Селия Фридман
Время истинной ночи

Майклу Уэлану, изумительное искусство которого превращает грезы в явь

ПРОЛОГ

«Не могу поверить в то, что мы этим занимаемся». Начальник колонии Леонид Кейз лежал, вытянувшись во весь рост, на влажной земле Эрны; выброшенные вперед руки стиснулись в кулаки. «Весь этот план – сущее безумие», – думал он. Его недавнее тайное исчезновение из поселка, его полуночный поход по здешним враждебным лесам и наконец его нынешняя засада, в ходе которой он кажется самому себе каким-то местным хищником, в любой миг готовым почуять запах грядущей жертвы… Строго говоря, если уж рассуждать о безумье, то более безумными, чем методы, какими он действовал, были разве что обстоятельства, заставившие его очутиться здесь. И человек, несущий ответственность за все происходящее.

Черт бы побрал этого Яна! Черт бы побрал его разглагольствования! Неужели в поселке не хватало собственных проблем и до его появления? Мало разве того, что люди принялись умирать – да-да, вот именно, умирать, попирая тем самым все достижения человеческой медицины? Неужели в этот кошмар непременно должен был внести свою лепту и Ян?

В груди у Кейза разлилась кромешная тьма отчаяния, а на смену ей накатила самая настоящая паника. Но ему нельзя поддаваться подобным чувствам. Он несет ответственность за судьбу колонии, а это означает, что жизнь ее питомцев зависит от него – от его совета, его участия, а главное, от его собственного хладнокровия. Он не может позволить отчаянию возобладать над собой, равно как не может позволить себе в открытую выразить возмущение поведением собственного главного ботаника. Но иногда ему казалось, что подобная выдержка выше его сил. Богу ведомо, он подписался на все заранее – на все хорошее и на все плохое, прекрасно осознавая, сколько трагедий придется пережить только что основанной колонии, но… ничто не подготовило его к испытаниям вроде нынешнего.

Умерло уже тридцать шесть человек. Тридцать шесть его подопечных. И они не просто умерли: они умерли противоестественной чудовищной смертью – смертью, одна мысль о которой выходит за грани человеческого восприятия. Он вспомнил, как в руки ему рухнуло заиндевелое тело Салли Чанг – настолько хрупкое, что, когда он попробовал приподнять его, оно разлетелось вдребезги, как треснувшее стекло. И тело Уэйна Райнхардта, представлявшее собой к тому времени, как его нашли, жалкий, похожий на медузу комок обтянутой кожей крови, в которой плавали внутренние органы. А тело Фароэна Уайтхавка… «Оно-то и было самым страшным», – подумал Кейз. Не потому, что оно выглядело с виду таким уж отталкивающим, нет, Фароэн сохранился прекрасно, пропорции не исказились, выражение лица казалось практически спокойным. Но во всем теле не осталось ни кровинки, а ведь не могла же вся кровь вытечь сквозь два точечных отверстия на затылке. И тем не менее, по мнению поселковых врачей, дело обстояло именно так. Господи небесный! Поглядев на те черные точки с запекшейся вокруг них кровью и кое с чем похуже, он понял, что они столкнулись с испытанием не такого рода, к встречам с которыми готовила их Земля. Чудовища, известные на Земле только в сказочных и жутких преданиях, кошмары человечества, внезапно обретшие плоть и кровь и набросившиеся на людей… Как бороться с такими тварями? С чего хотя бы начать борьбу? Когда за три ночи до нынешней некая крылатая гадина напала на спящую Кэрри Сэндс и убила ее во сне, а соседка описала Кейзу эту мерзость как существо из восточно-индийской мифологии, он даже не удивился. «Тварь, питающаяся нашими кошмарами», – подумал он. Правда, на этот раз она оказалась не бестелесной, да и полакомиться решила не чем-нибудь, а человеческой плотью.

О Господи… Настанет ли всему этому когда-нибудь конец?

Тридцать шесть мертвых. Из общего числа в три тысячи с лишним колонистов, переживших путешествие в состоянии глубокозамороженного сна, с тем чтобы, восстав под чужим солнцем, предаться душой и телом строительству нового мира. Его, Кейзова мира. И сейчас все они оказались в страшной опасности. Черт побери, на корабле-матке обязаны были предвидеть такую возможность! Предполагалось, что каждая планета, подлежащая заселению, подвергается инспекции – самой тщательной инспекции! До тех пор, пока не будут устранены любые сомнения, все сомнения!.. А уж только потом на планету должны выпускать колонистов. А если сомнения сохранялись, то корабль автоматически перепрограммировался на поиск другой системы. Теоретически подобная процедура обеспечивала стопроцентную гарантию, страхующую эмигрантов с Земли от бесчисленных и легко предсказуемых опасностей, связанных с самим процессом колонизации. Шла ли речь о речных хищниках, неприемлемых протеиновых структурах или о климатической нестабильности.

Ключевым словом во всех тех процедурах и процессах являлась предсказуемость.

Кейз посмотрел в беззвездное ночное небо – чудовищно черное, чудовищно пустынное, чудовищно чужое – и почувствовал, что его бросило в дрожь. Как поведет себя корабль-матка, обследовав тысячи солнечных систем, возможно, десятки тысяч, и так и не обнаружив мира, который целиком и полностью отвечал бы заранее сформулированным требованиям? Разве не может наступить момент, когда его микросхемы начнут «уставать», изнашиваться, когда механическое одряхление самого корабля заставит его сделать выбор, не совсем соответствующий идеальному? Или во всем виноваты программисты, не подумавшие заранее о том, что корабль может забраться в такую даль, пробыв в пути столько времени и так и не присмотрев по дороге ничего подходящего? «Только вперед, – инструктировали они корабль, – обследуй каждую планету, которая попадется на твоем пути, и если она не отвечает сформулированным требованиям, оставь ее и следуй дальше».

Кейз разглядывал ночное небо Эрны, пугающе беззвездное. А как поведет себя подобная программа, когда у нее иссякнет перебор альтернативных возможностей? Когда любой следующий возможный шаг неизбежно выведет корабль за пределы галактики и погрузит в пустоту, плыть по которой, так и не встретив хоть какую-нибудь звезду, от которой можно подзарядиться энергией, пришлось бы целую вечность? Был ли запрограммирован вариант, при котором корабль вслепую ринется в эту пустоту, при котором перспектива вечного одиночества не вызовет короткого замыкания в его микросхемах? Или, вместо этого, корабль примется отчаянно перебирать мало-мальски подходящие планеты, еще остающиеся у него в запасе, в судорожных конвульсиях логики, ищущей спасительное решение, убеждающей самое себя в спасительности или хотя бы в приемлемости этого решения, логики, подхлестнутой уже возникшим отчаянием? Чтобы сделать выбор, который позволил бы наконец разбудить три с лишним тысячи колонистов здесь, на расстоянии десятков тысяч световых лет от Земли, любые коммуникационные каналы с которой давным-давно оборваны.

«Вот этого мы никогда не узнаем», – горько подумал командор Кейз. Махина корабля-матки маячила сейчас высоко в небе, кружа над вроде бы девственной планетой, как приблудная луна. Разумеется, всю информацию, каждую наносекундную запись на протяжении тех девяноста лет, когда шло предварительное обследование, они взяли с собой на планету, – и Кейз изучал эти данные так часто, что теперь, казалось, помнил каждый бит информации наизусть. Ну и что толку? Даже если в записях, сделанных на корабле-матке, ему удастся найти какой-нибудь намек на возможную опасность, чем поможет хотя бы это? Вернуться они не могут. Помощи им ждать неоткуда. Из дома им и посоветовать ничего не смогут. Программисты, создавшие корабль-матку, давным-давно мертвы, равно как и вся культура, частью которой они некогда были. Связь с Землей означала бы необходимость прождать ответа сорок тысяч лет – в том случае, если Земле захочется ответить, если ей будет до их судеб хоть какое-то дело. А ведь никому не известно, во что превратилась родная планета за тысячелетия, ушедшие на то, чтобы они подыскали себе хоть какой-то дом? Временной разрыв чересчур велик, чересчур пугающ, чтобы начать над этим всерьез раздумывать. «Да и не имеет это все никакого значения», – горько размышлял Кейз. Следовало считаться лишь с тем, что они предоставлены самим себе – целиком и полностью, раз и навсегда. С точки зрения колонии и ее обитателей, никакой Земли вообще не существует.

Он осторожно перекатился с боку на бок в поросшей мхом канаве, уделяя все внимание тьме, все гуще и гуще обступавшей его со всех сторон. Какая густая тьма, холодная и пугающая, и настолько же не похожая на земную, насколько холодный блеск здешнего дневного светила отличается от ласкового тепла солнечных лучей на Земле. На мгновение на командора накатила ностальгия, удвоенная осознанием того, что родной планеты, в том виде, в котором он ее запомнил, более не существует. Колонисты, едва ступив на землю Эдема, сразу же распознали змеиную сущность этой планеты, но исход отсюда для них теперь невозможен. Особенно если учесть, что погружение в глубокозамороженный сон и пребывание в этом состоянии во второй раз имеют 86 – процентный летальный исход.

Заслышав где-то поблизости шорох, он напрягся, левая рука скользнула вниз по бедру за оружием; мысленно он уже представлял себе, как на него обрушиваются всевозможные крылатые бестии. Но оказалось, что это всего лишь Лиз. Она решила присоединиться к нему. Кивнув женщине, он перекатился на бок, чтобы она могла лечь рядом. В узкой канаве едва хватало места для двоих.

Лиз Перец, доктор медицины. Бог да благословит ее. Пару ночей назад она спасла ему жизнь в ситуации, вспомнив о которой он и сейчас невольно вздрогнул. Еще ей чуть было не удалось спасти Тома Беннета, когда какая-то гадина, перемахнув через восточную ограду, опустилась прямо на крышу его дома, и в любом случае она помешала бестии схватить еще кого-нибудь, прежде чем повар снес страшилищу голову гигантским ножом для рубки мяса. Она была компетентной сотрудницей, всегда деловой и собранной, у нее имелся нюх на опасность, и уже почти месяц она вела записи, связанные с поведением Яна Каски. Бог благослови ее и за это.

– Сколько? – прошептал он.

Лиз посмотрела на часы:

– Полчаса. – И подняла взгляд на командора. – Он прибудет заранее.

На этот счет у нее не было никаких сомнений.

Если бы кто-нибудь попробовал заставить его прийти сюда, если бы кто-нибудь хотя бы предположил, что ему вздумается прийти в такое место ночью, предложив себя в качестве безукоризненной приманки любому пернатому чудовищу из кошмарного перечня этой планеты, – Кейз самое меньшее расхохотался бы. Но предложение исходило от Лиз, а он привык полагаться на ее суждение в каком-то смысле больше, чем на собственное. А с Яном все равно пришло время разобраться. От этого никуда не денешься. Надо было с самого начала отправить парня под арест, но вместо этого Кейз распорядился, чтобы Яну провели курс лечения, и вот теперь сам должен расплачиваться за собственное решение.

– Послушайте, – подала голос врач. – Вот и он.

Командор кивнул, одновременно обратив внимание на то, что, хотя куртка и брюки Лиз ничем не нарушали маскировку, ее белая кожа казалась в здешней тьме пятном под лучом прожектора. Следовало бы предусмотреть это заранее. Следовало бы натереть ее дегтем или машинным маслом… Одним словом, хоть чем-нибудь. Чтобы она целиком стала темной, подобно ему самому, чтобы они оба оставались невидимыми в ночи. «Сейчас уже слишком поздно», – подумал он. Мысленно выругался и знаком приказал женщине пригнуться пониже к земле, с тем чтобы спрятать лицо в здешней траве.

А ведь истинная ночь еще и не начиналась. Но до ее наступления оставалось уже менее получаса. Кейз принялся убеждать себя в том, что окружающий его мрак – не более чем условность, что даже на Земле сплошные тучи могут скрыть от взгляда луну и звезды, оставив человека в кромешной тьме, – но он понимал, что здесь происходит нечто качественно иное. Подлинную силу здешней тьмы он изведал однажды в полевых условиях, нарочно выключив фонарь, чтобы испытать это ощущение, – и на него нахлынула чернота, столь абсолютная, столь невыразимо бездонная, что с этим не шло ни в какое сравнение ничто из того, что ему довелось испытать на родной планете. От одной мысли об этом у офицера и сейчас побежали по коже мурашки. В это время суток весь лагерь залит огнями прожекторов, он весь сверкает именно для того, чтобы отпугнуть исчадия местной троекратной тьмы. Как будто одним только светом можно с ними справиться! Как будто стенами можно оборонить Эдем от ворочающегося снаружи Змия, можно помешать Змию вторгаться в сознания людей, считывать оттуда сокровенные страхи и желания и, материализовав их, обрушивать ужасы собственного подсознания на племя пришельцев.

Прислушиваясь к приближающимся шагам Яна, он вспомнил ночь, в которую Змий пришел за ним самим, – Змий, воплощенный в образе сущего ангела. Вспомнил о том, как стремительно оставили его все страхи, весь скептицизм, вся обычная опаска, – оставили так, словно их никогда и не было. Потому что существом, выступившим из тени, оказался его сын – да-да, вот именно! Его сын… столь же юный и цветущий, как десять лет назад, перед той страшной аварией. И в то мгновение командор не только не испугался – он даже не удивился, не говоря уж о том, чтобы усомниться. Любовь нахлынула на него с такой силой, что он задрожал и по щекам у него покатились слезы. Он прошептал имя сына – и существо шагнуло ему навстречу. Он протянул руку – и существо коснулось его руки… Без всякого сомнения, коснулось! И прикосновение было живым и теплым, он узнал сыновнюю руку и на ощупь, и по запаху, да и по тысяче других мельчайших примет. Господи на небесах, его сын воскрес! Он широко раскрыл объятия, схватил мальчика, зарылся лицом ему в волосы (узнавая их запах, и даже эта деталь совпадала!) и заплакал, он зарыдал в голос, захлестнутый подлинным цунами чувств, в которых были слиты воедино горе, любовь и чувство утраты…

И она спасла его. Лиз. Она пришла, увидела и поняла с первого взгляда. И отреагировала без промедления. То ли убив сверхъестественное существо, то ли каким-то образом спугнув его. И тут же отправила его в медицинскую часть. Едва-едва успела. Позже, когда к нему вернулись силы, достаточные для того, чтобы говорить, он спросил у Лиз, что она там увидела. И врач недрогнувшим голосом ответила: «Оно пожирало вас. Изнутри. Этим и занимаются все здешние твари, так или этак. Они нами питаются».

Ага, теперь и до него издалека донесся легкий перестук приближающейся платформы, ее солнечные батареи чуть дребезжали, пока она преодолевала кочки да канавы. Ян. Это наверняка он. Платформы, как выяснилось, оказались весьма ненадежным средством передвижения: две взорвались прямо на старте, а еще три так и не вздумали сдвинуться с места. Но Ян был одним из немногих умельцев, которым удалось поладить с капризными механизмами, во всяком случае, никаких номеров они ему не выкидывали. Кстати, и оружие в руках у этого человека стреляло, тогда как у остальных случались вечные осечки и промахи, а уж что касается лабораторного оборудования… Ботанику, вне всякого сомнения, можно было позавидовать. Но какую цену он платил за все это?

Мысленно Кейз представил себе омерзительную кучку, на которую Лиз наткнулась однажды вечером, отправившись из лагеря следом за Яном. Какие-то зверьки, птицы, одна-единственная ящерица… У одних были отрублены конечности, другие обезглавлены, третьи – и то и другое, и все они были спрятаны за кустом на опушке леса. Когда Кейз потребовал у Яна объяснений, ботаник не стал ни отпираться, ни оправдываться.

– В крови заключена сила. Сила жертвоприношения. Неужели вы не видите? Все на этой планете вертится вокруг этого. Вся сила в жертвоприношении, Лео.

Сила в жертвоприношении.

Теперь платформу уже можно было разглядеть – и саму платформу, и человека у пульта управления. В свете фонаря ослепительно сверкали огненно-рыжие волосы – Яна Каску не спутаешь ни с кем другим. В заднем конце платформы лежало что-то завернутое в одеяла. Предмет с равным успехом мог оказаться и одушевленным, и неодушевленным. Живым или мертвым. Пытаясь по размерам определить, что это такое, Кейз почувствовал, что его бросило в дрожь. «Это может оказаться и человеком. Вполне может оказаться человеком». Выражения лица врача ему не было видно, но он не сомневался, что она думает о том же самом.

«Кровь есть жизнь» – так вроде бы сказано в Ветхом завете. Лиз показывала ему эти слова в личной Библии Яна Каски – они были подчеркнуты ботаником до того, как начался здешний ужас… или уже потом.

