# Ночная незнакомка

Серж Брюссоло

Ее пытались убить…

Она выжила – но перестала быть собой…

Кто она теперь? И главное – кем была раньше?

Откуда эти страшные сны о жестоких убийствах?

Почему ее преследует ощущение смутной угрозы?

Что происходит с ней в моменты, выпадающие из ее памяти?

Она должна, обязана это узнать!

> Что? Пощадить тебя – убийцу? Вспомни

> Кровавых рек бурлящие потоки

> И тех загубленных невинно, что ты не пощадил!

> Корнель. Цинна

## Глава 1

О забывчивых людях иногда говорят «дырявая память» или «дырявая голова». Она с полным правом могла сказать о себе и то и другое, потому что ничего не помнила и в ее голове действительно зияла дыра.

Самая настоящая дырка величиной с пятицентовую монету. Размеры ее на первый взгляд невелики, однако при определенных обстоятельствах могут показаться огромными. Отверстие-пропасть. Отверстие-бездна.

Прошло уже несколько минут, а она по-прежнему не понимала, почему до сих пор жива. Все началось с паутины, возникшей перед ее глазами в самом центре ветрового стекла. Гигантская паучья сеть, соткавшаяся из воздуха за долю секунды, заслонила горизонт и сдавила ей тело железными оковами. Минула целая вечность, прежде чем она сообразила, что причудливые, расходящиеся веером тонкие линии на стекле – результат проникновения летевшей с огромной скоростью пули, которая предназначалась для ее головы. Сначала вспыхнула радость: если она видит дырку, значит, в нее не попали! И только потом родилось странное ощущение, будто в ее черепной коробке оказалась банка с золотыми рыбками. В зажатом между ушами сосуде что-то плескалось: «плюх-плюх», словно голову заполнила вязкая жидкость, сотрясаемая обезумевшими, бьющими во все стороны плавниками рыбками.

Она не осмеливалась оторвать руки от руля и поднести их ко лбу или вискам, поскольку ей казалось, что пальцам откроется что-то ужасное. Точнее, она боялась нащупать отверстие. Воронку, которая засосет палец по вторую фалангу. Однако ей совсем не было больно, хотя тело налилось тяжестью, как при подъеме в скоростном лифте, который возносит на двадцатый этаж за несколько секунд.

Еще она чувствовала, как, огибая правое ухо, по шее стекает тонкий ручеек, устремляется вдоль позвоночника и теряется на бедрах, в том месте, где их перехватывает резинка трусиков.

– Я не умерла, – шептала она, – и даже не испытываю боли!

Ей захотелось опустить стекло, просунуть голову в окно и рассмеяться в лицо своему обидчику, но она сообразила, что даже не знает, кто в нее стрелял.

Единственным образом, проступившим в ее памяти, была постепенно приближающаяся пуля. Прежде чем вонзить ей в лоб свое жало, пуле пришлось бесконечно долго буравить себе путь в желеобразном воздухе. Так по крайней мере ей казалось. Она и сейчас видела перед собой неумолимо надвигающуюся на нее блестящую металлическую округлость.

Она с удивлением обнаружила, что на кончике крошечного снаряда отразилось ее лицо, искаженное кривизной, словно в зеркалах, которые устанавливают в «комнатах смеха» на ярмарках. Увидев свои черты, постепенно проявляющиеся на сверкающей поверхности, она едва не поддалась соблазну воспользоваться этим импровизированным зеркальцем для того, чтобы подправить макияж.

Круглый зеркальный осколок, с томной медлительностью перемещавшийся в пространстве.

Она вздрогнула. Конечно, образ приближающейся пули существовал лишь в ее воображении. Если бы полет действительно занял столько времени, она успела бы наклонить голову. Почему же она этого не сделала?

Однако, вопреки здравому смыслу, ее не покидала уверенность, что пуля продвигалась к ее лицу как сонная муха, с трудом преодолевая невидимую студенистую массу.

«Идиотизм, – подумала она. – Теперь из-за этой дурацкой дырки в голову будет лезть всякая чушь. Придется привыкать. Пуля не может тащиться, как…»

Женщина закусила губу, не в состоянии произнести слово, которое готово было сорваться у нее с языка. Она изо всех сил старалась вспомнить, как именовалось маленькое, покрытое слизью животное с втягивающимися рожками и собственным домиком на спине. При перемещении оно оставляло за собой поблескивающую слизистую дорожку… Черт! Какое же у него название? Французы едят его с чесночным маслом… Мерзость!

Внезапно она осознала, что все ее усилия ни к чему не приведут. Пуля, проникшая в мозг, выдавила оттуда имя животного, и оно разбилось вдребезги, словно стеклянный шар, соскользнувший с ветки новогодней елки. Уничтожено… стерто. Возможно, та же судьба постигла и другие слова, но она узнает об этом, лишь когда в них возникнет нужда. Какая досада! Особенно если это произойдет на людях.

Ее захлестнула жаркая волна ненависти к остренькому кусочку металла, в котором она успела разглядеть свое изуродованное лицо, похожее на вытянутую лисью мордочку. Несколько секунд стальная головка пули находилась так близко, что молодая женщина сумела не только различить наметившиеся в уголках глаз морщинки, но и вспомнить, что к тридцати годам большинство ее приятельниц успели уже дважды сделать себе подтяжку.

За мгновение до этого была вспышка, взрыв. Из дымного облака вылетел маленький хищный снаряд, а еще раньше (она хотела сказать: до выстрела)… перед машиной возле капота внезапно выросла чья-то фигура. Больше она ничего не помнила. Ни своего имени, ни адреса, ни рода занятий.

Обрывки мыслей ускользали от нее подобно маленьким юрким рыбкам, барахтающимся в лужице посреди осколков аквариума. Их невозможно поймать, они бьются в руках, не понимая, что им пытаются спасти жизнь. Так и воспоминания, отвратительно скользкие, просачивались между пальцами, и она не могла удержать их в голове, которая опустошалась с каждой минутой.

Нужно было что-то делать, но что? Заткнуть зияющую во лбу дыру пробкой? У нее не хватило бы на это мужества.

Она выключила зажигание. Руки, которыми она уже не управляла, механически выполнили свою работу. Машина остановилась на огибающей холм узкой пыльной дороге. Открыв дверь, женщина бросила взгляд в зеркало заднего вида. Ей было трудно узнать себя. Из зеркала смотрело жалкое создание: очень бледное, со слипшимися от крови волосами, для которого самым разумным сейчас было поскорее обратиться за помощью и за чью жизнь никто не дал бы и ломаного гроша.

Отвернувшись в растерянности, молодая женщина напряженно соображала. Это не она, нет… Тогда кто? Незнакомка? Та, в которую недавно стреляли? Неприлично так ее разглядывать, нехорошо. Нездоровое любопытство. Несчастная девица с продырявленной башкой. Кто теперь о ней позаботится?

Пошатываясь, она ступила на землю. Боли по-прежнему не было. Мелькнула мысль: «Если рана не причиняет страданий, значит, ничего серьезного». Она подняла голову, пытаясь определить, где находится. На вершине холма возвышались огромные белые буквы из бетона или металла – она не поняла. Установленные с легким наклоном, они складывались в слово «Голливуд». Молодая женщина невольно задала себе вопрос: что бы это значило? Она готова была поклясться, что прежде никогда его не слышала. Голливуд… Порывшись в памяти, а вернее, в треснувшей банке с золотыми рыбками, которая отныне заменяла ей мозг, она так ничего и не нашла.

Прикосновение пальцев к дверце автомобиля не вызвало никаких ощущений: ни холодно, ни горячо. Ничего. Механическое препятствие. Тупое сопротивление. Все впечатления об окружающих ее предметах стирались, пропадали бесследно, словно кто-то поворачивал один за другим переключатели, находившиеся в ее голове.

Она представила, как невидимая рука опускает рычаги, управляющие освещением в театре. Сначала в сумерках исчез зрительный зал, потом колосники, сцена. Только из-за кулис еще пробивался слабый луч, освещая рабочему выход из здания. Молодая женщина еле удержалась, чтобы не попросить его немного подождать. Ночной мрак всегда вызывал у нее ужас.

«Тебе осталось совсем мало времени, – подумала она. – Сделай все необходимое, пока не погрузишься в полную темноту».

Она просунула руку в дверцу машины, намереваясь достать большой чемодан из пластмассы с противогнилостной обработкой, который лежал справа от сиденья водителя, но вдруг обнаружила, что он исчез! А ведь она помнила, что брала его с собой. За время пути несколько раз проверяла, на месте ли ее багаж. Но вот вспомнить, легкий или тяжелый был чемодан и что она с ним сделала, ей не удалось. Может, она закопала его где-нибудь? Бросила в водосточный люк?

С трудом она вытащила руку обратно. Омертвевшие мышцы не слушались. Сделав несколько шагов, она с изумлением почувствовала, что подошвы ее туфель не касаются почвы. Когда же откинула голову назад, пытаясь в очередной раз расшифровать взгромоздившееся на холм загадочное слово, кровь застыла у нее в жилах: она разучилась читать! Буквы, стоящие перед глазами, превратились в загадочные символы, смысл которых отныне был ей недоступен.

Бросив автомобиль прямо посреди дороги, женщина устремилась под деревья, которыми были обсажены склоны, увлекаемая странной силой, заставлявшей ее двигаться вперед. Звериный инстинкт?

«Наверное, я превращаюсь в животное», – думала она, пробираясь между кустами. Ей показалось, что она умирает. Так вот какая она, смерть… Покидая тело и устремляясь в небо, душа освобождается от балласта. Воспоминания – не более чем мешки с песком: если хочешь набрать высоту, нужно выбросить их за борт. Так и человеческий мозг постепенно лишается всего наносного – это естественно. И тогда девственно-чистая, как новенькая магнитофонная пленка, душа внедрится в другое тело, положив начало очередному жизненному циклу.

Она в последний раз напряглась, силясь хоть что-то припомнить о своем прежнем существовании, и пришла к выводу, что даже не знает наверняка, была она женщиной или мужчиной. Земные понятия с каждым шагом, что еще делали ее ноги, становились все более расплывчатыми.

Ледяная немота окончательно воцарилась в ее душе. В течение четверти часа молодая женщина продолжала двигаться как сомнамбула, затем, бессильно опустив руки, добралась до вершины, увенчанной короной мистических символов. Она остановилась у подножия гигантской H, буквы, на которую несколько лет назад взобралась одна начинающая актриса, чтобы свести счеты с жизнью, бросившись в пустоту. И тогда, словно достигнув цели своего путешествия, измученная молодая женщина, обратив взор к небу, лишилась чувств.

Через три часа ее обнаружили возвращавшиеся с экскурсии японские туристы, которым вооруженный мегафоном гид рассказывал о достопримечательностях холма.

С этого все и началось.

Так таинственная молодая женщина с простреленной головой обрела свое место в истории медицины… и криминалистики.

## Глава 2

Шесть месяцев спустя


В самом темном углу читального зала больничной библиотеки сидела молодая женщина. После нескольких минут наблюдения за ней можно было прийти к выводу, что она старается держать в тени правую половину лица, чтобы не так бросался в глаза уродующий ее лоб свежий шрам. При свете на лбу становилась заметной впадина, которую так и не удалось замаскировать с помощью вделанной в череп стальной пластины, закрывающей отверстие, оставленное пулей.

Эта особенность внешности, полагала она – и тогда ее губы трогала грустная улыбка, – надежно защищала от назойливого внимания представителей сильного пола. Но избегали ее не только мужчины. Для нее не было секретом, что многие посмеивались, награждая ее именами героинь знаменитых фильмов ужасов. Сначала это забавляло, и она пыталась обезоруживать людскую злобу с помощью юмора, однако упорная недоброжелательность соседок по палате в конце концов вызвала у нее обиду, и мало-помалу она замкнулась в раковину кажущейся холодности, благодаря которой к ней прочно приклеилась репутация несимпатичной больной.

Ей было не больше тридцати лет, но длительное пребывание в больнице успело наложить на нее отпечаток. Следовавшие одна за другой операции вынуждали ее постоянно брить голову, и теперь волосы едва-едва начали отрастать, покрывая череп короткой жесткой щетиной, придававшей ей вид монахини, избавившейся от своего покрова. Если раньше она была высокой, стройной и гибкой, то сейчас к ней лучше всего подошло бы определение «тощая». От природы изящные запястья теперь из-за чрезмерной худобы делали ее руки неестественно длинными. Обликом она напоминала хрупкую птицу, угловатую и непокорную, которую не так-то легко приручить, – грациозную и голенастую, вздрагивающую от малейшего шороха.

Женщина редко улыбалась, выражение ее лица постоянно было хмурым из-за какого-нибудь пустяка: хлопнувшей двери или упавшей на пол книги. В прежней жизни она наверняка считалась привлекательной, теперь же изможденное лицо было слишком нервным и напряженным, чтобы на нем хотелось задержать взгляд.

Она читала, точнее, сидела за столом с раскрытой книгой в руках. За последние месяцы ее пребывания в больнице она успела проглотить их несметное количество, взявшись за чтение после первой же операции, когда ей еще не удавалось произносить многие слова. Женщина получила необидное прозвище Чудом спасенная, и медсестры со смешком говорили между собой, что не грех бы ей уступить немного везения Джону Кеннеди в тот роковой день, когда он проехал в своем автомобиле мимо склада школьных учебников в Далласе. Не так уж часто людям удается выжить после пулевого ранения в голову да еще и выйти из подобной истории практически невредимой!

Оперировали ее трижды. Первое время больная не могла говорить, ходить, то есть не умела ничего. Она мочилась в постель и издавала жалобные звуки, как младенец. Ей предстояло научиться всему, начав с нуля. Однако постепенно все встало на свои места. Часами просиживая в библиотеке и не выпуская из рук энциклопедии, она очень быстро наверстала упущенное.

«Для бабенки, у которой не все извилины, она что-то уж больно быстро глотает книги, – однажды отпустила замечание в ее адрес Милдред Бенц, попавшая в больницу после неудачного выкидыша, который она попыталась вызвать с помощью спринцовки с мыльным раствором. – На что уж я – совершенно нормальная, и то не могу читать с такой скоростью».

Время от времени молодая женщина страдала от ужасных мигреней, но врачам не жаловалась из страха, что ей запретят посещать читальный зал. Любой ценой она должна была подготовить себя к ответственному экзамену, который ждал ее в будущем. Скоро ей предстоит покинуть больницу и дальше идти по жизни самостоятельно.

Нередко, стоя перед зеркалом туалетной комнаты, женщина рассматривала себя обнаженную со странным ощущением, что перед ней незнакомка. Ее тело, лишенное собственной истории, не могло ей рассказать ни о чем. Высокая, худая, с впалым животом и выпирающими ребрами. «Мешок с костями», – приходило ей на ум нелестное сравнение.

– Ерунда! – грубовато утешала ее старшая медсестра. – Через полгодика обрастете жирком. Дорого бы я дала, чтобы иметь вашу фигуру!

Первое время она долго разглядывала это ставшее чужим лицо, почти прислонив нос к своему отражению и пытаясь с помощью маленького зеркальца увидеть свой профиль. Перед ней возникала головка Нефертити с матовой кожей, длинной шеей и полными губами. Плоская грудь, узкие бедра, длинные ноги спортсменки. Конечно, все это могло стать результатом перенесенных страданий. До того как попасть сюда, она вполне могла быть полной, а то и попросту толстой, с волосами, падающими до середины спины, и симпатичной складочкой жира ниже линии пупка. Возможно, не всегда был у нее вид заключенной, сбежавшей из лагеря смерти!

Очень темные волосы и матовая кожа наводили на мысль о латинском происхождении. Не текла ли в ее жилах итальянская кровь… или испанская? Или пуэрториканская? От частого хирургического вмешательства на ее висках появились первые серебристые нити. Она вырывала эти преждевременные знаки старости с яростью, граничившей со сверхъестественным ужасом.

Иногда ночью женщина касалась своего обнаженного тела и спрашивала себя, любил ли ее когда-нибудь мужчина, ласкал ли, доставляя ей наслаждение. Странно, что она ничего об этом не помнила. Память могла бы обойтись с ней менее безжалостно и сохранить столь интимную информацию.

Но не стоило уж совсем предаваться унынию, теперь по крайней мере у нее было имя. Не бог весть какое оригинальное, но все-таки: Джейн Доу. Ее лечащий врач, доктор Найджел Крук, объяснил, что это полиция всегда так называет женщин, чье имя неизвестно или не оглашается по каким-либо причинам, а также неопознанные трупы. Джон Доу – мужчины, и Джейн Доу – женщины. Итак, отныне она носила имя Джейн Доу. Иногда она задавала себе вопрос, как ей следует представляться после выхода из больницы, ведь носить такое имя все равно что называться Полой Франкенштейн или Мэрилин Дракулой.

– Если уж быть совсем точным, – прибавил доктор Крук, – вас зовут Джейн Доу, под этим именем вы значитесь в списках службы криминалистического учета. Ваше дело не закрыто, но мы не можем и дальше удерживать вас здесь. Вы должны начать все сначала, рано или поздно вам предстоит включиться в нормальную жизнь.

Рано или поздно! Чем позже, тем лучше. В больнице ей было хорошо, и у нее не было ни малейшего желания уходить отсюда.

Она вздрогнула, с трудом освобождаясь от невеселых размышлений. Кто-то только что опустился на стул напротив нее. Ну конечно же, это доктор Крук. Подошел так тихо, что она не обратила на него внимания. Теперь она часто бывала рассеянной и совсем не замечала, как течет время. Часами могла сидеть на одном месте в полном бездействии и ни о чем не думать. Крук говорил что-то, но женщина его не слышала, только видела, как беззвучно шевелятся его губы. Ей пришлось сделать усилие, чтобы вернуться в нормальное состояние.

– По результатам обследования и проведенных анализов можно прийти к выводу, что вам около тридцати лет плюс-минус пять в ту или другую сторону, – произнес врач. – У вас никогда не было детей, и вы не сделали ни одного аборта. До несчастного случая, который привел вас сюда, вы ни разу не оперировались. Полость рта в отличном состоянии, у вас нет ни врожденных, ни хронических болезней. Серьезные шрамы или какие-либо другие особые приметы на теле отсутствуют. Отпечатки пальцев в картотеке ФБР не фигурируют. Демонстрация ваших фотографий по телевидению ни к чему не привела – никто вас не опознал, но это свидетельствует лишь о том, что, возможно, у вас мало друзей или они находились в соседней комнате во время телепередачи.

