонт был великий охотник.

– И как же на них охотятся?

– Эстафетой. Одна группа охотников преследует страусов и гонит их в определенное место, туда, где, распределившись по этапам, их поджидают другие группы всадников. Когда кони устают, первая группа останавливается и в гонку вступает вторая, потом третья и так далее, пока страусы, изнеможенные, не сбавят скорость. Тогда их можно окружить и перебить.

– Завтра попробуем, – отозвался Гефестион.

– А пока что утешимся яйцами, – сказал Александр. – Они, похоже, превосходны и жареные, и вареные, с солью и постным маслом.

– И страусовыми перьями, – добавил Пердикка. – На моем шлеме они будут смотреться великолепно. Посмотри, что за чудо! Их здесь разбросано по пустыне множество. Наверное, у страусов пора линьки.

Но как назло, на следующий день ни один страус не показался на глаза, словно кто-то их предупредил о том, что охотники собрались применить более эффективные методы.

Войско пустилось в путь, не встречая ни одной живой души, если не считать двух караванов, на пятый день разбивших свой лагерь на почтительном расстоянии от войска. Купцы шли из Аравии с грузом фимиама, и Аристандр попросил у царя позволения купить товар, не торгуясь: ввиду неизбежности решительного сражения богам следовало воздать соответствующие почести.

А вечером шестого дня Александр, пришпорив Букефала, направил его в стремительные воды великого Тигра.

## ГЛАВА 10

Свет восходящего солнца едва позволял разглядеть, что на другом берегу никого нет. Повсюду, насколько хватало глаз, не горело ни одного костра и не наблюдалось никаких других признаков человеческого присутствия. Не чувствовалось ни малейшего ветерка, только несколько цапель лениво расхаживали по берегу в поисках мальков и лягушек.

Александр напоил Перитаса, а потом Букефала, но время от времени натягивал поводья, чтобы тот не очень наполнял брюхо. Потом, набрав воды в пригоршни, поплескал ему на живот и ноги, чтобы освежить. Вскоре все конные отряды выше и ниже брода спешились, и каждый всадник поил из реки своего коня.

– Не могу понять, – проговорил Селевк, взглянув на реку.

– Я тоже ожидал увидеть на берегу выстроившееся войско в полной боевой готовности… – добавил Лисимах, снимая шлем и расстегивая ремни панциря.

Птолемей тоже снял шлем, набрал в него воды и вылил себе на голову, наслаждаясь прохладой:

– А-а-ах! Чудесно!

– Ну, раз тебе так нравится, вот тебе! – крикнул Леоннат и, набрав воды в шлем, собрался было плеснуть на друга, но вдруг остановился. – Гляди, вон господин царский секретарь! Приготовиться! Действуем по моей команде, хорошо?

В этот момент подошел Евмен в боевых доспехах, со шлемом на голове. Шлем густо украшали страусовые перья.

– Александр, – начал он, – послушай. Я получил известие о том, что…

Но не успел он закончить фразу, как Леоннат дико завопил:

– Засада! Засада!

И все одновременно обрушили на секретаря водяную лавину из своих шлемов, вымочив того с головы до ног.

– Мне очень жаль, господин царский секретарь, – сказал Александр, с трудом сдерживая смех, – но эта засада всех нас застала врасплох, и я был не в состоянии ее предотвратить.

Евмен весь промок, и страусовые перья у него на шлеме приобрели жалкий вид.

– Очень остроумно, – проворчал он, печально глядя на то, что осталось от его великолепного плюмажа. – Стадо идиотов…

– Ты должен простить их, господин царский секретарь, – вмешался Александр, желая утихомирить Евмена. – Это же недоумки. Но ты хотел мне что-то сообщить.

– Ничего особенно важного, – сердито проворчал Евмен. – Сообщу в другой раз.

– Ну, не буду настаивать. Жду тебя скоро в моем шатре. И вас тоже! – крикнул царь остальным. – Гефестион! Возьми отряд и организуй дозор на той стороне. До ужина я хочу знать, где они.

В сопровождении Перитаса царь удалился по направлению к месту, где его слуги устанавливали царский шатер, молотками забивая колышки.

Вскоре явился Евмен – в сухих одеждах и без шлема, и царь усадил его рядом с собой, а Лептина и другие женщины стали расставлять столы и ложа к ужину.

– Ну, какие новости?

– Простые. Евмолп из Сол получил послание. Войско Великого Царя находится примерно в пяти парасангах к юго-востоку отсюда, где-то на дороге в Вавилон, неподалеку от деревни под названием Гавгамелы.

– Странное название…

– Оно означает «Дом верблюда». С этим связана одна древняя история. Кажется, Дарий Великий, убегая от засады на верблюде, спасся благодаря его необыкновенной быстроте. В благодарность царь возвел для благородного животного стойло со всеми удобствами и дал в пожизненное пользование эту деревню, которая с тех пор и получила столь странное имя.

– На расстоянии дневного перехода… Странно. Он мог прижать нас к берегу реки и держать здесь неизвестно сколько времени.

– Кажется, он сделал это нарочно. Ты заметил, какова местность на обоих берегах Тигра?

– Пересеченная, с ямами и камнями.

– Именно. Не очень подходящая для боевых колесниц. Великий Царь ждет нас на совершенно гладкой равнине, – сказал Евмен и провел ладонью по отполированному деревянному столу. – Он велел засыпать ямы и разровнять бугры, чтобы колесницы могли развить максимальную скорость.

– Все может быть. Но факт остается фактом: никто не тревожил нас на марше, и мы смогли спокойно пополнять запасы в деревнях, а теперь без всяких трудностей переправимся через Тигр.

– Если не учитывать течения реки.

– Если не учитывать течения реки, – согласился Александр. – Наверное, в горах дожди.

В это время вошли другие царские друзья, а с ними Неарх.

– Вижу, господин царский секретарь снова обрел должный вид, – заметил Леоннат. – Какое преображение! всего несколько минут назад он напоминал мокрую курицу.

– Прекрати! – оборвал его Александр. – Садитесь. Нужно поговорить о важных вещах.

Все заняли места, а Перитас свернулся у ног царя, покусывая его сандалии, как привык делать еще будучи щенком.

– Великий Царь, судя по всему, ждет нас на гладкой, как стол, равнине в одном дневном переходе отсюда.

– Прекрасно! – воскликнул Пердикка. – Тогда выступаем. Не хочу, чтобы он соскучился.

– Однако известие, полученное Евмолпом из Сол, пришло от персов. Нельзя исключать, что это ловушка.

– Вот именно: не надо забывать Исс, – проворчал Леоннат. – Этот сукин сын всех нас продаст, лишь бы спасти свою задницу!

– Брось! – осадил его Пердикка. – Хотел бы я посмотреть на тебя, окажись ты на его месте. Какой смысл ему нас предавать? Я Евмолпу верю.

– Я тоже, – поддержал его Александр. – Но я говорил не об этом. Известие могло быть подброшено специально, чтобы заманить нас в безвыходное положение.

– В таком случае, что ты намерен делать? – спросил Лисимах, наливая товарищам вина.

– Этой ночью мы узнаем от Гефестиона, действительно ли они так далеко от реки, а завтра перейдем брод и двинемся в направлении вражеского войска. Через два или три парасанга пошлем разведывательный отряд посмотреть, как обстоят дела. Потом соберем военный совет и атакуем.

– А боевые колесницы? – спросил Птолемей.

– Оставим их без дела, а потом бросимся всеми силами в центр. Как при Иссе.

– Мы побеждаем, они проигрывают. Азия наша, – лаконично заключил Неарх.

– Легко сказать, – вмешался Селевк, – а попробуйте представить себе, как понесутся по равнине эти жуткие машины: тучи пыли, грохот ободьев, косы вращаются, сверкая на солнце. По-моему, они постараются смести наши отряды в центре, в то время как конница обойдет нас с флангов.

– Селевк не так уж не прав, – сказал Александр, – но сейчас не время гадать о планах противника. Что касается колесниц, поступим так же, как «десять тысяч» при Кунаксе. Помните? Тяжелая пехота расступилась, освободив коридоры, в которые они проехали, не причинив никому вреда, а лучники тем временем повернулись назад и стреляли возницам в спину. Куда больше меня волнует другое: если не подует хоть небольшой ветерок, с началом сражения поднимется такая пыль, что не различишь пальцев, поднесенных к носу. Придется полагаться на трубы, чтобы сохранять взаимодействие между частями. А пока будем есть и веселиться. Нет причин терзаться сомнениями: мы всегда побеждали, победим и на этот раз.

– Ты действительно думаешь, что на этом пустынном участке нас будет ждать миллионное войско? – спросил Леоннат, явно встревоженный. – Клянусь Гераклом, я не могу даже представить такого! Сколько это – миллион человек?

– Я тебе скажу, – вмешался Евмен. – Это означает, что для победы каждому из нас придется убить по два десятка, и еще останется.

– А я не верю в это, – сказал Александр. – Прокормить миллион человек в постоянном движении почти невозможно. А вода для миллиона лошадей? А прочее? Я думаю… Я думаю, их вдвое меньше, то есть чуть больше, чем было при Иссе. Как бы то ни было, я вам сказал: подождем и сами увидим, как обстоят дела, когда вступим в прямой контакт с противником.

Слуги начали подавать на стол яства, и Александр, чтобы развеселить друзей, велел позвать недавно прибывших из Греции гетер-«подруг». Среди них выделялась одна афинянка необыкновенной красоты, смуглая, со страстными глазами и упругим телом божественного сложения.

– Посмотрите на это чудо! – воскликнул Александр, как только она вошла. – Разве она не поразительна? Знаете, она позировала обнаженной великому Протогену для статуи Афродиты. Ее зовут Таис, и в этом году ее провозгласили «каллипигой».

– То есть самой красивой попкой в городе, верно? – усмехнулся Леоннат. – Можно посмотреть?

– Всему свое время, мой пылкий козлик, – ответила девушка с лукавой улыбочкой.

Леоннат ошеломленно повернулся к Евмену:

– Ни одна женщина еще не называла меня «пылким козликом». Не понимаю, комплимент это или оскорбление.