Платформа прибыла на поляну, и, пробуксовав на месте несколько секунд, Ян вырубил мотор. Когда тот смолк, наступила тишина, столь абсолютная, что Кейзу показалось, будто он сам, по контрасту, дышит с шумом водопада. Даже насекомые вроде бы притихли, как будто их тоже страшило наступление истинной ночи.

Кейз стиснул рукоять пистолета. Застыл в ожидании.

«Старая формула сработает», – убежденно говорил ему Ян. Ботаник тем временем достал из багажного отделения мешок – стандартный мешок для сбора трав, мягкие бока которого округло выпятились, когда он опустил его наземь. Из мешка он извлек длинный лоскут красной материи и небольшой рюкзачок. «И единственное, что от нас требуется, – научиться считаться с этой мыслью». Намотал лоскут себе на шею наподобие шарфа, концы которого шуршали на его бедрах, пока он работал. Материя пестрела геометрическими символами, древнееврейскими письменами, древнегреческими иероглифами вперемешку с чем-то вроде астрологических знаков… Кейз удивленно покачал головой, а Ян меж тем вновь полез в мешок и вытащил пригоршню белого порошка. Его поведение – при всей очевидности безумия – было столь четким, столь выверенным в малейших деталях… «Из-за этого-то, – подумал Кейз, – он и представляет собой такую большую опасность». Беспечный безумец уже давным-давно вытворил бы что-нибудь, позволившее бы упрятать его за решетку.

Лиз легонько взяла командора за руку. Он повернулся к врачу и увидел, что в глазах у нее застыл немой вопрос. Но Кейз покачал головой. Еще не время. Он вновь принялся следить за ботаником, который, начертив круг на земле, посыпал всю его площадь белым порошком. Покончив с этим, Ян стал рисовать довольно сложные фигуры, причем пальцы у него дрожали от страха – или от волнения. Один из свертков на дне платформы затрепетал, и до кустов донеслись неясные стенания. «Все-таки человек, – решил Кейз. – Ни малейших сомнений на этот счет». Челюсти у него напряглись, но он заставил себя остаться в засаде. Еще не время. На Эрне нет тюрьмы, а судя по стремительности, с которой развивались зловещие события, у них может не остаться времени на то, чтобы возвести исправительное заведение. Если безумие Яна окажется опасным для окружающих, его для блага всей колонии надлежит ликвидировать. Отсечь, как отсекают пораженные раковой опухолью ткани, с тем чтобы спасти весь организм. Так что, выступая в роли судьи, присяжных и если понадобится, то и палача, Кейзу необходимо было максимально удостовериться в правоте трудного решения.

Ботаник уже закончил круг со всеми сопутствующими рисунками. Последнюю пригоршню порошка он, подумав, бросил обратно в мешок, затем застегнул его и отставил в сторону. Кейз подобрался, готовый вмешаться в тот самый миг, когда Ян возьмется за своих пленников. Но тот всего лишь сделал шаг вперед, в самую середину очерченного им круга, и застыл, закрыв глаза. На мгновение он замер, словно собираясь с силами. «К чему же он готовится?» – подумал командор. Какая магическая операция, придуманная этим человеком, должна, по его мнению, дать ему власть над здешним грозным и непредсказуемым миром?

«Если бы все было так просто, – мрачно размышлял Кейз. – Начертить на земле несколько символов, произнести парочку древних заклятий – и, глядь, все проблемы как рукою сняло…» На какой-то миг ему даже стало жаль, что он не в силах разделить иллюзий ботаника. Он даже подумал, а не пошел бы и сам он на определенное кровопролитие, если бы искренне был убежден в том, что это позволит колонии уцелеть. Человеческое жертвоприношение? Пугающий вопрос, и углубляться в него не хотелось. Боже упаси вдруг выяснить, что панцирь его собственной этики столь же тонок и хрупок, как латы душевного здоровья Яна Каски…

Ботаник шевельнулся. Глубоко вздохнув, он медленно поднял руки и в конце концов открыл глаза. Свет фонаря едва выхватывал из мрака общие контуры фигуры, но и так Кейзу было видно, каким исступлением горят глаза Яна, какой испариной покрылся сейчас его лоб. Ян начал произносить заклятие – точнее, наполовину произносить, наполовину петь. Кейзу удалось разобрать несколько слов: вроде бы это была латынь с примесью сперва древнегреческого, потом древнееврейского, потом арамейского. Выглядело это так, словно Ян, обратившись ко всем мертвым языкам Земли сразу, проверил их словарный запас на предмет нужных ему слов, а затем вновь перемешал все найденное, чтобы создать свое собственное доморощенное заклятие. «Слова, дающие силу», – понял Кейз. На какой-то миг он подумал о том, что Ян, возможно, не прав и что магические традиции Земли вовсе не обладают во внеземных условиях какой бы то ни было властью… но стон, донесшийся из-под одеял, вернул его в здешний мир, рука сама собой потянулась к оружию. «Даже если его фокусы и срабатывают, – жестко решил он, – платить такую цену мы не согласны».

Но тут Ян умолк. И уставился в ночь. Все его тело оцепенело от предельного напряжения.

– Эрна, услышь меня, – воззвал он. – Я приношу тебе эту жертву. Я приношу в жертву тебе самое драгоценное, что у нас есть, – саму кровь планеты Земля. В обмен я прошу: прими нас. Позволь нам стать твоей частью. Мы вели себя в твоих владениях чужаками, и твои исчадия разбили нас. Так сделай нас частью своего мира, точно такою же частью, как сами эти исчадия. А взамен… Я предлагаю тебе самую сокровенную кровь Земли. Кровь из сердца ее. Души колонии, отныне и во веки веков. – Он закрыл глаза. Кейзу показалось, что Ян дрожит. – Возможно, это устроит тебя, – закончил он шепотом. – Возможно, ты сочтешь подобную сделку приемлемой.

Его руки вновь бессильно упали. На мгновение ботаник умолк; кто знает, может быть, он дожидался ответа? Кейз увидел, как заерзал на дне платформы один из свертков, словно тот, кто находился внутри, пытался освободиться. Судя по всему, заметил это и Ян. Движения на платформе вывели его из транса, он шагнул к платформе и ко всему, что на ней находилось. Выйдя из старательно расчерченного и испещренного сложными рисунками круга, он на ходу извлек из-за пояса складной нож.

Это послужило для Кейза последним сигналом. В то же самое мгновение он вскочил на ноги, а у него за спиной уже встала во весь рост Лиз. Пока врач, бросившись вперед, перекрывала Яну доступ к платформе, Кейз занял удобную позицию на краю поляны и прицелился прямо в сердце ботаника.

– Все, хватит, – объявил он. – Игра сыграна, Каска. Оставайся где стоишь.

Ботаник судорожно дернулся, словно слова офицера не только заставили его остановиться на полдороге к цели, но и вывели из своего рода транса. Обернувшись к командору, он застыл с широко разинутым ртом. Как будто сам факт появления Кейза здесь был чем-то совершенно невероятным.

– Лео, – в конце концов пробормотал ботаник. И шагнул было навстречу командору. – Но как ты?..

– Стой на месте! – рявкнул Кейз. – И держи руки так, чтобы я их все время видел. – Бросив быстрый взгляд в сторону Лиз, он удовлетворенно кивнул: пристроившись на дне платформы, она уже принялась за свертки. – И никаких резких движений, понял? Оставайся где стоишь и веди себя смирно.

Лиз уже надрезала путы одного из свертков, оказавшихся на поверку большими мешками, и помогала освободиться пленнику.

– Что там? – спросил Кейз.

– Эрик Филдер. – Проверив пульс несчастного, Лиз добавила: – Он жив. – И врач срочно обратилась к содержимому второго мешка. – Лиз Бреслау. Без сознания. Вижу шрамы, сильные шишки на голове… точнее смогу сказать только в медчасти. Ее необходимо вернуть на корабль.

Прошла целая минута, прежде чем командор понял значение названных ему имен, а разобравшись что к чему, он еще более насупился. Выбор жертв, произведенный Яном, свидетельствовал о недюжинной практической сметке. Когда наступит истинная ночь, все остальные колонисты будут находиться в домах, ища относительной безопасности в обществе друг друга. И выдернуть из этого тесного круга одного-другого землянина было бы для Яна далеко не просто. Не говоря уж о том, чтобы не только выманить наружу, но и оглушить, а оглушив, оттащить тела в сторонку от лагеря. Другое дело Филдер и Бреслау. На ночь они были назначены в караул, что означает, что они вдвоем покинули лагерь и сторожат корабль вместе со всем его содержимым на расстоянии в добрую милю от лагеря. «Они были готовы к нападению со стороны кого-нибудь из здешних исчадий, – подумал Кейз, – но вовсе не к атаке точно такого же землянина, как они сами». А землянин мог завернуть к ним на огонек, поболтать, а потом, напав со спины, застичь их врасплох.

Губы его сжались, ствол пистолета пополз вверх.

– Что ж, для меня этого доказательства достаточно…

Внезапно в глазах Яна вспыхнули искорки понимания. Понимания… и страха.

– Лео, послушай…

– Вы обвиняетесь в поведении, опасном для блага колонии, – твердым голосом произнес Кейз. – Вердикт гласит: вы виновны. – Что-то зашевелилось в нем, что-то холодное и острое. Что-то, противящееся убийству, даже совершаемому во имя правосудия. Последние слова дались ему с великим трудом. – Вы приговариваетесь к смертной казни.

«Это не убийство, – уговаривал он себя. – Это профилактика. Это очищение. Яну надо умереть, чтобы уцелели остальные. Можно ли назвать это убийством?»

«А назови это искупительной жертвой».

– Послушай, – запротестовал ботаник. – Ты не понимаешь, что делаешь.

– Неужели? – резко возразил Кейз. Кончиком башмака он наступил на окружность, начерченную на земле Яном, стер меловой штрих. – Черт бы тебя побрал! Мы не первобытное племя, которому нужен шаман. Мы цивилизованная колония, первым правилом жизни в которой является единство. И так слишком много опасностей подстерегает нас со всех сторон, чтобы еще приглядывать за собственными людьми!

– А сколько еще смертей ты согласен воспринять как должное? – возмутился ботаник. – И тебе и мне известно, что число смертей нарастает в геометрической прогрессии. Сколько еще ночей суждено провести колонии, прежде чем число ее обитателей достигнет минимальной черты, за которой мы потеряем возможность обслуживать жизнеобеспечивающий генератор?

– Два земных месяца, – сердито буркнул командор. – Но мы научимся справляться с этими тварями. Мы научимся…

– Как только вы уничтожите сегодняшних, Эрна создаст новых! А если справитесь и с этими, на смену им придут другие, причем качественно другие. Неужели ты не видишь, Лео, что нам приходится воевать с планетой, с целой планетой? С некой силой, контролирующей здешнюю экосферу и удерживающей ее в равновесии. И этой силе пока неизвестно, как абсорбировать нас. Или как вступить с нами в контакт. Но на подобные попытки она будет пускаться вновь и вновь. – Трясущейся рукой Ян смахнул прядь волос со лба, но та сразу же упала на прежнее место. – Лео, эта планета была само совершенство. Ни засухи, ни голода, ни циклов урожайных и неурожайных лет, подобно нашим земным… Только подумай об этом! Экология, замкнутая в гармоническое целое, – самый настоящий Эдем. И тут пришли мы. И самим своим существованием поставили под опасность наличествующую здесь гармонию…

– И тебе кажется, что подобные ритуалы способны что-нибудь исправить? – презрительно бросил Кейз.

– Мне кажется, они могут послужить инструментом в наших руках. Коммуникационным каналом. Это же вызов, неужели ты не понимаешь? Нам только и остается, что попытаться земной символикой произвести впечатление на здешнюю силу, чтобы получить к ней хоть какой-то доступ. Чтобы взять ее под свой контроль, Лео! Если нам не удастся справиться с этим, можно укладывать чемоданы прямо сейчас. Потому что все наши технологии не помешают этой силе убивать, ведь она управляет здесь самими законами природы!

– И ты решил ответить на этот вызов дополнительными убийствами. Напоить эту силу кровью…

– Жертвоприношение – это самый древний и самый могущественный символ изо всех имеющихся в нашем распоряжении, – пояснил Ян. – Подумай об этом! Когда первобытный человек искал благосклонности своих богов, он проливал на жертвенном алтаре кровь себе подобных. Когда Бог Ветхого завета решил испытать Авраама, он повелел тому принести в жертву собственного сына. Моисей спас свой народ от Ангела Смерти, смазав основания дверей кровью животных. А когда Господь Бог протянул руку человеку в знак божественного прощения, Он породил Сына и обрек его на жертвенную смерть. Жертва представляет собой мостик между человеком и бесконечностью, и этот мостик может быть наведен и здесь, Лео. А со временем это может привести к тому, что прекратятся и убийства. Я верю в это. – Он помолчал, а поскольку Кейз ничего не ответил, в отчаянии повторил: – Неужели ты не понимаешь?..

– Понимаю, – тихо сказал Кейз. – Слишком хорошо понимаю. – Ствол пистолета скользнул в сторону. – Отойди от платформы.

– Ты не можешь остановить этого сейчас. Жертва уже обещана. Жертвоприношение…

– Отменяется, раз и навсегда. Прочь от платформы.

На мгновение Ян уставился на офицера ничего не понимающим взглядом. Наконец в глазах у него что-то забрезжило.

– Ты решил, будто я собираюсь убить их, – хрипло прошептал он. Было очевидно, что подобная возможность представляется ему самому немыслимой. – Решил, будто я собираюсь убить своих товарищей…

– А что еще прикажешь думать! – рявкнул Кейз. – Ты похитил их. Ты объявил о том, что собираешься сделать жертвоприношение, а затем отправился по их душу. С ножом в руке. Объясни мне, какие еще выводы можно из всего этого сделать?

Ботаник разжал руку, нож упал наземь.

– Я собирался отпустить их. Я привез их сюда, чтобы они не пострадали… командор.

Кейз резко покачал головой:

– Ты забываешь о том, что мы были здесь. Что мы все слышали. «Я жертвую сокровенную кровь Земли…»

Он прервался. Уставился на ботаника. В глаза этого человека и в безумие, встающее из их глубин.

И все понял.

Понял.

О Господи…

Небо на востоке внезапно посветлело, затем запламенело; Кейз развернулся лицом к источнику света и, как выяснилось в то же самое мгновение, чудовищного взрыва. Пламя мощно рвалось в небо где-то на востоке, милях в пяти от того места, где они сейчас находились, озаряя непроглядную тьму сильнее, чем это сделали бы, ударив разом, тысячи молний. В отчаянии он качнулся назад, сопротивляясь потоку теплого воздуха, в котором чувствовался едкий запах горения.

– Идиот, – прошипел он. – Злосчастный идиот.

Корабль. Мысленно офицер видел его сейчас – не ту изящную и гордую керамическую капсулу, в которой они совершили приземление, но искореженный почерневший остов, тучу праха, обломков и осколков в воздухе – обломков и осколков того, что было компьютерной базой данных, лабораторным оборудованием, средствами и припасами биоинженерии… и внизу, у основания огненного столба, кипящее и моментально испаряющееся озеро жидкого металла… и вместе с ним испарялись все их надежды и воспоминания… все их наследие. Все это на данный момент уже исчезло. Все исчезло.

На глаза Кейзу навернулись горячие слезы, командор с трудом удержался на ногах. Сейчас их уже начало осыпать горячим пеплом, металлическими и пластиковыми крошками, донесенными и сюда невероятной взрывной волной. Поднеся руку козырьком ко лбу, он увидел Яна Каску – тот опустился на колени, руки его были молитвенно сложены, лицо застыло в гримасе чудовищного восторга… Командор прицелился и выстрелил. Выстрелил один раз, потом другой, потом расстрелял всю обойму, и пистолет принялся отвечать на новые нажатия лишь сухими щелчками, а командор все стрелял и стрелял. Ярость, обуревающая его, как будто обрела совершенно отдельное существование, и даже зрелище головы и груди Яна, превратившихся в сплошное кровавое месиво, не принесло ему ни малейшего успокоения и не ослабило отчаяния, накатившего на него.

В конце концов Лиз перехватила его судорожно застывшую руку, выбила пистолет из трясущихся пальцев. Ее белокурые волосы покрывал пепел, кровь запеклась на щеке, в которую вонзился раскаленный осколок.

– Мы потеряли его, – хрипло прошептал Кейз. – Мы потеряли все. И вы это понимаете. Все, что у нас было…

Как всегда настроенная на прагматический лад, врач возразила:

– Но поселок у нас остался. И несколько платформ. Парочка генераторов.