– Скажите, доктор, у меня амнезия? – уже в который раз с тревогой спросила Джейн.

На физиономии врача появилась раздраженная гримаса, которую он тут же попытался спрятать под маской слегка покровительственной доброжелательности. Внешность доктора Крука вряд ли могла кого-нибудь заинтересовать. Еще молодой, но уже с изрядным брюшком и почти совсем лысый. Круглая голова Найджела блестела под неоновыми лампами больничных коридоров, как шлем хоккеиста.

– Мы уже обсуждали это тысячу раз, – ответил Крук, стараясь оставаться любезным. – Повторяю: выкиньте из головы то, что вы почерпнули из книг или телепередач об амнезии. Все это романтические бредни. В действительности в подавляющем числе случаев, к людям, утратившим память в результате шока, она возвращается через довольно короткое время, чаще на второй-третий день. Все восстанавливается очень быстро. Вот что такое на самом деле эта пресловутая ретроградная амнезия, о которой нам прожужжали все уши: некий отдельный эпизод спутанности сознания временного характера, длящийся сутки – максимум трое. Если же за этот период память не возвращается, значит, мы имеем дело с так называемой реакцией бегства. Девочка, изнасилованная собственным отцом, предпочтет об этом «забыть» и будет страдать от невроза всю оставшуюся жизнь. Ни первый, ни второй случай не имеют к вам никакого отношения. Вы не страдаете потерей памяти, дело в другом: пуля, вошедшая в черепную коробку, уничтожила часть мозговых клеток. Она прорыла туннель в сером веществе, разрушив все, что стояло у нее на пути. Представьте, что в помещение, где хранятся архивы, попала зажигательная бомба. Большая часть документов сгорела. Кое-что уцелело, но очень немногое. Остальное превратилось в пепел, и сколько ни погружай в него пальцы, не извлечешь никакой информации.

Джейн кивнула. Доводы Крука она выучила наизусть, но не хотела лишать себя удовольствия выслушать их еще раз, как это бывает с детьми, которые требуют, чтобы им рассказали на ночь любимую сказку. Слова доктора завораживали ее, словно в них содержался какой-то магический смысл.

– Вам крупно повезло, – заметил он. – К счастью, пуля при проникновении в черепную коробку не проделала веретенообразную полость.

– Какую полость?

– Веретенообразную. Термин, относящийся к раневой баллистике. Иногда, проникая в цель, головная часть пули сминается, значительно увеличивая свой диаметр и нанося тяжелую рану. Сплющиваясь, пуля способна поразить гораздо больший объем живой ткани. Обычно такие пули, называющиеся разворачивающимися, или экспансивными, пройдя около пяти сантиметров внутри цели, начинают вибрировать вокруг своей оси, что увеличивает их убойную силу. С этой садистской целью они и создаются: их задача – как можно быстрее отдать энергию, произведя наибольшее разрушение. Такую расширенную зону поражения и называют веретенообразной полостью. В вашем же случае пуля проделала обычный канал – прямолинейный, аккуратный и не слишком глубокий. И в этом смысле вы действительно Чудом спасенная, так как прохождение через ветровое стекло могло вызвать деформацию пули, что сделало бы ее несравнимо более опасной. Самое страшное, когда тебя заденет такая вот дрянь, прошедшая через какое-нибудь препятствие. Раздавленная, плоская, она крутится волчком и крошит человеческие ткани с упорством овощерезки.

Джейн снова кивнула, чтобы показать доктору, что разговор ее занимает, хотя на самом деле не испытывала к нему ни малейшего интереса. Она уже в который раз подумала о том, что только мужчины могут иметь пристрастие к такого рода исследованиям.

– Нельзя забывать, что кости черепа чрезвычайно прочны, – продолжил он. – Вот почему я не рекомендовал бы самоубийцам решать свои проблемы таким способом. Мне лично пришлось оперировать парня, который влепил себе в голову пулю из револьвера «магнум» триста пятьдесят седьмого калибра. И хотите верьте, хотите нет, она расплющилась на височной кости, так и не пробив ее! Обычная физика – сопротивление материалов. Вам приходилось слышать о защитных свойствах яичной скорлупы? Говорят, если поставить ногу точно на «экваториальную» линию свежего яйца, то можно давить на него сколько хочешь, и оно не разобьется. То же самое и с черепом.

Он улыбнулся, довольный к месту рассказанной историей. Доктор Крук принадлежал к людям, у которых, стоит им открыть рот, на лице вместо улыбки появляется гримаса. Мягкие, слегка отвислые губы, раздвинувшись, безжалостно обнажили скверные зубы. Джейн подумала, что эта деталь выдает с головой его происхождение из низов: в небогатой семье скорее всего не было средств, чтобы вовремя отправить ребенка к ортодонту.

– Ваша память не потеряна, – повторил врач. – Она стерта. И не надейтесь вновь обрести то, что утрачено навсегда. Ваш личный архив уничтожен, тут ничего не поделаешь. Во всем должна быть полная ясность. По мановению волшебной палочки прошлое к вам не вернется: ни обрывками, ни целиком в результате внезапного озарения. Мало ли что напридумывают голливудские сценаристы, чья нога никогда не ступала в больницы и которые уверены, что на свете не существует ничего другого, кроме их излюбленной ретроградной амнезии. К несчастью, вы не принадлежите к этой категории больных. Ваша память стерлась, как магнитная лента под воздействием мощного электромагнита. Запись пропала. Навсегда. Смешно ее оплакивать или пытаться все-таки прочесть. Вы не услышите ничего, кроме шумового фона, а если и донесутся отголоски какой-то музыки, то все равно вы не многое почерпнете. Я кажусь вам жестоким? Но у меня вполне определенная цель – уберечь вас от соблазна. Врачам хорошо известно, что происходит в подобных случаях. Мне часто приходилось сталкиваться с пациентами, погруженными в хроническую мифоманию только потому, что им не удалось правильно оценить свое состояние.

– Значит, я потеряла все? – спросила Джейн.

– Абсолютно. Убедите себя в том, что водитель грузовика, перевозившего вашу мебель, не справился с управлением при повороте на Малхолланд, машина свалилась в овраг и сгорела. Считайте, что от прежней жизни у вас ничего не осталось, и если в ближайшие недели не появится тот, кто посвятит вас в тайну прошлого, вам предстоит начинать с нуля.

– Почему же тогда, – заметила она, – у меня часто возникают образы, отдельные картины? Во время сна, например.

Крук, поморщившись, покачал головой.

– Не цепляйтесь за миражи, которые ровным счетом ничего не значат, – произнес он, чеканя каждое слово. – Сознанию неуютно в пустой квартире, в которую превратилась ваша память, и оно старается меблировать ее с помощью ложных воспоминаний. Люди, подобные вам, часто становятся жертвой компенсаторного механизма психики. Все, что вы «вспоминаете», – обман, ловушка, пустое обольщение, собираемое по крупицам вашим бессознательным. Ваша новая «мебель» состряпана из обрывков некогда прочитанных вами книг, увиденных телепередач или журнальных картинок, на которые вы случайно бросили взгляд. Ничего заслуживающего внимания. Ваше бессознательное не переносит пустоты, впадает в панику и начинает выдумывать. Оно лжет себе, изобретая фантастические истории, не имеющие никакого отношения к реальности. Не попадитесь в расставленные сети. Ваш мозг, не сомневайтесь, пустит в ход все средства: фальшивые воспоминания, впечатления, что вы уже видели либо слышали нечто подобное, внезапное «узнавание» вещи или человека. Помните, что вы балансируете над пропастью: стоит поддаться пению сирен, и вы станете шизофреничкой, помешанной на своем суррогатном прошлом, в котором правды не больше, чем в сентиментальном романе для домохозяек, купленном в одной из лавчонок Алабамы. Сопротивляйтесь, если не хотите превратиться в героиню мыльной оперы, для которой ваше бессознательное каждую ночь будет создавать очередную серию.

– Понятно, – тихо произнесла Джейн. – Итак, меня не существует?

– Я этого не говорил, – усмехнулся Найджел Крук. – Все куда более интересно.

– С чьей точки зрения? – грустно улыбнулась она. – С вашей или моей?

– Будьте оптимисткой, – подбодрил ее врач. – Не вздумайте хныкать и бесконечно прикладывать ухо к собственной груди. Судьба подарила вам неслыханный шанс начать все с нуля, а это, поверьте, большая редкость. Никаких угрызений совести, сожалений, пережитых страданий, которые, словно путы, вяжут человека по рукам и ногам. Если вы прошли через развод, попортивший вам много крови, или ваш дружок занимался рукоприкладством – считайте, что вы забыли об этом навсегда, если не ладили с родителями – все ссоры остались позади.

– А что будет, когда кто-нибудь из этих людей найдет меня? – спросила Джейн с сомнением. – Как я должна себя с ними вести?

– Буду с вами откровенен, – вздохнул врач. – Самое лучшее, если бы они никогда больше с вами не встречались. Это избавило бы их от многих разочарований.

– Разочарований? Только потому, что я ничего о них не помню?

– Дело в другом. Можно предположить с изрядной долей уверенности, что вы уже никогда не станете прежней, той, которую они знали. Речь идет не только о памяти – я имею в виду вашу личность, вкусы, манеру поведения.

– Не совсем ясно.

– Трудно объяснить это неспециалисту, но я попробую. У многих людей после тяжелых черепных травм происходит радикальное изменение личности, что не раз подтверждалось клиническими исследованиями. Один из моих пациентов – бухгалтер, примерный отец семейства, увлекающийся филателией, после того как во время автомобильной аварии через его голову прошел стальной прут, пристрастился к тяжелому року, начал пить и все ночи проводить в баре в Сансет-Бич. Близкие перестали его узнавать. В конце концов бывший счетовод бросил жену, детей и связался с бандой рокеров. С тех пор о нем нет никаких известий. Может быть, благодаря моему рассказу вы лучше поймете, что проникающие ранения головы могут повлечь за собой полную реорганизацию мозга и как ее следствие – формирование новой личности. На свет рождается новое существо, не имеющее никаких точек соприкосновения с прежним: ему нравится другая пища, другие цвета, другая одежда. Незнакомец.

– Вы хотите сказать, что меня ждет та же судьба?

– Ждет? Да скорее всего это уже случилось, просто вы пока этого не осознаете. Разрыв с прежней личностью произошел независимо от вашей воли. Не исключено, что это новое «я» и не пожелало бы иметь ничего общего со своим предшественником. Скажем, у вас появилась возможность взглянуть со стороны на себя прежнюю, и вы нашли эту женщину малоинтересной, забитой, занудой, закомплексованной, не идущей в ногу со временем.

Джейн закусила нижнюю губу.

– А изменения происходят всегда только в худшую сторону? – робко спросила она.

Найджел Крук отвел взгляд, выдавая свое смущение.

– Не хотелось бы выносить оценочное суждение, – сухо бросил он. – Однако в большинстве случаев психологический облик пациента становится более своевольным и… неуправляемым. Словно в результате несчастного случая обрушивается стена, за которой теснятся дурные свойства личности. Такой больной раздражается по любому поводу, не терпит критики и не любит прикладывать к чему-либо серьезных усилий. Он импульсивен, и его действия часто зависят от сиюминутной прихоти. Для завершения гипотетического портрета такого больного добавлю, что живет он преимущественно сегодняшним днем и имеет склонность к немедленному удовлетворению своих потребностей.

– Как ребенок?

– Или старик. Разумеется, созданный мною образ грешит множеством чисто юношеских черт, даже инфантильностью, но я взял крайний случай, и не стоит рассматривать его в качестве общего правила.

Только сейчас Джейн заметила, что ее пальцы нервно двигаются, теребя книжные страницы. Усилием воли она заставила их остановиться и оперлась ладонями о поверхность стола.

– Значит, я стала кем-то другим? – подвела она итог. – Новой женщиной?

– Такое не просто возможно, но я бы сказал – очень вероятно, если исходить из больничной статистики. Вы должны отказаться от мысли, что ваши воспоминания благоразумно ждут своего часа где-нибудь в бюро находок. Но даже если, предположим, вы и обрели бы их вновь, слишком велик риск, что они отныне принадлежат совсем другому человеку. Незнакомой девушке, с которой у вас нет взаимной симпатии, или кому-то, с кем вряд ли вы сможете подружиться. Главное, отдавать себе в этом отчет.

– Почему же объявление о розыске, которое транслировалось по телевидению, не дало результатов? – спросила Джейн, беспокойство которой все возрастало. – Не до такой же степени я обезображена, чтобы меня нельзя было узнать?

Доктор пожал плечами.

– Не кокетничайте, – проворчал он. – У вас действительно довольно большой шрам на лбу, от которого, кстати, легко избавиться с помощью пластической операции, но в любом случае он не меняет общего облика. Из факта, что вы остались неузнанной, можно извлечь не так уж много информации. Тем не менее это позволяет составить некоторую совокупность вероятностей. Например, прийти к выводу, что вы не замужем и не нашли своего места в коллективе. Не исключено, что вы занимались надомной работой. Мозоли на пальцах позволяют предположить, что вы писательница или художница, но оба этих таланта могли бесследно исчезнуть после несчастного случая. Они могут быть заменены каким-либо другим видом творческой деятельности, после того как ваш мозг закончит свою реконструкцию. По-видимому, вы были одиноки, не имели дружка, никакой продолжительной связи. Когда случилось несчастье, у вас явно не было романа. Мне кажется, вы собирались переезжать. Тысячи американцев в течение года меняют место жительства. Очень может быть, вы приехали с севера, из Нью-Йорка, как знать? Или из Мэна?

– У меня был акцент?

– Нет. Но это ровным счетом ничего не значит. После первой операции вы почти полностью утратили способность разговаривать. Вам пришлось всему учиться, поэтому прежнее произношение сохраниться не могло. Теперь у вас легкий акцент, который я назвал бы бостонским, даже не без претензии на изысканность, но приобрели вы его исключительно благодаря урокам по произношению.

Джейн опустила голову. Она не могла без содрогания вспоминать о занятиях с логопедом.

– Очевидно, вы привыкли кочевать с места на место, – продолжил Крук. – Поэтому никого и не насторожило ваше исчезновение. Любительница одиночества? Мечтательница? Артистка? Не советую ломать над этим голову. В действительности все могло складываться по-другому, и не обязательно лучшим образом. Представьте, что вы были «девушкой по вызову». Для проститутки везде найдется клиентура, но у нее фактически нет лица, ведь она работает по ночам. Нечего удивляться, что случайные приятели не кинулись к телефону, узнав, что ее разыскивает полиция!

– Вы жестоки.

– Ничуть. Моя задача – удержать вас от попыток приукрашивать свое несуществующее прошлое. От ненужной тоски. Не убеждайте себя, что вы были обладательницей выигрышного лотерейного билета, который имели несчастье потерять.

– Кто-то стрелял в меня, – заметила Джейн.

– Верно, вот только кто? Когда вас нашли, при вас не было ни багажа, ни документов. Автомобиль, оставленный на дороге у Голливудского холма, был угнан в Лас-Вегасе двумя неделями раньше. Полицейские считают, что, путешествуя автостопом, вы сели в машину какого-то негодяя. Выбрав момент, он остановился, чтобы, затащив свою попутчицу в кусты, воспользоваться ее беспомощностью. К счастью, вам удалось вырваться из его лап и добежать до машины. Но не успели вы тронуться с места, как раздался выстрел. Некоторое время вы продолжали ехать, находясь в полубессознательном состоянии, пока значительная потеря крови не лишила вас сил. Вот вам, пожалуйста, один из возможных сценариев. Но есть и другие. Не исключено, что вы – заурядная преступница, просто-напросто укравшая автомобиль и «убитая» в перестрелке, во время неудачно завершившегося бандитского налета. Как вам подобная версия?

– Я ничего не знаю.

– И это уже хорошо. Теперь понимаете? Пусть все останется позади. У меня есть знакомые, которые не моргнув глазом выложили бы миллион долларов за то, чтобы оказаться на вашем месте, с мозгами, по которым прошлась стирающая головка, и лишиться цепей, неумолимо приковывающих человека к прошлому. Только представьте, что вы были настоящей язвой, настолько неуживчивой, что никто не захотел возобновлять с вами отношения – ни любовник, ни собственная мать! Эти люди продолжают ненавидеть в вашем лице существо, которым вы уже не являетесь. Если раньше вы любили кока-колу, то теперь вас от нее тошнит. Вы стали обожать мини-юбки, хотя прежде носили только джинсы. Прежде вам и в голову не приходило надеть бюстгальтер, а сейчас без него вы ощущаете себя голой. Всю эту ерунду я говорю для того, чтобы вы оценили с положительной стороны то, что с вами произошло. Пуля и мой скальпель лишили вас некоторой части мозговой ткани, и кто знает, что содержалось там, внутри! После заживления ваш мозг восстановится, поскольку все органы человека обладают удивительной адаптационной способностью. В случае возникающей опасности для одного из них весь организм переходит к решительным действиям: если ему не хватает какого-нибудь винтика, он его мастерит или находит замену. Все «движимое имущество», оказавшееся в мертвой зоне головного мозга, переправляется в другие участки. По дороге кое-что, конечно, теряется, но и того, что сохраняется, вполне достаточно для существования. Человеческое тело изначально на это запрограммировано: самоисправляющийся механизм.

– Почему со мной не было никаких документов?

– Вас могли ограбить, до нападения… или после – не имеет значения. Ваш чемодан, вероятно, находился на заднем сиденье, и какой-нибудь бродяга мог его стащить, пока вы теряли сознание у подножия буквы H на Голливудском холме.

– Я до сих пор не в состоянии выговорить это слово, – заметила Джейн. – Так же как и вспомнить название мелкого животного с рожками, оставляющего после себя слизистую дорожку, с домиком на спине. Догадались, кого я имею в виду?

– Остаточные явления афазии,[1] что-то вроде короткого замыкания.

– В чем я была, когда меня привезли сюда?

– Одежда вся пропиталась кровью. Я отдал ее в стирку, но она мало чем может нам помочь. Обычный ширпотреб. Удобная и недорогая, совершенно безликая. Незатейливые шмотки, приобретенные для длительного путешествия автобусом или автомобилем в магазине «Сирс и Робак». В карманах – пусто.

– Почему мое фото показали по телевизору только один раз?