Вошли и другие «подруги», все очень изящные, и прилегли рядом с сотрапезниками, пока подавали ужин. Птолемей в качестве симпосиарха установил, что вино следует разбавлять в пропорции один к одному, и это решение вызвало всеобщее одобрение.

Когда все наелись и изрядно напились, Таис начала танцевать. На ней был лишь короткий хитон, а под ним – ничего, и при каждом обороте она щедро открывала то, за что получила приз в Афинах.

Вдруг, схватив флейту с одного из столов, она начала аккомпанировать собственному танцу, и эта музыка словно обволокла ее тело, продолжавшее кружиться все быстрее, а потом вдруг рассыпалась каскадом резких, почти визгливых нот. Девушка припала к земле, как дикий зверь перед прыжком, тяжело дыша и лоснясь от пота. Затем заиграла снова, и мелодия донеслась до солдат, неподвижно стоящих на часах. Нежнейшая мелодия, сопровождавшаяся чрезвычайно мягкими и гибкими движениями, страстными, соблазнительными жестами.

Мужчины перестали смеяться, и сам царь замер, зачарованный этим кружением, которое вновь принялось следовать ускоряющемуся ритму музыки. Таис совершенно заполнила собой ограниченное шатром пространство, пропитала его запахом своей кожи, ароматом своих иссиня-черных волос. Чувствовалось, что в этом танце заключена какая-то неодолимая энергия, таинственные могучие чары, и в памяти Александра вспыхнуло воспоминание из прошлого: ночь и флейта, на которой играла его мать Олимпиада в укромной чаще эордейского леса, когда она созвала в ночи оргию, комос вакхического опьянения.

Но вот Таис в изнеможении упала, тяжело дыша, и глаза у всех загорелись жгучим желанием. Однако никто не смел двинуться с места, ожидая, как поведет себя царь. В этот миг напряженную до судорог тишину разорвало конское ржание и топот копыт, и вскоре вошел Гефестион, весь в поту и пыли.

– Войско Дария в полудне пути, – переводя дыхание, сообщил он. – Их сотни тысяч, и их костры сверкают в ночи, как звезды на небе, их боевые рога перекликаются по всей равнине.

Александр встал и огляделся, словно вдруг очнулся от сна, а потом проговорил:

– Идите спать. Завтра перейдем брод, а вечером, на закате солнца, соберем военный совет.

## ГЛАВА 11

Течение Тигра было довольно сильным, даже в месте брода, и пехотинцы, попытавшиеся перейти первыми, вскоре встретились со значительными трудностями, так как на середине реки быстрая вода доходила до груди. Особенно мешали щиты: если их держали низко, они чересчур сопротивлялись течению, и людям приходилось бросать их; а, поднимая щиты повыше, солдаты теряли равновесие, и их несло прочь.

Парменион отдал приказ натянуть с берега на берег два каната и сформировать двойной кордон из привязанных друг к другу солдат без щитов – один выше по течению от брода, чтобы ломать поток воды, а другой ниже, чтобы ловить тех, кого уносило стремниной. Под прикрытием этого живого барьера старый полководец велел пропустить всю оставшуюся тяжелую пехоту. Последней переходила конница, а за ней двигались повозки с провизией и обозы с женщинами и детьми. Голова войска показалась в виду вражеских позиций во второй половине дня, но хвост еще оставался на реке Тигр, и на то, чтобы он подтянулся к остальному войску, ушел весь остаток дня.


Как и обещал, царь собрал военный совет после захода солнца, когда оба войска настолько сблизились, что со своей стороны через обширную равнину Гавгамел македонские часовые могли слышать перекличку персидских дозоров.

С наступлением вечера, в начале ночной стражи, в шатре Александра зажглась лампа, и один за другом начали сходиться товарищи и высшие командиры. Вслед за Парменионом и Клитом по прозвищу Черный пришли Кен, Симмий, Мелеагр, Полисперхон. Все облобызали щеку царя и встали вокруг стола, на котором помощники Александра нанесли план сражения. Разные отряды пехоты и конницы были представлены фигурками разного цвета из царского комплекта шашек.

– Почти наверняка Дарий бросит на нас боевые колесницы, – начал Александр, – чтобы расстроить наши ряды и внести сумятицу в фалангу. Но мы будем наступать косым строем, а поскольку строй врага шире нашего вследствие его численного превосходства, попытаемся обогнуть территорию, которую Великий Царь приказал разровнять для введения в бой своих колесниц. Как только увидите, что колесницы двинулись, дайте солдатам сигнал, чтобы они зашумели как можно громче, колотя мечами по щитам и крича. Кони должны испугаться. Когда колесницы окажутся на расстоянии выстрела, лучники и пращники пусть целятся в возниц. Это должно вывести многих из строя, но сами колесницы, продолжая двигаться вперед, еще могут нанести нам большой урон. На этом этапе командиры протрубят сигнал открыть в строю бреши, чтобы пропустить их, а потом поразить сзади. Когда атака боевых колесниц захлебнется, фаланга нападет на вражеский центр вслед за тяжелой конницей гетайров и фракийскими и агрианскими штурмовиками, а я поведу «Острие» на боевые порядки самого Дария. Нам нужно пробиться и отрезать весь их левый фланг, а потом сойтись в центре и оттеснить Дария и его Бессмертных к фаланге. Отряды Кратера и Пердикки должны выдержать вражеский натиск и контратаковать. Парменион с фессалийской конницей и тремя батальонами педзетеров останется в резерве в глубине нашего левого фланга, чтобы нанести решающий удар. Правый фланг нашего строя будут держать греческие союзники и наемники под общим руководством Черного. Их задача – противодействовать возможному окружающему маневру левого фланга персов, чтобы «Острие» успело разбить вражеский центр. Вопросы есть?

– Один, – сказал Селевк. – Зачем принимать бой на территории, выбранной противником?

Александр как будто заколебался, не зная, отвечать или нет, а потом подошел к нему и посмотрел прямо в глаза.

– Знаешь, сколько крепостей разбросано по державе Дария отсюда до гор Паропамиса [5]? Знаешь, сколько там укрепленных перевалов, сколько скал и обнесенных стенами городов? Мы до седых волос завязнем в тщетных и кровопролитных схватках и будем постепенно терять наших солдат; за долгие годы мы обескровим нашу родину, забирая цвет ее юношества, и обречем ее на быстрый упадок. Дарий думает, что составил ловкий план – заманить меня на это место и уничтожить. А я сделал вид, что попался. Он не знает, что это я так решил и что в последний момент все равно разобью его.

– Каким образом? – снова спросил Селевк, не отводя глаз.

– Увидишь на рассвете, – ответил Александр. – На сегодня все. Теперь идите к своим отрядам и постарайтесь отдохнуть, потому что завтра вам придется выложиться до последней капли пота, до последнего проблеска сил. Да будет с нами удача и благоволение богов!

Все попрощались и ушли. Александр проводил их до порога, а когда никого не осталось, пошел в загородку к Букефалу, чтобы лично задать ему корма и питья. Когда животное опустило морду в ведро с ячменем, царь сказал своему коню, гладя его гриву:

– Прекрасный Букефал, мой добрый друг… Завтра твое последнее сражение, обещаю. Потом ты будешь появляться только на парадах и носить меня на спине, когда мы с триумфом будем входить в города. Или мы с тобой вдвоем отправимся поскакать по холмам Мидии или по берегам Тигра и Аракса… Но сначала ты должен примчать меня к победе, Букефал, завтра ты должен мчаться быстрее ветра, быстрее персидских стрел и дротиков. Ничто не должно сдержать твоего натиска.

Жеребец поднял гордую голову, фыркая и тряся гривой.

– Ты понял меня, Букефал? Ты будешь топтать копытами индийских и касситских [6] всадников, гирканцев и хорасмиев [7], выдыхая огонь из ноздрей, как химера! Ты будешь увлекать за собой в яростной атаке всех своих товарищей! Ты будешь громом, что потрясает горы, и пятьсот скакунов «Острия», следуя за тобой, заставят содрогаться землю.

Жеребец поскреб копытом землю и вдруг разразился вызывающим ржанием, а потом как будто успокоился и потянулся головой к груди своего хозяина, ласкаясь. Он хотел сказать, что готов и ничто в мире не остановит его.

Александр поцеловал коня в лоб и ушел, направившись к шатру царицы-матери Сизигамбис, что стоял в тени нескольких сикоморов на краю лагеря. Царь велел доложить о себе, и евнух провел его в шатер, где царица-мать приняла гостя, восседая на троне.

Как принято при дворе, Александр подождал, пока она позволит ему сесть, а потом заговорил:

– Великая царица-мать, я пришел сказать тебе, что мы готовимся сойтись с Дарием в решительном сражении – почти наверняка последнем. К заходу солнца лишь один из нас двоих останется в живых, и я сделаю все возможное, чтобы победить.

– Знаю, – ответила Сизигамбис.

– Это может означать смерть твоего сына.

Царица торжественно кивнула головой.

– Или мою, – чуть погодя добавил Александр.

Сизигамбис подняла полные слез глаза и вздохнула:

– В любом случае для меня это будет печальный день. Как бы ни обернулись дела, каков бы ни оказался исход сражения. Если ты победишь, я потеряю сына и родину. Если ты погибнешь, я потеряю человека, которого научилась любить. Ты обращался со мной с сыновней любовью и с почтением относился ко всем членам моей семьи, как никогда не поступал ни один победитель. Ты тоже, мой мальчик, завоевал место в моем сердце. И потому я могу лишь страдать. Мне не принесут утешения чистосердечные молитвы Ахура-Мазде о том, чтобы он даровал победу моим соотечественникам. Ступай, Александр, и да будет тебе дано невредимым увидеть закат завтрашнего дня. Вот мое единственное благословение.