Он покачал головой:

– Этого не хватит надолго. Мы не сможем поддерживать их в рабочем состоянии. О Господи, Лиз…

Руки у него тряслись. С неба шел горячий дождь; брызги, упав на землю, с шипением испарялись. Он заставил себя думать четко, последовательно, заставил себя планировать. Да ведь разве не в этом и заключался его долг?

– Нам надо будет записать все, что мы знаем и помним. Все, что удастся… пока люди не начнут забывать. Занести на бумагу все, что мы сумеем вспомнить…

– Люди не захотят заниматься этим. – Лиз произнесла это мягко, но несокрушимая уверенность, сквозившая в ее голосе, произвела соответствующее впечатление. – Сперва им захочется вооружиться. Захочется почувствовать себя в безопасности. Никто не станет тратить время на то, чтобы записывать мертвые факты, пока снаружи дожидаются хищные твари, стремящиеся пожрать нас.

– Но это ведь не будет напрасной тратой времени…

– Я это понимаю. И вы это понимаете. Но поймут ли нас наши люди?

Командор закрыл глаза. Грохот взрыва все еще звучал у него в памяти, колокол сердца гремел погребальным звоном.

– Значит, мы утратим все, что у нас есть, – выдохнул он. – Все, чем мы, строго говоря, являемся.

На это ей возразить было нечего. Да и делать было нечего – разве что держать его за руку, пока по небу плыл черный пепел, оставшийся ото всех их надежд. Пепел жертвоприношения, осуществленного Яном Каской, последние развеиваемые по ветру крупицы их земного наследия.

В свете пожарища черный летучий пепел казался брызгами крови.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

1

ПИСЬМЕННЫЙ ОТЧЕТ

Дэмьена Килканнона Райса,

рыцаря Ордена Золотого Пламени,

члена Союза Восхода Земли-Звезды

Патриарху Яксому Четвертому,

Святому Отцу Восточных земель,

Хранителю Завета Пророка,

составленный и запечатанный 5 марта 1247 года Солнца

Ваше Преосвященство,

со смешанными чувствами радости и страха обращаюсь к Вам пятого марта из портового города Саттин. Радости – потому что могу доложить Вам, что наша миссия в здешние края в конце концов увенчалась успехом. Тираническая правительница, опустошавшая и иссушавшая здешний регион, уничтожена; варварские орды, приводившие в жизнь ее преступные помыслы, разделили участь своей госпожи. (Хвала Господу, делающему подобные триумфы возможными!) Страха же – потому что я пришел к убеждению, согласно которому над обжитыми человеком краями нависла опасность куда более грозная. И я опасаюсь, что одержанная нами – и давшаяся нам такой дорогой ценой – победа может оказаться прелюдией к бесконечно более кровавому побоищу.

Но позвольте доложить Вам обо всем в надлежащем порядке.

Мы покинули Джаггернаут 5-го октября 1246 г. втроем: Ваш покорный слуга, Магистр Знаний Сиани Фарад эй и близкий друг и подмастерье ученой Сензи Рис. Вы наверняка припоминаете, что вышеназванная дама подверглась нападению трех демонических существ, которым серией злонамеренных действий удалось лишить ее как памяти, так и большинства ее тонких умений. Мы установили, что эти существа прибыли из интересующих нас краев и удалились в том же направлении. Наше намерение заключалось в том, чтобы проследовать за ними в эти таинственные земли и уничтожить их и тем самым избавить нашу спутницу от их рокового влияния, равно как и все человечество, от какой бы то ни было связанной с ними угрозы.

Вам известно, что мы отправились в Кали, с тем чтобы уже из этого порта поискать какой-нибудь путь за Завесу. Подобное путешествие означает пять утомительных дневных переходов, чтобы ночи удалось провести в сравнительной безопасности и удобстве. Поскольку противостоящие нам существа ведут ночной образ жизни, подобный способ передвижения не сопряжен с излишним риском. По дороге мне не раз приходилось выступать в обеих своих ипостасях – священника и врачевателя. А однажды, в обстоятельствах, связанных с трагической смертью одного мальчика, я познакомился с человеком, пожелавшим присоединиться к нам в пути. Его звали Джеральд Таррант.

Как описать человека, которому позднее придется сыграть во всем нашем предприятии столь важную роль? Элегантен. Сдержан. Печален. Злонамерен. Совершенно безжалостен. Я называю лишь самые общие характеристики, но полное впечатление, производимое этим человеком, с помощью слов не передашь. Что же касается его замыслов… Достаточно сказать о том, что он не погнушался организовать весь тот спектакль – не погнушался замучить несчастного мальчика до смерти, до гибели самого его духа, оставившей после себя пустую оболочку, – только затем, чтобы позабавиться зрелищем искусства подлинного врачевателя.

Вопреки его очевидному могуществу – или, возможно, как раз из-за этого могущества, мы старались избегать его общества до тех пор, пока это оставалось возможным. Так или иначе, в Кали это уже не сработало. Тамошние потоки Фэа были слишком сильны, чтобы кто-нибудь из нас смог воспользоваться своим искусством, а это означало, что определить местонахождение противника с помощью земных энергий мы уже не могли. Вдобавок мы были незнакомы с портовыми и таможенными правилами, что предоставляло противнику чересчур серьезную фору. В конце концов нам пришлось положиться на Тарранта, как бы противен ни был он лично, и, забегая вперед, отмечу, что в данном отношении он зарекомендовал себя наилучшим образом.

Всей четверкой мы прибыли в порт Моргот, где надеялись сговориться с кем-нибудь из местных капитанов, чтобы он доставил нас к цели. Здесь-то на нас и обрушилась целая череда несчастий. Наши враги набросились на нас, удвоив свою численность подкреплениями, и остается возблагодарить Господа за дарованную нам победу. Но когда прах и кровь остались позади, выяснилось, что необузданные энергии Моргота противопоставили нам куда более могущественного и страшного соперника в лице нашего темного спутника. В разгар битвы Таррант набросился на Сиани и самым варварским образом лишил ее последних сил и памяти, которые у нее к той поре оставались. Когда мы попытались прийти к ней на помощь, он взял верх над нами и, воспользовавшись нашим бессилием, унес ее прочь – в гущу Запретного Леса, в котором обитало существо, именуемое Охотником.

Мы с Сензи пустились в погоню – израненные, измученные, но преисполненные решимостью вызволить Сиани, прежде чем ее предадут во власть владыки Леса. Чаща оказалась настолько дремучей, деревья в ней так переплелись ветвями, что солнечный свет не достигал земли, кишащей существами трех сортов – живыми, полуживыми и искусственно созданными, пребывающими на свете единственно затем, чтобы выполнять волю грозного тирана. В конце концов верхом на конях мы достигли самой сердцевины этих жутких джунглей, где и расположена цитадель Охотника и его рабов, черный замок, выстроенный по образцу крепости Мерента. И только здесь, к нашему прискорбию и отчаянию, нам открылась подлинная сущность нашего недавнего спутника…

Хотелось бы мне, Ваше Святейшество, найти слова, способные смягчить удар, связанный с подобным открытием, да только таких слов не существует в природе. Но выражусь просто… Существо, известное Вам под именем Охотника, существо, преследующее живых женщин как диких животных исключительно ради собственной забавы, существо, окружившее себя облаком страха и насилия, растворенном в Запретном Лесу, в иные времена было известно под другим именем – Владетель Меренты Джеральд Таррант. Пророк нашего вероучения.

Да, Ваше Святейшество, Пророк по-прежнему жив – если, конечно, омерзительное состояние, в котором он сейчас пребывает, можно назвать жизнью. Основатель нашей веры сам так боялся смерти, что в конце концов продал свою человеческую душу в обмен на бессмертие, – и теперь он пребывает в ловушке существования между подлинной смертью и жизнью, и каждое мгновение, проводимое им в состоянии бодрствования, он обречен вести борьбу за поддержание равновесия между этими двумя силами. Как прожить человеку в такой борьбе долгие столетия, если он не может приобщиться ни к жизни, ни к смерти и способен поддерживать собственное существование, лишь громоздя одно злодейство на другое – причем в такой степени, что человеческая молва возвела его в первородные демоны и исчадия ада? Я почувствовал в нем и кое-какие искры подлинных человеческих чувств, но они погребены на предельной глубине. К тому же он убежден – и, возможно, убежден справедливо – в том, что дать волю подлинным человеческим чувствам означает для него полную и бесповоротную смерть. Владыки Ада не склонны проявлять милосердие.

В Лесу ему не имело смысла маскироваться и впредь, и он горделиво раскрылся перед нами во всей своей омерзительной полноте, черпая новые силы в наших страданиях. Он заявил даже, будто по-прежнему, на свой лад, служит интересам Церкви, хотя я и представить себе не могу, что он под этим подразумевает. Он заявил далее, что нам будет дозволено покинуть Лес и забрать с собой Сиани, с тем чтобы мы могли осуществить свою миссию. Более того! Владыка Леса объявил, что присоединится к нам и придет в нужный час на помощь, раз уж могущество нашей спутницы окончательно уничтожено. Объясняя нам мотивы своего решения, он употребил такие слова, как «честь» и «долг», но подлинной подоплекой представляется следующее: Охотник придерживается правил поведения, зиждящихся отчасти на страхе, отчасти на тщеславии, отчасти на инстинкте выживания, и собственный «моральный кодекс» служит ему своего рода Щитом, с помощью которого он пытается отразить удары, обрушивающиеся на последние остатки его человеческой сущности. И согласно этому кодексу, – так он поведал нам, – он отныне обязан, пусть и вопреки собственной воле, помочь нам в осуществлении нашего плана, заключающегося в спасении Сиани, всем своим темным могуществом. И отказать ему у нас просто не было возможности.

Один я, возможно, отверг бы подобную помощь. Один я, возможно, предпочел бы сразиться, пусть и безоружным, с вражескими скопищами, лишь бы не брать в союзники столь злокозненную мощь. Но я был не один, а мои спутники не разделяли со мной столь всеобъемлющего отвращения. Никогда ранее не осознавал я с такой остротой того, насколько глубокая пропасть разделяет нас, воспитанников Церкви, и людей мира. Хотелось бы мне обладать даром внушения, чтобы объяснить им: лучше умереть, нежели подвергнуться порче. Но моим спутникам предлагаемая помощь показалась куда более важной, чем страх перед природой этой помощи. Так что в конце концов воле Охотника пришлось подчиниться и мне.

Вчетвером мы отправились на восток, к порту Саттин, путешествуя только ночью, потому что солнечный свет являет собой сущее проклятие для чувствительной кожи и плоти Охотника. И добравшись до места, где воды Змеи сужаются настолько, что человеку кажется, будто он чуть ли не способен, стоя на этом берегу, увидеть противоположный, мы нашли капитана, дерзнувшего принять наше предложение и весь наш авантюрный план. Но опасность подстерегала нас не только на другом берегу. Неподалеку от него проходит барьер, который самостоятельно не в силах преодолеть никто из посвященных; место или зона, где энергии чрезвычайно могущественны и предельно хаотичны, так что разбалтывают сами человеческие души… Достаточно сказать, что меня по-прежнему преследуют воспоминания о той чудовищной переправе. И все же нам удалось оказаться на другом берегу, не понеся потерь, за что следует возблагодарить Господа; потребовалось не одно маленькое чудо, а целая череда таких чудес, чтобы все произошло именно так.

По полузатопленной прибрежной полосе мы с трудом продвинулись на запад к устью реки Ахерон. Оттуда повернули на юг, в глубь континента. Путь был не из лучших, поход выдался трудным, а главное, нас не покидало ощущение, будто кто-то – или что-то – следит за нами. После нескольких суток пути в одну из ночей произошло землетрясение, последствия которого оказались для нас едва ли не трагическими: две лошади погибли, да я и сам наверняка утонул бы в водоворотах Ахерона, не приди мне на помощь Таррант. Хуже того, в этот критический момент мы остались безоружными. И именно тогда на нас и напали ракхи.

В Вашей библиотеке имеется информация о том, каковы эти хищники были раньше; я прилагаю к письму несколько зарисовок, по которым вы можете судить о том, во что они превратились. Хотя эволюция и заставила их принять внешний облик человека, сама их сущность не имеет ничего общего с человеческой; их ум, на равных соперничающий с нашим, пребывает в постоянной борьбе со звериными инстинктами, обусловленными происхождением, поэтому их поведение непредсказуемо и зачастую весьма агрессивно. Они так и не забыли о том, что сделали с ними – или, по меньшей мере, попытались сделать – люди; память о том истреблении настолько жива, как будто древний – и не доведенный до конца – геноцид имел место лишь пару дней назад. Строго говоря, своим спасением мы обязаны только тому, что любопытство ракхов пересилило их же собственную злобу – пусть и ненадолго, – и, не убив нас на месте, они увели нас в свой лагерь в качестве пленников. О самом лагере и о том немногом, что мне удалось узнать относительно их общественного устройства, я набросал краткие заметки. Мы попытались вымолить у них собственную жизнь, обратившись к ним с помощью переводчика – двуязычного представителя касты Красти, – но что за доводы могли мы противопоставить столь закоренелой ненависти? В конце концов, мы спаслись, открыв ракхам подлинную цель своего путешествия. Ибо демоны, на поиск которых мы отправились, наносили им удары точно так же, как и нам; и глазами многих ракхов взирали на нас опустошенные демонами души, и эти глаза застилали слезы. Решение нашей задачи, таким образом, было выгодно ракхам точно так же, как и нам самим.

Они дали нам проводника, точнее, проводницу – красти по имени Хессет. Отношения с нею поначалу складывались напряженно, особенно в связи с тем, что Таррант и не думал скрывать свои убийственные способности. Но она провела нас по необъятным просторам, обжитым племенами ракхов, вступая в переговоры и мало-помалу убеждая враждебно настроенных вождей пропустить нас, и уже скоро мы поняли, что без нее у нас ничего не получилось бы. Нас затопила бы ненависть, не угасающая и не идущая на убыль на протяжении стольких столетий, в равной мере питаемая племенами, стоящими на совершенно разных ступенях развития.

Нам стало известно, что союзником демонов, которых мы разыскивали, является колдун из числа людей, – и мы сделали все возможное для того, чтобы перенаправить его Видение в ложную сторону. Поначалу нам это вроде бы удавалось, но вдруг среди одетых снегами горных вершин колдун нанес удар. Сензи Риса, отколовшегося от остальных, он убил самым беспощадным образом, да обретет покой его душа в той мирской послежизни, которую он для себя заранее создал. Да и Таррант едва не погиб. И в конце концов, лишь наше единство да сила Святого Огня, которую Вы даровали мне, позволили нам живыми выйти на границы тех мест, в которых обитали наши враги.

Здесь, по совету Хессет, мы заручились поддержкой местного племени ракхов, предки которого спустились под землю в период, как они это называют, «плохой погоды» (возможно, Малый Ледниковый период седьмого столетия), да с тех пор так и не вернулись на поверхность. Прилагаю в связи с этим заметки и зарисовки. Изучив их, Вы обнаружите, что подземные ракхи весьма приспособились к новой среде обитания и обладают теперь лишь весьма незначительным сходством со своими остающимися на поверхности единородцами. Поразительный пример того, как функционирует эволюция на этой планете там, где ей удается обойтись без вмешательства человека.

Воспользовавшись подземными ходами ракхов, мы проникли во владения противника. И только здесь мы узнали о том, что во главе хищников, напавших на Сиани, стоит человеческая особь женского пола, называвшаяся «женщиной с востока», и ее жажда власти оказалась настолько велика, что она принялась заточать души своих пленников и питаться ими, причем испытываемые ее жертвами страдания служили своеобразным фильтром, посредством которого она черпала земное Фэа. В конце концов нам удалось обратить против нее самой ее собственное безумие, использовав ее манию так, чтобы она не распознала истинной нашей цели, тогда как мы в буквальном смысле слова вырвали почву у нее из-под ног. Возникшее в результате этого землетрясение уничтожило ее цитадель и убило на месте большинство ее приверженцев и слуг, тогда как извержение Фэа, каким всегда сопровождаются подобные бедствия, захлестнуло ее волной той самой энергии, которой ей так отчаянно хотелось завладеть.

Милостью Божьей и при помощи Святого Огня Сиани, Хессет и мне удалось вырваться из обрушивавшегося подземного лабиринта, не получив никаких увечий. Охотнику повезло куда меньше. Вынужденно поставленный перед выбором принять стопроцентно гарантированную смерть от рук наших врагов или же почти столь же вероятную гибель под лучами солнца, Охотник выбрал последнее, и, возможно, к настоящему времени его уже нет в живых. Дай Бог и мне в свой последний час найти в себе такие же силы и мужество и покориться неизбежному с не меньшим достоинством. Принеся себя в жертву, он уничтожил и похитившего память Сиани демона, и к ней сразу же вернулись все ее былые способности. И мы пустились в долгую дорогу домой – в края, населенные людьми.