– Вы не единственная, кто оказался в такой передряге. Ежедневно в Америке пропадают сотни людей, и никто не знает, как и почему они исчезли. Просто растворяются в воздухе, не оставляя никаких следов. Полицейские участки переполнены заявлениями родственников, доски объявлений забиты фотографиями. Вы одна из множества пропавших, о которых, кстати, вообще нет сведений. Какие основания отдавать вам предпочтение? Когда я осторожно выразил неудовольствие отсутствием результатов розыска, один лейтенант намекнул мне, что не стоит бить во все колокола, если однажды вас уже пытались устранить.

Решив, что он потратил слишком много времени на беседу с больной, доктор Крук изобразил на лице улыбку, похлопал Джейн по плечу и встал. На его мятых брюках виднелись пятна от кофе. Она удивилась, что ей бросаются в глаза такие детали. Откуда к ней пришла способность все подмечать, этот налет снобизма?

Крук ушел. Она нисколько на него не сердилась, в последние месяцы он уделял ей очень много внимания. Джейн ничего не помнила о своей прежней жизни, но вряд ли с кем из мужчин она была еще так близка. Разве может любовник, даже самый пылкий, похвастаться тем, что касался пальцами мозга женщины?

Но напрасно воображал Крук, что Джейн любой ценой стремится проникнуть в тайну своего прошлого. В действительности, каким бы противоестественным или нелепым это ни казалось, у нее абсолютно не было желания вновь обрести память.

Почему? Она не знала. Но ничто не могло поколебать ее уверенность в том, что лучше оставить все как есть. И дело вовсе не в отсутствии любопытства. Если бы ее попросили определить, что она чувствует, Джейн наверняка произнесла бы слово «инстинкт». Звериный инстинкт, нашептывающий ей на ухо примерно следующее: «Не оглядывайся. Иди вперед. Не теряй времени на обретение ненужного знания».

Когда Джейн пыталась быть откровенной сама с собой, она невольно признавалась, что испытывает тревожное возбуждение от того, что стала другой, освобожденной от обилия ненужных вещей, переполняющих эмоциональный багаж всякой женщины «за тридцать». Проведя в больнице полгода, Джейн повидала немало тех, кто уже не мог обходиться без постоянных консультаций у психиатров. Чего стоили их хныканья, что они, дескать, не в силах покончить с мучениями, которыми обязаны отцу или матери. В тридцать, сорок, а то и в пятьдесят лет эти бедолаги продолжали с грохотом тащить на себе кандалы, в которые их заковали в детстве. Джейн испытывала к ним жалость, к которой примешивалась брезгливость. В такие минуты она задавала себе вопрос, уж не сделала ли ее постоянная близость к человеческому страданию черствой и бесчувственной?

«А если я стану злой?» – думала она.

Однако ей было известно, что тот же путь прошли многие врачи. «Иначе свихнешься! – объяснил один практикант. – Необходимо заковать себя в броню, если не хочешь в конце концов спиться».

«Нет, я не злая, – каждый раз утешала себя Джейн. – Просто я сделала свою скорлупу толще… поглубже забралась в домик, что несет на голове животное с рожками, название которого я не могу вспомнить».

Но было ли у нее что-то еще, кроме скорлупы? А если в конечном счете все сводилось только к ней: каменное яйцо с горсткой серой пыли внутри? Оболочка, предназначенная для защиты жизни, в которой нет ничего живого.

Джейн закрыла книгу, поставила на полку и вышла из читального зала, чтобы прогуляться по больничному парку. За шесть месяцев она так и не сумела ни с кем подружиться, и ей не к кому было пойти в гости. В больнице, к счастью, Джейн отвели отдельное помещение. Она знала, что в общей палате женщины обычно убивали время, рассказывая друг другу о своей жизни и демонстрируя фотографии близких. Рядом с этими напичканными всевозможными историями наседками Джейн чувствовала бы себя безоружной, ни на что не годной. Да и что она могла предложить им взамен? Ее статус «потерявшей память» очень быстро утратил бы свою свежесть, и для соседок по палате она стала бы просто «той, кому не о чем рассказать». По правде говоря, Джейн и не горела желанием общаться с этими пленницами, осаждаемыми их громоздким прошлым. Ей казалось, что все они ютятся в неудобных, слишком тесных домах, до потолка забитых пыльными шкафами, полки которых прогибаются под тяжестью всякого хламья. Да, именно такими они ей и представлялись: опустившиеся тетки, задыхающиеся в джунглях дешевых безделушек.

То ли дело она! Ей часто снился сон. Совершенно нагая Джейн проходит по белым комнатам огромной пустой квартиры. Проникающие через окно солнечные лучи освещают бесконечную анфиладу комнат. Сияние солнца, сливающееся с белизной стен, опьяняет ее, наполняет негой, ей ничуть не страшно, наоборот! Постепенно Джейн смелеет, ее охватывают возбуждение и восторг, и она начинает носиться по комнатам, открывая новые и новые двери бесчисленных пустых комнат, белоснежных, без единого пятнышка или пылинки. «Здесь все мое, – в упоении шепчет она. – Все принадлежит мне! Я сделаю с квартирой все, что захочу!»

В этот момент она, дрожащая от счастья, обычно просыпалась в своей крошечной отдельной палате, которую выхлопотал для нее доктор Крук.

У Джейн была маленькая тайна, в которую она никого не посвящала. В кармане халата она хранила записную книжку, куда сразу после выздоровления принялась записывать все, к чему имела пристрастие. Должна же она была в конце концов понять, какую пищу любила, что ей нравилось читать или надевать на себя!

Выяснилось, что Джейн предпочитала яркие цвета пастельным оттенкам, соленья и острые блюда – пресной пище. Она терпеть не могла сахар и его производные: конфеты, пирожные, варенье. Интеллектуальные склонности Джейн подталкивали ее к чтению крутых детективов, где было много эротики, бестселлеров «черной» серии, изобилующих ужасами, что вызывало справедливые упреки медсестер: «Не читайте эту дрянь, дорогая, если не хотите подвинуться рассудком!»

Джейн не хотелось уходить из больницы, однако на нее начинало давить вынужденное заключение в четырех стенах. Порой ее преследовали абсурдные, трудно обуздываемые желания: проскакать на неукротимом скакуне по самому краю морского берега, там, где на песок набегает пенящаяся волна. Что еще? Взобраться на спину мужчине, впиться ногтями ему в бедра, до крови искусать, измучить поцелуями. Во сне она предавалась этому без всякого стыда, зато, просыпаясь, чувствовала на губах терпкий привкус греха, смешанный с ощущением испытанного блаженства. Джейн сознавала, что ее сновидения вырастают из бездарных фильмов, увиденных по телевидению в больничном холле, где вечерами собиралась толпа неразличимых, одетых в теплые халаты зрителей. Но сам факт, что сознание «вырезало» именно эти кадры, доказывал, что в ее крови бродило старое вино первобытных инстинктов. Она не рассказывала о своих снах никому, уж тем более психоаналитику, которого приставили к ней со времени ее возвращения к жизни. «Надо же, – удивлялась иногда Джейн. – Как быстро я приспособилась к вранью! Оказывается, я прирожденная лгунья: обманываю просто так, без всякой причины. Специально скрываю информацию, словно боюсь, что когда-нибудь ее могут использовать против меня».

Она брела по парковой аллее, вежливо приветствуя знакомых больных, которые в этот час любили принимать солнечные ванны, сидя на скамейках. Злые языки успели окрестить Джейн любимицей лысого доктора и перепевали на все лады подробности их «интимной связи». Крук сам дал к этому повод, проводя с Джейн слишком много времени и постоянно публикуя в медицинских журналах статьи, посвященные ее случаю.

– Он еще напишет о вас книгу, – заметила однажды одна ее соседка, – с фотографией на обложке, и все узнают, что у вас не хватает шариков. Как хотите, а мне бы это не понравилось.

Джейн старалась держаться в тени деревьев, поскольку плохо переносила солнце: ее мучили головные боли и начинал чесаться шрам. Она постоянно подносила руку ко лбу и касалась его подушечкой указательного пальца, размышляя: «Вот отсюда все и ушло, как вода из треснувшего аквариума. Теперь там пусто – ни воды, ни рыбок».

Огорчения от этой мысли Джейн почти не испытывала, хотя временами у нее захватывало дух, как у людей, перед которыми внезапно возникает величественная панорама Большого каньона или Долины Смерти.

Она отошла в сторону, уступив дорогу старушке, которая брела ей навстречу, опираясь на ходунки. В эти часы аллеи больничного парка были заполнены угрюмыми калеками со всевозможными увечьями, высыпавшими из палат подышать свежим воздухом перед очередным приемом пищи. Даже не оглядываясь, Джейн поняла, что к ней кто-то приближается, и этот человек обязательно с ней заговорит. Теперь у нее часто возникало такое предчувствие, словно ее тело беспрестанно «зондировало» окружающее пространство, но сознание никакого участия в этом не принимало.

– Как поживает прекрасная незнакомка? – раздался у нее за спиной молодой голос.

К ней обращался Кристиан Шейн, практикант, проходивший стажировку в неврологическом отделении. О любвеобильности этого красивого парня ходили легенды, поговаривали, что он успел переспать со всеми сколько-нибудь привлекательными пациентками больницы.

– Уж если он на кого положил глаз, хочешь не хочешь, а через это придется пройти! – чесала языком несносная сплетница Милдред Бенц. – Либо по доброй воле, либо во сне: если шарма красавчика Шейна недостаточно, чтобы проникнуть в стан врага, он без зазрения совести использует наркоз. Вы засыпаете сном праведника, а милый доктор тут как тут… И все шито-крыто!

Джейн была убеждена, что на практиканта наговаривали: от безделья женщинам еще и не то могло прийти в голову.

– Ну что, – поинтересовался Шейн. – С шефом разговаривали?

Джейн передала практиканту их разговор с Найджелом Круком. При нем она всегда становилась не в меру словоохотливой, и причиной тому была неловкость, которую Джейн почему-то испытывала в его присутствии. Привлекательный парень, со стрижкой под Джона Кеннеди, он наверняка мог сделать карьеру, снимаясь для обложек модных журналов. Правда, у него, державшегося с завидной уверенностью, была отвратительная манера беспрестанно дотрагиваться до своих собеседниц. Он постоянно касался их руки, плеча или груди и явно принадлежал к тем врачам, у которых в глазах вспыхивают нескромные искорки при виде раздевающейся во время консультации пациентки.

– Он сказал, что я стала другим человеком, – завершила Джейн свой рассказ, на всякий случай отодвинувшись на безопасное расстояние. – Как вы полагаете, такое возможно? Якобы этот новый человек не имеет ничего общего с моей прежней личностью.

– Я не во всем соглашаюсь с патроном, – признался Шейн, – но на сей раз он, кажется, недалек от истины. Вам доводилось слышать о Финеасе Гейдже? Это имя в медицине получило широкую известность. Парень стал жертвой несчастного случая, произошедшего в Новой Англии приблизительно в пятидесятых годах девятнадцатого века. О нем опубликованы сотни научных исследований. Работая в шахте, бригадир дорожников-строителей Финеас Гейдж заложил в отверстие скалы пороховой заряд, готовя очередной взрыв. По непонятной причине взрыв произошел преждевременно, и железная палка длиной более метра пронзила мозг Гейджа, войдя через левую щеку и выйдя наружу около темени. Как ни удивительно, бедолага не только выжил, но и сохранил дееспособность, однако его личность претерпела радикальные изменения. Просто фантастика: воистину доктор Джекилл и мистер Хайд! Представьте, по прошествии нескольких месяцев честный трудяга превратился в вороватого шалопая!

– Чем это было вызвано?

– Повреждением префронтальной области коры головного мозга, несущей ответственность за формирование моральных качеств личности. Именно там вырабатываются страх, агрессивность, сексуальное влечение. Я, разумеется, упрощаю, чтобы вы лучше поняли. При поражении этой области мозга начинают происходить потрясающие изменения. Стыдливые превращаются в безнравственных, чуткие добряки становятся ко всему безразличными, теряют привязанность к близким, и все из-за какой-нибудь крохотной опухоли. Другие, напротив, не в силах обуздать свой темперамент, пускаются во все тяжкие, начинают дебоширить. Признайтесь, Джейн, вас не тянет на всякие безобразия?

Молодая женщина потупила взор в тот момент, когда осознала, что ломает комедию, изображая смущение, которого на самом деле не испытывала. Наоборот, ей вдруг ясно представилось, как ее ногти с силой вонзаются в бедра Шейна. Разве не забавно было бы пустить кровь фатоватому красавчику, вырвав из его груди стон блаженства? С тех пор как Джейн однажды проснулась в больнице, она не имела связей с мужчинами, и что-то подсказывало ей, что лучше этого избегать. Почему? Она не знала.

– Старик постепенно превратит вас в подопытного кролика, – пошутил парень. – Вообразите, он взял на себя все расходы по вашему содержанию в больнице. А все потому, что ему выгодно держать столь завидную пациентку возле себя и разбирать по косточкам ее черепушку. В конце концов он на вас сделает себе имя. А что вы думаете? Статьи, доклады, книги – вот она, настоящая слава!

– Вы преувеличиваете, – усмехнулась Джейн.

– Нет, я прав, – настаивал Шейн. – На самом деле, принуждая вас оставаться в больничной обстановке, он замедляет процесс вашего выздоровления, в то время как вам давно пора окунуться в реальную жизнь. Здесь, в полной изоляции от мира, ваша личность никогда не восстановится.

– Но куда же мне идти? Я ничего не умею делать, – заметила Джейн.

– Вы – художница! – горячо возразил Кристиан. – Я просмотрел вашу медицинскую карту. Когда вас привезли сюда, на ваших пальцах были обнаружены следы туши, а под ногтями – графитовая пыль, которая остается от угольного карандаша. Вы не пробовали рисовать?

В знак отрицания Джейн качнула головой. Она пыталась делать наброски и писать красками во время сеансов креативной терапии, но результаты были плачевными: пятилетний ребенок справился бы с заданием лучше. Кроме того, этот вид деятельности вызывал у нее непреодолимую скуку. Она поняла, что терпеть не может все, связанное с живописью: музеи, выставки и картинные галереи.

– Хочу попросить вас об одной услуге, – поддавшись внезапному порыву, произнесла Джейн.

– Какой? Я весь внимание.

– Нельзя ли получить одежду, которая была на мне в момент поступления в больницу?

На лице практиканта отразилось неудовольствие.

– Одежда находится в специальном хранилище, поскольку продолжается следствие. Она – своего рода вещественное доказательство. Но, надеюсь, мне нетрудно будет забрать ее на часок-другой, поскольку я в хороших отношениях с кладовщицей.

Лишнее уточнение. Со всем медперсоналом женского пола у Кристиана были неизменно хорошие отношения.

– Только прошу вас, не возлагайте больших надежд на старые шмотки, – предостерег молодой человек, шагая рядом с Джейн. – Полицейские уже обшарили их до последнего шва. Лучше подумайте о будущем. Свыкнитесь с мыслью, что отсюда все равно нужно уходить. Не оставайтесь в стеклянной колбе, иначе вы будете приговорены к роли вечного испытуемого, морской свинки. Вас задавят тестами, определяющими, какой ущерб нанесен вашему моральному облику и насколько быстро развивается в вас агрессивность, будут совать под нос кучу картинок, чтобы выявить характерные фантазмы. Результаты исследований подвергнут обработке электронной аппаратурой, подсчитают, выведут закономерности. Постепенно вы утратите все шансы вновь найти себя и построить нормальную жизнь. Неужели вам все это не осточертело?

– Согласна, – вздохнула Джейн. – Но куда же мне деваться?

– Попробуем что-нибудь придумать, – прошептал Шейн. – Посмотрим, нельзя ли пристроить вас в какой-нибудь реабилитационный центр. Там будет и крыша над головой, и посильная работа. Вы в конце концов начнете нормально общаться с людьми.

Кристиан продолжил рассуждения на эту тему, однако Джейн его больше не слушала: ей не терпелось поскорее увидеть одежду.

Вместе с практикантом молодая женщина спустилась в подвал, где в полутемном зале на металлических полках лежали сотни полиэтиленовых пакетов. Шейну пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы получить у кладовщицы обычную картонную коробку с биркой, на которой значились имя и фамилия Джейн, номер медицинской карты и дата ее поступления в больницу.

– Дело в шляпе, – произнес парень, передавая коробку своей подопечной, – получите ваше хозяйство. Только не забудьте вернуть, когда все посмотрите, и помните мой совет: не ломайте голову над неразрешимыми загадками. Уверен, ваш скарб не вызовет никаких воспоминаний… но даже если нечто подобное и произойдет, не придавайте этому значения.

Быстрым шагом, так что халат за его спиной вздулся парусом, Кристиан стал удаляться по коридору, старательно изображая занятого человека.

С замирающим сердцем Джейн прижала коробку к груди. Вещи, находившиеся внутри, мягко перекатились, ударившись о нижнюю стенку. Что там? Одежда? Обувь?

Толкнув дверь, молодая женщина вошла в каморку, где хранились моющие средства. Посреди кладовой стоял большой металлический стол, возле которого и устроилась Джейн, водрузив на него драгоценную коробку. Сердце сильно колотилось, но не от страха или тревоги, как можно было ожидать. Она скорее испытывала волнение, то приятное возбуждение, в котором к сладости примешивается стыд и которое способно вдребезги разбить опостылевшую рутину именно в тот момент, когда она становится непереносимой. Предательский голос нашептывает тогда: «Будь что будет. Чем хуже, тем лучше».

Держась обеими руками за бугристую крышку, Джейн открыла коробку. Внутри, за перегородками, лежали кое-как наваленные вещи, принадлежавшие ей в другой жизни. Она достала их и разложила на столе. Ее сразу разочаровал пастельно-нежный цвет блузки: поросячье-розовые и голубоватые тона, которые она ненавидела. Одежда примерной барышни, экономной хозяюшки без гроша в кармане. Вещи плохого покроя, несомненно, купленные на распродаже. Даже ткань показалась ей неприятной на ощупь. От жалких шмоток разило бедностью, забитостью; у их хозяйки, судя по всему, была одна цель: как можно меньше выделяться в толпе себе подобных. Нижнее белье ничуть не лучше: монашеское, если не сказать бесполое.