Царь поклонился и вышел, возвращаясь в свой шатер. В последние часы перед отдыхом лагерь кипел деятельностью. Собравшись в кружки, солдаты сидели на земле и ужинали, ободряя друг друга перед грядущим сражением. Они хвастали своими подвигами, пили, играли в кости на деньги, которых всегда в избытке получали из сундуков Евмена, развлекались танцами проституток, что следовали за войском на подручном транспорте. Другие проводили этот вечер в лагере торговцев, где многие завели себе постоянных подруг и успели нарожать маленьких детей, к которым привязывались с каждым днем все более.

В этот решающий час наличие глубоких чувств являлось для них источником утешения и в то же время тревоги. Неминуемое сражение, исход которого предсказать невозможно, могло принести им славу и богатство, а могло – смерть или, еще хуже, унизительное рабство.

Александр добрался до своего жилья, пройдя из конца в конец почти весь лагерь. Лептина вышла на порог встретить его и поцеловала руки.

– Мой господин, тут без тебя случился странный визит. Явился какой-то человек. Он принес тебе угощение на ужин. Я никогда раньше его не видела, но он не вызвал у меня доверия – возможно, пища отравлена.

– Ты выбросила ее?

– Нет, но…

– Дай мне взглянуть.

Лептина проводила царя в помещение для трапез и показала блюдо. Александр с улыбкой покачал головой.

– Дрозд на вертеле. – Он прикоснулся к нему. – И даже еще не остыл. Где этот человек?

– Ушел, но оставил вот это. – Она показала маленький папирусный свиток.

Александр быстро пробежал его глазами, после чего торопливо вышел и позвал своего оруженосца:

– Приготовь мне сарматского гнедого, быстро. Оруженосец бросился к загородке и вскоре вернулся с оседланным конем. Царь вскочил в седло и галопом поскакал прочь, так что даже охрана не успела сообразить, что происходит. Когда солдаты были готовы догонять Александра, он уже исчез в пустыне.

## ГЛАВА 12

Александр примчался в маленькую деревушку, состоявшую всего из нескольких домов, сложенных из грубых кирпичей и битума; она располагалась на полпути между его лагерем и рекой, которую он сегодня пересек. Подъехав к колодцу, выкопанному под пальмами, царь спешился и стал ждать.

Вскоре из-за невысоких холмов на востоке взошла луна. Ночное светило рассеяло свой тихий свет по жнивью, золотым кольцом окружавшему деревню, и по бескрайней пустыне, простершейся на необозримую даль за этим обработанным клочком земли. Царь пустил коня пастись среди пучков травы, пробивавшейся между пальм. И вот он увидел маячившую на юге фигуру. По дороге – правильнее было бы сказать, по тропинке – ехал на верблюде Евмолп из Сол.

– Можешь спокойно слезть, – сказал Александр, заметив его настороженный взгляд. – Перитас остался в лагере.

– Приветствую тебя, великий царь и владыка Азии, – начал осведомитель, но Александр, не имея лишнего времени, прервал его:

– Я прочел то, что ты мне принес. Тебе удалось узнать еще что-нибудь?

– Должен сказать правду: я и раньше знал, что Мазей очень удручен, убежденный в том, что для державы Кира Великого настал последний час. Я попросил Гефестиона, когда тот окажется у Тапсакского брода через Евфрат, уговорить его перейти на нашу сторону. Однако Гефестион отказался. Он, видимо, считал, что переманивать противника нехорошо и бесчестно.

– И я думаю так же.

– Лучше скажем: он думал так же, как ты.

– Если тебе так угодно.

– Хорошо. Но богиня Тихэ повернулась в нашу сторону: очевидно, она питает к тебе слабость, мой государь. Ты не поверишь, но именно через Гефестиона Мазей и связался с нами. Он вручил ему статуэтку под видом подарка для меня, и я получил ее, когда по делам находился между Тиром и Дамаском. Внутри я нашел послание Мазея, содержание которого сообщил тебе устно через гонца, когда ты с войском подходил к броду через Тигр. Но потом я захотел приехать сам, желая убедиться в том, что послание доставлено надежно.

– Да. Я видел твоего дрозда на вертеле.

– Неплохо придумано, а? Мои слуги поймали этого красавчика в сети сегодня утром, и мне пришла в голову мысль таким оригинальным способом назвать тебе мой пароль.

– Тебе это удалось.

– Так что именно передал тебе гонец?

– Мазей предлагает мне помощь на поле боя, а взамен просит оставить его сатрапом Вавилонии. Сообщает, что его части выстроятся на правом фланге войска Дария и, что я могу безопасно ослабить мой левый фланг, чтобы сосредоточить силы в другом месте, где мне грозит окружение. Я правильно понял?

– Совершенно верно. И тебе не кажется, что это честное предложение?

– Ты бы доверился предателю?

– Да, если предложение выгодно обоим, а мне кажется, так оно и есть. Мазей не верит, что Дарий может тебя разбить. Он считает, что ты выйдешь победителем, и потому предлагает тебе нечто, желая получить нечто взамен. Ты из этого извлечешь несомненную выгоду, и он – тоже.

– А теперь только представь себе, что он лжет: я оголяю мой левый фланг, чтобы усилить правый, предвидя обход персидской конницы в этом месте; Мазей же врезается в мой левый фланг и заходит мне в тыл, когда я готовлюсь бросить в атаку «Острие». Катастрофа. Можно сказать, конец.

– Верно. Но если не рисковать и не верить обещанию Мазея, ты все равно можешь проиграть, потому что персов гораздо больше, чем вас. К тому же ты решил принять бой в месте, выбранном Великим Царем. В самом деле, дилемма.

– Тем не менее, сейчас я вернусь в свой шатер и спокойно усну.

В неверном свете луны Евмолп попытался рассмотреть выражение лица своего собеседника, но не смог различить ничего особенного, что раскрыло бы его намерения.

– Так что мне передать Мазею этой ночью? – уточнил Евмолп. – Как видишь, я переоделся сирийским купцом и скоро явлюсь к нему, чтобы сообщить твой ответ.

Александр схватил за поводья своего гнедого и одним махом вскочил в седло.

– Скажи, что я принял его предложение, – ответил он и двинулся прочь.

– Погоди! – остановил Александра Евмолп. – Еще кое-что может тебя заинтересовать: в лагере Дария находится тот паренек, сын Барсины. Он собирается завтра принять участие в сражении.

На несколько мгновений Александр замер на своем скакуне, словно это известие парализовало его, потом вдруг очнулся и, пришпорив коня, скрылся в облаке пыли. Евмолп покачал головой и, обдумав про себя этот короткий диалог, опустил своего упрямого верблюда на колени, после чего, кряхтя, залез в седло. Потом прикрикнул на животное, и верблюд поднялся сначала на задние ноги, отчего седок чуть не вывалился вперед, а потом на передние, отчего тот чуть не рухнул назад. Наконец верблюд выровнялся и, подгоняемый пинками своего седока, побежал к персидскому лагерю.

Александр увидел, как навстречу галопом скачет отряд гетайров из царской охраны во главе с Гефестионом, и остановился.

– Куда это вы? – осведомился он.

– Куда это мы? – переспросил Гефестион вне себя. – И ты еще спрашиваешь? Разыскивать тебя! Ты покинул лагерь, никому ничего не сказав, чтобы прогуляться ночью по территории, кишащей вражескими дозорами, – и это накануне сражения, которое решит нашу судьбу. К счастью, один часовой заметил тебя и доложил своему командиру. Мы чуть не померли со страху, а ты…

Александр остановил его жестом руки.

– Это касалось одного дела, которое я должен был выполнить в одиночку, но хорошо, что вы здесь. Кто командир этой части?

Вперед вышел один молодой горец из Линкестиды.

– Я, государь. Меня зовут Евфранор.

– Выслушай меня, Евфранор: когда мы вернемся в лагерь, ты со своими людьми отправляйся по этой тропе в деревню, что в десяти стадиях отсюда, и там оставь половину своего отряда под командованием надежного человека. С другой же половиной проследуй к берегу Тигра и подожди там, пока не услышишь, как с другого берега кто-то крикнет: «Где дорога на Вавилон?» Ты ответишь: «Дорога идет отсюда!» – а потом отведешь этих людей в лагерь и отдашь в распоряжение Кратера.

– Лично ему, государь?

– Лично ему, Евфранор. Следуй в точности этим моим распоряжениям, от этого зависит судьба всех нас.

– Спи спокойно. Никто из нас не сомкнет глаз, и никто не проскользнет между бродом и деревней без нашего позволения. Этого ты от нас хочешь, верно?

– Именно. А теперь поехали.

– Кого это мы ждем? – спросил Гефестион, поворачивая коня в направлении лагеря.

– Увидишь. А пока поехали назад: у нас не так много времени, чтобы выспаться до рассвета.

Они вернулись в лагерь и разделились: Гефестион отправился к своему отряду «Острия», а Александр пошел в шатер к Барсине. Она встретила его поцелуем.

– Я слышала, что ты уехал куда-то один, и волновалась.

Александр прижал ее к себе, ничего не сказав.

– Завтра ты поведешь в бой свою конницу, правда?

– Да.

– Зачем подвергать себя смертельной опасности? Если с тобой что-то случится, твои солдаты останутся без командира.

– У царя есть свои привилегии, но, когда его солдаты идут навстречу опасности, он должен быть готов умереть первым. Послушай меня, Барсина: вон там, в восьми-девяти стадиях отсюда, стоит персидский лагерь. Там находятся твой отец Артабаз и… твой сын.

Взор Барсины вдруг заволокло слезами.

– Если хочешь отправиться к ним, – продолжил Александр, – я прикажу проводить тебя вместе с Фраатом до первого персидского поста.

– Ты этого хочешь? – спросила Барсина.

– Нет. Я хочу, чтобы ты оставалась со мной, но понимаю, что твое сердце разделено и потому ты никогда не можешь быть счастлива.

Барсина погладила его лицо и волосы, а потом проговорила:

– Я твоя женщина. Я остаюсь.

– Если ты моя женщина, заставь меня в эту ночь перед сражением забыть обо всем, ласкай меня, как никогда не ласкала ни одного мужчину, подари наслаждение. Завтра от меня может остаться лишь пригоршня праха.