Как бы мне хотелось, чтобы все этим и закончилось.

В данную минуту, пока я сочиняю Вам это письмо, ракхи охотятся на последних из числа так называемых демонов, окончательно освобождая свою землю от их влияния. Да только, Ваше Святейшество, никакие это не демоны. Истину удалось открыть Хессет. Именно она обнаружила, что демоны – точно такие же ракхи, как она сама, некоей дьявольской волей обреченные на эволюцию в направлении, превратившем их в подлинных чудовищ. Что же за дьявол смог сознательно изменить саму природу аборигенов так, что их естественная натура оказалась полностью подавленной и они стали вынуждены питаться чужими душами? И какой смысл мог заключаться в том, чтобы сделать этих несчастных ночными созданиями – ночными в такой степени, что, едва попав под лучи солнца, они погибают? Я, Ваше Святейшество, страшусь ответов, которые можно получить на эти вопросы. Там, на востоке, угнездилось и пустило корни некое Зло, голод которого не ослабевает на протяжении веков, а терпение позволяет медленно и тщательно перестраивать в сторону извращения саму Природу, – и нам необходимо управиться с этим Злом как можно скорее, пока оно, потерпев поражение сейчас, не успело извлечь из него должного урока. Пока оно не получило возможности нанести ответный удар.

Я отправляюсь на восток, в гавани Шельфа, надеясь как-то пробраться на Новую Атлантиду. Сиани говорит, что в ее родном городе найдутся мореходы, готовые за хорошую цену пойти на риск подобного плавания, найдутся и люди, согласные предоставить деньги, если они усмотрят в этом для себя дальнейшую выгоду. Надеюсь, мне удастся собрать полный экипаж смельчаков. В прошлом переправиться через смертоносные воды пытались пять экспедиций, и, хотя никто так и не вернулся обратно, не исключено, что кому-то из них удалось достичь противоположного берега. А если это и впрямь так, то остается надеяться на то, что Господь оберег их от свившего себе гнездо на востоке Зла, и тогда они, не исключено, станут нашими союзниками. А если нет… Что ж, тогда, Ваше Святейшество, это означает, что сражение будет еще грандиозней. Разве не Вы сами сказали однажды, что человеку порой удается в одиночку одолеть целое воинство?

Со мной отправляется Хессет. Она говорит, что таково ее право и таков ее долг. Удивительно и трогательно наблюдать проявления альтруизма в ее душе – в душе ракхене по происхождению, но столь бесконечно похожей на человеческую. Что же касается падшего Пророка… Ему удалось избежать мгновенной смерти, и я не знаю, ликовать или рыдать должен мир живущих, обреченный и впредь терпеть с его стороны новые утеснения. Но если его сила обратится во благо в соответствии с нашими замыслами, то шансы на успех всего предприятия возрастут тысячекратно.

«Заставь зло служить благой цели, – писал Пророк, – и ты навеки изменишь его природу». Надеюсь, что с ним самим именно так и будет.

Таким образом, Ваше Святейшество, как только я запечатаю это письмо (и найду надежного гонца, что в этом городе дело весьма нелегкое), мы выедем в Фарадей. Если удача не оставит меня, то нам удастся найти корабль и собрать экипаж своевременно, и тогда мы воспользуемся весенними течениями и избежим сезона штормов. Но только если я сам не замешкаюсь. Ваше Святейшество, я прошу Вашего благословения. Благословения если уж не мне самому, то моему предприятию. Меня глубочайше печалит невозможность вернуться в Джаггернаут с тем, чтобы испросить Вашего благословения лично, с тем, чтобы встать перед Вами на колени в традициях нашего Ордена и возобновить свой обет, но на это никак не хватает времени. Да и кто возьмется сказать, как далеко зайдет Зло, пожирающее человеческие души, если предоставить ему отсрочку еще на год? Мне ведомо, что Вы одобрили бы мою миссию и санкционировали ее срочность, имейся у нас такая возможность. На этом я заканчиваю письмо и присовокупляю к нему всю информацию, собранную мною за последние месяцы, и отправляю все это в Джаггернаут вместо того, чтобы вернуться самому. Да послужат Вам собранные мною материалы наилучшим образом. С Божьей помощью я вернусь и с победой, и с дополнительной информацией.

Преданный и послушный

Слуга Ваш и Господа

Дэмьен Килканнон Райс,

Рыцарь Ордена Золотого Пламени,

Член Союза Восхода Земли-Звезды «.

Живое воплощение гнева, духовный владыка Джаггернаута мерил комнату яростными шагами. От письменного стола к окну и обратно, по завершении каждого цикла бросая на Дэмьена укоризненный взор. Скованное внутренним напряжением тело; ряса цвета слоновой кости, качающаяся по комнате стрелкой грозного маятника.

И наконец плотину молчания прорвало.

– Как вы посмели!.. – прошипел Патриарх. Именно прошипел, однако ярость, которой было начинено шипение, производила эффект практически оглушающий. – Как вы посмели решиться на такое на свой страх и риск, прислав, вместо того чтобы приехать лично, эти бумаги… Как будто я и впрямь удовольствуюсь подобным суррогатом. – Он грохнул кулаком по стопке бумаг, лежащих на письменном столе. Письмо Дэмьена. Путевые заметки Дэмьена. Стопка, в целый дюйм толщиной, с записями из страны ракхов. С записями об Охотнике. – Как будто обыкновенная бумага может послужить оправданием личному отсутствию. Как будто заметки и зарисовки способны заменить надлежащую процедуру!

– Ваше Святейшество… – Дэмьен судорожно сглотнул, борясь с гневом, который в свою очередь уже поднимался волной из глубин его собственной души. Однако необходимо было сохранять хладнокровие, хотя бы внешне. Прав он или нет, не такого отношения к себе он заслуживает… но он понимал также, что Фэа, обволакивающее их обоих, частично провоцирует его на неподобающий ответ, ведь структура и силовые потоки этой силы уже изменены яростью Патриарха в такой степени, что и на него самого накатывает точно такая же ярость.» Все ты понимаешь, только нечего ждать помощи от своего понимания «, – мрачно подумал он. Если он ответит Патриарху в той же мере, хуже того, если осмелится в его присутствии воздвигнуть Щит, это будет равносильно самоубийству. Так что священник заставил себя заговорить тихо, вкрадчиво, чуть ли не униженно. – Я прошу вас учесть и взвесить…

– Я все учел и взвесил, – резко перебил его Патриарх. – Уже несколько недель назад. Когда пришло ваше донесение. За вычетом часов, отведенных на сон, я только и делал, что взвешивал и учитывал… и с каждым новым доводом ситуация казалась мне все худшей и худшей. – В насмешливом изумлении он покачал головой. – Неужели вы и впрямь полагаете, будто я не разгадал ваших истинных планов? Неужели вы и впрямь полагаете, будто я не понял, ради чего прислали вы мне свою писанину?

– Я считался с возможностью собственной гибели, – твердо заявил Дэмьен. – И полагал, что на этот случай необходимо передать Вам всю информацию, которая понадобится в обращении с Охотником, если он вернется в мое отсутствие…

Взгляд синих глаз был устремлен на него, в их глубинах не промелькнуло и искорки понимания и прощения.

– Причина не в этом, и вы сами прекрасно это понимаете. Причина в том, что вы не смогли вернуться сюда. В том, что вы полностью пренебрегли моим авторитетом. Вы ведь не просто прислали мне донесение – вы прислали его вместо того, чтобы явиться лично! И, как мне представляется, нам обоим ясно, почему вы поступили именно так.

Это было обвинением, прямым и однозначным. Руки Дэмьена прилипли к бокам, сердце бешено заколотилось, его стук мешал сосредоточиться. Сейчас он мог лишиться всего. В полном смысле слова всего. Стоило ему произнести хотя бы одно неверное слово, прибегнуть не к той лжи, к которой следовало прибегнуть, – и тогда жизнь его пойдет прахом. Могущества у Патриарха для этого предостаточно.

– Важную роль играло время, – в конце концов произнес Дэмьен, выбирая слова с особой осторожностью. – Я попытался объяснить это в своем письме. Что же касается моих намерений…

Патриарх резким жестом велел ему замолчать.

– Ваши намерения, преподобный Райс, заключались в том, чтобы избежать личного контакта со мной. И неужели вы полагаете, будто мне неизвестны причины этого? Вы боялись того, что если бы вы обратились за разрешением на подобную экспедицию – а ведь именно так вы и должны были поступить, согласно церковной иерархии, должны и обязаны, – то вам было бы в этой просьбе отказано. И боялись вы совершенно справедливо. – Взгляд Патриарха двумя молниями впился в лицо священника. – Или, возможно, вы боялись того, что я дам согласие на экспедицию… но потребую, чтобы вы нашли себе более подобающих союзников.

Дэмьен, сделав глубокий вдох, подумал:» Вот оно. Вот где собака зарыта «. Дело не в том, что он решил не возвращаться в Джаггернаут, не в том, что его донесение оказалось неубедительным, даже не в том, что он предпринял самостоятельные действия, не санкционированные высшим руководством… а в том, что он предпринял совместное путешествие с одним из главных воплощений величайшего Зла, признанного таковым в мире, в котором он обитает. Причем Зла столь хитроумного и изощренного, что оно может навести порчу даже на душу священника, даже на сны священника. А воспользовавшись душой этого священника, и на всю Церковь.

Да ведь и впрямь такое вполне возможно. И как знать, не началось ли гниение в глубинах его собственной души, – в тех глубинах, в которые он отказывается заглянуть? Мысленным взглядом Дэмьен увидел, как ухмыляется Охотник, а в уголках его рта дрожат капли свежей крови. И содрогнулся, вспомнив об этой заблудшей и извращенной душе, о прикосновении ее злонамеренных порывов к его собственному существу. Но Джеральд Таррант олицетворял также и мощь, грубую и однозначную силу, – а именно такая сила сейчас и потребовалась. И заручиться ее поддержкой следовало любой ценой, решил он. Даже ценой риска погубить собственную душу.

Да и как иначе?

« Эта мощь должна была оказаться на нашей стороне, – мысленно убеждал он себя. – Иначе нами всеми овладело бы куда более грозное Зло. Неужели союз с меньшим злом оказывается в таких условиях неправомочным?» Но внезапно эти доводы перестали казаться ему убедительными. Внезапно священник понял, что уже вовсе не уверен в чем бы то ни было. Одно дело – отказаться и отмахнуться от подобного существа на словах, особенно если учесть, что он не видел Джеральда Тарранта уже несколько месяцев. Но слова Патриарха, усиленные изменившейся структурой Фэа, пробудили в его душе воспоминания куда более живые и куда более страшные. Душа Охотника, ласкающая его собственную душу. Подлость Охотника, проникающая в самую глубину его собственного сердца, его души, его веры. И, проникая, оставляющая незаживающую рану, воспринимающуюся как своего рода паразит и остающуюся вечным напоминанием о существовании объединяющего их двоих канала. Что бы сказал Патриарх, узнай он об этом? Узнай он о том, что Дэмьен вынужденно пошел на духовную связь с Охотником и что связь эта не прервется до полной и подлинной смерти их обоих?

– Вот чего вы боялись на самом деле, – продолжил Патриарх. – Не так ли? Боялись того, что я распознаю вашу ложь в ее истинном качестве…

– Это не ложь!

– Хорошо, согласен, полуправда. Умолчания. Недоговорки. Но это, Райс, ничем не отличается от прямой лжи! – Он вновь грохнул кулаком по стопке бумаг. – Вы написали о том, что Сензи Рис погиб, но даже не коснулись обстоятельств, при которых это произошло! Не упомянули о том, что в свои последние мгновения он уничтожил священную реликвию, которую я доверил вам. О том, что это бесценное сокровище из далекого прошлого отныне безвозвратно пропало. Безвозвратно – и попусту! И тут мы подходим к разговору об Охотнике…

– Я могу объяснить…

– Что именно вы можете объяснить? То, что судьба свела вас двоих друг с другом? То, что он, желая сохранить вас в союзниках, не совершал в вашем присутствии новых злодеяний? – Холодные синие глаза горели такой же яростью, как взор самого Охотника. – Вы спасли ему жизнь, – обвиняюще процедил Патриарх. – Когда враги взяли его в плен, и связали, и обрекли на уничтожение, вы освободили его. Вы, именно вы! Неужели вы полагаете, будто такое долго могло оставаться для меня тайной? Поэтому-то вы и прислали мне эту… эту… – Он замешкался, подыскивая подходящее слово, наконец нашел и произнес, как выплюнул: – Эту пародию на донесение! В тщетной надежде на то, что я так и не узнаю истины!

Дэмьен отчаянно пытался найти необходимый ответ – будь это протест или мольба, все, что угодно, – но как и чем было ему возразить на обвинение такой силы? Когда он составлял свое донесение (мучаясь над каждым словом, буквально над каждым, тысячу раз анализируя и уточняя каждый смысловой или стилистический оттенок), он действительно был уверен в том, что Патриарху ни за что не удастся дознаться всей правды. Ни за что и никогда. Но сейчас он понял, что просто недооценил духовного владыку. Патриарх был посвященным от рождения, хотя и отказывался признаться в этом. Следовало считаться с тем, что Фэа, переструктурируя теорию вероятности в ответ на его волевой посыл, могла открыть ему доступ к любым источникам информации. Дэмьену следовало предвидеть это заранее. И соответствующим образом подготовиться…

– Вы спасли ему жизнь, – повторил Патриарх. К естественному в сложившихся обстоятельствах осуждению здесь, несомненно, добавилась и личная злоба. – Ради него вы отреклись от своего обета и от своего народа. И от самого Господа! От Верховного Судии! И теперь все зло, которое совершит Охотник вплоть до своего окончательного исчезновения, падет на вашу голову. Каждая рана, которую нанесет он Церкви своим могущественным влиянием, будет нанесена лишь потому, что вы освободили и спасли его. Потому что вы вдохновили его тем самым на дальнейшие злодеяния.

Патриарх подался вперед с неприкрытой агрессией. Изумленный Дэмьен отступил на шаг. Толстая белая шерсть ритуальной рясы запуталась полами на уровне щиколоток, создав незнакомое и раздражающее препятствие. Тяжелый золотой обруч Ордена впился, словно выпустив огненные жала, ему в шею. Для чего он явился сюда, разодевшись подобным образом? Неужели он решил, что регалиям Ордена удастся оградить его от патриаршего гнева? Какою глупостью было о таком даже помыслить!

– Именем Единого Бога, – начал Патриарх, – мне дарована духовная власть над всеми этими землями и, соответственно, над вами. – Он на мгновение смолк, давая священнику возможность полностью проникнуться могуществом церковного авторитета. – И именем Господа я употреблю сейчас эту власть. Именем тысяч мучеников, не пожалевших живота своего ради спасения нашего мира, выбравших смерть, лишь бы не подвергнуться порче. Именем мучеников нашего вероучения, служивших Святой Церкви в самые темные ее часы – и ни разу не дрогнувших, не усомнившихся, хотя испытания, выпавшие на их долю, были куда ужасней всего, что мы с вами в силах хотя бы представить. Именем этих святых людей, преподобный Дэмьен Райс, именем и светлой памятью их я отрешаю вас от сана…

Распознавшего ритуал отрешения Дэмьена поразил удар страха.

– Ваше Святейшество, нет…

– Их именем я изгоняю вас из касты священников и из Ордена, даровавшего вам…

– Не надо!..

Патриарх стремительно шагнул вперед и, прежде чем Дэмьен успел хоть как-то отреагировать, схватил золотой обруч Ордена.

– Дэмьен Килканнон Райс, я отлучаю вас от Церкви и изгоняю изо всех ее Орденов отныне и навсегда. – Он резко потянул на себя золотой обруч – с силой, которую могла вызвать лишь ярость. Драгоценный металл врезался в затылок Дэмьена, декоративные звенья начали разрываться; там, где они вспарывали кожу, сразу же проступала кровь. Наконец Патриарх сорвал массивный обруч со священника. – Ты не достоин находиться в нашем обществе. – Он швырнул регалию на пол и наступил на нее. – А может быть, и в человеческом обществе…

Какое-то мгновение Дэмьен молча глядел на Патриарха, будучи не способен хоть как-то ответить на его слова и поступки. Отчаяние овладело им наряду с ощущением беспредельной беспомощности. Да и что мог бы он сейчас сказать – что, способное изменить уже объявленный приговор? Власть Патриарха абсолютна. Даже Ее Святейшество, Матриарша Запада, поймет такое решение и согласится с ним. Что означает лишь одно: сам Дэмьен отныне перестает быть священником. А это в свою очередь означает, что он превращается в… ничтожество, если не в полное ничто. Потому что, как он внезапно понял, сама его личность связана с Церковью, у него нет и крупицы души, которая была бы не вовлечена в иерархию, дарованную Пророком.