«Это не мое», – подумала Джейн. Странно, что ей в голову пришла такая мысль, но она была убеждена: эти вещи никак с ней не связаны. Убогое, некрасивое тряпье: нейлон, акрил. Такую одежду по вечерам стирают в раковине дрянного мотеля, а по ночам сушат над ванной. Она любила совсем другие, благородные ткани – натуральный шелк, изысканный альпак, дорогую шерсть. Конечно, ничего подобного Джейн не носила, с тех пор как однажды проснулась в больнице, но она это знала… чувствовала.

Затем Джейн осмотрела предметы, беспорядочно валявшиеся на дне коробки, всякие мелочи, вероятно, извлеченные из карманов. Измазанный в крови томик английской поэзии конца XIX века. Чтиво школьной учительницы! Она пробежала глазами книгу, но не смогла прочесть и десяти строк. Закладкой служила обертка от шоколадки с медовой начинкой – кондитерского изделия, к которому она питала отвращение. С удивлением Джейн обнаружила женскую прокладку в стерильной упаковке, в то время как она использовала только тампоны.

«Вещи не мои, – окончательно убедилась она. – Все это принадлежит кому-то другому».

Впервые со времени их разговора с доктором Круком Джейн вдруг осознала, что ее личность действительно изменилась. Если прежде она была скромной девицей, рядившейся в блузки тошнотворно-розового цвета, дурехой, смакующей слащавые стишки вприкуску с приторным шоколадом… то теперь она стала иной.

Джейн с легкостью отрекалась от такого прошлого, у нее не было ни малейшего желания воссоздавать образ девицы, ничем не выделявшейся из серой массы. Интуиция ей подсказывала, что она была рождена совсем для иного, для высоких скоростей жизни в промежутках между двумя умопомрачительными авиаполетами, двумя головокружительными поездками в спортивном автомобиле или двумя бокалами восхитительного французского шампанского.

Скомкав одежду и кое-как запихав ее обратно в коробку, она поспешила поскорее освободиться от груза воспоминаний.

Старина Крук, как выяснилось, был прав: ранение полностью трансформировало ее личность. Несколькими минутами раньше, заглядывая в коробку, Джейн надеялась, что ей откроется нечто сокровенное, высшая правда, но нашла лишь маскарадный костюм, вещи, которые она могла бы надеть, чтобы создать образ своего антипода.

Вернув кладовщице изъятую на время «единицу хранения», Джейн поспешила в свою комнату. Она не догадывалась, что через три часа и десять минут ее вновь попытаются убить.

## Глава 3

Нападение на Джейн произошло ночью, после того как, в соответствии с местным распорядком, в палатах был выключен верхний свет и зажжены ночники. Незадолго до отбоя больным раздали лекарства, и Джейн приняла легкое снотворное, которое назначил ей врач. В отличие от многих других пациентов она никогда не испытывала беспокойства перед тем, как лечь в постель, ее сны чаще всего были приятными или несли в себе пленительную новизну. Сначала она записывала сновидения в заветный блокнот, чтобы потом рассказать их содержание своему психоаналитику, но тот умудрился давать им настолько вольное и примитивное толкование, что Джейн была разочарована и прекратила эту практику. Желание вырвать у нее признание, что, дескать, на самом деле она с трудом подавляет свои сексуальные желания и стремление переспать с лечащими врачами (стало быть, и с ним тоже!), превратилось у психоаналитика в навязчивую идею.

Сняв халат, Джейн надела ночную рубашку из розового хлопка, подаренную ей доктором Круком. Кроме нее у молодой женщины было еще несколько не представлявших никакой ценности вещей, которые ссудили ей медсестры или пациентки из соседних палат, узнав о ее бедственном положении. Не будь их, Джейн пришлось бы довольствоваться удручающе бесформенным бельем, которое выдавалось в больнице или приносилось в дар посетительницами из Армии спасения.

Она с наслаждением вытянулась на постели, размышляя над словами Шейна. Может ли она требовать, чтобы ее выписали? Ей не должны отказывать, ведь она неопасна для окружающих.

Подопытное животное – так, кажется, сказал о ней Кристиан? Неужели правда, что Крук, искусственно продлевая пребывание своей пациентки в больнице, просто хочет иметь ее под рукой на случай, если она неожиданно ему понадобится?

Джейн попробовала проанализировать, что она чувствует при мысли о скором освобождении. Испытывает ли тревогу? Нет. Только одно: странное возбуждение, к которому примешивается нетерпение. Она нисколько не страшилась будущего, а ее показная боязнь предназначалась исключительно для врачей. Цель же комедии для нее самой оставалась загадкой.

«Обманщица, – подумала Джейн. – Все время врешь, изворачиваешься». Теперь у нее это был рефлекс, постоянная манера поведения, не зависящая от ее воли. Стоило ей открыть рот, как с языка слетала очередная ложь, горячая, как свежеиспеченный пирожок.

Она закрыла глаза – начинало действовать снотворное. Ее вновь посетил знакомый сон… Нагая Джейн прогуливалась по громадной белой квартире, открывая все новые двери, шла по бесконечно длинному коридору. Внезапно одна из дверных ручек, до которой только что дотронулись пальцы Джейн, на глазах у нее превратилась в змею. Мерзкая рептилия поползла по руке вверх и обвила ее шею. Джейн почувствовала, что задыхается.

Вся в поту, она проснулась. Стояла глубокая ночь. Кто-то выключил ночник, но Джейн разглядела нависшую над постелью темную фигуру и почувствовала, как чьи-то руки с силой сжали ей горло, пытаясь задушить. Она стала отбиваться, скользя ногтями по ткани медицинского халата, но дышать становилось все труднее, тело, с каждой секундой утрачивая волю к сопротивлению, больше не слушалось. В последнем отчаянном усилии Джейн резко выбросила руку назад, где в изголовье стоял металлический столик с графином и стаканом, и качнула его. У нее так звенело в ушах, что она не услышала, как упавший сосуд с грохотом разбился о кафельную плитку пола. Однако злоумышленника, как видно, это испугало. Разжав пальцы, он отпрянул. Джейн хотела вцепиться негодяю в физиономию и выцарапать ему глаза, но она, увы, была уже на грани обморока. В полузабытьи молодая женщина услышала, как скрипнула дверь, через которую нападавший выскользнул в коридор. Через несколько мгновений в палату ворвалась дежурная медсестра с возмущенным криком:

– Что, в конце концов, здесь происходит?


Покушение на жизнь Джейн, как ни странно, не вызвало у медперсонала той реакции, на которую она была вправе рассчитывать. Когда молодая женщина заговорила об этом со старшей медсестрой, та лишь недоуменно пожала плечами. Не помогли и синяки, продемонстрированные в качестве доказательства. Увидев их, один из практикантов не моргнув глазом поставил диагноз: «Стигматы, симптом истерии».

Впрочем, вряд ли стоило этому удивляться. Ежедневно в больницу поступало большое количество пострадавших с огнестрельными или ножевыми ранениями, самоубийц-неудачников, наркоманов, еле выбравшихся из комы после передозировки. В любое время суток в коридорах теснилась эта вопящая, беснующаяся и выкрикивающая апокалиптические пророчества окровавленная братия. В недрах больницы появлялись на свет дети-мутанты, обязанные своим уродством наркоманам-родителям; младенцы, слепые по той простой причине, что родились без глаз; фантастические чудовища, с которыми врачи не знали, что делать, и которые, слава Богу, чаще всего не проживали и нескольких часов. Много ли могли значить в таких условиях жалобы пациентки, страдающей потерей памяти? Инцидент был зафиксирован в ночном отчете медсестры, который она затем передала дежурному врачу, а тот без особых комментариев направил его доктору Круку.

Оправившись от испуга, Джейн так быстро пришла в себя, что это ее удивило. Можно подумать, что в прежней жизни она только тем и занималась, что переживала такого рода испытания. Утром Джейн внимательно рассмотрела свою шею в зеркале туалетной комнаты. На коже остались большие красноватые синяки; было трудно глотать. Она не сомневалась, что кто-то пытался свести с ней счеты. Напрасно врачи убеждали ее в том, что она ненормальная, разве это могло поколебать ее уверенность? Кем был тот человек? Ведь только в детективных фильмах убийца в медицинском халате и со стетоскопом мог безнаказанно разгуливать по палатам. В жизни было все не так просто. В холлах корпусов охрана тщательно проверяла посетителей, и посторонние не могли туда пройти. Да и персонал брал на заметку каждого незнакомца, появившегося в их владениях, ведь нельзя было исключать, что любители приключений попытаются проникнуть в аптеку за морфием, возбуждающими или успокоительными таблетками. Кроме того, этаж, где находилась комната Джейн, был на редкость тихим, и ночной гость немедленно вызвал бы подозрение сиделок. Кто же он?

«Значит, кто-то свой, – решила она. – Санитар или врач, чье присутствие на этаже никому не показалось странным».

В больнице она уже полгода, так почему ее пытались устранить именно прошлой ночью?

«Чем мой вчерашний день отличался от предыдущих? – размышляла Джейн. – Что в моем поведении насторожило убийцу и подтолкнуло к решительным действиям?»

Она воспроизвела в памяти все, что случилось накануне, вплоть до мельчайших деталей. Встречи с Круком и Кристианом Шейном… а также с десятками людей, принадлежащими к обслуживающему персоналу больницы, не говоря уже о больных.

Найджел Крук еще раз напомнил, что она превратилась в другого человека. Шейн посоветовал поскорее обрести свободу и дал возможность осмотреть одежду, которая была на ней в момент трагедии.

Одежда… может, это и есть ключ к произошедшему? Или роковую роль сыграло известие, что Джейн скоро покинет больничные стены? Интересно, говорил ли с кем-нибудь об этом Кристиан? Не исключено, что кладовщица предупредила таинственного мистера Икс о том, что «потерявшей память» захотелось взглянуть на свои пожитки.

Что же, однако, в этих фактах могло представлять угрозу для агрессора?

«При мне не оказалось документов, – рассуждала Джейн, – вряд ли меня пытались выдать за кого-то другого. И потом, в этом случае меня изуродовали бы до неузнаваемости и сделали так, чтобы невозможно было снять отпечатки пальцев. Я – это я, то есть никто, и если преступник видел мою медицинскую карту, то должен знать, что у меня практически нет шансов вновь обрести память».

Ответа не было. Если только кто-то, остававшийся столько времени в тени, не заподозрил, что она симулирует потерю памяти.

У Джейн заломило в висках, шрам стал болезненным на ощупь, и она начала массировать голову. «Тем не менее я на редкость спокойна, – говорила себе она. – Можно подумать, я к этому привыкла».

Затем она вспомнила объяснения Кристиана Шейна. Поражение префрональной области мозговой коры часто приводило к потере чувствительности, больной становился невосприимчивым к внешним раздражителям: смерть близкого родственника не вызвала бы у него ни душевных мук, ни обычного интереса. Не следовало ли рассматривать подобное «самообладание» признаком того, что она постепенно теряет нормальные человеческие качества? Такая перспектива заставила Джейн содрогнуться.

Ровно в десять утра Джейн навестил лечащий врач. Войдя в палату с озабоченным лицом, Крук сразу приступил к изучению синяков на ее шее. От молодой женщины не укрылся взгляд, который он бросил на ее руки, очевидно, сравнивая размер пальцев с гематомами.

– Я не душила себя сама! – бросила она сухо. – Не считайте меня сумасшедшей!

Крук отступил на шаг и задумчиво произнес:

– Я и не предполагаю, что вы себя душили. Вы могли сделать это, находясь в бессознательном состоянии.

– Зачем?

– Чтобы привлечь внимание. То же происходит с детьми, начинающими мочиться в постель, когда в семье появляется новорожденный. Возможно, у вас сложилось впечатление, что врачи стали вами меньше заниматься.

– Но это же глупо!

– Понаблюдав за вами, Джейн, психолог пришел бы к выводу, что в вас борются противоречивые чувства: с одной стороны, вы хотите поскорее отсюда выбраться, а с другой – боитесь оказаться в чуждой вам внешней среде. Предпочитая оставаться здесь, вы наносите себе увечье, которое могло бы оправдать ваше дальнейшее пребывание в больнице.

Джейн пожала плечами. Она начинала жалеть, что не сохранила ночное происшествие в тайне, а рассказала о нем дежурной медсестре. Но как иначе она могла себя защитить, если ее враг находился среди медицинского персонала?

– Вам не кажется, что тот, кто в меня стрелял, напал на мой след и решил завершить начатое? – спросила Джейн.

Крук поморщился.

«А может, он так улыбается? – мелькнуло у нее в голове. – По его лицу невозможно определить настроение!»

– Нельзя и это сбрасывать со счетов, – допустил врач. – Я уже поставил в известность следователя, который ведет ваше дело. Как видите, такой возможности я не исключаю.

– Но вы в нее не верите!

– Надеюсь, все проще. Люди с поврежденным мозгом часто страдают галлюцинациями. Их сны достигают такой степени правдоподобия, что кажутся им реальностью и вызывают у них появление стигматов. Так, у женщины, которой приснилось, что ее ударили ножом в живот, может начаться внутреннее кровотечение. Наверняка вы слышали о таких «чудесах»: у религиозных фанатиков чуть ли не по команде открываются раны, подобные тем, что были у распятого Христа.

Джейн вздохнула. У нее не было никакого желания выслушивать очередную лекцию.

– Нужно как следует все обдумать, – объявил Крук, покидая палату. – Постараюсь проиграть в уме различные варианты и найти оптимальный выход. Может, действительно самое лучшее для вас – оставить больницу.

## Глава 4

Во второй половине дня к Джейн зашла медсестра, которая дала ей подписать документы, отныне освобождающие администрацию от всякой ответственности за состояние больной. Поджав губы, она также проинформировала Джейн, что доктор Крук ожидает ее на служебной автостоянке. Ей также был передан флакон со снотворными таблетками, приготовленными специально для нее лечащим врачом, и расписание консультаций, на которые бывшей пациентке следовало являться в течение трех ближайших месяцев.

– Разумеется, поступайте, как сочтете нужным, – бросила ей медсестра. – Возможно, вы предпочтете, чтобы за вами ухаживал личный врач.

По тому, как было произнесено слово «личный», Джейн поняла, что мерзавка в своем воображении уже видела ее в постели Крука. Но, по правде говоря, большой обиды она не почувствовала.

Произведя «инвентаризацию» имущества, Джейн обнаружила, что, за исключением нескольких дешевых предметов туалета, ей нечего было брать из больницы. Уложив скромные пожитки в целлофановый пакет, она вышла из палаты, не испытывая никакого ностальгического чувства и не собираясь прощаться с соседками по этажу.

Найджел Крук ждал ее внизу, нетерпеливо прохаживаясь возле большой машины синего цвета, которую Джейн не смогла бы назвать правильно. Она совсем не знала марок автомобилей и с трудом представляла, о чем идет речь, когда их при ней упоминали. Названия машин казались ей претенциозными, как и все имена, которые люди дают неодушевленным предметам.

На Круке был изрядно помятый костюм из синтетической ткани, настолько неприметный, что Джейн подумала о том, что он идеален для агента ФБР. Не хватало последнего штриха – невзрачного головного убора, прикрывающего выразительную лысину. Но она тут же одернула себя: много ли она знала о привычках федеральных агентов?

– Какая это машина? – поинтересовалась Джейн, ткнув пальцем в капот.

– «Плимут». «Плимут-рилайнт», – ответил врач. – У вас появилось желание сесть за руль?

– Что вы, я не умею водить и никогда не умела.

– Ошибаетесь. На руле автомобиля, покинутого на Голливудском холме, нашли ваши отпечатки пальцев.

– Тогда, значит, забыла, как это делается.

Доктор открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья, и Джейн села в машину. У нее немного кружилась голова, и она еле сдерживалась, чтобы не почесать шрам: когда она была чем-то встревожена, приток крови вызывал сильный зуд в еще нежной кожной ткани. «Лгунья, – произнес ее внутренний голос. – Ты ничуть не встревожена. Возбуждена? Бесспорно. Но только и всего».

– Куда мы поедем? – спросила Джейн. – В какой-нибудь приют или благотворительное заведение?

Не без брезгливости она взирала на то, как Найджел Крук с трудом втискивался в автомобиль. Объемистое брюшко явно ему мешало, к тому же от него пахло потом, как от всех тучных людей при малейшем физическом усилии.

– Нет, – ответил врач. – Все это не годится. Уж больно удручающая там обстановка. Есть и другой вариант. Не знаю, придется ли он вам по вкусу, но уж во всяком случае позволит вырваться из безрадостной больничной среды. Дело в том, что у меня есть дом в Беверли-Хиллз…

– О! Так вы богач? – удивилась Джейн.

– Скорее наоборот, – возразил Крук, трогаясь с места. – Вилла передана мне в пожизненное пользование одним нефтяным магнатом, которого я спас от прогрессирующего паралича, удалив ему тромб из кровеносного сосуда в мозге. Операция прошла удачно. Ему захотелось меня отблагодарить, что он и сделал таким вот экстравагантным способом. Следовательно, до тех пор, пока со мной не случится чего-либо подобного, я – законный владелец этой халупы.

– Наверное, там очень красиво?

– Я редко туда наведываюсь. Мне неуютно на вилле – уж слишком шикарно. Я чувствую там себя приживалом и обычно использую только кабинет. Да и сплю в том же кабинете, на диване, в своем спальном мешке.

Он немного помолчал, а потом продолжил:

– Знаете, ведь меня зовут не Крук. Настоящее имя вашего покорного слуги – Улисс Коркодиамантопулос. Мой отец – иммигрант из Греции – держал бакалейную лавку в одном из бедных кварталов Лос-Анджелеса. И поскольку он упорно отказывался отпускать товар в кредит, за ним закрепилось прозвище Плут.[2] Когда же отец решил окончательно обосноваться в Америке, то назло всем взял это имя. Так что Беверли-Хиллз не мой родной район.

– А правда, что там до сих пор находят пожарные краны из чистого золота?

– Нет, всего лишь с золотым покрытием, не будем преувеличивать. И потом, это уж скорее в Уэствуде.

Крук старался ехать как можно скорее, с трудом пробивая себе путь в плотном потоке автомобилей, наводняющих скоростную автостраду.

– Дом на самом деле превосходен, – заметил врач, – да к тому же окружен прекрасным парком. Все выходы с территории виллы контролируются электронными средствами защиты. Там вы будете в безопасности.

– Чем мне предстоит заниматься?