И, не дождавшись ее ответа, стал целовать ее в шею и грудь, ласкать ее живот и бедра, с неодолимой силой прижимая ее к себе. Ощутив исходящий от его кожи лихорадочный жар, и аромат его волос, и насыщенный мускусный запах его паха, Барсина отдалась волне желания, пробежавшей под кожей вместе с горячим током крови.

Он продолжал ласкать и целовать ее, а она разделась сама и раздела его, забыв о былой сдержанности. Жадно целуя его в губы и в грудь, она повалила его, голого, на ковер, покрывая страстными поцелуями. Александр подмял ее под себя и яростно овладел ею, словно наслаждался ее телом и ее любовью в последний раз. Он видел, как горят ее глаза, как ее лицо искажается все сильнее и мучительнее, ощущал, как ее руки и ногти впиваются ему в плечи и спину, и, наконец, услышал ее восторженный крик, вызванный безмерным, ничем не стесненным наслаждением, какое только боги могут послать смертным.

Александр откинулся навзничь на мягкий ковер, а она продолжала целовать его и ласкать, самозабвенно и неистово. Он отвечал на ее поцелуи, а потом, с последней лаской, оторвался от нее и встал.

– Спи со мной, прошу тебя, – сказала ему Барсина.

– Не могу. Завтра перед наивысшим испытанием мои люди должны увидеть меня в одиночестве. Часовые, вышедшие в последнюю стражу, должны знать, что ночью охраняли одиночество своего царя. Прощай, Барсина. Если мне суждено погибнуть в бою, не оплакивай меня: это честь – пасть на поле боя, избежав долгой старости и постепенного телесного и умственного упадка. Если я умру, возвращайся к своему народу и своим сыновьям и живи безмятежно своей жизнью, вспоминая, что тебя любили, любили так, как ни одну другую женщину в мире.

Барсина поцеловала его в последний раз, прежде чем он исчез за порогом. Ей не хватило мужества сказать ему, что она ждет от него ребенка.

## ГЛАВА 13

Его разбудил Парменион, вошедший в царский шатер:

– Государь, пора.

Полководец был в боевых доспехах, и Александр смотрел на него с неизменным восхищением: в столь преклонные лета старый воин был прям и крепок, как дуб. Царь встал и, как был голый, проглотил уже приготовленную Лептиной «чашу Нестора». Пока двое слуг одевали его и облачали в доспехи, третий принес щит и великолепный шлем в форме львиной головы с разинутой пастью.

– Парменион, – начал Александр, – этот день будет полон неопределенности, особенно в отношении того, что произойдет на левом фланге. Поэтому я решил доверить командование этим краем нашего строя тебе. А Черный поведет правый фланг. Мы двинемся вперед, прижав оба крыла, как бросающийся на добычу сокол. Будем идти, пока враги не решат остановить нас, бросив навстречу свой правый фланг. Тогда я возглавлю атаку и расколю пополам их наступление по фронту. Но пока я в центре буду противостоять вражеским головным частям, ты слева столкнешься с их флангом. Я знаю, что ты выстоишь и ни в коем случае не отступишь.

– Не отступлю, государь.

Александр покачал головой.

– Ты всегда держишься так строго, а ведь когда-то сажал меня к себе на колени…

Парменион кивнул и заговорил чуть иначе:

– Я не отступлю, мой мальчик, пока могу дышать. Да помогут нам боги.

Выйдя из шатра, царь увидел, что посреди лагеря Аристандр заколол жертву и сжигает ее. Дым стелился по земле, как длинная змея, и с трудом находил путь к небу.

– Что говорят твои гадания, ясновидец? Аристандр обернулся к царю характерным движением, страшно напомнившим Александру его отца Филиппа, и проговорил:

– Это будет самый тяжелый день в твоей жизни, Александр, но ты победишь.

– Да пожелают боги, чтобы твои слова оказались правдой, – отозвался Александр и взял поводья Букефала, которого подвели к нему из стойла.

Лагерь бурлил деятельностью: повсюду раздавались сухие команды, отряды конницы занимали позиции, пехотинцы выстраивались в маршевую колонну. Александр вскочил на коня и, пришпорив его, подскакал к голове «Острия». К царю подъехал Гефестион. Позади него занял место Леоннат в железных доспехах с огромным топором в руке, а рядом с ним Птолемей. У них за спиной – Лисимах, Селевк и Филот. Царские друзья шли впереди прочих конных частей гетайров. Впереди всех на левом фланге бежали пешие фракийцы и агриане, за ними слева следовали фаланги и штурмовой отряд, их вели командиры – Кен, Пердикка, Мелеагр, Симмий и Полисперхон. Замыкающий построение Кратер командовал фессалийцами. Справа уже расположились в походном порядке восемь соединений греческих союзников, а за ними тянулся длинный хвост пехоты из фракийцев и трибаллов, который заканчивался у царских шатров и обоза.

Царь поднял руку, и трубачи протрубили сигнал выступления. «Острие» двинулось шагом вслед за Александром, который повел его к передней границе лагеря. Послышался звук боевых рогов, и показалось необозримое, простертое бесконечным фронтом войско Великого Царя. Впереди несли сотни значков и знамен, и сквозь поднятые шагами облака пыли на солнце искрилось металлическое оружие, металлические блики вспыхивали, как молнии в грозовой туче.

Леоннат обвел взглядом персидский строй, протянувшийся от одного края равнины до другого, и сквозь зубы прошептал:

– Великий Зевс!

Но царь не выказывал ни малейших признаков восхищения этим грандиозным зрелищем. Он просто продолжал шагом ехать вперед, держа у груди поводья Букефала, который, изогнув мощную лоснящуюся шею, храпел и кусал удила.

Вслед за ним отряд за отрядом, под ритмичный звук барабанов, под грохот тяжелой поступи воинов и возбужденного конского топота, начало вытягиваться все войско. Слева открылось обширное ровное пространство, отделявшее македонян от персидского фронта, который надвигался неодолимо, и Александр начал заворачивать направо, к более пересеченной местности.

Но противник вскоре заметил это. Снова раздался мрачный и протяжный звук рогов, и весь левый фланг персов, скифская и бактрийская конница, начали охватывающий маневр. Александр подал сигнал, и конные агрианские лучники поскакали навстречу вражеским всадникам, выпуская плотные рои стрел. За ними устремились гетайры, чтобы сдержать врага, а царь, словно бы охваченный нечеловеческим спокойствием, продолжал ступать во главе «Острия». Только бывшие совсем рядом с Александром могли заметить нервное моргание его глаз и стекающие по вискам струйки пота.

Пришпорив коней, гетайры помчались в атаку и в короткое время преодолели пространство, отделявшее их от яростного вала азиатской конницы. Столкновение было страшным: сотни коней покатились по земле, сотни всадников с обеих сторон упали на землю в гущу тел и вскоре, несмотря на раны и ушибы, схватились друг с другом меж копыт коней, в удушающей пыли, среди ржания и воя. Густая пыль почти полностью накрыла сражение, так что невозможно было различить, что происходит и каков исход первого столкновения. Тем временем агриане, израсходовав стрелы, извлекли из ножен большие ножи и бросились в свалку, влекомые варварским бешенством. Они вступили в дикую рукопашную схватку с вражескими всадниками, которые, как призраки, носились в густой мгле.

В это время слева донеслись настойчивые звуки трубы, и Леоннат тронул Александра за плечо:

– Небесные боги! Смотри! Колесницы, колесницы с косами!

Но царь ничего не ответил.

Из центра персидского строя выдвинулись страшные машины и устремились на левый фланг македонян. Пердикка, сразу же их заметив, закричал:

– Внимание, воины, внимание! Будьте наготове!

Как раз в этот момент группа вражеских всадников с бешеной скоростью бросилась наперерез, волоча за собой вязанки хвороста. Они подняли прямо перед македонским строем непроницаемую завесу пыли, которая скрыла из виду колесницы. Лишь на короткие мгновения солнцу удавалось выхватывать зловещие блики серпов, вертящихся на ободьях колес или рассекающих воздух перед собой, где они торчали из самой колесницы и из края ярма запряженной квадриги.

Пердикка и другие командиры велели трубить тревогу, чтобы пехота была готова расступиться, как только колесницы вынырнут из пыли, но, когда это случилось, они уже находились на расстоянии меньше одного стадия и не все успели среагировать на сигналы, поднятые на высоких шестах командирами подразделений. В нескольких местах строй расступился, и колесницы промчались, не причинив никакого ущерба, но в других они врезались в ряды македонян, кося солдат, как колосья, так что по земле покатились срезанные головы с распахнутыми в удивлении глазами. Многим острые косы пришлись по ногам, причинив страшные увечья, других опрокинули бешено несущиеся кони, затоптали копытами и растерзали торчащими в днищах колесниц железными штырями. Но войско продолжало наступать вслед за Александром, сохраняя косой строй. Солдаты уже преодолели треть обширного участка, который Дарий разровнял, чтобы разогнать свои колесницы до бешеной скорости, и продолжали продвигаться размеренным шагом под бой барабанов.

Второй отряд агрианских лучников выпустил стрелы в направлении возниц и многих убил; другие верхом бросились преследовать прошедших сквозь строй, чтобы поразить их сзади дротиками. Тем временем на самом выдвинувшемся вперед участке тяжелая скифская и бактрийская конница во главе с Бессом, пользуясь большим численным превосходством, оттеснила гетайров и начала вытягиваться, широким маневром охватывая правый край, где наступали греческие союзники. Увидев конных варваров, несущихся на них во весь опор, греки закричали:

Алалалай!

Они сомкнули ряды, закрыв промежутки между воинами и образовав стену щитов и копий. В этой сумятице воя и конского ржания Александр пустил Букефала средней рысью, словно гарцуя по равнине. Рядом с ним знаменосец нес флаг Аргеадов, пламенно-красный с золотой звездой, сверкавшей на солнце, которое поднялось уже высоко над головами.

Слева донеслись новые сигналы рога, и новая лавина всадников бросилась вперед. Гирканцы и мидийцы помчались с бешеной скоростью, чтобы вклиниться между наступающими отрядами Пердикки и Мелеагра, которые с тыла поддерживали войска Симмия и Пармениона. Их вел Мазей! Он ворвался в ряды македонской пехоты и со всей силой, словно бурная река, хлынул в направлении лагеря. Парменион крикнул Кратеру:

– Останови их! Брось на них фессалийцев!