Что ему теперь делать? Кем ему теперь быть? Казалось, будто вокруг него сомкнулись глухие стены; ему сразу же стало трудно дышать. Шею обагряла кровь из ран, оставленных обручем; она разливалась по плечам, окрашивая белоснежную рясу в алый цвет; на шее у него теперь словно красовался новый обруч – только не золотой, а кровавый. Чего ради он, направляясь на аудиенцию, нацепил эту регалию, значащую для него на самом деле совсем немного? Что побудило его сделать этот жест? Обычно он посмеивался над всей этой ерундой…

Обычно…

В водовороте мыслей Дэмьен попробовал отыскать спасительную ясность.

« Все не так. Почему-то. Не так…» Он попытался вспомнить хотя бы о том, почему он вообще явился на встречу с Патриархом, – попытался и не смог. Его прошлое выглядело полною пустотой. Настоящее – морем отчаяния. Он не мог сосредоточиться ни на чем.

« Да как я вообще сюда попал? И чего ради?»

Перед его взором все начало расплываться. Золотой обруч. Патриарх. Тяжкая белая ряса, которую он ни разу в жизни не надевал. И еще какое-то обстоятельство, запрятанное в глубине происходящего; нечто такое, что он чувствовал, но не мог подыскать своему чувству определения…

« Все не так, – снова подумал он. – Все не так «.

И комната тоже начала исчезать. Сперва задрожала, задрожала едва заметно, подобно тому, как идет бахромою край старого ковра. Потом с нарастающей скоростью. Золотой обруч затрепетал на полу, а затем и вовсе исчез. Цвета слоновой кости ряса Патриарха превратилась в столб света и вдруг растаяла. А сама комната…

…превратилась в каюту корабля. Его собственного корабля.» Золотой славы «.

– О Господи, – прошептал священник.

Его сердце бешено колотилось, горло стягивала удавка смертельного страха. Какое-то время он пролежал в полной тишине, его трясло, он дожидался минуты, когда реальный мир восстановится или, вернее, просочится в его поры, а только что пережитый ужас исчезнет. Он вслушивался, надеясь расслышать звуки, которые восстановили бы его связь с действительностью, – будь то скрип деревянного корпуса, плеск океанских волн, свист ветра в парусах. Все это были знакомые – и поэтому сулящие утешение – звуки. Они помогали ему преодолеть точно такие же кошмары в другие точно такие же ночи. Только на этот раз все это почему-то оказалось бессильно помочь. На этот раз страх, объявший его душу, не исчезал. Его трясло – и дрожь не желала кончаться.

« Потому что на этот раз все было слишком похоже на правду, – подумал Дэмьен. – Потому что этот кошмар вполне может обернуться явью «. Да ведь и впрямь: что должен был подумать Патриарх, получив подобное донесение? Поверил ли он своему священнику на слово или же заподозрил и разгадал тайный подтекст, вложенный в каждое слово? И так ли уж радушно и радостно встретят Дэмьена, когда он в конце концов вернется в Джаггернаут?

« Не следовало мне идти на такой риск. Не следовало идти на раскол. Если он когда-нибудь узнает…»

Страх вновь навалился ему на грудь черной тяжкой подушкой. Ему хотелось стряхнуть этот страх – ведь такое удавалось уже столько раз, едва ли не в каждую ночь этого бесконечного мореплавания, – но сейчас доводов здравого смысла явно не хватало. Потому что у страха имелась вполне реальная подоплека. И кошмар мог начаться заново в любое мгновение.

Через какое-то время он оставил дальнейшие попытки сопротивляться страху. И провалился в него, всецело предался ему во власть. И это стало прекрасным подарком его спутнику – ненасытный голод которого, облизываясь, витал уже где-то возле границ души Дэмьена именно в эти мгновения. Подарком тому, кто наслал на него этот кошмар и сейчас вознамерился поживиться его плодами.

« Будь ты проклят, Таррант!»

Тихая ночь. Домина ярко сияет над головой, волны мягко бьются о корму. Полный покой – повсюду вокруг. И лишь в душе у него нет покоя.

Дэмьен подошел к умывальнику и ополоснул лицо холодной обессоленной водой, смысл с кожи пот – свидетельство недавнего страха. Рубаха прилипла к телу, и под ночным ветром он быстро озяб; из рундука возле мачты он извлек шерстяное одеяло и набросил себе на плечо. Его трясло.

Океанская пена перехлестывала через борт и сверкала на палубе в лучах Домины. Паруса трепетали, несильный ветер выдался попутным. Какое-то время Дэмьен простоял на палубе, глядя вдаль и глубоко дыша. По воде пробегали черные, как тушь, волны – предсказуемые и потому безопасные. Он попытался задействовать Видение и – как почти всегда – потерпел неудачу. На океанском просторе отсутствовало земное Фэа – и ему не во что было погрузиться.

« А ведь будь мы сейчас на Земле, – подумал он, – и будь столь же бессильными, как сейчас, мы даже не почувствовали бы никакой разницы «. Но сравнение хромало, и это было понятно ему самому. На Земле они неслись бы сейчас по водам со скоростью, обеспеченной технологиями, которых эта планета просто не выдерживала. Слепая технология и ее таинственная мощь. Здесь, на Эрне, она обрекла бы мореходов на неминуемую гибель задолго до того, как они вышли бы из гавани. Для этого хватило бы сомнений и страхов, обуревающих пассажиров, чтобы они совместились в замкнутом водонепроницаемом пространстве и начали проявлять свое пагубное влияние. И еще задолго до того, как они подняли бы паруса, Фэа совершило бы свою пагубную работу, разрушив одни детали, сточив изнутри другие. На Земле подобный психоделический мусор не обладает никакой силой. Здесь он непременно убил бы их еще перед выходом из гавани.

Поплотнее закутавшись в одеяло, он побрел на нос корабля. Священник не сомневался, что найдет там Охотника. Не сомневался также и в том, что тот вновь и вновь предпринимает безуспешные попытки найти над поверхностью кромешно-черных вод хоть какой-то намек на земное Фэа. Канал, связующий их, стал уже столь глубоким, что связь вышла на уровень, близкий к телепатии. И хотя Охотник заверил его в том, что оставил на время пути все дурные помыслы, потому что здесь, в изоляции от материка, любое Творение произвело бы тысячекратный эффект, – вопреки этим клятвам Дэмьену казалось, будто злокозненность этого человека паразитически привилась в его собственной душе до конца дней.

« Но ведь я на все пошел добровольно, – напомнил он себе. – Хотя, честно говоря, у меня не было особого выбора «.

Таррант и впрямь стоял на носу, украшенном гордым и красивым изваянием человеческой головы. Даже после пяти полумесяцев пути Охотник выглядел столь же свежим и полным сил, как в тот день, когда они вышли из Фарадея. Что, с учетом отсутствия Фэа, было далеко не так просто, подумал Дэмьен. Сколькими долями и порциями своих сил пришлось пожертвовать Охотнику, чтобы внешне остаться в такой превосходной форме? Выйдя на нос, Дэмьен увидел, что Таррант обнажил меч и одной ладонью обхватил его острое ледяное лезвие. Втягивая в себя его заговоренную мощь, поддерживая тем самым свою противоестественную жизнь. Даже с порядочного расстояния Дэмьену было видно, что злонамеренное сияние, некогда ослепительное, сейчас уменьшилось до интенсивности слабого свечения, и он почувствовал у себя на руках замораживающее веяние холодной мощи не раньше, чем дистанция, разделяющая его с Таррантом, сократилась до трех футов. Какое бы количество злокозненной энергии не вмещал этот неестественно живой сосуд, сейчас он был почти пуст.

Таррант обернулся к нему – и на мгновение Дэмьен увидел его лицо без какого бы то ни было напускного выражения. В черных жестоких глазах Охотника горел голодный огонь. Затем он исчез – и вернулась обычная маска. Кивком дав понять, что согласен смириться с присутствием попутчика, Охотник опустил заговоренную сталь в ножны, загасив тем самым и ее свет. В лунных лучах можно было с особенной остротой разглядеть, чего стоило ему это плавание, какого количества энергии он лишился. Даже натурального цвета кожи. Или нынешний – землистый – и был нормальным цветом лица для этого полутрупа? Дэмьен обнаружил, что не помнит, как Таррант выглядел до начала плавания.

Встав рядом с Охотником, он прислонился к идущим на уровне пояса поручням. Уставился в океанскую даль, составив Тарранту безмолвную компанию. Наконец пробормотал:

– На этот раз было скверно.

– Вы же знаете, что мне необходим страх.

– Хуже, чем в любой другой раз.

Охотник негромко хмыкнул:

– Вы уже выработали иммунитет против большинства моих трюков, преподобный Райс. В начале было достаточно заронить семя сомнений в вашу голову и дождаться, пока это семя само по себе не разрастется в кошмар. А теперь, если мне хочется устрашить вас – и продержать в сонном состоянии достаточно долго для того, чтобы насытиться вашим страхом, приходится проявлять куда больше… творческого дара.

– Ну да. Это понятно. – Дэмьен глубоко вздохнул. – Мне просто хотелось бы, чтобы вы не слишком злоупотребляли собственными наслаждениями.

Океан за бортом был тих и спокоен, волны исчезли, по водам пробегала лишь легкая рябь да вздымалась пена там, куда устремлялся нос» Золотой славы «. Охотник вновь уставился на воду в надежде углядеть хоть какие-нибудь искорки Фэа.

– Что-нибудь видите? – в конце концов прервал молчание Дэмьен.

Таррант самую малость замешкался с ответом.

– Свет, но настолько слабый, что вполне может всего лишь почудиться. Или, не исключено, это первый импульс энергии, идущей с противоположной стороны или из глуби вод. С определенными оговорками я мог бы предположить, что мы проплываем сейчас над континентальным шельфом и, следовательно, вышли на мелководье. Но вода не так мелка, чтобы можно было произвести Творение, – добавил он. – Даже мне это не удается.

– Но скоро все изменится.

– Изменится, – согласился Таррант. – И если там окажутся люди…

Он не договорил до конца, однако своих зловещих намерений скрыть от собеседника не смог.

« То ты получишь подкормку, – подумал Дэмьен. – Мучая и убивая здешних женщин точно так же, как у себя в Запретном Лесу. Сколько же невинных будет загублено в результате того, что я взял тебя с собою? В результате того, что я уговорил тебя поплыть со мной?»

Но на этот раз самообвинение прозвучало у него в голове без прежней убедительности. Потому что, глядя сейчас на Охотника, Дэмьен видел перед собой не только существо, питающееся чужими страхами, но и колдуна, рискнувшего собственными душою и телом, пустившись в крайне опасное предприятие. Он вспомнил о буре, настигшей их посреди плавания, – услышал вой ветра, увидел, как перехлестывают через борт исполинские валы высотой в сорок, в пятьдесят, а то и во все шестьдесят футов, – это и впрямь было подлинное цунами, – и вспомнил, как сам думал тогда: все пропало, мы пошли на слишком большой риск, и чудовище экваториальных широт сожрет нас всех еще до полуночи. И тут на палубе появился Таррант. Неестественная тьма, вызванная бурей, позволила ему выйти на палубу в дневное время, хотя под редкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь черные тучи, его кожа тут же шла красными пятнами. В одеянии из тонкого шелка, разметанном и частично изодранном штормовым ветром, он стоял, переплетя длинные пальцы в стремлении оказать поддержку. И затем из ножен был извлечен его меч – заветный меч! – и энергия заговоренной стали прянула ввысь, ударила в самое сердце бури. Следующая волна, обрушившаяся на корабль, на миг остекленела и разбилась о палубу, а когда отхлынула, оставила на память о себе плоский кусковой лед. Где-то наверху с треском, похожим на ружейный выстрел, лопнул трос, и его обледенелые обломки посыпались на палубу. Но Охотник словно не замечал ничего этого. Мороз превратил его волосы в заиндевелую шапку, когда он, собрав силу меча, направил ее ввысь, все выше и выше, в самое сердце бури, нащупывая в нем слабую точку, чтобы заставить бурю или попятиться, или хотя бы ослабить свой пыл. Задача была, разумеется, недостижимой, но Дэмьен понимал: если кто-то и способен справиться с этим, то только Таррант.

И буря неторопливо, но однозначно пошла на убыль. Нет, не прекратилась, ни в коем случае не прекратилась, – да и нельзя же такую страшную бурю разогнать одним-единственным Творением, но чуть попятилась или, точнее, вильнула, так что события в ее эпицентре разворачивались теперь чуть к северу от корабля. Ледяные волны больше не перехлестывали через борт. Порванные паруса безвольно поникли. А сам Таррант…

…рухнул на палубу, едва над головой у него разошлись тучи и высоко в небе вспыхнуло солнце. Дэмьен бросился к нему на помощь, не то бегом, не то вскользь по обледенелой палубе. Собственным телом он закрыл Тарранта от губительных для того солнечных лучей, одновременно стараясь разнять судорожно сцепившиеся пальцы Охотника. И удалось ему это лишь с превеликим трудом. В конце концов он внес падшего Пророка в каюту, находящуюся под палубой, а в небе меж тем уже вовсю сияли убийственные для Охотника лучи…

И сейчас, глядя на Тарранта и вспоминая о событиях того дня, он подумал:» Если бы не ты, мы бы все погибли. Четыре дюжины трупов гнили бы сейчас на морском дне, наша миссия завершилась бы полным провалом. И нашему врагу больше ничто не противостояло бы, ничто не мешало бы захватить власть над миром и навязать ему свою волю. И разве ради такой цели нельзя пожертвовать одной-двумя жизнями? – И тут он вновь почувствовал, что впадает в отчаяние. – Но где же найти равновесие? Золотую середину? Как вообще следует относиться к подобным вещам?»

Бледные глаза в упор смотрели на него. Холодные, невероятно холодные. Промеряя глубины и пределы его возможностей. Взвешивая на весах его душу.

– Взяв вас собой, я понимал, чем придется расплатиться за такое решение, – признался наконец Дэмьен.

За бортом мирно плескалась вода.

« С Божьей помощью я уж как-нибудь постараюсь со всем этим управиться «.

2

Земля! Берег был явно вулканического происхождения: остроконечные скалы из голого базальта или гранита, лишь редкие пологие склоны которых были покрыты каскадами растительности, в своей совокупности похожими на зеленый водопад. Береговой полосы как таковой не было, равно как и чего-нибудь другого, за что могли бы зацепиться мореходы, – лишь сплошная уступчатая стена зигзагообразно уходящих в море утесов, омытая пеной разбивающихся о нее океанских волн. Выглядело все это, мягко говоря, негостеприимно… а впрочем, ничего удивительного. Планета Эрна не славится ни удобными гаванями, ни пляжами.

Земля. Даже издали можно было почувствовать ее запахи и уловить ее шумы: вечнозеленые растения стреляли во все стороны семенами, расцветали первые весенние цветы, над головами у мореплавателей разносились крики морских птиц, выискивающих спокойные участки на поверхности воды, чтобы нырнуть в глубину за рыбой. Пассажиры» Золотой славы «, общим числом человек сорок, собрались на носу корабля, жадно всматриваясь в первые картины мест, слывших землей обетованной. Кое у кого из них имелись миниатюрные подзорные трубы – ими снабдил мореходов Таррант – и они бережно, как священные реликвии, передавали их из рук в руки, если не из благоговения перед Древней Наукой, то из страха перед самим Таррантом. Их собственные приборы давным-давно вышли из строя, как и почти все остальное корабельное оборудование; отсутствие земной Фэа на океанском просторе обесточило их, выжав досуха. Это удивило – и напугало – всех, кроме Охотника.

« Какой, должно быть, ужас испытали первые колонисты, – подумал Дэмьен. – Отрицая колдовство, они наверняка полагали, будто их техника сможет функционировать и здесь. Не понимая, что даже подсознательные порывы переструктурируют земное Фэа… и потому ни одно из изготовленных человеком орудий и приспособлений не сможет работать без сбоев «. Может быть, именно поэтому больше ничего не слышно ни о каких звездолетах? А их корабли, должно быть, заплутались в океане, стоило выйти из строя приборам. Или вслепую прибыли в какую-нибудь из бухт и уже никогда не покинули берег, потому что мореходы поняли, что им ни за что не вернуться обратно? Дэмьену страшно хотелось разгадать эту загадку. Пять экспедиций, как-никак, сотни мужчин и женщин… и нечто, занесшее сюда Зло, – более убийственное и изощренное, чем все, что смог породить Запад. Вот с этим Злом ему нестерпимо хотелось встретиться. Он изнывал от желания это Зло уничтожить.