– Делайте что хотите: ешьте, принимайте солнечные ванны, плавайте в бассейне, катайтесь на велосипеде. Пока ограничьте свою задачу восстановлением физической формы. А когда наберете несколько килограммов, я подыщу вам занятие. В кабинете есть компьютер, постарайтесь освоить его. У меня накопилось множество материалов, которые вы могли бы для меня перепечатать.

Джейн беспокойно заерзала на сиденье.

– Правда, что вы оплачивали мои счета в больнице?

– Да. У вас же не было страховки, верно? Мне хотелось за вами понаблюдать, посмотреть, как будет протекать процесс выздоровления. И делал я это не для одной вас, но и для тех людей, кто завтра окажется в вашем положении. Врач обязан думать о таких проблемах – это моя работа. Не расстраивайтесь. Позже, когда вы будете кредитоспособны, сможете возместить мне все расходы. И хочу сразу внести ясность: я везу вас туда не для того, чтобы с вами переспать. У меня жена, дети, и я полностью удовлетворен своей супружеской жизнью. Я не принадлежу к тем, кто заводит шашни с пациентками. Мне известно, что о нас с вами болтают в больнице. Люди порой бывают удивительно жестоки, но тут уж я бессилен – это не оперируется.

Попробовав определить, не испытывает ли она вину от того, что ее фактически берут на содержание, Джейн пришла к отрицательному выводу. «Ведь я подопытный кролик, – сказала она себе, – а это заслуживает компенсации».

Собственный цинизм ее удивил: она считала себя более сентиментальной. Чтобы нарушить тягостное молчание, Джейн возобновила разговор:

– Иногда мне трудно определить, что находится справа, а что слева. Это нормально?

– Позже все восстановится.

– На моем теле есть нечувствительные участки – на спине и животе. Если уколоть их иголкой, выступит кровь, но я совсем не чувствую боли. Я прочла в одной книге, что в средние века это служило доказательством того, что человек продал душу дьяволу.

– Верно! Из-за этого сожгли на костре множество людей, страдающих истерией. В вашем случае это одно из последствий черепной травмы. Часть нервов были отрезаны от своей базы. Они продолжают передавать сигналы, но на другом конце нет никого, кто мог бы прослушать «сообщение».

Крук улыбнулся, добродушно заметив:

– Знаете, до ранения вы курили.

– Неужели?

– На пальцах и зубах остался никотиновый налет, а в легких сохранились значительные следы загрязнения. Надеюсь, больше у вас нет тяги к сигаретам?

– Что вы! – поспешно возразила Джейн. – Я просто не переношу курящих людей. Запах табака меня раздражает.

– Вот видите! – обрадовался врач. – Еще один знак того, что ваша психика полностью трансформировалась. В организме скорее всего произошло множество изменений. Будь у вас достоверные свидетельства о прежней жизни, сегодня вы столкнулись бы с тем, что даже ваши эрогенные зоны изменились. Бывшему любовнику пришлось бы иметь дело с совершенно другой женщиной.

По привычке Крук пустился в пространные рассуждения, которые Джейн больше не слушала, сосредоточив все внимание на его руках. Наблюдая за движениями водителя, Джейн старалась их запомнить, поражаясь, до какой степени она невежественна в автомобильном деле.

Бросив взгляд на свою спутницу, Найджел разгадал ее мысли.

– Не паникуйте, – проговорил он. – Все закономерно: если знание стерто, то это навсегда. У меня был пациент, который после трех часов комы забыл все, что знал, включая родной язык. Пришлось учить его говорить, слово за словом, как маленького ребенка.

– Любопытно.

– Мозг – область загадок, которую только начали исследовать. Сами понимаете – на освоение космоса требуется время.

Больше они не обменялись ни словом, до тех пор пока не подъехали к подножию холма.

– Ах да! – спохватился Крук. – Остается уладить еще одно небольшое дельце. Надеюсь, вы не примете это слишком близко к сердцу. Хотел сказать вам пару слов о том типе, который предоставил виллу в мое распоряжение: он попал в авиакатастрофу, в результате которой погибли его жена и ребенок, а сам он чуть не превратился в паралитика. Бедняга управлял собственным спортивным самолетом и однажды неудачно приземлился. Короче говоря, вещи покойных до сих пор находятся в доме. С момента трагедии этот человек там не показывался, однако потребовал, чтобы оттуда ничего не выбрасывали и оставили все как есть. Несколько мрачная прихоть, но по-человечески очень понятная. Не будет ли вас это смущать?

Джейн удивленно подняла брови. «Да мне наплевать, – подумала она, – какое мне дело до их барахла?» Но озвучить свои мысли не решилась, предпочитая в очередной раз соврать.

– Грустно и трогательно, – произнесла она вполголоса. – Я постараюсь к этому привыкнуть.

Откуда в ней подобная бесчувственность? Неужели больничная атмосфера сделала ее до такой степени равнодушной к человеческому горю, вроде старушек медсестер с потухшим взглядом, которых ничто уже не волнует?

Внезапно Джейн заметила, что краем глаза Крук за ней наблюдает, отслеживает каждое ее движение.

«Мерзавец! – мысленно возмутилась она. – Постоянно за мной шпионишь, а сам тем временем наверняка прокручиваешь в голове очередную статейку».

Теперь она яснее понимала его игру. Крук привез ее сюда, опасаясь, что она удерет из больницы. Доктор обеими руками держался за любимого «подопытного кролика», ибо без него – прощай чудесные доклады на симпозиумах невропатологов и уникальные статьи в международных медицинских журналах! Не стремясь научить птенца пользоваться собственными крыльями, он просто менял ему клетку.

Не подавая виду, что она возмущена, Джейн постаралась сосредоточиться на мелькавшем за окном пейзаже. Дорога медленно взбиралась на лесистый холм, где островки обильно орошаемой растительности соседствовали с проплешинами абсолютно голой почвы. Казалось, земля затаилась в ожидании, готовая обратиться в красную пыль и взвиться в воздух при первом же порыве ветра. Каждая вилла здесь была цветущим оазисом, отвоеванным у пустыни.

– Приехали! – объявил Крук и, достав из кармана пульт дистанционного управления, нажал кнопку.

Тяжелые металлические ворота раскрылись. Владение охраняла трехметровая стена, над которой возвышались стройные кипарисы. Джейн выглянула в окно. Виллу окружал парк, огромный, как площадка для игры в гольф. Подобные «лужайки», наверное, поглощали столько воды, что ею можно было напоить животных целого зоосада в самый сильный зной. Бархатисто-зеленый цвет газона создавал атмосферу изысканного английского парка, который невозможно было представить на вершине этого выжженного солнцем холма.

Как только автомобиль выехал на аллею, ворота бесшумно закрылись.

«Фотоэлемент», – подумала Джейн.

– Здесь кто-нибудь живет? – поинтересовалась она.

– Дом пуст, – ответил врач. – Раз в три дня бывает женщина-мексиканка, которая привозит продукты и делает уборку. На вилле огромные запасы консервов и замороженных продуктов. Я наведываюсь сюда крайне редко, однако служанка продолжает делать свое дело, будто здесь по-прежнему живет все семейство. Я пробовал объяснять, что в хозяйстве произошли изменения, но бесполезно – она не знает и шести слов на английском. Мексиканка регулярно избавляется от просроченных продуктов, заменяя их свежими. Не стоит забивать себе голову: все делается по договоренности моего бывшего пациента с адвокатской фирмой Мемфиса.

– Ваш бывший пациент на редкость щедр. Не рассчитывайте, что со мной вам так же повезет.

– Для него это сущий пустяк, только в одной Калифорнии у него с десяток подобных домов.

Приняв серьезный вид, Крук вложил в руку молодой женщины пульт.

– Возьмите, у меня есть другой. Смотрите не потеряйте! Здесь все управляется с помощью этой магической коробочки. Как только за вами закроется входная дверь, сразу же произойдет повторное включение охранной системы. Если вы попробуете открыть дверь вручную, в окружной комиссариат поступит сигнал тревоги, и на место прибудут полицейские с винтовками наперевес. Нужно сообщить им о вашем пребывании в доме, чтобы избежать неприятностей. Уж слишком они там все нервные!

Джейн взглянула на пульт, в середине которого выступала резиновая кнопка.

– Окна не открываются, – продолжил Крук. – Не опасайтесь случайных визитеров: здесь вы в полной безопасности. Никакой ночной гость не рискнет сюда сунуться, чтобы причинить вам зло!

Молодая женщина закусила губу.

– Ведь вы мне тогда не поверили, правда? – не слишком любезно бросила Джейн. – Все еще думаете, что я сама оставила следы на своей шее?

Не ответив, Крук вышел из машины. Теперь его костюм выглядел еще более небрежным, чем на больничной стоянке.

– Не знаю, – сказал он. – С префронтальными пациентами может происходить все, что угодно. Однако нет ничего невозможного и в том, что кто-то действительно проник в вашу палату. Воришка из числа больных или просто любитель приключений, решивший попытать удачу. Медсестры ведь не тюремщицы, чтобы следить за каждым!

Не желая вновь доказывать свою правоту, Джейн вышла из автомобиля и, повернувшись к Круку спиной, направилась к дому.

Вилла представляла собой большое строение с плоской крышей и огромными окнами вместо стен. Сказочный стеклянный дом, абсолютно прозрачный.

– Впечатление хрупкости обманчиво, – угадал врач мысли своей спутницы. – Это ветровое стекло «боинга», способное выдержать бурю или выстрел дробовика, после которого на нем не появится ни малейшей трещинки.

Джейн нажала кнопку пульта, и дверь с легким шипением раскрылась.

– Чудо домашней электроники! – с детской гордостью произнес Крук. – В течение дня стекла меняют окраску в зависимости от интенсивности солнечного света. Оттенок выберете сами на центральной панели: голубой, розовый или желтый.

– Довольно! – остановила его Джейн. – Вы начинаете напоминать агента по недвижимости, расхваливающего товар.

Доктор остался стоять с раскрытым ртом, на его лице отразилось недоумение. Однако Джейн и не подумала извиниться, теперь ей хотелось, чтобы Крук поскорее ушел. Стеклянный дом! Лабораторное оборудование, куда помещают крыс, чтобы оценить их сообразительность. И эта клетка, по его мнению, могла способствовать ее выздоровлению?

Еще несколько минут ушло на ознакомление с виллой. Повсюду ощущался не просто достаток, а богатство, роскошь. Джейн догадывалась, почему Крук чувствовал себя здесь не в своей тарелке. В подобной обстановке поневоле начинаешь ощущать себя паразитом. Внутреннее убранство большей части дома напоминало помещения «скальных дворцов» индейцев навахо. Некоторые комнаты имитировали жилища пещерных людей с настенными росписями в виде геометрических орнаментов. Не обошлось и без своеобразного зимнего сада, представленного твердыми как камень растениями ариокарпуса.[3] Стоит ли говорить, что в этом доме, обставленном не только со вкусом, но и с размахом, не могло быть места хламу с мексиканских базаров, который индейцы норовят всучить неразборчивым иностранцам!

В зале для приема гостей место пола занимала стеклянная плита – под ней находился разноцветный «песчаный рисунок», на изготовление которого ушли тысячи часов кропотливой работы, а уничтожить его могло простое дуновение ветерка.

– Ну вот, – заключил Найджел Крук, – считайте, что вы у себя дома. Устраивайтесь. Здесь вам ничто не угрожает. Всякий, кто попытается перелезть через стену, обязательно попадет в поле зрения детекторного устройства, реагирующего на движущийся объект. В этих краях все виллы оборудованы электронными средствами защиты. Экран начинает действовать с наступлением темноты. Если захотите прогуляться в парке после захода солнца, выключите систему охраны, нажав кнопку пульта. Запомнили? Чтобы включить ее снова, сделайте то же самое, когда вернетесь.

– Я не собираюсь выходить по ночам.

– Телефон действует через спутник, поэтому не опасайтесь, что вам перережут провод. В память введен мой номер, так что звоните мне в любое время.

Еще с четверть часа Крук донимал ее инструктажем, который Джейн оставила без внимания. Дом особого впечатления на нее не произвел: молодой женщине отчего-то казалось, что раньше она жила в похожей обстановке. Скорее всего это было проявление ложной памяти, очередная иллюзия, как у большинства префронтальных больных, по изящному выражению Крука.

Когда наконец ворота за машиной закрылись, Джейн почувствовала облегчение – присутствие врача ее тяготило. Некрасивый Крук отнюдь не пробуждал в ней нежных чувств, к тому же, подобно многим коротышкам, он не мог устоять перед соблазном демонстрировать окружающим свою власть. Кстати, лысые мужчины всегда вызывали у Джейн отвращение. «Всегда? – с усмешкой произнес голос, постоянно звеневший в ее голове. – Твое «всегда» ограничивается шестью месяцами!»

После отъезда Крука Джейн решила еще раз осмотреть виллу. Раньше здесь жила женщина, и огромный шкаф был заполнен одеждой. Джейн с наслаждением трогала нежную ткань дорогих платьев, наверняка купленных на Родео-драйв. Откуда она это знала? Неужели еще одно проявление симптома «дежа-вю»? Внезапно Джейн поймала себя на мысли, что без зазрения совести роется в вещах умершей хозяйки дома. И ничто ее не останавливало: ни суеверный страх, ни уважение к памяти усопшей.

Джейн отложила в сторону несколько предметов, которые могла приспособить для своих нужд. Покойная была с ней примерно одного роста, но полнее. Ничего не поделаешь. Все равно это лучше, чем лохмотья Армии спасения, которые она была вынуждена носить долгие месяцы.

Выдвинув ящик отделанного мрамором комода, Джейн выбрала кое-что из шелкового белья и отправилась в душевую, где все было устроено по последнему слову техники, такую огромную, что в ней можно было проводить заседание административного совета. В кабинке струи воды били одновременно со всех сторон, и было достаточно нажать кнопку, чтобы их сменили потоки душистого теплого воздуха, благодаря которым тело обсыхало без использования полотенца. Приняв душ, Джейн набросила на плечи махровый халат и взглянула на свое отражение в зеркале, висевшем над раковиной, сделанной из оникса. Какая отвратительная черная щетина у нее на голове! Почему же проклятые волосы так медленно отрастают? На нее смотрела Жанна д’Арк с пробитым черепом, которую, увы, не сумел защитить ее шлем. Да, не помешало бы навесить несколько килограммов плоти на этот хрупкий костяк недокормленной лани! Когда Джейн вышла из душевой, за ее спиной сам выключился свет.

Она не спеша прошла в детскую, набитую всевозможными электронными игрушками, видеокассетами, пластмассовым оружием и коллекцией бейсбольных бит. На кровати возле раскрытого журнала с комиксами лежали грязные детские носки. Судя по всему, мексиканке было запрещено переступать порог «святилища».

Джейн постаралась определить, оказывал ли на нее вид комнаты тяжелое впечатление. Найди она в себе хоть каплю грусти, смущения или сочувствия, она испытала бы облегчение, однако в ее душе не отозвалось ни одной струны: там не было ничего, кроме холодного безразличия. Какое ей дело до этих людей, которых богатство не уберегло от злодейки с косой? Впрочем, у Джейн было слишком много собственных проблем, чтобы оплакивать чужое несчастье. «По крайней мере я не лицемерка», – утешила себя она, выходя из детской.

Потом она спросила себя, не означала ли эта черствость, что она вступила в новую фазу болезни. Возможная деградация нравственности приводила Джейн в ужас. Неужели ей суждено превратиться в чудовище, живой труп, неспособный прийти в волнение при виде людского горя? «Ты меняешься, – подумала она. – Все происходит само собой, независимо от твоей воли. Представь, что к тебе в дом проник злоумышленник. Сначала он прячется в чулане, выбираясь по ночам, чтобы порыться в холодильнике, однако наступит час, когда он почувствует себя хозяином и выгонит тебя на улицу. Если не проявишь бдительности, твоя песенка спета. Не пускай все на самотек, цепляйся изо всех сил за то, что еще сохраняет в тебе человека».

И сразу же, словно мозг отозвался на ее команду, к горлу Джейн подступил ком, и она чуть не расплакалась. Эти с трудом сдерживаемые рыдания ее немного ободрили. Если она способна плакать, значит, еще не все потеряно.

Она прислушалась к звуку своих шагов. Действительно, вилла не казалась приспособленной для жизни, она была построена по капризу набоба, который жаждал заставить клиента заключить с ним выгодную сделку до того, как на стол будут водружены рюмки с ликером – необходимый атрибут достижения компромисса. Не дом – визитная карточка.

Почувствовав голод, Джейн отправилась на кухню. Крук не солгал – шкафы и морозильные камеры ломились от снеди. И неожиданно для самой себя, доставая из холодильника банку консервов со страусиными стейками, она почувствовала, как ее парализует страх, словно в голове только что прозвучал сигнал тревоги. Есть моментально расхотелось, и она поняла, что не сможет проглотить ни кусочка из всего того великолепия, что громоздилось на решетчатых полках. Почему? «Опасность! – предостерегал инстинкт. – Опасность! Еда не обеззаражена…»

От покрытой инеем банки у Джейн заломило пальцы, и она, положив ее на место, закрыла дверцу холодильника. «Необеззараженная еда…» Что бы это значило? Какая-то чушь!

Рассерженная Джейн выбежала из кухни и, поскользнувшись на чересчур гладком полу, упала, больно ударившись плечом о дверной косяк.

День близился к вечеру. За прозрачной стеной парк становился все темнее. «Спокойно, – подбадривала себя Джейн. – Скоро включится защитный экран, и тебе нечего бояться. Можешь спать как младенец – ночью никто не явится, чтобы свернуть тебе шею».

Забравшись в кресло, Джейн натянула на ноги полы махрового халата. Одна в абсолютно пустом доме, она умирала от голода рядом с холодильником, полным превосходных продуктов. Значит, с ней самой что-то не так? Мог ли кто-нибудь ответить на этот вопрос?

## Глава 5

Когда вилла погрузилась во мрак, Джейн зажгла сразу несколько ламп, для чего оказалось достаточно просто поднести руку к фотоэлементу. Комнату залил неизвестно откуда струившийся свет (вероятно, нити накала были спрятаны внутри стеклянных перегородок), создавая вокруг атмосферу северного сияния. Стоя перед прибором и пробуя разные комбинации, Джейн в конце концов включила радио. Антенна была настроена на радиостанцию, находившуюся в Аризоне и вещавшую на языке индейцев навахо. В вечерней музыкальной программе звучала типично индейская музыка в стиле «пау-вау». Джейн решила принять легкое снотворное, которое при выписке передала ей медсестра. Она боялась, что не сможет уснуть, поскольку бессонница вызывала у нее невыносимые головные боли, нередко длившиеся до конца следующего дня.