И Кратер повиновался. Он дал знак трубачам, чтобы те протрубили атаку двум подразделениям фессалийской конницы, которая наступала на левом фланге отдельно, как последний резерв. Фессалийцы пересекли путь отряду Мазея и ввязались в яростный бой, а Парменион послал отряд щитоносцев и штурмовиков им в подкрепление.

– Они хотят освободить царскую семью! – крикнул он. – Остановите их, во что бы то ни стало!

В этот момент край левого фланга представлял собою единое сплетение пехоты и коней, столкнувшихся в страшной, жестокой схватке, где каждый стремился нанести врагу сокрушительные раны, с дикой яростью сражаясь за каждую пядь земли.

Александр услышал отчаянный призыв трубы, но не обернулся. Посмотрев на знаменосца, он знаком велел ему поднять знамя еще выше, чтобы его видели все, после чего издал воинственный крик, такой мощный и резкий, что перекрыл рев сражения, бушевавшего со всех сторон. Букефал нетерпеливо забил копытом, заржал и, подгоняемый все более громкими криками царя, бросился в яростную атаку, колотя по земле бронзовыми копытами и храпя, как дикий зверь. А следом стремительным галопом пустилось «Острие». Пять отрядов гетайров выстроились клином позади «Острия», пожирая пространство равнины до того ее участка, где образовался промежуток между центром персидского войска и его правым флангом, совершавшим огибающий маневр.

– Вперед! – кричал Александр. – Вперед!

Обнажив меч, он бросился на отряд Бессмертных, прикрывавший квадригу Великого Царя. За ним устремилась македонская конница, сметая все на своем пути. Скорость и масса огромного Букефала, покрытого доспехом из жесткой кожи и бронзы, были таковы, что все, кого он хотя бы задевал, летели на землю. «Острие» во главе с царем совершило широкий маневр, а потом растянулось по фронту в четыре ряда с гетайрами на флангах и железной лавиной обрушилось на персидский центр.

Тем временем македонский лагерь был захвачен уже почти весь, и повсюду носились индийские и касситские всадники Мазея, предавая шатры огню, круша все и опустошая; другой отряд бросился туда, где оставались женщины. Фессалийцы сражались, как львы, но, уступая врагу числом, начали отступать, оттесняемые гирканцами. Парменион уже не мог контролировать ход битвы, и сам сражался с мечом и щитом, как юноша в расцвете сил. Внезапно увидев рядом вестового, он крикнул:

– Скачи! Скачи к Александру и скажи ему, что мы больше не можем держаться! Нам нужна помощь! Скорее! Отправляйся! Скачи!

И вестовой поскакал. Перепрыгивая через опрокинутые повозки и поваленные шесты шатров, он промчался сквозь гущу воинов, сошедшихся в жестокой схватке, и выбрался на свободное пространство в центре. Из последних сил он погнал коня туда, где в отдалении, посреди яростной битвы, виднелось развевающееся знамя Аргеадов.

Подвергшись удару с фланга и с тыла, Бессмертные Дария, сдерживавшие плотный натиск греческих наемников, проявили незаурядную доблесть, но вскоре были опрокинуты сокрушительной атакой отряда Александра. Рядом с царем Гефестион массивным ясеневым копьем пронзал всех, кто приближался к ним. Леоннат орудовал тяжелым топором, с которого текла кровь, а Птолемей и Лисимах яростно рубились мечом и фракийской саблей, прикрывая фланги и отражая долгую, ожесточенную контратаку греческих наемников и Бессмертных. Упорное сражение продолжалось, и никто не хотел уступать, думая, что это – последний случай отогнать врага и спасти свою жизнь.

На правом фланге конница Бесса натолкнулась на массу тяжелой греческой пехоты. Всадники продолжали снова и снова волнами бросаться в атаку, как морские валы на прибрежные скалы. Крайние отряды, обогнув греческий строй, встретились с фракийцами, защищавшими правую оконечность лагеря, большая часть которого уже находилась в руках врага.

На левом фланге положение сложилось действительно отчаянное. Парменион со своими людьми был окружен почти полностью, а Пердикка, Мелеагр и другие не могли прийти ему на помощь, так как получили приказ с копьями наперевес атаковать центр Дария с фронта, в то время как сам царь с конницей продолжал давить с фланга и тыла.

Мазей ворвался в шатер царицы-матери и, тяжело дыша, опустился перед ней на колени.

– Великая Царица-мать, – проговорил он, – скорее, следуй за мной! Теперь или никогда ты можешь обрести свободу и свое царское достоинство, вновь соединившись со своим царственным сыном!

Но царица не пошевелилась. Она продолжала неподвижно сидеть на троне.

– Я не могу пойти с тобой. Я слишком стара, чтобы скакать верхом. Оставь меня здесь дождаться исхода этого дня, какой будет угоден Ахура-Мазде. Ступай, не теряй времени! Если сможешь, забери царских наложниц и их детей.

Мазей снова взмолился:

– Заклинаю тебя, Великая Царица-мать, заклинаю!

Но все было тщетно. Царица не двинулась.

Чуть поодаль в другой шатер, где окончания этой страшной битвы ожидала Барсина, вбежал юный воин.

– Мама! Скорее! Я пришел освободить тебя! Скорее, беги! Возьми коня и скачи отсюда! Где мой брат?

– Этеокл! – воскликнула Барсина, потрясенная этой встречей. – Сын! – и бросилась вперед, чтобы обнять его.

Но в это мгновение путь ей преградили двое агриан с длинными ножами. У них был приказ: никто не должен прикасаться к женщине Александра. Обнажив меч своего отца, Этеокл попытался прогнать стражей, но он был всего лишь мальчик. Один из агриан выбил у него из руки меч, а другой поднял оружие, чтобы докончить дело и убить врага.

С громким криком Барсина метнулась вперед и, приняв в грудь клинок, рухнула на землю. Этеокл, раненный, бросился на врагов, замахнувшись кинжалом, но противник легко уклонился и с убийственной точностью нанес ответный удар. Мальчик упал на бездыханное тело матери.

Отважных фессалийцев уже вытеснили из лагеря, и войска Мазея строились, чтобы напасть с тыла на педзетеров и фракийцев, которые в центре сражения все еще сдерживали натиск конницы Бесса. Для Мазея битва была уже выиграна, но вдруг снова прозвучал сигнал трубы, а за ним крик тысяч воинов:

Алалалай!

По дороге от реки приближались три отряда недавно набранной фессалийской и македонской конницы, которые ночью перешли брод. Кратер, уже получивший ранение в руку и обессилевший от долгого сражения, едва заметив их, поднял повыше знамя и крикнул:

– Воины, ко мне!

Он схватил за поводья пробегавшую мимо лошадь без всадника, вскочил в седло и поскакал им навстречу. Растянувшись широким фронтом, они устремились в атаку. Кратер занял место во главе и повел их на мидийцев и гирканцев, на касситов и ассирийцев Мазея – и снова завязалась кровавая схватка.

Исход сражения начал склоняться в другую сторону. Александр все более угрожающе налетал на вражеский центр. Он уже видел Дария на его боевой колеснице. Македонский царь взял со скобы у седла дротик и прицелился. Под прикрытием товарищей Александр с силой метнул его, но промахнулся, однако поразил возницу, и тот упал на землю. Не чувствуя правящей руки, кони помчались к северному краю персидского лагеря, и Дарий вожжами хлестал их, гоня галопом прочь с поля боя. Бессмертные, невзирая на бегство своего царя, продолжали сражаться с невероятным ожесточением, прекрасно понимая, что для них все равно не будет спасения, и только к концу дня они в изнеможении начали отступать. Многие подразделения персидского войска, сбитые с толку известием о гибели Великого Царя, бросились бежать. Бесс же, как только получил известие об исчезновении Дария, немедленно прекратил атаки на греков с левого фланга. Опасаясь, что тиара Великого Царя попадет в руки македонян, он направил свою конницу вслед за бежавшим царем – возможно, чтобы защитить его, а возможно, чтобы при данном развитии событий самому решить его судьбу. А Мазей, еще недавно находившийся в одном шаге от победы, оказался зажат между дополнительными силами фессалийцев и македонян и перешедшими в контратаку отрядами Пердикки и Пармениона. Окруженный со всех сторон, он сдался.

## ГЛАВА 14

Александр проехал верхом по руинам своего лагеря, среди пожарищ и опустошения, в едком дыму, стоявшем в тяжелом неподвижном воздухе. Он искал шатер Барсины и тут услышал плач маленького мальчика. Это был Фраат, который сторожил тела матери и брата, все еще сжимающих друг друга в последнем объятии.

Царь слез с коня и подошел, не веря увиденному.

– О боги! – воскликнул он с полными слез глазами. – За что, за что столь горькая судьба невинному созданию?

Он опустился на колени рядом с окровавленными телами, осторожно перевернул Этеокла на спину, стараясь уложить юношу получше, и накрыл его плащом. Он убрал с лица Барсины волосы, нежно погладил ее лоб. Ее глаза еще хранили блеск последних слез и словно глядели вдаль, высматривая какую-то удаленную точку на небе, до которой не доносилось ни шума битвы, ни криков ненависти и ужаса. Казалось, они следят за таинственной мечтой, которую погибшая лелеяла так долго и которая вдруг исчезла.

В нереальной тишине, опустившейся на разоренный и опустошенный лагерь, отчаянный плач мальчика казался душераздирающим. Александр повернулся к рыдавшему Фраату и сказал:

– Не плачь. Сын Мемнона Родосского не должен плакать. Наберись сил, мальчик, прояви мужество.

Но Фраат все повторял сквозь слезы:

– Почему умерла мама? Почему умер мой брат?

И на этот вопрос не мог ответить даже самый могущественный на земле царь. Он лишь спросил:

– Скажи мне, кто убил твою мать, Фраат, и я отомщу за нее. Скажи мне, прошу тебя.