« Скоро, – пообещал он себе, – уже скоро. Не стоит перепрыгивать через ступеньку «.

Он стоял в рубке» Золотой славы «, держа в руке личную подзорную трубу Тарранта. Стоял рядом со столиком, на котором были разложены географические карты. Лучшая из них представляла собой копию с личной карты Охотника. На ней восточный континент был изображен как бы сверху, причем рельеф местности, в основном холмистый, был четко пропечатан механической техникой, которой обладали только основатели колонии. Аутентичная карта почти наверняка – или, вернее, ее точная копия. Слишком многие из своих сокровищ потерял в последнем путешествии Таррант, чтобы вновь пуститься в путь с бесценными оригиналами. Поверх карты врассыпную валялись измерительные приборы, которыми пользовалась женщина-штурман, и Дэмьен только что увидел, как она взяла со стола бронзовую астролябию. Что ж, это свидетельствует о ее нынешнем душевном состоянии: среди множества куда более изощренных инструментов она выбрала самый простой, чтобы не сказать примитивный; так Рася поступала всегда, если была чем-то взволнована.

Наконец она открыла ему причину своих волнений:

– Если мы действительно там, где, как я полагаю, мы находимся, то куда-то запропастился отмеченный на карте остров.

– Океанские воды поднимаются, – пояснил капитан. Сам он не отрываясь глядел на зигзагообразную береговую линию. – Полагаю, что здесь еще много чего куда-то запропастилось с тех пор, как была составлена эта карта. Так что не трепыхайтесь.

– Благодарю вас, – сухо проговорила штурман. – Вас ведь не для того наняли, чтобы мы так и не смогли высадиться на берег.

Капитан и штурман представляли собой столь кричаще противоречивую пару, что невозможно было вообразить, как это они выносят друг друга, не говоря уж о слаженной и эффективной работе, которой они отличались. Рася Марадез была высокой и стройной, с ясными голубыми глазами, загорелой, с короткими выцветшими на беспощадном солнце до платинового оттенка волосами. Гладкие мускулы играли под кожей длинных рук и ног, когда она передвигалась по кораблю, одетая лишь в короткие шорты и самодельный топ. Если атлетический тип женщины вам по вкусу, а Дэмьену он был по вкусу, – Рася показалась бы вам неотразимой красавицей. Капитан, напротив, был черноволос и темнокож; невысокий и широкоплечий, он мог, казалось, в случае необходимости послужить корабельным якорем. Его лицо и руки украшали многочисленные шрамы (« Должно быть, результат бесчисленных стычек на городских улицах «, – решил Дэмьен), и хотя с собственными позолоченными инструментами он обращался с превеликой осторожностью, такие руки и пальцы, как у него, скорее подошли бы простому матросу или, в лучшем случае, боцману, чем капитану. Столь же контрастными, как внешность, были и темпераменты капитана и штурмана, однако они оказались на удивление совместимы, и в результате возникло непростое, но эффективное товарищество, в отсутствие которого плавание по смертоносным водам Эрны было бы просто немыслимо.

Капитан медленно поворачивался, измеряя длину и ширину береговой линии собственными инструментами. В руках у него был золотой барабан с тщательно выгравированными на нем фигурками; барабан был к тому же украшен драгоценными геммами. По выходе из гавани этот прибор моряку подарил Таррант – и Дэмьен вспомнил, как поразил и восхитил его этот дар. Хотя восхищаться ему не следовало. Такой подарок, безвкусный, но драгоценный, – мгновенно завоевал сердце капитана – и завоевал в пользу Тарранта. А за все добро, сделанное капитану и экипажу, Охотник в урочный час непременно потребует воздаяния.

Но и сам Дэмьен пристально всматривался в береговую линию: сплошные скалы с водопадами на крутых обрывах, лишь кое-где более или менее пологие склоны – такие, что, дав волю воображению, можно было бы назвать их берегом… Снова и снова смотрел он из стороны в сторону, остро сожалея о том, что не обладает Видением, присущим Тарранту. К настоящему времени Охотник наверняка проанализировал бы каждое движение, каждый энергетический поток, которые имеются в здешних местах, и считал бы каждую каплю какой-либо информации.» Да, – сказал бы он, – люди здесь живут, несколько к югу отсюда. Живут – и не подозревают о нашем появлении. Так что давайте пойдем по ветру…»

И тут Дэмьен судорожно сглотнул, увидев нечто не совсем естественного происхождения. Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы сфокусировать взгляд, – бледная полоса, в основном прямая, вьющаяся от подножия прибрежного утеса к его вершине высотой в несколько сотен футов.» Искусственного происхождения, – решил он. – Вне всякого сомнения, искусственного «. Его пальцы стиснули тонкий корпус подзорной трубы, он настроил ее на саму дорогу, на движущиеся тени, которыми она была покрыта. И попытался идентифицировать эти тени.

И поняв, что это такое, чем эти тени непременно должны были оказаться, на мгновение затаил дыхание.

« О Господи. Вот оно!»

Капитан повернулся к нему:

– Что-нибудь увидели?

Дэмьен кивнул. Его сердце так отчаянно колотилось от волнения, что его удивляло, почему это никто другой не слышит.

– Там.

Он указал капитану на замеченную им полосу, затем передал подзорную трубу Расе. Ему не хотелось ничего говорить, пока они не увидят сами. Не увидят и не подтвердят увиденного.

Капитан, первым нашедший путь, чертыхнулся:

– Девятый мессия Валкина! Лестница?

– Скорее своего рода ступеньки, – поправила Рася. – Склон слишком крут для более или менее нормальной лестницы.

– Но ступеньки, высеченные человеком. Уж это-то наверняка.

« Человеком или человекообразным, – поправил про себя Дэмьен. – Кем-то принявшим человеческий образ и, соответственно, воспользовавшимся человеческими инструментами. Ищем ли мы приметы пребывания здесь потенциального союзника… или же речь идет о нашем враге?» Неуверенность заставила его внутренне захолодеть. Он попытался задействовать Познание – с тем чтобы погасить сомнения, но энергия, витающая на этой планете над поверхностью суши, была еще слишком далека. И, следовательно, недоступна. Тарранту, возможно, удалось бы Творение и на таком расстоянии, но только не самому Дэмьену.

– Ну что, Рася? – спросил капитан.

– Высаживаться на берег здесь неудобно, – ответила она. – Даже с лодок. Да и на якорь» Золотую славу» поставить негде. По крайней мере, мы такого места пока не нашли. А это означает, что, высадив вас, придется отойти на десять, а может, и на сто миль от места высадки. Звучит достаточно скверно.

– Но если вы распорядитесь, мы так и сделаем, – заверил Дэмьена капитан. – Мы же с вами так и условились. Высадим вас там, где вам будет угодно… даже если это означает сбросить вас с палубы в пучину.

– И даже если нам этого категорически не захочется, – добавила Рася.

Дэмьен взял долгую паузу, пристально вглядываясь в береговую линию, словно в надежде на то, что это в какой-то мере рассеет его сомнения.

– А нельзя подождать здесь? До заката. Это составит…

– Семь часов, – сообщила Рася.

А капитан спросил:

– Это из-за его светлости?

– Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на это собственными глазами. Прежде чем мы примем окончательное решение.

– Прямо здесь мы оставаться не сможем, – предостерегла Рася. – Если, конечно, не захотим послужить живой мишенью для очередного шквала. Поглядите на береговую линию: все свидетельствует о том, что здесь постоянно бушуют бури. Оставаться здесь означает самим напрашиваться на неприятности. – В задумчивости она провела ладонью по коротко подстриженным волосам. – Вместо этого мы могли бы отойти в открытое море и вернуться сюда с лунным приливом… Ночью это рискованно, но если не изменится ветер, риск будет вполне терпимым.

Капитан посмотрел на Дэмьена, затем кивнул:

– Ладно. Так и сделаем.

Рася тоже кивнула, положила на стол подзорную трубу и вышла из рубки отдать команде распоряжения о перемене курса. Дэмьен двинулся было следом, однако на плечо ему легла тяжелая рука капитана.

– Не сейчас, – проворчал он. – Погодите.

Жестом он предложил Дэмьену снова припасть к подзорной трубе. Священник так и поступил, вновь настроив ее на береговую линию.

– На самом верху лестницы, – подсказал капитан. В голосе у него чувствовалось напряжение. – Возьмите ярдов на двести правее. И чуть дальше от края.

Тени. Тяжелые уступы. И нечто в форме правильной окружности, темнеющее в солнечных лучах, нечто иссиня-черное, нечто металлическое, нечто похожее на огромный глаз, загорающийся только ночью. Увидев тот круг, мысленно дополнить остальное было уже совсем просто. Несколько сложнее оказалось разглядеть очертания предмета, находящегося за кругом. Огромный металлический цилиндр на железной станине, гигантские бревна, закрепленные тяжелыми металлическими болтами. А рядом чугунные ядра, сложенные пирамидой. И канистры неизвестно с чем.

Дэмьен опустил подзорную трубу. И тихо выругался.

– Совершенно верно, – кивнул капитан. – Не то чтобы я с такими штуками частенько сталкивался, но, по-моему, это пушка.

Стемнело, хотя и не до мрака истинной ночи. На безоблачном небе сверкали звезды, тысячами лучей пронзая тьму. Напоминало это брильянты, выложенные в ювелирном магазине на черном бархате. В западной части неба звезд было столько, что их свет сливался воедино, образуя над горизонтом нечто вроде золотого щита, увенчанного огненной шапкой. Это второе солнце Эрны – ложное солнце, потому что оно образовано из миллионов звезд, – скоро должно было закатиться, но до тех пор колонистам нечего было страшиться тьмы. Ночью это время суток могли называть лишь существа, которым страшен свет подлинного солнца.

Таррант стоял на носу и, прищурившись под сиянием Коры, смотрел на берег. Руками в перчатках он крепко вцепился в поручни; Дэмьен не сомневался в том, что костяшки под кожей перчаток побелели от напряжения. Все тело Тарранта было одновременно и неподвижно, и предельно напряжено, все внимание – сосредоточено на береговой линии. Пытается применить Познание? Наконец посвященный расслабился, глубоко вздохнул. Вид у него был явно огорченный.

– Все еще слишком глубоко, – пробормотал он. – А я-то надеялся… – Он покачал головой.

– И вам по-прежнему нечего сказать?

Серебряные глаза раздраженно сверкнули.

– Вот уж ни в коей мере! – Охотник вновь уставился на береговую линию, его ноздри затрепетали, словно вбирая запахи, приносимые издалека вечерним бризом. – Жизнь, – промолвил он наконец. И промолвил алчно. – Здесь человеческая жизнь, много жизней. Энергетические потоки полны ею. Полны страхами… – Его губы едва заметно дрогнули. Может быть, это было улыбкой. – Но это вас не интересует, верно?

– А что еще? – угрюмо спросил Дэмьен.

– Цивилизация. Но вы и сами это сообразили, увидев пушку, не так ли? Достаточно организованная, чтобы продумать самооборону, и достаточно дисциплинированная, чтобы пользоваться порохом.

– Значит, им есть от кого обороняться.

Бледные глаза уставились на Дэмьена. В сиянии Коры они казались чуть ли не золотыми.

– Да. Именно так.

– Наш враг?

– Возможно. Но кто возьмется определить, какой образ способно принять это Зло – особенно здесь, в краю, где оно зародилось? Я бы поостерегся всего – включая цивилизацию, – пока мы не обнаружим корни Зла.

– А сейчас вы сделать этого не можете?

– Все, что я могу сейчас сделать, – это последить за силовыми потоками и предположительно определить источник, от которого они питаются. Если бы я мог прибегнуть к помощи земной Фэа, мне, возможно, удалось бы выявить более конкретный и, соответственно, понятный образ… Но сейчас мои пределы доходят только до этого. Ведь взглянув на реку, вы можете по составу воды определить характер ее течения вплоть до самых истоков, но какой челн проплыл по ней самым последним, так и останется для вас загадкой. Это сравнение поможет нам и применительно к данным потокам.

– Значит, мы так ничего и не узнаем, пока не высадимся на берег. Скверно.

Таррант поглядел на Дэмьена, затем вновь уставился на береговую линию.

– Да, – тихо подтвердил он. – Так ничего и не узнаем, пока не высадимся.

Дэмьен внутренне подобрался. Слишком хорошо уже успел он узнать Охотника, чтобы его не насторожила внезапная перемена тона. А это означало, что и к буквальному смыслу слов надо подходить с особым вниманием. Пять месяцев, проведенные в море, научили его этому.

– Вы нас покидаете?

– Без этого не обойтись, – прошептал Таррант.

– Но почему же?

– Вам нужны ответы. – Голос Охотника звучал тихо и вместе с тем неистово. – А мне нужна… пища.

Дэмьен сделал глубокий вдох, стараясь максимально успокоиться перед тем, как произнести следующую фразу:

– Вы отправляетесь на берег, чтобы убивать.

Охотник промолчал.

– Таррант…

– Я таков, каков я есть, – резко перебил его Охотник. – И пригласив меня с собою в плавание, вы прекрасно осознавали, какова моя природа. Вы знали, что я буду убивать, причем убивать часто. Что убивать мне необходимо для поддержания собственной жизни. И, зная все это, вы тем не менее пригласили меня с собой. Так что давайте обойдемся без лицемерия. – Он покачал головой. – Да и вам оно не к лицу.

Руки Дэмьена невольно сжались в кулаки. Из последних сил он постарался сохранить хладнокровие.

– И когда же?

– Как только мы выйдем из зоны слежения. – Таррант кивнул в сторону дальних скал. – Они ведь, знаете ли, следят за нами. Следят с того самого момента, как мы появились на горизонте. К настоящему времени они уже разослали гонцов, мобилизовали резервы… Они исходят из предположения, согласно которому мы представляем собой передовой корабль флота вторжения. И не откажутся от этой мысли до тех пор, пока нам не удастся убедить их в обратном.

– Что ж, вот еще одна причина для того, чтобы нам не разлучаться.

– Здесь я вам не помощник, – резко возразил Таррант. – Если завтра утром нас окружит вражеский флот, я буду бессилен спасти нас. А вот на суше я смогу следить за вашим продвижением, Познанием встречать врага, обращать нам на пользу силы земной Фэа…

– И подкрепиться.

Серебряные глаза в упор уставились на Дэмьена. Взгляд был колок, пронзителен.

– Я таков, каков я есть, – повторил Таррант. – Эта тема не подлежит дальнейшему обсуждению. – Он отошел от борта. – А сейчас, прошу прощения, мне необходимо кое-чем заняться перед отбытием. Мне необходимо к нему подготовиться. Так что я вас покидаю.

Не столько поклонившись, сколько обозначив поклон, он простился с Дэмьеном. Прошел мимо рубки и миновал середину палубы, на которой сейчас собралось довольно много народу – как членов команды, так и пассажиров, но при его приближении толпа отхлынула в обе стороны, подобно волнам заговоренного моря. Кое-кто проводил Тарранта почтительным взглядом, другие предпочли суеверно отвести глаза, как будто мимо них проследовал самый настоящий демон. Он же не обратил внимания ни на кого. Все они поначалу трепетали перед ним, как всегда трепещут люди перед любыми проявлениями демонического начала, а кое-кто даже бормотал вполголоса, что плавание сложилось бы безопасней, если бы люди силком вывели его на солнечный свет, а затем развеяли его прах над водами. Но его поведение во время ужасной бури заставило мореплавателей переменить свое отношение. Четыре дюжины мужчин и женщин, совсем недавно ненавидевшие Охотника, сейчас относились к нему с трепетом на грани истинного поклонения, а те немногие, кто находил новые веяния безвкусными и отвратительными, предпочитали держать язык за зубами.

«Толпа непосвященных непременно нарекла бы его истинным богом», – мрачно подумал Дэмьен. И начал размышлять над тем, согласился бы на такое обожествление сам Охотник или нет. Или философия Святой Церкви по-прежнему находит отклик в его душе – отклик, достаточный для того, чтобы власть, полученная в такой форме, показалась бы отвратительной ему самому. «Слава Богу, мы никогда не узнаем об этом».

Он посмотрел вслед Охотнику, посмотрел на лица его новообращенных адептов и молча подредактировал собственную мысль: «Дай Бог, чтобы мы никогда не узнали об этом».

Каюта Тарранта находилась под палубой в темном и захламленном отсеке трюма, набитом всякой всячиной. Но такое помещение подобрал для себя он сам. Дэмьен собирался предоставить ему каюту рядом с собственной, тщательно задраив иллюминаторы, чтобы туда не проникал солнечный свет… Но Таррант предпочел по-настоящему темное помещение, в котором никто не смог бы подвергнуть его жизнь опасности, бездумно приоткрыв дверь. И Дэмьен понял этот выбор. Сама эта история только лишний раз подчеркивала уязвимость Охотника в дневные светлые часы.