Пройдя за водой на кухню, она на этот раз обратила внимание на вещи, рассказывающие о трагически оборвавшейся жизни семьи: трехлетней давности календарь с помеченными датами деловых встреч, пожелтевшие от времени записные книжки, детские рисунки, прикрепленные цветными магнитами к дверце холодильника. На самом большом был изображен устремляющийся к солнцу желтый самолет с тремя пассажирами на борту, а ниже детской рукой выведена подпись: «Завтра отправляемся в полет. Пилотом будет папа. Вот здорово!»

Джейн стала рассматривать календарь, прикрепленный кнопками к висевшему на стене панно из пробковой коры. Кто-то обвел красным кружком четверг 12 мая 1993 года. «Аэродром, 8 часов», – прочла она. После выделенной даты на календаре пометок не было.

«Их ждала смерть, – подумала Джейн, – а они ничего не подозревали».

Сосредоточившись на этой мысли, она попробовала определить, не вызывала ли она в ней грусти. Ей было страшно обнаружить в себе только безразличие.

«Если тебя это заботит, – прошептала она, – ты не безнадежна. Когда ты действительно превратишься в робота, не будешь задавать себе подобных вопросов».

Джейн окинула взглядом кухню: сверкающая утварь, совершенная бытовая техника – самый образцовый ресторан не мог быть оборудован лучше. Она достала с полки стакан – и не тот, что стоял с краю, а из глубины. Не зная, почему поступает именно так, Джейн была уверена, что это необходимо, вот и все. Не притронувшись к бутылкам с первоклассным шампанским «Лоран-Перье», она довольствовалась простой водой из-под крана. Джейн твердо решила ничему не удивляться, а следовать своим побуждениям, не пытаясь их анализировать. Возможно, позже она узнает, какой в этом резон. Казалось, отныне все ее действия подчинены строжайшим принципам, которые она не смеет нарушить, ибо над ней нависла угроза, смысл которой пока от нее скрыт.

«Психолог назвал бы мое состояние паранойей», – пришло ей на ум. Запив водой таблетку, она прошла в спальню, разобрала постель и легла, вытянув руки вдоль тела. В пустых комнатах автоматически выключился свет. Джейн осмотрела спальню. В высеченном из камня книжном шкафу было множество этнологических трудов об американских индейцах, полочки украшали безделушки: старинные индейские трубки, кожаный мешочек колдуна для хранения фетишей, поделки из кости и перьев. На ночном столике лежал покрытый пылью роман викторианской эпохи с засунутым между страницами клочком бумаги.

«Раньше я могла заинтересоваться такой литературой, – вздохнула Джейн. – Интересно, сколько времени провалялся здесь томик в ожидании своей читательницы, которую ее горе-авиатор муж превратил в кровавое месиво?» Уступая любопытству, Джейн взяла книгу и прочла записку. Половинка листа, испещренная женским почерком, представляла собой список косметических средств. Речь шла о кремах против морщин, замедляющих старение кожи. Джейн прыснула.

«Нервный смех, – поспешила она оправдаться. – Мне смешно не потому, что меня забавляет чужое горе. Я – как те люди, что не могут сдержать приступа безумного хохота на похоронах. В душе я не такая уж и плохая».

Ей захотелось поскорее погрузиться в сон. Сейчас она растворится в темноте и проспит до утра. Опасаться нечего: окна не открываются, и в дом можно проникнуть, только проделав в стене брешь с помощью динамита. Все отлично, теперь она наконец расслабится. Стеклянные стены – любопытная затея, у Джейн создавалось впечатление, что она лежит на открытом воздухе, посреди лужайки. И внутри дома перегородки были прозрачными, кроме нескольких интимных уголков, требующих уединения, где предпочтение отдавалось матовому материалу. В общем, теперь Джейн предстояло приспосабливаться к новой жизни – за стеклом.

Вскоре Джейн провалилась в сон, оказавшись в краю, где в полумраке по каменистым тропам скакали красные взмыленные кони, высекая снопы искр железными подковами.


Проснулась Джейн от холода. Она лежала на чем-то твердом, пахнувшем средством для дезинфекции. Перекатившись на бок, она поняла, что лежит на кафельном полу кухни (вот почему у нее ныли все кости!), а солнце светит ей прямо в глаза. Ей так и не удалось вспомнить, когда и зачем она вставала ночью. Может, ей захотелось пить и она упала в обморок, не дойдя нескольких метров до раковины?

Вдруг у Джейн появилось ощущение, что с ней что-то не в порядке. Как она одета! Ее наряд выглядел странным: рабочий халат, короткие носки, стоптанные туфли. Руки по локоть утопали в огромных резиновых перчатках, которые домохозяйки обычно используют при мытье посуды.

Пытаясь подняться, Джейн оперлась на сиденье стула. Что-то стесняло ее движения на уровне живота, словно к бедрам были подвязаны подушки для придания телу округлости. Она ощупала себя правой рукой. Так и есть! В то время пока она спала под действием снотворного, кто-то ее переодел, чтобы превратить… В кого же?

Джейн поискала глазами зеркало. Когда же увидела свое отражение, из ее груди вырвался изумленный возглас: она состарилась по меньшей мере лет на десять! Неведомый шутник потрудился над Джейн, сделав из нее пожилую особу. Кожа приобрела оливковый оттенок, рот ввалился, под глазами появились темные круги. Чья-то рука даже не поленилась вывести морщины у нее на лбу, причем все было исполнено с ловкостью художника-гримера, работающего в театре или кино. Метрах в пятнадцати иллюзия была полной: от стройной белокожей Джейн не осталось и следа. Теперь она обладала внешностью мексиканской матроны с толстым животом, волосы которой полностью скрывались под косынкой с ярким латиноамериканским узором.

Возможно, при иных обстоятельствах маскарад показался бы Джейн забавным, но она очень испугалась и принялась дрожащими руками стаскивать с себя пестрые лохмотья. Кто сыграл с ней эту глупую шутку? Где прячется злоумышленник, неужели здесь, в доме?

Сорвав с себя все до последней нитки, Джейн задрожала от холода и побежала в спальню. На пороге она остановилась как вкопанная. На туалетном столике царил страшный беспорядок. Кремы, пудра, румяна валялись вперемешку с грязными бумажными салфетками и носовыми платками. Значит, ее гримировали здесь? Но почему она не проснулась, ведь снотворное было совсем слабым? Если только не использовали хлороформ, чтобы усыпить ее как следует, но в таком случае ее бы сейчас тошнило.

Она набросила на плечи махровый халат, валявшийся на краю постели. «Если в доме никого нет, значит, ты сама…» – подумала Джейн, стараясь не поддаваться панике, которая охватывала ее все больше. Приступ сомнамбулизма? В больнице психиатр просто донимал ее вопросами на этот счет, но Джейн всегда отвечала на них отрицательно. Нет, она не встает по ночам. Нет, она никогда не оказывается утром в другом месте, о котором не может вспомнить. «Не следует этого стыдиться, – говорил ей тогда врач. – По своему механизму приступ сомнамбулизма напоминает театр одного актера, аналогичный сну. Его можно рассматривать как инсценировку скрытого конфликта или тайной тревоги, которые наяву никак себя не проявляют».

Сев перед зеркалом, Джейн стала лихорадочно счищать с лица грим. Кто-то не пожалел жидкой пудры: ее слой был настолько толстым, что лицо казалось накрахмаленным. Кто же это сделал?

«Да ты сама, – пришла она к выводу. – Больше некому. Проснулась ночью, в кладовой сняла с вешалки одежду приходящей домработницы и постаралась придать себе ее облик. Но с какой целью? Ведь в этом нет ни малейшего смысла. Полный абсурд».

Смыв наконец с лица «макияж», Джейн отправилась принять душ. «Или это свинские штучки доброго доктора Крука? – размышляла она, подставляя тело под обжигающие струи. – У него есть второй пульт. Пока ты спала, он вернулся, одел, загримировал тебя и перенес на кухню, чтобы создалось впечатление, будто ты – сомнамбула и делаешь странные вещи, когда твое сознание отключается».

Она вышла из кабины, стиснув зубы – ей так и не удалось расслабиться.

– Не хочет ли он продемонстрировать, что тебе еще рано пускаться в самостоятельное плавание? – произнесла она еле слышно.

Все могло быть менее абсурдно, чем показалось ей сначала. Крук способен поставить этот маленький спектакль, желая убедить любимую пациентку в том, что она должна остаться под его крылышком: боязливая маленькая девочка, ни на шаг не отходящая от доброго доктора!

В этот момент Джейн увидела в зеркале свое лицо, и ее испугало выражение злобной подозрительности. Как будто она только что заметила незнакомую женщину, подглядывающую за ней через запотевшее оконное стекло.

«Ты не права, – подумала она. – Нечего перекладывать вину на Крука. Все сделала ты сама, и никто другой. И тебе отлично это известно».

Порывшись в гардеробе покойницы, Джейн отложила самую простую одежду: розовый спортивный костюм для бега и теннисные туфли. Обувь была ей великовата, но Джейн вышла из положения, натянув несколько пар носков. Одевшись, она вернулась на кухню. От голода у нее ныл желудок, Джейн даже открыла холодильник, но так и не смогла заставить себя воспользоваться продуктами, которые в изобилии лежали внутри.

«Бог ты мой, – пришло ей на ум печальное сравнение, – я словно сторожевой пес, приученный принимать пищу только из хозяйских рук!»

У Джейн возникла уверенность, что после выхода из больницы всеми ее действиями кто-то или что-то управляет, поэтому она не случайно испытывает безотчетный страх. Она должна принять решение или умереть с голоду. К счастью, Джейн вспомнила, что, перед тем как уйти, врач оставил немного денег, положив их в стоявшую на камине керамическую мексиканскую чашку. Она достала купюры. Этого вполне могло хватить на то, чтобы несколько раз сходить в магазин.

Взяв пульт, Джейн разблокировала дверь и направилась в сторону бассейна. Неподалеку от него стоял роскошный, новенький, еще со следами упаковки, велосипед типа «вездеход», на который она еще вчера обратила внимание. По дороге на виллу у подножия холма Джейн заметила супермаркет, где она могла купить еду. Она оседлала велосипед и подкатила к воротам, которые послушно раскрылись, подчиняясь приказу волшебной коробочки. Интересно, сколько же на самом деле существовало таких коробочек? Две? Пять? Десяток? Не исключено, что этот «укрепленный замок» доступен, как ветряная мельница, если там запросто прогуливаются незнакомцы, пока она, бедная, спит, сраженная барбиталом!

Притормаживая, Джейн стала спускаться вниз с холма, так никого и не встретив по дороге. Через четверть часа показалась стоянка супермаркета. Она оставила велосипед возле входа, где дежурил охранник. Да, охраны в Беверли-Хиллз было в изобилии! Многие владения, обнесенные колючей проволокой, напоминали военные лагеря – туда невозможно было проникнуть, не зная условного сигнала. Жившие там добропорядочные семейства поневоле становились пленниками охранной системы, которая, ограничивая свободу передвижения, тем не менее защищала их от городского отребья. В последние годы эти укрепленные поселения росли как грибы. Внутри имелись свои школы, торговые комплексы, кинотеатры, центры досуга. Некоторые кумушки честно признавались, что выбирались за пределы защищенного сектора не чаще одного-двух раз в год. Они со страхом смотрели в сторону Лос-Анджелеса, как некогда жены пионеров-первопроходцев вглядывались в прерии, боясь увидеть на горизонте воинственные орды индейцев.

Джейн вошла в супермаркет и взяла тележку. Между длинными рядами полок со всевозможными продуктами бродили покупательницы в бигуди, делая отметки в купонах на скидку или подсчитывая сумму расходов на калькуляторе. Она обошла магазин, мысленно фотографируя каждого клиента. Зачем? Так было нужно…

И внезапно в памяти Джейн всплыли законы, которые ей отныне надлежало исполнять; будто в прежней жизни ее пальцы тысячу раз пробегали по буквам, высеченным на старинных скрижалях, до тех пор пока на них не показывалась кровь.

Нельзя дважды ходить за покупками в одну торговую точку – главное правило безопасности. А уж если к тому вынуждали обстоятельства, например, отсутствие других продовольственных магазинов, ни в коем случае не следовало несколько раз подряд приобретать один и тот же товар. Ничему не отдавать предпочтения, не иметь устоявшихся привычек, чтобы противник не сумел составить четкое представление о твоем потреблении тех или иных продуктов.

«Даже если тебе безумно хочется есть консервированную пальмовую сердцевину[4] на завтрак, обед и ужин, покупай ее только раз в неделю, – прозвучало в голове у Джейн. – Не допускай, чтобы враг сказал себе: завтра она опять возьмет пальмовую сердцевину».

Здесь таилась огромная опасность: у врага появлялась возможность изготовить отравленные консервы. Если имеешь дело с фанатом какой-нибудь пищи или маньяком, одержимым «пищевым фетишизмом», это легче легкого. Достаточно открыть банку с консервами, ввести туда токсин, вырабатываемый бактериями ботулизма, и аккуратно закрыть крышку. Чтобы раздобыть яд, кстати, нет необходимости грабить лабораторию: его выделяют из просроченных консервов и годами хранят где-нибудь в подвале специально для такого случая.

Если человек, на которого готовится покушение, неравнодушен к ветчине в собственном соку, тайно производятся консервы его любимой марки. Подмену сделать несложно: в супермаркете злоумышленник организует «пробку» или отвлекает внимание будущей жертвы с помощью маленького скандала – перепалки двух домохозяек либо раздавшегося как нельзя кстати детского рева. В этот момент преступник ухитряется взять безобидную банку и заменить ее на ту, что изготовил в недрах подпольной лаборатории, надев резиновые перчатки, а на лицо – защитную маску. Токсин ботулизма – природный и способен убить человека за несколько часов. Семье покойного потом только и остается, что подать в суд на несправедливо обвиненного торговца ветчиной. Просто, как все гениальное.

Вот почему искушенный конспиратор не даст противнику такой шанс и не попадется, как рыба на крючок. Он станет питаться каждый день разными продуктами, даже если они не соответствуют его вкусам, примет меры, чтобы нельзя было предугадать, какие покупки он сделает завтра. Приобретая пищу бессистемно, он не позволит врагу выявить закономерность.

Посещая магазины, такой человек поставит тайные метки на всем, что положит в магазинную тележку: к примеру, три маленькие дырочки на упаковке, сделанные булавкой, или крестик. Наносятся эти неразличимые значки с помощью перстня, которым пользуются шулеры при игре в карты, оснащенного крохотным острием с тыльной стороны ладони, или любым другим инструментом, простым в употреблении и не привлекающим внимания.

Крайне важно так пометить свои покупки, чтобы подмена была моментально обнаружена. Строго соблюдая правила безопасности, можно добиться употребления в пищу только «обеззараженных» продуктов.

При минимальной тренировке этот способ позволит избежать риска подмены, которая может произойти в любой момент: во время прохода между полками в обстановке неизбежной толкотни или у кассы – ведь не исключено, что упаковщик, складывающий ваши покупки в пакет, был подкуплен врагом. Риск многократно возрастает, если работает всего одна касса: остальные могут быть специально выведены из строя, чтобы вы прошли именно через эту.

Символы, выбранные в качестве меток, необходимо менять при очередном посещении супермаркета. Ставя их, нужно действовать тайно и очень быстро, чтобы ускользнуть от взгляда того, кто за вами наблюдает, или наоборот – явно, но используя при этом отвлекающий маневр. Иными словами, не забывать главное правило фокусников: сосредоточивать внимание публики на правой руке, в то время как основное действие совершается левой…


Внезапно Джейн остановилась, почувствовав сильное головокружение. Голос, звучавший в ее мозгу, тотчас умолк. Она вцепилась в тележку, боясь, что сейчас потеряет сознание. Проходящая мимо домохозяйка, обругав, толкнула ее, а чей-то ребенок громко произнес:

– Почему у тети зашитое лицо? Она очень некрасивая!

Итак, внутренний голос дал ей передышку, перестав донимать. Джейн вытерла пот со лба изнанкой рукава и снова двинулась в путь, поскольку за ней уже следили несколько женщин. Она шла вперед на ватных ногах, крепко держась за тележку, и ей опять показалось, что она слышит голос. Мужской, твердый, лишенный эмоций голос учителя, преподающего урок ученикам, который не привык повторять дважды.

Обеззараженная пища… Теперь Джейн понимала, что это означает. Боязнь отравления, страх параноика перед заговором. Вот почему она не открывала ни одну банку с деликатесами, находившимися на вилле. Кто научил ее принимать меры предосторожности? Отец, муж, одержимый манией преследования? Или это было отражением реальной опасности, которой Джейн подвергалась в своей прошлой жизни?

На нее обращали внимание, и она решила поскорее взять с полки банку с сосисками и фасолью. «Никогда ничего не бери с легкодоступного места. Особенно то, что само так и просится в руки».

– О, замолчишь ты или нет! – простонала Джейн.

Оказалось, что она произнесла это в полный голос, и несколько человек обернулись. Чтобы поскорее покинуть магазин, Джейн купила только хлеб и сливочное масло. Самые необходимые продукты, она постарается их растянуть. Заплатив деньги кассирше, она вдруг поймала себя на мысли, что вопреки инструкции приобрела наиболее предсказуемую еду, да к тому же еще и не пометила ее.

«Но ведь я не спускала глаз с продуктов до самой кассы», – мысленно произнесла она, словно оправдываясь.

Джейн подумала, что подмена исключена – ведь не мог же враг за ночь отравить весь супермаркет в ожидании ее визита?

«В любом случае никто не знал, что я сюда приду», – одержала она полную победу над воображаемым оппонентом.

– Простите? – спросил охранник в готовых лопнуть шортах темно-синего цвета.

– Что? – пробормотала Джейн.

– Извините, – сказал мужчина, – я подумал, что вы обращаетесь ко мне.

Он нагло смотрел на Джейн, беззастенчиво изучая ее шрам, в то время как другие люди старались отвести взгляд.

– Вы здесь впервые? – бросил он в ее сторону, пока она садилась на велосипед, закрепив на раме пакет с продуктами.