Мальчик сквозь слезы попытался ответить, но не смог вымолвить больше ни слова и только указал на агриан, снимавших одежду с одного мертвого персидского всадника. И тогда Александр понял. Он с горечью осознал, что его собственный приказ защищать Барсину любой ценой стал причиной этого двойного убийства.

В это время мимо проходили носильщики из отряда педзетеров, собирая мертвых. Они приблизились к трупу Этеокла, чтобы забрать его. Царь отдал им юношу, а после отослал их. Он сам взял Барсину на руки и отнес в свой уцелевший от огня шатер. Там он положил ее на постель, собрал ее волосы, погладил по бледной щеке и поцеловал в бескровные губы. А потом закрыл ей глаза. Она все еще была прекрасна.

– Спи, любовь моя, – тихо прошептал Александр, после чего взял Фраата за руку и вышел.

Тем временем с поля боя вернулись солдаты, и лагерь огласился победными криками. Пленных отправляли в загон, в одну сторону – греков, в другую – варваров. Пришел Гефестион и обнял Александра.

– Я сожалею о ней и ее сыне: злая судьба, которой можно было бы избежать. Очевидно, Мазею поставили задачу прорвать наш левый фланг и освободить семью Дария. Еще чуть-чуть, и ему бы это удалось: Парменион ранен, Пердикка и Кратер – тоже, и у нас много погибших.

В это время мимо провели женщин из гарема Великого Царя вместе с их детьми и царицей-матерью, чтобы доставить в более спокойное место, где установили новый шатер. Там Гефестион увидел и Каллисфена, который следовал за двумя рабами, тащившими корзину папирусов и сундук его личных вещей.

Александр кивнул племяннику своего учителя, а потом вернулся к разговору с Гефестионом:

– Сколько погибло?

– Много. По меньшей мере, две тысячи, если не больше, но и персы понесли большие потери. Тысячи трупов разбросаны по равнине, других добивает наша конница, бросившаяся вдогонку.

– А что Дарий?

– Бежал вместе с Бессом. Вероятно, в Сузы или Персеполь, не знаю. Но мы захватили Мазея.

Александр на мгновение задумался.

– Есть известия об Артабазе?

– Кажется, среди знатных персидских пленников я видел и его. Он должен быть с Мазеем, если не ошибаюсь.

– Отведи меня к нему.

– Но, Александр, солдаты ждут тебя, чтобы воздать тебе почести и выслушать твое поздравление. Они сражались, как львы.

– Отведи меня к нему, Гефестион, и распорядись, чтобы кто-нибудь позаботился о них, – сказал царь, указывая на тела Барсины и Этеокла, которого носильщики укладывали рядом с матерью. Потом повернулся к Фраату: – Идем, мальчик.

Персидских начальников, сатрапов, полководцев и родственников Великого Царя привели к Евмену, находившемуся поодаль от поля боя, и поместили в большой шатер, где проводились военные советы. Секретарь также распорядился, чтобы войсковые врачи обязательно оказали им первую помощь. Хирурги были невероятно заняты: им приходилось заниматься сотнями раненых, взывавших о помощи с поля боя.

Когда вошел Александр, все склонили головы. Некоторые подходили к нему и склонялись так, что лбом касались земли, а правую руку подносили к губам, посылая ему поцелуи.

– Что это? – спросил Александр у Евмена.

– Персидский обычай – поцелуй для владыки. По-гречески мы называем это «проскинезис». Он означает, что все эти люди признают тебя своим законным монархом, Великим Царем, Царем Царей.

Александр ни на мгновение не отпускал руку мальчика, и все выискивал среди присутствующих одно лицо, а потом сказал:

– Этого мальчика зовут Фраат, он сын Мемнона Родосского и Барсины. Он потерял обоих родителей и своего брата Этеокла. – Произнеся эти слова, Александр увидел, как глаза одного пожилого знатного перса, державшегося в глубине шатра, наполнились слезами, и понял, что это и есть тот самый человек, которого он искал. – Надеюсь, – снова заговорил Александр, – что среди вас находится его дед, сатрап Артабаз, последний из оставшихся у него членов семьи, который может позаботиться о нем.

Старик вышел вперед и сказал по-персидски:

– Я – дед этого мальчика. Можешь отдать его мне, если ты мне веришь.

Не успел толмач перевести эти слова, как Александр наклонился к Фраату, который вытирал слезы рукавом хитона:

– Смотри, это твой дед. Ступай к нему.

Мальчик поглядел на царя блестящими от слез глазами, выделявшимися на чумазом лице, и сказал:

– Спасибо.

А потом бросился к старику, который упал на колени и прижал его к себе. Присутствующие онемели и расступились, освобождая проход. Какое-то время слышались лишь всхлипы мальчика и приглушенные рыдания старого сатрапа. Даже Александром овладело волнение, и он обернулся к Евмену:

– Пусть они изольют свою боль, а потом устрой похороны Барсины, как пожелает ее отец, и скажи ему, что он может вернуться к своим обязанностям правителя Памфилии. Он сохраняет все свои привилегии и собственность и может воспитывать мальчика так, как сочтет нужным.

Тут его внимание привлек другой персонаж – немолодой воин, все еще в боевых доспехах и со следами битвы на теле.

– Это Мазей, – шепнул царю на ухо Евмен. Александр тоже что-то шепнул в ответ и вышел.

Он вернулся в лагерь, где все войско, построившееся в три ряда, и командиры, кто пеший, а кто верхом, встретили его овациями. Парменион, тоже раненный, скомандовал салют, и гетайры разом подняли копья, а педзетеры вскинули вверх огромные сариссы, которые столкнулись в воздухе с сухим стуком. Здесь же, выпятив грудь, стояли и товарищи царя. Кратер и Пердикка щеголяли полученными на поле боя ранами.

Царь направил Букефала на небольшой пригорок и с этой природной сцены обратился к солдатам со словами благодарности и поздравлением.

– Воины! – крикнул он, и тут же установилась полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием последних пожаров. – Воины, еще лишь наступает вечер, а мы, как я и обещал, победили!

С одного конца лагеря до другого пронесся рев, и ритмические выкрики все громче и громче понеслись к самому небу:

Александрос! Александрос! Александрос!

– Я хочу поблагодарить наших друзей фессалийцев и тех македонских конников, которые подоспели с другого берега моря как раз вовремя, чтобы принять участие в сегодняшнем сражении и решить его исход. Мы ждали вас с нетерпением, воины!

Фессалийцы и македоняне из новых отрядов ответили овацией.

– Я также хочу поблагодарить наших союзников греков, которые выдержали удар справа. Я знаю, что это было нелегко!

Греки начали неистово колотить мечами в щиты.

– И теперь, – продолжил Александр, – вся Азия со всеми ее сокровищами и чудесами – наша. Нет предприятия, которое было бы нам не по плечу, нет чуда, которое мы не могли бы совершить, нет пределов, которых мы не сумели бы достичь. Я поведу вас на край света. Вы готовы следовать за мной, воины?

– Готовы, государь! – закричали они, потрясая копьями.

– Тогда выслушайте меня! Сейчас мы пойдем в Вавилон, чтобы увидеть самый великий и прекрасный город в мире. Там мы насладимся отдыхом после тяжких трудов. А потом… потом мы пойдем дальше и не остановимся, пока не доберемся до последнего Океана.

Налетел ветер. Всё усиливаясь, он поднял легкую пыль и волной пробежал по оперению шлемов. Казалось, этот ветер прилетел издалека и принес еле слышные, почти забытые голоса. Царь уловил ностальгию, охватившую его солдат в этот вечерний час, почуял он и тревогу, которую сам возбудил в них своими словами, и потому Александр добавил:

– Я понимаю вас. Я знаю, что вы покинули своих жен и детей и вам хочется повидать их, но Великий Царь побежден еще не полностью – он отступил в отдаленные края своей державы, возможно думая, что там мы не сумеем его настичь. Но он ошибается! Если кто-то из вас захочет вернуться домой, я не упрекну его, но если вы предпочитаете идти дальше, таких воинов я бесстрашно поведу до края земли. До завтра Евмен раздаст каждому по три тысячи серебряных драхм. Будет еще много других денег, когда мы захватим остальные столицы, набитые бесчисленными сокровищами. Мы пробудем в Вавилоне тридцать дней, и у вас будет время подумать. Потом Евмен устроит перекличку, чтобы мы могли узнать, кто вернется домой, а кто отправится со мной в новый поход. А сейчас можете разойтись, солдаты, и приготовиться к завтрашнему маршу.

Войско разразилось бурным продолжительным ликованием, а Александр пятками ударил Букефала и снова проскакал мимо строя. Он подал знак товарищам, и они поскакали вместе с ним к персидскому лагерю в сопровождении охраны из воинов «Острия» и штурмовиков-агриан.

Царский шатер был, если такое возможно, еще богаче и пышнее, чем Александр видел при Иссе, но число слуг в нем оказалось поменьше. В шатре нашли еще двести талантов в золотых и серебряных монетах, предназначенных для выплаты жалованья наемникам и недавно набранным войскам, и Евмен тут же провел инвентаризацию.

Царь уселся в одно из кресел и предложил сесть друзьям, после чего велел слугам принести чего-нибудь поесть.

Леоннат не сдержался и пробурчал:

– Ребята, даже не верится: этот день представлялся мне довольно страшным. Был момент, когда они прорвались на участке Пармениона, а Бесс тем временем обошел греков справа, и мы оказались между ними, как стадо идиотов.

– Ну и сюрприз ты припас! – вмешался Селевк. – Подкрепление из Македонии и Фессалии. Но как ты мог знать, что оно прибудет вовремя? Приди оно часом позже, и…

– И все мы сейчас лежали бы кучей, и вороны гадили бы нам на голову, ожидая, когда придет пора сожрать наши глаза и яйца, – продолжил за него Леоннат. – Они всегда начинают с этого, вы знаете?

– Прекрати! – прервал его Александр. – Не надо фиглярствовать. – И обратился к Селевку: – Антипатр все тщательно приготовил, и еще в Тире я знал о ежедневных передвижениях этого контингента. И не сомневался, что все получится, как задумано. Во всяком случае, скоро мы узнаем больше: мы кое-кого ждем.