Дубовая дверь, обитая листовым железом, преграждала вход в святилище Тарранта, не говоря уж – на этот счет у Дэмьена не было ни малейших сомнений – о темной Фэа, которую вобрала в себя старая древесина. И эта Фэа, должно быть, только усилилась из-за того, что в отсутствие солнечного света здесь безраздельно господствовала темная аура самого Тарранта. И мысль об этом была не из числа приятных.

Дэмьен уже собрался с духом, чтобы постучать, когда тяжелая дверь внезапно отворилась сама. Одна-единственная свеча горела в глубине помещения за спиной у Охотника, окружая его голову светлым ореолом. На мгновение Дэмьену показалось, будто и он воспринимает витающее здесь темное Фэа – голодную и злонравную силу, источником которой являются одиночество и тьма. Разумеется, ему всего-навсего почудилось. Видение не воспримет Фэа, да и ничто другое, пока ему не удастся соответствующим образом перенастроить собственные чувства.

– Заходите, – пригласил Охотник, и впервые за многие месяцы, прошедшие с тех пор, как отсек был перестроен в каюту, священник переступил через ее порог.

Во внутренних помещениях «Золотой славы» было довольно душно; здесь пахло навозом, затхлостью и соленой рыбой. Дэмьен понимал, что с этим смрадом придется смириться («Надо только вовремя выгребать это дерьмо лопатой», – подсказал ему капитан), но его изумлял факт, что Джеральд Таррант при всей своей изнеженности терпел такое. И вот теперь, войдя в «пещеру» Охотника, он словно попал в иной мир. Здесь, в ночном святилище, все было абсолютно стерильно. Сила темной Фэа сумела вывести из воздуха все запахи – как жизни, так и смерти. И пусть Охотнику недоставало сил, когда он стоял на залитой лунным светом палубе, – здесь, в привычной для себя и желанной тьме, он был полновластным и всемогущим хозяином.

На постели хозяина каюты лежала Хессет, и света единственной свечи, стоявшей на столике у изголовья, было достаточно, чтобы озарить тело, оцепеневшее от напряжения и ощетинившееся всей шерстью подобно кошачьему. Во внутренних углах обоих глаз чернели полоски, придававшие ее лицу воистину нечеловеческий вид. Длинные мягкие уши были плотно прижаты к черепу, что свидетельствовало о владеющем ею ужасе. Или о враждебности. Или и о том и о другом сразу.

– С тобой все в порядке? – мягко спросил Дэмьен.

Хессет кивнула. Ее гримаса могла бы при иных обстоятельствах сойти за улыбку. Хотя хищные острые зубы придавали этой улыбке весьма зловещий оттенок.

Таррант подставил к койке стул и жестом предложил священнику сесть. Усевшись, Дэмьен заметил, что обе руки Хессет привязаны за запястья к краям кровати. Он резко поглядел на Тарранта.

– У нее когти, – напомнил тот. – И я счел подобную предосторожность… уместной.

Тронутые легкой шерстью ладони были стиснуты в кулаки. Дэмьен видел, как напрягаются мускулы Хессет, она явно стремилась вырваться из пут.

– Вы действительно думаете, будто она способна на вас наброситься?

– Я предпочитаю пребывать в готовности. К чему угодно.

Таррант поглядел на Дэмьена, и тот почувствовал, сколько недосказанного остается за этими словами. «Ее внутренние порывы по-прежнему примитивны. По-прежнему ее душе присуще зверство. Кто может сказать, что возьмет в ней верх – инстинкт или интеллект, – когда она почувствует, что ей угрожает опасность?» Но дело было даже не только в этом: темное подводное течение на миг вырвалось на поверхность серебряных глаз и тут же отхлынуло в глубину, внутрь.

«Он по-прежнему ненавидит ее, – подумал Дэмьен. – И всех ее соплеменников. Они взяли его в плен и связали, – и он им этого никогда не простит».

А если он когда-нибудь решит, что без нее можно обойтись, то поможет ей разве что Господь.

– Я начинаю, – тихо сказал Охотник.

И вновь в его голосе послышались предостерегающие нотки. И означало это: «Не вздумай вмешиваться».

Таррант сел рядом с красти на узкую койку и на мгновение застыл. Собираясь с силами. А затем наложил ей на лицо обе руки, расправил длинные пальцы так, что они теперь походили на голодного паука. Ракханка напряглась, охнула, потом тихо вскрикнула от боли, но не предприняла никаких попыток вырваться. Впрочем, и предприми она что-либо, ей бы это, конечно, не помогло. Темное Фэа держало ее сейчас куда надежней веревок, которыми она была связана. Дэмьена начало подташнивать от такого зрелища.

– Ну же, – выдохнул Охотник. Заклиная силу. Соблазняя ее. Пальцы с безупречно наманикюренными ногтями заскользили по заросшему щетиной лицу Хессет, их движения напоминали любовную ласку, но Дэмьен слишком часто видел этого человека за Творением, чтобы разгадать истинный смысл происходящего. Убийство – все всегда сводилось к убийству. Объектом его внимания могла стать одинокая испуганная женщина или рой бактерий – или щетина на лице ракханки, как в данном случае, – но вектор силы неизменно оставался направлен в одну сторону. Охотник черпал мощь у Смерти.

И под его пальцами щетина начала отслаиваться от кожи щек, начала виться в воздухе легким золотым пухом. Было ясно, что процесс протекает для Хессет мучительно; она шипела под воздействием Творения, ее длинные когти глубоко впились в деревянную раму кровати. Один раз она испустила крик – скорее звериный, чем человеческий, – и Дэмьен слишком хорошо знал Джеральда Тарранта, чтобы не заметить в глазах у него брезгливого отвращения. Однако, даже испытывая боль, она ничего не делала, чтобы избавиться от нее и, соответственно, от своего мучителя. В конце концов, он же занялся этим по ее собственной просьбе. И затеяла все это она сама. И – как ни противно было Дэмьену думать об этом – затея была просто замечательной.

«А ведь прощается она сейчас не только со своей щетиной, – мысленно напомнил он себе. – Но и со своим наследием. Со своим народом. Потому что ракхи слишком сильно ненавидят людей, чтобы принять ее к себе в таком виде». Прощание со щетиной означало окончательный разрыв со своей расой. И ему захотелось взять ее ладонь, пожать руку, утешить, как принялся бы он утешать женщину из человеческого племени, если бы та оказалась сейчас на месте Хессет, – но дюймовые когти, уже вспахавшие глубокие борозды в деревянной раме кровати, делали подобное проявление участия невозможным. Да и как бы восприняла она его жест? Большую часть пути она держалась ото всех наособицу, брезгуя человеческим существом – пусть люди и оказались ее единственными спутниками в ходе многомесячного плавания. И как воспримет она жест человеческого участия – как утешение или, наоборот, оскорбление?

Медленно, осторожно Таррант переделывал все ее лицо. Не обращая внимания на слабые стоны и даже на гораздо более громкие звериные вопли, время от времени испускаемые ракханкой; останавливаясь ненадолго, лишь когда все ее тело начинали сотрясать страшные конвульсии – но и тогда только потому, что эти конвульсии не давали ему возможности Творить спокойно, Он методично сдирал с ее лица естественную оболочку, обнажая нежную кожу. Щеки. Лоб. Веки. Нос… Теперь щетина летела во все стороны клочьями, как будто с Хессет заживо спускали шкуру. И все же она не жаловалась, хотя ее когти скребли деревянную раму, а запястья бились в узах так, что кое-где уже выступила кровь.

«И это, по-твоему, не человек, а животное, а, ублюдок?» – Дэмьен, разумеется, не произнес этого, а всего лишь подумал.

В конце концов Таррант вроде бы завершил свой труд. Стряхнул с ее лица последние прилипшие волосинки и откинулся, чтобы полюбоваться трудами собственных рук. Хессет лежала тихо, изнуренная и беспомощная, залитая потом, подобно раненому животному. А ее лицо…

Теперь оно выглядело поразительно. Экзотично. «Просто красивое», – подумал Дэмьен. Чудом уцелевшие строго симметричные полоски щетины стали бровями и ресницами. Глаза, конечно, были нечеловеческими – со зрачками, ушедшими в самый угол. А шерсть надо лбом, отделенная от нежной кожи четкой линией, превратилась в шапку густых золотых волос. Скулы оказались высокими и четко очерченными, нос походил на человеческий в степени, которую Дэмьен нашел просто немыслимой, а что касается губ… Да, что касается губ… Таррант ухитрился что-то проделать с ее лицевыми мускулами, так что губы ракханки приобрели воистину человеческую полноту. В результате рот у нее стал безупречно сбалансированным и попросту восхитительным. И что удивительно: все это совершенство родилось в крови и в мучениях. Даже выступая в роли разрушителя, Охотник оставался эстетом. А ведь об этом так просто забываешь, подумал Дэмьен. Равно как и о том, что под его свирепой оболочкой живет творческий гений, некогда вдохнувший жизнь в вероучение Святой Церкви. Истинный Земной Бог – если бы только удалось обратить его к миру именно этой стороной столь противоречивого образа…

– С руками ничего не выйдет, – вздохнул Таррант. – Раз уж вместо ногтей когти. Лучше носить перчатки, чтобы смягчать возможные последствия контакта. Правда, осталось еще кое-что…

Он опустил пальцы ей на глаза, прикоснулся к зрачкам в уголках. Красти издала короткий, но яростный вопль; казалось, в глубине ее души рухнула какая-то плотина. Когда Таррант убрал руки, в глазах у Хессет стояла кровь. И слезы. И все ее тело сотрясали рыдания.

– Вот и все, – подытожил Таррант, оставаясь совершенно безучастным к ее страданиям. – Если она поведет себя осторожно, то все будет в порядке. – Он кивнул, явно удовлетворенный результатами своих усилий. – Теперь ее можно развязать.

Дэмьен, с превеликой осторожностью, так и поступил. Медленно сложил ободранные в кровь запястья Хессет у нее на груди и подхватил ее на руки, как маленького ребенка. Она тихо стонала, прижимаясь лицом к его груди, стараясь окунуться в исходящее от него тепло. Священник невольно подумал: «Жаль, у меня нет третьей руки, а то бы я ее сейчас погладил». Подумал он и о том, что ему нечего сказать такого, что смогло бы смягчить ее боль или приглушить испытываемое ею унижение. Выдавить из себя ему удалось лишь одно:

– Все в порядке. – И потом, после некоторого размышления, он добавил: – Мы найдем его, Хессет. Найдем и убьем того, кто все это затеял. Клянусь.

Медленно, осторожно он вынес ракханку из берлоги Охотника и поднял на палубу, на прохладный и целительный ночной воздух.

В полночь Таррант покинул корабль. Ночь выдалась светлой – у Домины было полнолуние, а Каска сияла в три четверти. Неспокойная ночь, с легким волнением на море; волны, увенчанные белыми гребешками, казалось, сами не знали, разбиваться им тучами и облаками пены или нет. Но Таррант заверил своих спутников в том, что ветер не станет сильнее еще на протяжении по меньшей мере часа, хотя как он – в отсутствие земной Фэа – сумел определить это, так и осталось тайной для Дэмьена. Итак, вопреки непогоде они подняли паруса. Или, если уж быть совсем точным, взялись за весла.

Дэмьен изо всех сил пытался разглядеть остров, который должен был находиться к востоку от них, но у него ничего не получалось. Что, впрочем, не означало, разумеется, что никакого острова там нет. Дэмьен неколебимо верил в наблюдательность, присущую Расе, и если она сказала, что там есть остров, он ни за что бы не усомнился в этом. Ни за что и ни при каких условиях.

Остров. А это означает, что из воды поднимается суша. Пусть небольшой клочок, но все равно суша.

А раз суша, значит, и земное Фэа.

Они спустили на воду спасательную лодку, раздался тяжкий, но добродушный шлепок, вроде как вильнул хвостом кит. Рася перелезла через борт и начала спускаться в легкое суденышко. Дэмьен вновь подумал о том, не подменить ли ее, не доставить ли ему самому Охотника на берег… но они уже спорили на эту тему, спорили не раз, и он неизменно проигрывал. Рася хотела плыть сама, и Таррант соглашался с этим – так чего ради вмешиваться? Чего он, собственно говоря, боится? Того, что она увидит его силу в действии и сразу же подвергнется порче? Нет, ей можно – и нужно – доверять по-настоящему.

С отбытием Тарранта самого священника охватило странное беспокойство. И это было действительно любопытное ощущение. Как будто до сих пор он хоть в какой-то мере контролировал действия Охотника… Как будто кто-нибудь мог хоть в какой-то мере его контролировать.

В конце концов двое матросов, помогавших спустить спасательную шлюпку на воду, отошли, оставив Дэмьена наедине со своим темным союзником. Какое-то время Таррант молча смотрел на море, на залитые лунным светом волны, которые, под шапками пены, отливали ртутью. Он чего-то ждал. Наконец шаги матросов стихли вдали, и никто теперь не мог потревожить союзников в ходе предстоящего разговора.

– Вы никогда не спрашивали о том, почему я согласился отправиться с вами, – тихим голосом заметил Охотник.

– Я исходил из того, что у вас имеются на то свои причины.

– И вас никогда не интересовало, какие именно?

Дэмьен невольно усмехнулся:

– Вы не такой человек, чтобы выбивать из вас информацию, которой вы не желаете делиться сами.

– Что, однако же, не мешало тому, чтобы попробовать.

Дэмьен пожал плечами.

Таррант посмотрел вниз – туда, где дожидалась Рася. Дэмьен понимал, что давить на собеседника не следует ни в коем случае. Наконец шепотом, громкость которого едва превышала шорох ночного бриза, Таррант поведал:

– Он пришел по мою душу, знаете ли. Любимый демон нашего врага – тот, которого она называла Калестой. Калеста пришел по мою душу в Лес, когда я только-только закончил исцеление. Я запомнил его еще со времен, проведенных в ее цитадели… – Дэмьен увидел, как напряглось лицо Охотника. Значит, тот вспомнил о восьми днях и восьми ночах, проведенных в плену у существа, обладающего еще большими садистскими наклонностями, чем его собственные. – Именно этот демон открыл мне тайну. Оказывается, его госпожа пленила меня вовсе не солнечным светом, как я решил, а лишь его видимостью. Все это было всего лишь колдовским трюком! И я позволил взять верх над собой своему собственному страху! – Бледные глаза сузились, в них сверкала ненависть; Дэмьену показалось, будто Тарранта начало трясти от гнева. – Он пришел заключить со мной мир, как всегда поступают демоны, если умирают их господа. Я почувствовал себя в безопасности, почувствовал себя наконец полновластным хозяином собственных владений и совершил чудовищную ошибку, позволив себе прислушаться к его словам. – Он покачал головой, припоминая дальнейшее. – Он едва не заставил меня раскрыться полностью. В моих собственных владениях, где сама земля служит моей воле… Он едва не пересилил меня. – Говорил да и выглядел посвященный весьма впечатляюще, однако трудно было разгадать подлинную природу владеющих им чувств. Гнев? Унижение? Охотник никогда не умел проигрывать. – Пятьсот лет я потратил на то, чтобы превратить Лес в твердыню, в которой мне не смогли бы угрожать ни человеческое, ни божественное начала. Лес пережил войны: нашествия и стихийные бедствия, он стал частью меня – точно такою же, как мое собственное тело… И он настиг меня там! Там! Обманул меня и подверг опасности мою душу… – Он сделал глубокий медленный вдох. Попытался успокоиться. – И если даже в Лесу мне отныне нет надежного пристанища, значит, его нет нигде на свете. Нет и никогда не будет. Со всеми своими знаниями, почерпнутыми из книг, и умениями я мог бы схорониться на месяц, на год, на столетие… но угроза оставалась бы на протяжении всего этого времени. Она останется навсегда, если я не сумею отразить ее. – Бледные глаза пристально посмотрели на Дэмьена. – Вы меня понимаете?

– Полагаю, что так.

– Вы никогда не доверяли мне… что, разумеется, только естественно. Но, возможно, настанет день, когда недоверие станет опасной роскошью. Даже здесь, на корабле, наши отношения весьма натянуты, и я видел, как вас одолевают сомнения по поводу того, не ошиблись ли вы, пойдя на союз со мною. А такие сомнения со временем могут усилиться – и от этого станет только хуже. Наш враг научилась читать наши страхи и обращать их против нас – возможно, она даже питается ими, – поэтому я и решил, что лучше не таить от вас причин, заставивших меня принять ваше предложение. Не таить того, что я поставил на кон, пустившись на такую авантюру. Мне кажется, правда куда целесообразней, чем призывы к доверию или же клятвы на верность.