Джейн произнесла что-то нечленораздельное и выехала со стоянки, изо всех сил работая педалями. Чертовски глупо. В охрану чаще всего идут бывшие полицейские или отставники из военной полиции. Подозрительные по своей природе, они запоминали внешность всякого, кто появлялся в зоне их ответственности. Многие обладали уникальной памятью на лица. Джейн бросилась на приступ холма. К несчастью, стояла жара, и вскоре ей пришлось слезть с велосипеда и пойти пешком, толкая его впереди. Что и говорить, она была далеко не в лучшей физической форме. Если бы кто-нибудь сейчас ее преследовал, то она не смогла бы пробежать и несколько десятков метров.

Остановившись на обочине, Джейн открыла пакет с нарезанным хлебом и с жадностью съела три-четыре ломтя. Как же она была голодна! Сейчас она охотно съела бы здоровенный кусок мяса или ветчины, запеченной с ананасами. Зря она не купила сандвичей. Например, превосходную «субмарину», или еще лучше – толстый ломоть копченой говядины между двумя картофельными оладьями, или хот-дог с капустой…

От гастрономических мечтаний у Джейн захватило дух, и она съела еще два куска хлеба. Только бы за ней не увязался охранник из супермаркета! Что он подумает, увидев ее в дорожной пыли, где она, словно бродяга, жует пустой хлеб? В Беверли-Хиллз ненавидели нищих и всех, кто хоть чем-то их напоминал, старались вышвырнуть их за пределы района. Вся надежда была на лейбл спортивного костюма с Родео-драйв, который обеспечивал ей принадлежность к клану богачей и мог успокоить цербера.

Шум автомобиля, взбирающегося на холм, заставил Джейн подняться. Слава Богу, это не была патрульная машина. И только переступив порог своего стеклянного пристанища, Джейн почувствовала себя в безопасности.

## Глава 6

Джейн устроилась на кухне, разложив на столе приобретенную в магазине скудную провизию. Из головы не выходили советы, которые нашептывал ей голос. Она решила немного поупражняться на консервных банках, находившихся в холодильнике, и полчаса делала метки, неразличимые для постороннего глаза. Джейн удивилась, с какой ловкостью ее руки справлялись с этой задачей. В пальцах обнаружились такая гибкость и точность исполнения прежде незнакомых операций, словно они принадлежали фокуснику… или карманнику. Джейн показалось, что она способна стянуть бумажник из внутреннего кармана любого незнакомца, не возбудив у него ни малейших подозрений. При этой мысли ее охватило сильное возбуждение, и пришлось подставить лицо под холодную воду, чтобы немного успокоиться. Сердце бешено колотилось, отдаваясь глухой пульсацией в висках.

«Вы больше не умеете рисовать, – однажды сказал ей Крук, – но ваш талант может проявиться в другом виде творческой деятельности».

Ее разобрал нервный смех. А если из художницы она превратится в воровку, займется «творческой деятельностью» иного рода? Все встанет с ног на голову, окрасится в черные тона…

Внимательно посмотрев на свои пальцы, Джейн взяла карандаш, блокнот, валявшиеся на холодильнике, и постаралась воспроизвести на бумаге лицо охранника. Однако ей удалось лишь кое-как набросать перепутанный клубок из кривых линий, в которых трудно было различить физиономию. Что-то вроде человечка «точка, точка, запятая», которых любят рисовать пятилетние дети.

Джейн нервно отбросила карандаш, скомкала листок. Зачем все это? Глупо постоянно оглядываться. Много ли толку, если ей внезапно откроется, что она была знаменитым живописцем и крупные музеи наперебой раскупали ее картины? Художницей, отныне не способной конкурировать с малолетним ребенком.

Еще несколько минут Джейн размышляла о своей прежней артистической судьбе. Пришлось признать, что теперь к искусству она равнодушна. Идея написать картину ее нисколько не вдохновляла, зато перспектива вытащить у кого-нибудь кошелек в толчее торгового центра приводила в состояние почти эротического возбуждения. «Я становлюсь негодяйкой», – сделала она вывод, покрываясь холодным потом. Всякий раз, когда Джейн над чем-нибудь напряженно думала, ее неизменно начинало клонить в сон. Она прошла в гостиную, прилегла на большую софу, обтянутую белой кожей, и, едва коснувшись щекой подушки, заснула.

Перед ней высилась бесконечно длинная, заслоняющая горизонт ограда из красного кирпича наподобие Великой Китайской стены, фотографии которой она видела в энциклопедии. Джейн всей душой стремилась, но никак не могла попасть внутрь и бегала, обнаженная, вдоль этого неодолимого препятствия в поисках ворот или какого-нибудь отверстия. Вдруг с той стороны раздался глухой шум, затем посыпались кирпичи, и в зияющий пролом, подняв невообразимый грохот, устремился табун красных коней, скачущих ноздря в ноздрю. Застывшая в оцепенении Джейн не успела посторониться. Алые жеребцы принялись топтать ее, бить копытами, и от каждого удара у нее на теле появлялась кровавая дыра. Задыхаясь, она пробудилась. Было ощущение, что она забылась всего на минуту, а оказывается, прошло больше двух часов. Кожаная обшивка дивана вся пропиталась потом.

Сняв футболку, Джейн вытерла лицо, шею и грудь. Привидевшийся кошмар настолько выбил ее из колеи, что сердце не могло успокоиться и продолжало стучать учащенно. Нет, она не собиралась расшифровывать значение сна. В больнице многие женщины, завсегдатаи психоаналитических сеансов, проводили послеобеденное время в обсуждении тех причудливых образов и кошмаров, которые являлись им в ночных сновидениях. По мнению Джейн, подобные занятия свидетельствовали о переходящей всякие границы самовлюбленности. Она не станет уподобляться другим, а лучше пойдет и примет душ.

Освежившись и слегка обсохнув, Джейн вновь принялась перебирать вещи хозяйки виллы, чтобы отобрать кое-что для себя. Обнаружив в глубине стенного шкафа чемодан, она решила набить его бельем и перенести в свою спальню. Когда Джейн укладывала стопку трусиков, ее пальцы нащупали стеклянный пузырек с таблетками. Это был декседрин, возбуждающее наркотическое средство из группы амфетаминов, которое иногда прописывают при депрессии или состоянии глубокой апатии. На дне пузырька оставалось еще с дюжину таблеток. Джейн взяла лекарство и тоже положила в чемодан. Вид собранного «багажа» придал ей уверенности. У нее вдруг возникло смутное ощущение, что когда-то она жила именно так: с готовым чемоданом под рукой, способная по первому же телефонному звонку сорваться с места и уехать, с таблетками в кармане, позволяющими всю ночь бодрствовать и быть начеку. Интересно, кому больше всего подходит такой образ жизни? Торговым агентам… репортерам… бедуинам… преступникам в бегах…

«Скорее всего кто-то тебя преследовал, – тотчас поправилась Джейн, – негодяй, собиравшийся тебя убить, тот, кто в конце концов осуществил свое намерение».

Она вытянулась на кровати и включила телевизор, убрав звук. Если Крук бросит ее на произвол судьбы, у нее по крайней мере будет возможность выжить, обшаривая карманы туристов в развлекательных кварталах Лос-Анджелеса – на Оливер-стрит, в Сансете. Как это, наверное, возбуждает – первое прикосновение пальцев к бумажнику, еще теплому, чуть влажному от близости к горячей мужской плоти! Его сыроватая и податливая кожа в этот момент кажется живой. Потом ты открываешь бумажник, словно вспарываешь ножом брюхо рыбы, чтобы ее выпотрошить. У бумажников внутренности зеленые – отличного долларового цвета. Только в этом случае рыбак все делает наоборот: внутренности оставляет, а тушку выбрасывает…

Джейн промокнула салфеткой выступившие на лбу капли пота.

«Было ли это уже когда-нибудь в твоей жизни, или ты фантазируешь? – спросила она себя. – Не навеяны ли подобные образы фильмами или книжными историями?»

Она вспомнила, что Крук ей рассказывал об одной больной, которая из-за травмы шейного отдела позвоночника перестала отличать реальное от воображаемого. Несчастная верила в то, что персонажи телесериала жили в соседней комнате и она могла следить за всеми их злоключениями через небольшое, снабженное кнопками окошко, установленное рядом с ее кроватью. «Я знаю, что это нехорошо, – повторяла она, – но никак не могу удержаться от соблазна наблюдать за ними». Однажды Крук увидел, что она накинула на телевизор полотенце: речь шла о «занавесе», который «задвинула» больная, дабы уберечь частную жизнь своих «соседей» от посторонних глаз. «Теперь я больше на них не смотрю, – с облегчением призналась она врачу, – только слушаю разговоры. Все-таки это менее нескромно».

«А если я принимаю себя за героиню романа, который прочла незадолго до того, как меня ранили?» – размышляла Джейн.

Такое вполне могло произойти. Кристиан Шейн, обожаемый медсестрами красавец практикант, однажды поведал ей историю об одном кассире, служившем в банке. Он получил пулевое ранение в голову во время налета гангстеров и впоследствии не мог ничего выговорить, кроме последних слов, которые слетели с его губ в момент нападения: «Нет, мне не известна комбинация цифр!» Десять лет он повторял эту единственную фразу, произнесенную им в тот роковой миг, который перевернул всю его жизнь.

«Может, я как раз только что прочитала детектив, который меня захватил, – рассуждала Джейн, – и обрывки сюжета оставили неизгладимый след в моем мозгу? И теперь они время от времени всплывают на поверхность подобно ложным воспоминаниям? Крук же все объяснил: мозг не выносит пустоты, он стремится непременно заполнить ее и не слишком разборчив в средствах».

Джейн покачала головой. Нет, это не объяснение. Она не могла читать в прежней жизни детективы по той простой причине, что предпочитала наслаждаться поэзией викторианской эпохи! Триллеры, книги «черной» серии – она пристрастилась к ним лишь во время выздоровления.

Наступил вечер. Джейн мучительно хотелось есть, но разлившаяся по телу усталость не давала ей подняться и отправиться на кухню. Она зевнула, вытянула руки вдоль тела и задремала, убаюканная однообразными движениями мелькавших на экране телевизора безмолвных фигурок.

Наверное, была уже полночь, когда ей вдруг почудилось, что кто-то ходит по парку. Вглядевшись в темноту, она увидела, что к стене прижалось чье-то лицо: человек словно пытался рассмотреть, что делается внутри. Джейн боролась изо всех сил, чтобы преодолеть сон, сознавая, что она напрасно бездействует, в то время как, двигаясь вдоль стены, незнакомец медленно приближается к спальне. Он не смог бы влезть внутрь – ведь окна, по сути, отсутствовали, но его деформированное, расплющенное о стекло лицо было настолько отвратительным, что внушало Джейн ужас. Она хотела закричать, схватить первый попавшийся предмет и запустить им в гнусное видение. Как завороженная Джейн не могла оторвать взгляда от искаженных черт курносой, приклеившейся к стеклу физиономии монголоида, вглядывавшегося в темноту. Незнакомец в полной безнаказанности обошел весь дом, время от времени нанося по стеклянным стенам удары кулаком, будто пытаясь обнаружить хоть какое-нибудь отверстие. «Наверняка уже давно сработала сигнализация, – сказала себе Джейн. – Главное – сохранять спокойствие: скоро явятся полицейские, не пройдет и пяти минут, как они будут здесь».

Однако непрошеному гостю никто не собирался мешать. Теперь Джейн могла рассмотреть его как следует. У него были раскосые глаза и смуглая, красновато-кирпичная кожа индейца, маленький рот, заключенный в скобки двух перерезающих кожу глубоких морщинок, по плечам на ветру полоскались длинные иссиня-черные волосы.

Он находился всего в трех метрах от Джейн – их разделяла только стенка из противоударного стекла. Он смотрел на ее постель, опершись ладонями о стену.

«Пальцы, – лихорадочно подумала Джейн. – Он оставит отпечатки. Нужно сказать полицейским, чтобы их обнаружили».

Но индеец, как будто прочтя ее мысли, злобно ухмыльнулся и, достав из кармана кусок ткани, принялся тереть стену в тех местах, которых он недавно касался. Его губы шевелились, словно он хотел сказать что-то. Смысл высказывания она могла бы понять, если бы не была так напугана. «Я вер-нусь-и-те-бя-убью…» – почудилось ей.

Потом Джейн, кажется, потеряла сознание. Когда она открыла глаза, то увидела, что лежит, свернувшись калачиком, в ванне, ее ребра ныли от соприкосновения с эмалированным дном. Она совершенно не помнила, как покинула постель и нашла убежище в ванной. Но почему она спряталась в ванне, а не в шкафу, например?

«Потому что в отличие от стенок шкафа стенки ванны достаточно толстые, чтобы отразить пулю», – подсказал ей голос «инструктора», вновь зазвучавший в ее голове.

Она с трудом встала, солнце уже всходило. Хотя кондиционер прогрел помещение – ночью температура воздуха была очень низкой, – Джейн стучала зубами. Видела ли она кошмарный сон? Или ночью действительно кто-то пробрался в дом? Почему в таком случае не сработала сигнализация?

«Это возможно, если на ночном госте был комбинезон, поглощающий радиоволны, – подсказал голос. – Такая экипировка существует. Специалисты многих подразделений ЦРУ ею оснащены. Принцип действия тот же, что и у самолетов-невидимок».

Джейн покачала головой. Бред какой-то. Она видела сон, вот и все. Неужели всего лишь сон? Удивительная материальность образов, вплоть до мельчайших деталей, абсолютная жизненность того, что происходило, – все говорило против этой версии. Она встала и пошла в спальню, приблизившись к стене, за которой вчера стоял человек.

На лужайке не было никаких следов, что само по себе еще ничего не доказывало. В этом месте трава слишком густа, чтобы мог сохраниться какой-нибудь отпечаток. Зазвонил телефон, заставив Джейн вздрогнуть. Это был Найджел Крук.

– Простите, – сказал он. – Я не мог позвонить вам раньше, «Боинг-747» разбился при подлете к Лос-Анджелесу, так что со вчерашнего дня операционные переполнены, и я валюсь с ног. Как у вас дела?

– Ночью кто-то приходил, – не смогла удержаться Джейн. – Какой-то мужчина… Он смотрел на меня через стену и сказал, что явится снова.

На том конце провода воцарилось молчание, потом Крук произнес тем слишком спокойным тоном, который обычно принимают врачи, если разговаривают с сумасшедшими:

– Расскажите мне все, Джейн, не спешите, не упускайте подробностей.

Молодая женщина пожалела о своих словах. Какая досада, что они вырвались у нее и она не смогла их остановить! Джейн постаралась как можно более хладнокровно изложить факты, контролируя свой голос.

– Послушайте, – сказал Крук, когда она закончила. – Я не могу долго говорить – ровно через двадцать минут я должен быть в операционной, но мне кажется, нет никаких причин для тревоги. Вам приснился дурной сон, вот и все. Сюжет вашего рассказа говорит сам за себя. Кто агрессор? Индеец. Посмотрите: в доме полно предметов индейского быта. На вас подействовала непривычная обстановка, только и всего. Если бы кто-нибудь пересек парк, обязательно включился бы сигнал тревоги. Мощность сирены охранной системы достигает ста сорока пяти децибел, как на борту самолета «F-15», отрывающегося от взлетной палубы авианосца, и могу вас уверить, вы обязательно ее бы услышали. Никто не являлся посмотреть на вас спящую, Джейн. Этот индеец всего лишь фантом, порожденный вашими страхами. Я признаю, что дом немного на отшибе, но он очень надежен. Я приеду сразу же, как только у нас здесь станет спокойнее.

Джейн выслушала все, что ей говорил врач, пока его не вызвали в операционную. Однако Крук ее ни в чем не убедил. Как только она положила телефонную трубку, ей захотелось немедленно позвонить Кристиану Шейну. На полочке в кухне лежал ежегодный телефонный справочник, она знала, что молодой врач жил в Венисе. Найти его номер не составило труда. Попав на автоответчик, Джейн оставила номер телефона виллы и попросила Шейна позвонить ей при первой же возможности, успев пожалеть о том, что, вероятно, ее голос звучал чересчур плаксиво.

Все утро Джейн просидела на диване, не сводя глаз с парка, раскинувшегося за прозрачными стенами дома. Ее не покидало чувство, что она – часовой на наблюдательной вышке. Иногда Джейн оборачивалась, убеждаясь, что никто не пытается подобраться к ней с тылу. Но огромный парк был пуст. Телефон прозвонил в полдень. Шейн казался взбешенным.

– Что за дела! – крикнул он. – Какого черта вы болтаетесь в Беверли-Хиллз? Сегодня утром я узнал, что Крук вас похитил. Почему вы позволили безропотно себя увезти и не взбунтовались? Он вас туда поместил, чтобы все время держать под рукой!

Джейн его перебила:

– Кристиан, этой ночью произошло что-то необычное. Я говорила об этом с Круком, но он мне не поверил.

Она почти в тех же словах передала практиканту то, что незадолго до этого рассказала Круку.

– Не нравится мне все это, – проворчал Шейн. – Я провел небольшое расследование в мужском отделении. В день вашего отъезда из-под носа медсестер улизнул один тип. Его положили за несколько часов до того случая, когда кто-то попытался вас задушить, – парню стало плохо прямо на улице. Никаких документов. Он поступил в бессознательном состоянии и оставался невменяемым с того момента, как пришел в себя. Медсестрам ничего не удалось о нем выяснить. Вы ведь знаете, как это бывает: со временем все перестали обращать на него внимание. Так вот, он исчез в то же утро. Возможно, простое совпадение, но все-таки странно.

– Индеец? – спросила Джейн.

– Не знаю. Дежурная медсестра ничего не помнит. Дел и так хватало, вы ведь знаете о крушении самолета?

– Да, – произнесла Джейн. В ее голосе чувствовалось напряжение. – Думаете, этот человек специально лег в больницу, чтобы держаться ко мне поближе?

– Вполне допустимо. Такой вывод напрашивается сам собой, согласитесь.

– Как он вышел на мой след?

– Он мог узнать о вашем местонахождении из медицинской карты, где указывается адрес, по которому больной будет проживать после выписки. Вы ведь знаете, из-за сокращения ассигнований на содержание медперсонала медсестры теперь должны находиться одновременно в нескольких местах.

После некоторого колебания Джейн все-таки решилась.