– Ничего нельзя наверняка знать заранее, мой молодой блистательный бог, – прозвучал голос у входа в шатер. – Достаточно было предыдущей ночью в горах пройти дождю, и твои фессалийцы и македоняне остались бы чесать репу на другом берегу Тигра, а Дарий разнес бы вас в клочья.

– Заходи, Евмолп, – сказал Александр, узнав осведомителя. – Может быть, мне следовало довериться обещанию Мазея? Это его прорыв оказался самым опасным. Ему чуть было не удалось замкнуть окружение у нас в тылу.

– А почему бы не спросить у него самого? – предложил Евмолп, вводя с собой человека, которого Александр уже видел в шатре среди пленных. – Он здесь. Согласно твоим пожеланиям.

Сатрап направился прямо к монарху и поклонился так низко, что лбом коснулся земли, а потом приложил руки к губам, посылая ему поцелуи.

– Вижу, ты оказываешь мне почести, как своему царю, – заметил Александр, – но если бы я поверил твоим словам, сейчас меня бы глодали собаки и клевали птицы.

Сатрап выпрямился и спросил на безупречном греческом:

– Дозволено ответить, владыка?

– Разумеется. Вообще-то вам двоим лучше сесть, потому что вы должны мне кое-что объяснить.

## ГЛАВА 15

Беседа продолжалась до глубокой ночи, и под конец Мазей признался, что хотел с честью выполнить данное Дарию обещание – доставить ему его семью. Для этого он провел столь мощную атаку на македонский левый фланг. Однако Мазей мог бы углубить свою атаку от лагеря до обозов, и тогда бы он внес беспорядок в строй фаланги, которая двигалась на вражеский центр, подставив Мазею тыл.

– И почему же ты этого не сделал? – спросил Александр.

– Потому что не смог, – вмешался Парменион. – Мы еще сражались, а он не мог идти дальше, не уничтожив нас.

– Возможно, и так, но это бесконечная дискуссия. Так что просто ответь на мой вопрос, Мазей.

– Я вавилонянин, Великий Царь, а вавилоняне славятся на весь мир искусством читать послания, начертанные на небе созвездиями. Наши маги видели, как на небе среди других сияет твоя звезда – она совершенно затмила звезду Дария. Я не мог противиться небесным знамениям. Наш верховный бог Мардук подтвердил их своим оракулом в храме Эсагилы в Вавилоне.

– Не уверен, что до конца понимаю твое объяснение, – сказал Александр, – но из всего, что знаю и видел, могу сказать одно: ты с большой доблестью и рвением сражался за своего царя и его семью. И я собираюсь наградить тебя за это, а не за темные пророчества, которые в последний момент остановили атаку твоей конницы. Поэтому ты остаешься сатрапом Вавилонии и получишь в помощь македонский гарнизон, который я оставлю, чтобы гарантировать уважение к твоей власти.

Это был действенный способ сохранить хорошего местного администратора под надзором македонской военной власти и в то же время проявить великодушие. Евмен кивком выразил одобрение.

Мазей склонился еще ниже.

– Означает ли это, что я свободен и могу вернуться в Вавилон?

– Да, возвращайся в свой дворец сатрапа. Прямо сейчас, если хочешь, и со своим личным эскортом.

Мазей выпрямился и, не поднимая глаз, проговорил:

– Нет ничего, отныне и впредь, что вынудило бы меня ослабить мою верность тебе, в чем клянусь тебе богами и моей честью.

– Благодарю тебя, Мазей. Теперь всем пора отдохнуть: день был очень тяжелый, а завтра нам предстоит отдать должное нашим павшим товарищам.

Все встали и верхом отправились в лагерь. Александр же взял под уздцы Букефала и пошел пешком. Евмолп из Сол держался сзади.

– Ты не возражаешь, если часть пути я пройду с тобой?

– Напротив. После такого кровопролитного дня очень хорошо прогуляться тихим вечером.

– Я знаю про Барсину и ее мальчика. Мне бесконечно жаль. Я предупреждал тебя, что он в лагере Дария, так как боялся каких-нибудь сумасбродств.

– Мальчишки всегда мальчишки, – ответил Александр. В лунном свете его бледное лицо, обрамленное длинными волосами, казалось мальчишеским больше, чем когда-либо. – Он поступил так, как считал правильным. Он погиб как герой в расцвете юности; мы не должны сокрушаться об этом. Ни один человек, оставшись в живых, не может считать, что ему повезло, поскольку не знает, что ждет его завтра. Грядущее может оказаться гораздо хуже смерти: отвратительные болезни, постыдные увечья, рабство, пытки…

Евмолп шел сзади, соразмеряя шаги с медленной поступью Букефала. Александр провел рукой по гриве коня.

– Бедный Букефал, даже не было времени помыть тебя и почистить.

– Возможно, тебе просто не хочется разлучаться с другом, который помог тебе завоевать весь мир.

– Верно, – согласился Александр. И больше ничего не сказал.

В это время издали донеслись протяжные стоны, сопровождавшиеся плачем флейт, и вдали показалось мелькание факелов, как будто там двигалась какая-то процессия. Все поняв, царь по кратчайшему пути через пустынную равнину направился к кортежу, широкой дугой двигавшемуся в направлении пригорка, где был сооружен каменный курган. Евмолп остановился и пробормотал:

– Иди, мой мальчик, проводи ее в последнее пристанище, – а сам удалился, торопливо заковыляв к македонскому лагерю.

С другой стороны, из-за шатра Дария, послышались хриплые крики стервятников, собиравшихся на пир на бескрайнем поле смерти.

Кортеж достиг вершины холма, и могильщики положили носилки на приготовленный каменный курган – «башню молчания». Они прислонили к углам маленького сооружения четыре курильницы, распространившие легкое голубоватое облачко фимиама, и ушли, а Александр, до этого момента остававшийся в стороне, приблизился к телу Барсины. Набальзамированное и надушенное благовониями, оно сохранило черты умершей, и томно закрытые глаза создавали впечатление, будто она спит. Ее переодели в белые одежды и голубую епитрахиль, а на голову возложили венок из мелких желтых цветов, что растут в пустыне. Александра, стоявшего перед ней в одиночестве, охватили воспоминания. Он снова увидел ее улыбку и ее слезы, снова ощутил тепло ее тела, ласки, поцелуи. Казалось невозможным, что все кончилось и это тело, столь прекрасное, лишилось живого дыхания и уже подверглось разложению. Он снял с волос золотую диадему и вложил ей в руки, потом в последний раз поцеловал ее.

– Прощай, любовь моя. Я никогда тебя не забуду.

В этом совершенном одиночестве, когда шум великой битвы затих, воспоминания о ее нежном голосе, о столь любимом облике, теперь ушедшем навсегда, вызвали в нем чувство глубокой тоски. Предавшись бесконечной печали, Александр упал на колени и приложил голову к камням кургана, плача и повторяя ее имя.

Наконец царь поднялся и посмотрел на Барсину в последний раз. Она была прекрасна, и мысль о том, что это тело будет растерзано бездомными собаками и хищными птицами, вызывала протест. Вернувшись в лагерь, он велел Евмену возвести погребальное святилище из тесаных камней, чтобы защитить ее останки. И только увидев, что строительство завершено, согласился выступить в поход.

## ГЛАВА 16

Они покинули поле боя при Гавгамелах, когда похоронили всех павших в бою греческих и македонских солдат, так как в этом месте не нашлось достаточно дров, чтобы возвести погребальные костры. Зной и большое число разлагающихся трупов погибших персов распространили над равниной заразный смрад, и многие воины заболели таинственной лихорадкой, от которой не находилось никакого средства.

Войско вернулось к броду через Тигр и, переправившись на западный берег, двинулось к Вавилону.

К четвертому привалу, пройдя местность, называемую Адиабеной, один из старших стражников Мазея подошел к Александру и объявил, что мог бы проводить его к месту, где наблюдается необычайное явление – фонтан нефти!

– Нефти? – переспросил царь.

Ему вспомнился день в Миезе, когда Аристотель жег нефть, присланную ему во фляге из Азии. Александр не мог забыть тот тяжелый отвратительный запах. Ему также вспомнилось, как жители Тира пустили ночью на осадные машины горящую баржу и как еще целый день после этого в воздухе стоял тот же запах. Тем не менее, царь пошел за этим человеком, и тот провел его к впадине, где горел вечный огонь, поднимая к небу густой столб дыма. Все вокруг заливала черная жирная лужа, похожая на болото со странными радужными разводами, и от нее исходила ужасная вонь. Каллисфен был уже на месте и наливал жидкость в стеклянные бутылочки.

– Хочу послать дяде Аристотелю для его опытов.

– Но что это?

– Кто его знает: вкус такой тошнотворный, что трудно и вообразить себе, а вид и запах соответствующие. Возможно, это что-то вроде сока, экссудата этой земли, что живет под чересчур жгучими лучами солнца. Во всяком случае, как тебе известно, это вещество обладает способностью гореть, выделяя огромное тепло. Смотри!

В это время несколько солдат по приказу своего командира наполнили мехи нефтью и разлили ее двумя длинными полосами вдоль дороги в лагерь. Потом командир взял у одного из своих людей горящую лампу и поднес пламя к концам полос. Тут же поднялись две стены огня и со скоростью мысли распространились вдоль дороги до лагерных ворот. Все только рты разинули. Странное вещество еще долго продолжало гореть, подняв две густые зловонные дымовые завесы и распространяя невыносимый жар.

Александру тут же захотелось принять ванну, чтобы избавиться от этого запаха, который проник даже в волосы. Пока Лептина его мыла, он завел разговор с Гефестионом, Птолемеем, Каллисфеном, своим новым массажистом Афинофаном, прибывшим из Афин, и его помощником, юношей по имени Стефан.

– Насколько я могу судить из увиденного, – сказал царь, – эту нефть можно использовать в качестве оружия. Представляете эффект, если ее швырнуть на врага!