– Кристиан, – наконец произнесла она. – Не могли бы вы ко мне приехать? Мне одной здесь страшно.

В ответ тишина: ее собеседник явно сомневался.

– Я очень этого хотел бы, Джейн, но, боюсь, такая инициатива поставит меня в крайне неловкое положение. Крук – мой шеф, непосредственный начальник. Если он узнает, что я действую за его спиной, то уволит меня без тени сомнений.

Джейн сжала зубы, чтобы сдержать язвительный упрек, готовый сорваться с ее губ.

– Я вас понимаю, – холодно произнесла она.

– Послушайте, – продолжил Шейн, – я дам вам номер моего сотового телефона, звоните, если снова увидите вчерашнего человека, и я тотчас же приеду.

– Хорошо, – ответила Джейн, – я записываю.

Она не понимала, что же все-таки останавливало Шейна – страх за свое рабочее место… или нежелание быть замешанным в деле, которое выходило за рамки его служебных обязанностей? В деле, связанном с убийством, например?

Они обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами, и Шейн под предлогом, что у него срочный вызов, повесил трубку. «Неужели он просто меня боится?» – задавала себе вопрос Джейн. Она была разочарована и обижена, неожиданно осознав, что на самом деле ей бы очень хотелось, чтобы в роли ее спасителя оказался красавец Кристиан. Ну как тут не посмеяться над собственной наивностью? Наверняка практикант делал вид, что она его интересует, просто надеясь привлечь ее внимание к собственной персоне, и ничего более. Теперь, когда дело приняло иной оборот, он поспешил от нее отделаться. Итак, Джейн была обречена на постоянное внимание лишь одного человека: ужасного, несносного коротышки Крука, с его лысиной, кривыми зубами и торчащим брюшком, Крука – потрошителя черепных коробок!

Джейн вспомнила о пузырьке с декседрином, найденном в чемодане. Поближе к ночи она проглотит две таблетки, чтобы не заснуть, и тогда увидит, если кто-нибудь попробует проникнуть в дом.

После обеда свинцовые молоточки мигрени вновь застучали в ее затылке. Она заставила себя съесть несколько ломтиков хлеба, но у нее так сильно болела голова, что ее тотчас вырвало. Взяв полотенце, Джейн завернула в него кусочки льда и приложила к затылку. Никакие таблетки в таких случаях не приносили облегчения, и она была вынуждена мужественно терпеть боль. Крук ясно дал понять, что, возможно, ей придется испытывать такие муки до старости. Джейн закрыла глаза, вытянулась на диване и постаралась расслабиться, как ее учили врачи. Нужно постараться любыми средствами отделить себя от боли, рассматривать ее как бы со стороны. Чем сильнее человек нервничает, тем с большей скоростью нервы распространяют боль по телу. По крайней мере это главное, что ей удалось вынести из пустой болтовни врачей. Как только боль успокоилась, она заснула.


Джейн пришла в себя от чьего-то грубого прикосновения: кто-то тряс ее, чтобы разбудить.

– Кто вы? – кричал человек. – Что вы здесь делаете?

Джейн открыла глаза. Перед ней стоял Крук. Наклонившись к ней, распростертой на полу, он бесцеремонно пытался ее растолкать. Почему он ее не узнал? Доктор смотрел на Джейн одновременно испуганно и недовольно.

– Где молодая женщина, которая здесь живет? – спрашивал ее врач. – Кто вы и как вам удалось сюда проникнуть? Отвечайте, или я вызову полицию!

Джейн вырвалась из его рук. Она была настолько поражена его поведением, что не могла ничего выговорить.

– Доктор… – пробормотала она наконец, – но это же я, Джейн.

Врач отпрянул, нащупав выключатель ночника, потому что уже наступил вечер и в комнате царил полумрак.

– Джейн! – с облегчением выдохнул он. – Вот дьявол! Я вас не узнал. Для чего весь этот маскарад? Невероятно! Я решил, что в дом пробрался посторонний.

– Посторонний? О ком вы говорите?

– Черт побери! Да посмотри же на себя! Что за вид!

Схватив за руку свою пациентку, Крук заставил ее встать и потащил в ванную комнату. Джейн увидела в зеркале над умывальником старую женщину, неопрятную нищенку в грязном тюрбане, с ввалившимися глазами, глубокими морщинами и бесцветным ртом, заключенным в скобки двух вертикальных морщинок, которые прочерчивает на лицах неумолимое время; под бесформенным платьем угадывалось расползшееся тело с огромной обвислой грудью.

– Что за дикие фантазии? – возмутился Крук. – Сколько часов вам пришлось потратить, чтобы так преобразиться?

– Я не знаю, – призналась Джейн, опираясь на раковину. – Со мной это случается уже второй раз. Однажды я уже просыпалась в таком виде, переодетая в домработницу.

– Умойтесь, – приказал Крук, – я подожду вас в гостиной. Нам необходимо обо всем поговорить.

Джейн израсходовала немалое количество средств для снятия макияжа, чтобы обрести нормальный вид, и дважды вымыла голову, так как ее волосы были выбелены с помощью разведенной в воде зубной пасты, что сделало их одновременно седыми и сальными. Ее лицо горело, когда она подошла к Круку, стоявшему перед огромным, во всю стену, камином в комнате для гостей. Врач оглядел ее с нескрываемым интересом, за которым угадывалось жадное любопытство ученого, отчего Джейн сразу стало не по себе.

– Невероятно, – процедил он. – В полутьме эффект был просто потрясающим. Можно подумать, что прежде вы работали визажисткой в Голливуде. Подумать только, ведь вы сотворили это чудо, располагая лишь тем, что нашлось под рукой! Минуту я пребывал в уверенности, что сюда как-то проникла побирушка. И вы совсем не помните, как это сделали?

– Нет, – прошептала Джейн, бессильно опускаясь в кресло. – Абсолютно бессмысленный поступок.

– Вот тут я не согласен. Напротив! Всякое переодевание несет в себе глубокий смысл. Может быть, вы испытывали желание преобразить свою внешность, чтобы ввести в заблуждение того, кто за вами охотится? Это наиболее логичное объяснение.

– Но ведь и в первый раз я тоже была переодета в старую женщину.

– Почему бы не предположить, что этот образ оказался для вас самым несложным? Тем не менее причина может быть и совсем другой.

– Какой же?

– В психологии существует понятие – отождествление себя с противником. Человек стремится перевоплотиться в своего врага, стать им. Уничтожая таким образом то, что их разделяет, он перестает чувствовать себя уязвимым.

– Вы намекаете на то, что в свое время меня преследовала какая-нибудь старуха, и теперь я бессознательно стараюсь придать себе ее черты, чтобы от нее избавиться?

– Этого нельзя исключить.

Из груди Джейн вырвался резкий смех.

– Простите, – язвительно заметила она, – но это напоминает мне допотопные фильмы о раздвоении личности.

Однако Крук не разделял ее точки зрения.

– Напрасно иронизируете, – возразил он, слегка задетый. – Раздвоение личности существует. Сотни людей страдают от этого душевного расстройства. Для изучения подобных случаев даже был создан специальный научный центр. Тем не менее я далек от мысли, что вы жертва этого психического отклонения. Ваши приступы сомнамбулизма лишь стремятся вытащить из глубин бессознательного какой-то прочно укоренившийся в вас страх. Нужно их пронаблюдать, еще лучше – отснять, чтобы сделать правильные выводы. Благодаря им можно будет узнать о вас много интересного. Например, каково происхождение вашего умения наносить грим, откуда у вас тенденция к переодеванию. Я невольно задаю себе вопрос: а не были ли вы раньше актрисой? Какой-нибудь не слишком известной комедианткой, выступавшей с гастролями в провинции, во второразрядных театрах.

Он встал, придя в возбуждение от собственного предположения, подошел к бару и налил себе немного бурбона.

– Вам я не предлагаю, – сказал он, не оборачиваясь. – Алкоголь не принесет вам пользы.

Со стаканом в руке Крук принялся расхаживать по гостиной. Через прозрачные стены виднелись очертания погруженного в темноту парка.

– Я спрашиваю себя, не идет ли здесь речь о проявлении забытых автоматических действий, привычных профессиональных ритуалов, которые исполняются почти бессознательно: макияж, переодевание. Для актрисы, которая каждый вечер выходит на сцену, это часть ее работы. Нельзя исключать, что информация о них хранится в вашем мозге и время от времени всплывает на поверхность, когда вы перестаете осознавать свои действия. Это скоро исчезнет, поскольку не поддерживается практикой. Вы разучитесь совершать автоматические действия.

– Артистка? – проворчала Джейн. – Раньше я, кажется, была художницей… рисовальщицей или уж не знаю кем…

– Не вижу противоречия, – заметил Крук. – Актеры нередко принимают участие в разработке декораций, им часто приходится самим рисовать эскизы костюмов, особенно в небольших труппах, где каждый обязан быть универсалом.

– Согласна, – сдалась Джейн. – Но ведь это одна из версий среди многих прочих.

– Точно, – оценил врач логику бывшей пациентки. – Нужен научный подход. Я должен знать, что вы делаете, входя в состояние сомнамбулизма. Мне нужны пленки, видеокассеты.

– Я не хочу возвращаться в больницу, – призналась Джейн. – Там я не чувствую себя в безопасности.

Крук постарался ее успокоить.

– Не расстраивайтесь, – почти нежно проговорил он. – Существует другой выход. Вы не будете возражать, если рядом с вами некоторое время поживет ангел-хранитель? Одна моя знакомая, молодая дама, одновременно будет вашим телохранителем и оператором. Ей, возможно, удастся заснять ваши ночные прогулки.

– Нет, – растерянно пробормотала Джейн. – Даже наоборот. Я буду рада, если кто-нибудь составит мне компанию.

– Вот и отлично, – подвел итог Крук. – Значит, решение принято. Я знаю женщину, возглавляющую одну из охранных служб в Беверли-Хиллз. Некто Сара Кэлхоун. Когда-то я оказал ей услугу, и она, безусловно, нам поможет. Я ей позвоню и договорюсь о встрече. Эту ночь я проведу на вилле, в одной из комнат для гостей, в которой обычно останавливаюсь, когда бываю здесь. Я так и не смог себя заставить жить в комнатах, прежде принадлежавших хозяевам. Однако я успел заметить, что у вас таких проблем не возникает.

От Джейн, разумеется, не укрылось, что в последнем замечании доктора явно сквозило неодобрение ее поведения. Возможно, он увидел приготовленный чемодан возле ночного столика или шкаф, из которого она изъяла часть вещей хозяйки? Крука возмутила разобранная кровать? Но почему, скажите на милость, Джейн должна чувствовать себя виноватой? Какое ей дело до комплексов, которыми одержим этот сын эмигрантов?

Но едва эта мысль промелькнула в ее мозгу, Джейн спохватилась: «Вот оно, опять во мне заговорила ночная незнакомка, которая уж слишком часто стала меня подменять».

## Глава 7

Рано утром они с Круком отправились в Венис. Врач молча вел машину, не пускаясь, по своему обыкновению, в пространные монологи. По искоса брошенному взгляду на ее одежду Джейн догадалась, что ее покровитель не одобрял ту непринужденность, с которой она рылась в шкафах покойной хозяйки виллы. Однако если добрый доктор рассчитывал зажать ее в жесткие рамки, то он шел неверным путем. Вряд ли Крук сумеет внушить ей чувство вины. И пусть не воображает, будто тот факт, что он кромсает чужие мозги, уже дает ему право на их владельцев. Так они ехали всю дорогу, не произнося ни слова и думая каждый о своем.

Джейн нашла, что городок Венис полностью соответствует тому, что она видела когда-то по телевизору. Гигантский почти белый песчаный пляж, окаймленный галереями на итальянский манер, где по бетонным дорожкам множество молодых людей на роликовых коньках выписывают замысловатые фигуры под музыку своих плейеров. Всюду публика, жаждущая лишь одного – привлечь к себе внимание: вот мужчина, изображающий Дядю Сэма, ведет на поводке несколько собачек, наряженных ковбоями; факиры всех мастей, уличные рисовальщики, создающие целые скульптуры с помощью пены для бритья; предсказатели, обращающиеся к публике на языке глухонемых; татуировщики, предлагающие создать настоящий шедевр с помощью специальной, меняющей цвет в зависимости от погоды туши, – словом, настоящий двор чудес, горланящий на все лады, пестрый и фальшивый, состоящий из лжепророков и жадно внимающей им толпы.

Охранное агентство примостилось на берегу высохшего канала, приспособив для своих нужд огромную, переоборудованную в служебное помещение бетонную цистерну и оснастив ее окнами кругового обзора. Пройти в здание можно было, только зная специальный пароль. Установленные на крыше металлические буквы гласили: «Компания “ЗОНА БЕЗОПАСНОСТИ”». И чуть ниже: «Достойный вооруженный отпор».

Джейн должна была подождать в машине, пока Крук встретится один на один с хозяйкой заведения. Она сочла эти переговоры за ее спиной унизительными. Покинув больницу, Джейн все с большей неприязнью относилась к бестактности врачей, их отвратительной манере держать себя с пациентами как с животными, не требующими приличного обхождения.

Наконец появился Крук. Он торопился: его ждали в больнице, и он не должен был опаздывать. Врач сообщил Джейн, что оставляет ее на попечение Сары Кэлхоун, предоставляя последней полную свободу действий.

Джейн сначала решила обидеться, но знакомство с Сарой Кэлхоун развеяло ее дурное настроение.

У Сары были волосы истинной ирландки: рыжая шевелюра, кудрявая, как у барана, которому сделали укладку с помощью круглой щетки. Лоб и щеки женщины покрывали веснушки, и Джейн удивилась, что Сара не поступала подобно остальным калифорнийкам, которые давно бы уже избавились от них с помощью шлифовки кожи. Мелкие морщинки в уголках глаз, так называемые гусиные лапки, тоже выглядели странно в краю, где благодаря чудесам пластической хирургии женщины выглядят двадцатипятилетними до наступления климакса, по крайней мере до своего полувекового юбилея уж точно. Сара же словно напоказ выставляла свой возраст, с безразличием, в котором был вызов. Джейн дала бы ей лет сорок. Крупная, с молочно-белой кожей и проницательным взглядом, Сара была в рубахе лесоруба в черно-красную клетку и вылинявших джинсах. Мускулистые руки женщины слегка вспухали при каждом движении. Единственным кокетством Сары Кэлхоун был исходивший от нее аромат дорогих французских духов, которыми она пользовалась, разделяя расхожее мнение о том, что у всех рыжих женщин есть особый запах, считающийся неприятным.

Джейн, устроившись в кресле, обтянутом красной кожей, обозревала вид, который открывался из окна приемной офиса. Через пуленепробиваемое стекло немое оживление пляжа чем-то напоминало фильм при отключенном звуке.

– Крук сказал, вы занимаетесь вопросами безопасности, – нарушила молчание Джейн. – Что под этим подразумевается? Вы телохранитель?

Сара улыбнулась.

– Не только, – ответила она. – Люди часто испытывают тревогу, и наша фирма пытается удовлетворить желания тех, кто хочет ощущать себя в безопасности. И спрос на спокойствие в последние годы возрастает. Вам, должно быть, известно, что множество людей не выходят из дома без того, чтобы не заковать себя в броню с головы до ног. Раньше подобная публика удовлетворялась бронежилетами, но теперь им этого мало. Отныне клиент хочет, чтобы каждая клеточка его тела стала недоступной для пуль, даже если это заставляет его исходить кровавым потом. Эпидемия безумия. Жизнь в постоянном ожидании катастрофы. Единственная истинная религия значительного числа калифорнийцев – паранойя.

Она замолчала, чтобы зажечь сигариллу.

– Хуже всего с людьми, которые однажды стали жертвой агрессии или ограбления, – продолжила Сара. – Они готовы жить затворниками, стать добровольными пленниками одиночной камеры, которую сами для себя возводят. Сейчас, например, у нас появилось множество клиентов, которые требуют постоянного прослушивания.

– Прослушивания?

– Да, именно так. Мы снабжаем их высокочувствительными микрофонами, позволяющими нам прослушивать все, что с ними происходит, и представитель фирмы круглые сутки отслеживает разговоры клиента, разумеется, с его полного согласия. Предварительно мы заключаем с ним договор, который закрепляется его подписью.

– Но зачем все это?

– Фобия преследования. Все эти люди хотят, чтобы мы пришли им на помощь в любой момент. Наше незримое присутствие вселяет в них уверенность. Часто они разговаривают с нами через микрофон так, словно мы находимся в одной комнате. Нередко пускаются в откровения, «выговариваются», используя нас в роли конфидентов, рассказывают нам о своей жизни. Можно подумать, что это им нравится – становиться прозрачными, не сохраняя ничего интимного, тайного. Некоторые носят микрофончик на шее, как подвеску, чтобы мы могли по звукам знать обо всех их перемещениях, о пребывании, например, на деловом обеде.

– Бред какой-то, – в недоумении пробормотала Джейн. – И они никогда не отключают звук? Даже в постели с девицей?

– Конечно, нет. Особенно в постели. На этом пункте клиенты особенно зациклены. Иногда, чтобы проверить, внимательно ли мы за ними следим, они просят нас повторить то, что произнесли в микрофон. Они и не думают шутить. Я часто говорила, что постоянное прослушивание становится иногда неуместным и для них будет более приемлемым иметь возможность в любой момент отключить звук. Но они всегда отказываются.

Сара встала.

– Пойдемте, – предложила она. – Я хочу показать вам наш зал, где происходит прослушивание, там вы сможете лучше понять, о чем я говорю.

Она открыла тяжелую дверь. Женщины прошли в огромное помещение, разделенное на множество отсеков и напоминающее лингафонный кабинет или зал торговой службы приема заказов по телефону. Внутри каждого отсека сидела девушка-оператор в шлеме, которая с мрачным видом следила за крутящимися бобинами большого магнитофона.

– Так операторы по минутам следят за жизнью клиентов, – объяснила Сара. – В конце каждого дня пленка стирается, но некоторые клиенты требуют, чтобы им доставляли пленку с курьером.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Моторные или сенсорные нарушения речи, вызванные очаговыми поражениями головного мозга. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Игра слов: crook (англ.) – плут.

3

Род кактусов, произрастающих в пустынных районах Мексики.

4

Идущая в пищу внутренняя часть ствола некоторых видов пальм, из которых приготавливают консервы, по вкусу напоминающие артишоки.