– Я слышал, что нефть для этого не годится, – вмешался массажист, в юности посетивший несколько уроков философии. – Ведь она производит совершенно необычный огонь. Огонь, как всем известно, – это элемент эфирный, небесный, который, проходя через воздух, источает тепло и свет. А нефть появляется из земли и горит только в соприкосновении с совершенно сухой землей пустыни или же с влажной и жирной, как на юге Вавилонии. На субстанции промежуточной влажности, такой как человек, она никогда не загорится.

– Эта гипотеза представляется мне несколько поспешной, – возразил Каллисфен. – Умственные категории трудно приложимы к отдельно взятым физическим проявлениям, которые зависят от множества случайных составляющих, не выражаемых количественно, и кроме того…

– Я уверен в том, что говорю, – перебил его Афинофан, в то время как Александр вылез из ванны, и Лептина стала вытирать его льняным полотном, – и мой помощник Стефан, который так же, как и я, слушал уроки моего учителя софиста Гермиппа, поддерживает этот тезис.

– До такой степени, что я готов сам продемонстрировать этот опыт прямо здесь, у всех на глазах! – воскликнул юноша, возможно просто для того, чтобы заслужить признательность Александра.

– Мне не кажется, что стоит пробовать, – сказал царь. – Лучше оставить подобный вопрос без ответа.

Но юноша настаивал, и его поддержал Афинофан, продолжавший длинно и нудно развивать философские теории. Сказано – сделано: слугу послали за нефтью, и молодой Стефан начал с большой осторожностью умащать себя ею, словно это было оливковое масло.

– А теперь, – объявил Афинофан, беря лампу, – я вам покажу, что на человеческом теле, то есть на субстанции промежуточной влажности, нефть не загорится.

С этими словами он поднес пламя к телу юноши.

Никто и глазом моргнуть не успел, как Стефан превратился в сплошной огненный шар страшной силы и жара. Несчастный отчаянно закричал. Все схватили ведра и прочие сосуды и стали поливать его водой из ванны, которая, к счастью, была под рукой, но погасить пламя оказалось нелегко.

Александр велел немедленно позвать Филиппа, чтобы тот позаботился о юноше, употребив свои мази от ожогов. Ценой больших усилий удалось спасти ему жизнь, но бедняга остался изуродован до конца своих дней и всегда страдал слабым здоровьем.

Каллисфен посоветовал больше не заниматься этим зловонным веществом, прежде чем его дядя Аристотель не изучит его основательно и не откроет, каковы на самом деле его свойства.

На следующий день все двинулись в путь.


По мере продвижения степь постепенно уступала место все более тучным и плодородным землям, орошаемым десятками каналов, связывавших берега Тигра и Евфрата. Местность усеивали многочисленные деревни, где крестьяне уже начинали готовить землю к следующему севу.

Когда войско останавливалось, местные правители приносили в дар местные яства – в частности, приятную на вкус и освежающую пальмовую сердцевину. Пальмовое же вино, наоборот, оставляло тяжесть в желудке, а главное – головную боль, но большого выбора не было: обычное вино, даже лучших сортов, в этом климате не сохранялось, а вода часто была не слишком хороша для питья. Зато эти края изобиловали превосходными, исключительно вкусными финиками и гранатами.

Встречались обширные участки, затопленные водой. Крестьяне сами затапливали их, возводя на каналах запруды, и такая практика показалась Александру довольно странной. Каллисфен разузнал об этом подробнее и сообщил, что таким способом они вымывают из земли соль, которая образуется на поверхности из-за страшной жары. Так земля сохраняет свое плодородие.

– Они искусственно добиваются того, что Египет получает естественным путем от разливов Нила, – заметил Птолемей. – Наверное, это особенность жарких краев. Однако удивительно, что ни в Тигре, ни в Евфрате не водятся крокодилы. Наверное, эти животные могут жить только в водах Нила.

Неарх не согласился:

– Вовсе нет. Я слышал кое-что от одного человека из Массалии [8], который плавал за Геркулесовы столбы вдоль африканского побережья до устья одной реки – туземцы называли ее Хрет. Эта река была полна крокодилов.

– За Геркулесовы столбы… – вздохнул Александр. – Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы увидеть весь мир!

И ему подумалось об Александре Эпирском и его неотомщенной смерти в землях Гесперии.

В последние дни пути их поход все больше превращался в парад, поскольку вдоль дороги толпами собирались жители, чтобы посмотреть на своего нового царя и поприветствовать его криками. Но все возможные чудеса и ожидания превзошло грандиозное зрелище, когда на горизонте, сверкая на солнце, поднялись стены, башни, пирамиды и сады самого знаменитого города в мире – Вавилона!

## ГЛАВА 17

Город сам вышел навстречу молодому завоевателю, словно дивясь на сказочное явление. На десять стадиев вдоль дороги столпились тысячи юношей и девушек, которые бросали цветы перед конем Александра. Величественные ворота Иштар в сто футов высотой, украшенные эмалевыми изразцами с фигурами драконов и крылатых быков, с каждым шагом царя и его солдат, облаченных в лучшие доспехи, нависали как будто все более внушительно.

На башнях по обеим сторонам от ворот и на огромных стенах, таких толстых, что позволяли одновременно проехать двум квадригам, толпился народ, стремясь посмотреть на нового царя, который менее чем за два года три раза разбил персов и срыл до основания десятки хорошо укрепленных крепостей.

Жрецы и знать встретили Александра и сопроводили в святилище, дабы принести жертвы богу Мардуку, который обитал на вершине Эсагилы, грандиозного ступенчатого храма, возвышавшегося своей громадой посреди широкой священной площади. По ступеням, что вели с площадки на площадку, Александр вместе со своими полководцами на глазах у необъятной толпы поднялся до самого верха, где стояло золоченое ложе бога, его земная обитель.

С вершины этого сооружения царь смог обозреть впечатляющий вид величественной метрополии. Внизу простирался Вавилон со всеми своими чудесами и бесконечным поясом стен, тройным бастионом защищавших царский дворец и «летний дворец», расположенный в северной части города. Отсюда было видно, как курится фимиам в святилищах, усеивавших обширное городское пространство. Были хорошо различимы пересекавшиеся под прямым углом широкие прямые улицы и все главные магистрали, мощенные терракотовыми плитками. Каждая из главных улиц начиналась и заканчивалась у одних из двадцати пяти городских ворот с колоссальными створками, обитыми бронзой, золотом и серебром.

Город разделяла пополам река Евфрат; она сверкала золотой лентой от одной оконечности стен до другой, а по берегам ее зеленели сады со всевозможными экзотическими деревьями, населенные стаями разноцветных птиц.

За рекой, соединенные с западной частью города массивными каменными мостами, виднелись царские дворцы, чудесно отделанные керамическими изразцами с разноцветными эмалями, которые сияли под солнцем изображениями чудесных существ, сказочных пейзажей и сцен из древней мифологии Междуречья.

Поодаль от царского дворца возвышался великолепнейший комплекс во всей метрополии, считавшийся одним из самых впечатляющих чудес Ойкумены, – висячие сады.

Типично персидское понятие парадиза воплотилось в совершенно невыразительном месте с самым непригодным для жизни климатом, преобразив его в тенистый, усаженный деревьями парк. Все здесь было искусственным, все создано трудами изобретательных человеческих рук. Рассказывают, поведали Александру жрецы, что одна юная эламская царица, вышедшая замуж за Навуходоносора, страдала от тоски по своим родным лесистым горам, и тогда царь повелел создать для нее горы, поросшие тенистым лесом и прекрасными цветами. И вот архитекторы возвели ряд платформ одну над другой, и по мере возвышения платформы все уменьшались. Каждая из них устанавливалась на сотнях массивных каменных столбов, укрепленных в асфальте и соединенных изогнутыми арками, и те тоже укреплялись асфальтом, а на платформы наносили земли в таком количестве, чтобы дать возможность укорениться кустам и высоким деревьям, куда запустили стаи дневных и ночных птиц, которые начали вить там гнезда. Иных экзотических птиц, таких как павлины и фазаны, привезли с Кавказа и из далекой Индии. В садах были созданы ручьи и фонтаны с водой, которую хитроумные механизмы постоянно поднимали из Евфрата, с журчанием бежавшего у подножия этого чуда.

С виду это был холм, заросший пышным лесом, но там и сям проглядывали признаки человеческого труда – террасы и парапеты, скрытые среди вьющихся и ниспадающих растений, полных цветов и фруктов.

Александра взволновала мысль о том, что подобное чудо было создано по воле великого царя, чтобы развеять печаль своей царицы, рожденной в горных лесистых краях Элама. Ему подумалось о Барсине, заснувшей навеки на своей «башне молчания» посреди знойной пустыни Гавгамел.

– Небесные боги! – прошептал он, обведя взглядом сад. – Какое чудо!

И царские друзья изумленно взирали на город, тысячи лет считавшийся сердцем мира и «воротами бога», что и означало на местном языке само его название «Баб-Эль». Среди жилых кварталов, строений и дворцов открывались широкие зеленые пространства – огороды и сады, где спели всевозможные плоды, а по реке сновали десятки судов.

Некоторые, сплетенные из ивовых прутьев, под большим квадратным парусом, приплывали из дельты, где стояли самые древние города месопотамских мифов: Ур, Киш, Лагаш. Другие, круглые как корзины, обтянутые дубленой кожей, приходили с севера и привозили дары отдаленных земель – зеленой Армении, богатой дичью, лесом и драгоценными камнями.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Еврипид. Гекуба. Перевод с древнегреческого Иннокентия Анненского.

2

стадий – 184, 98 м.

3

парасанг – древнеперсидская мера длины, около 5-6 км.

4

Боэдромион в греческом календаре длился примерно с 22 августа по 22 сентября.

5

Паропамис – современный Гиндукуш.

6

касситы – древние горные племена, обитавшие во 2-1-м тысячелетии до н. э. в горах Загроса (Западный Иран), на территории современного Луристана.

7

хорасмии – племя, жившее в пустыне Кара-Кум между Каспийским и Аральским морями.

8

Массалия – современный Марсель.