Дэмьен чувствовал мощь, исходящую из бледных глаз, уставившихся на него в попытке разгадать его подлинную реакцию. И на мгновение – только на мгновение – ему почудилось, будто в глубине серебряных глаз таится некая неуверенность, некая чудовищная уязвимость, столь неожиданная в этом человеке. Потому что после таких признаний сам Охотник уже не сможет извлечь из их союза такой пользы, как раньше, и он понимал это. Такая мысль подействовала на священника отрезвляюще.

– Я понимаю, – тихо отозвался он.

«Я клянусь, что убью его. И он знает, что, когда все это останется позади, я попытаюсь убить его. Насколько же хрупка нить, связующая нас друг с другом. Более того: насколько хрупкой воспринимает ее он сам?»

С поразительным изяществом Владетель перебросил тело через поручни и начал спускаться в шлюпку по веревочной лестнице. «Естественная ловкость хищника», – отметил Дэмьен. Зрелище столь же отталкивало его, сколь и восхищало. Уже из шлюпки Таррант поглядел на Дэмьена.

– Откройте мою каюту, – распорядился он. – Разрушьте перегородки, которые я построил. Вынесите все мои вещи на свет дневной, чтобы на корабле не осталось и следа моего присутствия.

– Как мне представляется, после высадки на берег мы так поступим со всем кораблем.

– Но это, священник, нужно сделать немедленно! Прежде чем местные жители вступят в контакт с нами. Нашим врагам также страшен солнечный свет, не забывайте об этом! Нечего привлекать их тьмой! – На губах у него появилась едва заметная улыбка. – Можете мне в этом отношении доверять.

– А ведь когда-то вы сами говорили, чтобы я никогда и ни в чем не доверял вам, – напомнил Дэмьен. – Но на этот раз я поступлю по-вашему.

– Едва рассветет.

Дэмьен сделал контрпредложение:

– Не дожидаясь рассвета. Обещаю.

Таррант хмыкнул:

– Вот и отлично.

Он собирался уже отбыть, но Дэмьен внезапно задержал отплытие шлюпки.

– Таррант!

Охотник посмотрел на него снизу вверх. И на мгновение Дэмьен увидел в нем не хладнокровного и безжалостного убийцу, каким тот являлся на самом деле, а человека, которым тот был некогда. Человека бесконечной мудрости. Человека веры.

«И все это по-прежнему хранится в нем. Должно храниться… Но как извлечь на поверхность спрятанное под спудом?»

– Спасибо, – в конце концов поблагодарил он. – Спасибо за то, что рассказали. Это мне поможет.

Охотник кивнул. Но лицо его оставалось суровым.

– Остается надеяться, что этого хватит.

Рася. Она приснилась ему, и, проснувшись, он почувствовал, что изнывает от желания. Как славно проводили они время в самом начале плавания, когда у него было полно энергии, у нее – чувств, и они торопились щегольнуть друг перед дружкой разнообразием сексуальной техники. Казалось, они образуют идеальную пару. И он надеялся на то, что так оно и останется. Но потом, когда навигационные приборы один за другим начали выходить из строя, у нее заметно испортилось настроение. Как штурман, она пребывала в постоянном напряжении и не могла расслабиться. И он ошибочно предположил, будто причина и впрямь заключается в трудности судовождения. А когда понял подлинную причину ее волнений, было уже слишком поздно для того, чтобы спасти былые чувства.

«Я принимаю кое-какие меры, чтобы не забеременеть, – объяснила ему девушка. – Но что, если этих мер окажется недостаточно? Тебе не кажется, что ни время, ни место никак не подходят для того, чтобы обзаводиться детьми?»

А потом они шли мимо вулканов Новой Атлантиды, огибали могучие течения у Восточных Ворот, – и у них просто не хватало времени на то, чтобы прибегнуть к самым проверенным и элементарным средствам. Да и не думали они, честно говоря, об этом. Они успели достаточно испортить взаимоотношения в спорах по самым пустячным поводам, прежде чем выплыла наружу подлинная причина ее дурного настроения и страхов. А к этому времени любить друг друга им расхотелось почти что напрочь. Глупость, конечно, но именно так устроены женщины.

«Скверно, – подумал он. – Но как хорошо было, пока длился их роман. И что же, тебе больше ничего не требуется, не правда ли?»

Он повернулся на бок, решив вновь уснуть и втайне надеясь на то, что сновидение возобновится в той самой точке, в которой оно прервалось. Но тут слабый стук в дверцу каюты напомнил ему о причине недавнего пробуждения.

Он на ощупь нашел лампу и ухитрился зажечь ее, не опалив себе пальцев. Затем, кое-как закутавшись в одеяло, спросил:

– В чем дело? Кто там?

Дверь тихо скрипнула. Стройная – это было видно даже под грубой штормовкой – фигура скользнула в каюту. Мелькнули голые ноги. «В шортах в такую погоду, – подумал он. – Что ж, это на нее похоже».

– Не спишь? – поинтересовалась Рася.

Слава Господу, у него достало ума не брякнуть чего-нибудь лишнего.

– Таррант уплыл?

Она кивнула:

– Растворился в ночи, как выразились бы поэты. Зрелище было весьма впечатляющим.

– Да уж. Он и сам человек впечатляющий.

Голубые глаза смотрели на него в упор. И в их глубине плясали насмешливые искорки. Насмешливые – и вместе с тем осторожные. О Господи, как же он ее желал!

– Не хочешь отдохнуть в женском обществе? – невинно осведомилась она.

– Что такое? Что-нибудь случилось?

– Еще нет. – Она не без напряжения улыбнулась. – Но, полагаю, что-нибудь произойдет непременно.

Она подошла к кровати и подсела на край. Рядом с ним. Так близко, что он даже сквозь одеяло почувствовал жар ее тела.

– А как же твои тревоги?

Она ухмыльнулась:

– Владетель избавил меня от них, едва мы ступили на берег. Да и как иначе? Почему, по-твоему, я напросилась к нему в гребцы? – Пока она говорила, штормовка соскользнула с ее плеча. Под штормовкой почти ничего не было. Можно сказать, вообще ничего. – Как мне представляется, мы только что завершили если не самое опасное путешествие, возможное на этой планете, то такое, которое бесспорно занимает второе место. И мне кажется, что это можно и нужно отпраздновать. Верно? – Наклонив голову, она посмотрела на него. – Разумеется, если это тебя не интересует, то…

«Женщины. Никогда не пытайся понять их. Никаких мозгов на это не хватит».

– Черта с два это меня не интересует, – пробормотал он, прежде чем наброситься на нее.

И только позже, глубокой ночью, значительно позже и уже совершенно обессилев, он додумался выяснить:

– А какое же путешествие, по-твоему, является самым опасным?

В темноте он не увидел, а только почувствовал, как Рася улыбнулась.

– Возвращение домой, – прошептала она.

3

Это был первый выход Сары в свет.

У нее за спиной, над ней и вокруг нее суровые служители Единого Бога несли стражу, предохраняя ее от опасностей, связанных с земной Фэа. Они осторожно вели ее вперед, при необходимости подталкивая и вполголоса чертыхаясь из-за ее упрямства. Чертыхались они теми же самыми устами, которыми практически одновременно с руганью шептали слова молитв Охоты. Она была так напугана, что фактически не могла сдвинуться с места, страх сковал ее члены, ей и дышалось-то с трудом… но она понимала, что так оно и должно быть. Именно ее страх и привлечет исчадия ночи. Именно ее страх заставит заявить о себе демонов, которые иначе так и остались бы невидимыми. Именно страх позволит Святой Церкви осуществить свою миссию… Да, она понимала это, понимала значение происходящего; просто ей хотелось, чтобы в центре событий оказалась не она, а кто-нибудь другой, хотелось, чтобы не она шла сейчас в самой сердцевине гротескной процессии, тогда как исчадия Фэа толпятся во тьме, начинающейся там, куда не достает свет их факелов, – толпятся, готовясь наброситься на добычу.

То есть на нее.

Не переставая твердить заклинания, охотники именем Церкви шли по извилистой тропе в самую гущу дикого и дремучего леса. Ветви еле-еле – и с откровенной неохотой – размыкались перед пламенем факелов и тут же жадно смыкались за спинами людей. В такой тьме ей еще не доводилось побывать – в тяжкой тьме, обволакивающей деревья густым сиропом, капающей с ветвей, лужицами расплывающейся под ногами. От одного прикосновения собственных ступней к политой ночной тьмой земле ее била дрожь отвращения. Отвращения и страха. Страх, этот вечный страх…

В конце концов мужчина, шедший во главе колонны, дал сигнал остановиться. Так она и сделала, задрожав теперь уже и от холода. Шерстяная накидка, в которой ее отправили на Охоту, оказалась явно недостаточным средством защиты от здешнего холода. Может быть, ее и одели бы потеплее, если бы она догадалась попросить об этом, но откуда ей было знать заранее, какая одежда понадобится? Она еще никогда не выходила в свет, если не считать прогулок по крытым угодьям самой Святой Церкви. Откуда ей было знать, как надо экипироваться на Охоту, если она провела все двенадцать лет своей жизни за высокими стенами Церкви и ничего не знала о ночных опасностях, кроме россказней – да и то с чужих слов – кафедральных матрон, россказней, которыми они пугали юных послушниц?

«Да и какое это имеет значение? – в отчаянии подумала она. – Какое все это имеет значение? Мне ведь все равно не выбраться отсюда…» Конечно, ей объяснили, что на самом деле это вовсе не так. И она знала, что некоторые дети и впрямь возвращаются с Охоты живыми, потому что видела их собственными глазами. Конечно, они возвращались пустоглазыми. И души у них кровоточили. Кричали в невыносимом ужасе, оставаясь за стеклянной оболочкой, утратившей малейшее сходство с человеческим телом. И все эти люди вокруг рассчитывали на то, что и она сама когда-нибудь станет точно такою же. В этом и заключалась их подлинная цель. Понятно, если бы она задала им такой вопрос, они принялись бы все отрицать, – если бы она осмелилась задать им такой вопрос, – но она все равно знала это, знала с неколебимой уверенностью, присущей только совсем юным людям. И мысль об этом страшила ее куда сильнее, чем вся ночная нечисть, собравшаяся поохотиться на нее.

– Здесь! – объявил шедший во главе колонны.

Остальные взволнованно зашептались, в их голосах девочке послышалась жажда – жажда убийства и жажда вкусить ее страдания. И это заставило ее рвануться вперед, на поляну, самой природой предназначенную стать для нее роковою. И вдруг люди, окружавшие ее, показались ей гораздо более страшными, чем все чудовища, которые порождает или может породить ночь, и во внезапной панике она бросилась прочь от них. Но сильные холодные руки опустились ей на плечи, не успела она сделать и пары шагов, и мерзкий голос предостерег ее:

– Не сейчас, малышка. Тебе надо подождать. Мы еще не успели подготовиться.

Ее отвели на самую середину поляны. Низкий гранитный блок. Стальной круг, врезанный в него. Цепь…

– Пожалуйста… – взмолилась она. – Пожалуйста, отведите меня домой. Ну пожалуйста…

Но занятые молитвами люди ее не слышали. Они молились за живущих, молились за магическое обретение мудрости, молились за успешный исход Охоты. На ее ногах сомкнулись затворы тяжелой цепи. Затворы пришлись впору, как приходились они впору тысяче девочек, побывавших на этом месте и в том же положении до нее, потому что законы Избранничества предписывают весьма строгие внешние параметры.

– Пожалуйста… – Ее голос дрожал, а тело тряслось. – Отведите меня домой.

– Утром, – кратко ответил один из мужчин, проверяя прочность цепи по всей длине. Как будто какой-нибудь незначительный дефект позволил бы ей убежать и вернуться домой живой и невредимой. – Всему свое время.

Остальные и вовсе не произнесли ни слова. Им было запрещено утешать ее, и она сама это знала, но все равно было просто чудовищно видеть, как все эти мужчины, которых она так хорошо знала, внезапно превратились в бесчувственных истуканов. Истуканов, которым жаль пришедшего в негодность болта или упущенной добычи, но которые и глазом не моргнут, если ее сейчас у них на виду разорвут в клочья.

«Это неправда! – в отчаянии напомнила она себе. – Я им дорога. Мы же с ними люди – и я, и они!» Но тут девочка испугалась еще больше, внезапно осознав, что даже это уже не кажется ей наверняка верным. Она почувствовала себя жертвенным животным, окруженным какими-то страшными чужаками, собирающимися принести ее в жертву во имя каких-то загадочных для нее целей.

Приманка.

Они притаились в лесной чаще, черные и неприметные, так что никого было больше не видно. Факел, озарявший им дорогу сюда, накрыли железным колпаком, так что полную тьму рассеивали лишь лучи неярких звезд и отраженный свет трех четвертей Каски. При таком освещении едва ли что-нибудь разглядишь. И уж подавно его не хватит на то, чтобы отпугнуть чудовищ, обретших пристанище в ночной тьме, чудовищ, голод которых – девочка чувствовала это – накатывает на нее из глубин мрака.

– Пожалуйста… – трепеща, просила она. – Пожалуйста. О Господи, только не это.

Услышала она их прежде, чем увидела. Услышала, как они крадутся меж деревьями, тогда как фигуры их по-прежнему оставались в глубокой тени. Услышала шорох, когда они занимали позицию, готовясь к прыжку. А высоко-высоко надо всеми ними витала в воздухе огромная тень с острыми, как бритвенные лезвия, крыльями, она еще больше застила свет луны. Девочка всхлипнула, дернула ножкой, окованной цепью, отчаянно стараясь освободиться, но массивные ножные кандалы, разумеется, не поддались.

– Пустите! – вскричала она. Как будто люди, услышав, прислушались бы к ее мольбам. – О Господи, пожалуйста, отпустите… Я буду вести себя хорошо, клянусь! Я сделаю все, что угодно! Только выпустите меня отсюда.

Она вновь и вновь дергала цепи, упираясь обеими ногами в наполовину промерзшую почву и натягивая цепь до предела, – как будто детских силенок могло хватить на то, чтобы разорвать железные кольца, если только как следует постараешься. И молилась – со страстью, вызванной беспредельным страхом. И даже молясь, понимала, что Господь ее веры никогда не поможет ей. Охота была его служением, его замыслом, его ритуалом – и с какой стати было ему отказываться от собственного замысла лишь ради нее, с какой стати нарушать собственные предписания во спасение одной-единственной жалкой души? Но когда тебе страшно, молитва является чисто рефлекторным действием, – и вот она шептала слова ритуальной молитвы, пока глаза ее метались от одной тени к другой, с ужасом ловя в их глубине малейшее шевеление.

И в конце концов она нашла то, что с таким ужасом искала. Затрепетала всем телом, когда затрепетала и сама тьма прямо напротив нее, когда липкая сиропообразная тьма превратилась в продолговатое чешуйчатое тело. Нечто подкрадывалось к ней. Продолговатое тело в чешуе, рога прямо над глазами, – оно напало на беспомощную жертву раньше, чем она успела вскрикнуть. Когти вонзились в кожу девочки, гнилостное дыхание окутало ее своим смрадом…

И тут чудовищу нанесли удар, причем ощутимый. Оно издало жалкий звук – не то взвизг, не то всхлип – и отвалилось от приманки. Девочка смутно увидела, что из спины у чудовища торчит древко копья и из раны бьет струей темная кровь. А само страшилище пытается извлечь застрявшее в ней жало. Еще одно копье вонзилось в спину чудовищу, потом третье. От ярости и от боли оно отчаянно заревело, отпрянув к самой линии деревьев. И из тьмы вырвалось множество мелких тварей – это были паразиты, порожденные Фэа и питающиеся агонизирующей плотью; острыми зубками они впились в чудовище и принялись пожирать его, не дожидаясь, пока смолкнет предсмертный рев. Пока девочка смотрела на чудовище, кровь превратилась в тонкую струйку, а та бесследно исчезла в почве. Завершилась и отчаянная агония. Лишь крошечные паразиты продолжали свое дело, и девочке были слышны булькающие звуки, с которыми они отрывали кусочки порожденной Фэа плоти и проглатывали их.

Ее трясло. Трясло безудержно. Лицо ее саднило и чесалось там, куда впились когти чудовища, а когда она коснулась щеки рукою, пальцы у нее оказались в крови. Эта тварь едва не убила ее. Еще секунда – и чудовище разодрало бы ей горло, вырвало из груди сердце или сделало что-нибудь еще более ужасное, оставив ее в живых, но заставив страдать. И вдруг смерть сама по себе перестала казаться ей столь ужасной. По крайней мере, смерть положит конец страданиям. По крайней мере, она перестанет испытывать нынешний страх. Сара поглядела вверх – на небо, на луну – и тихо всхлипнула. А ведь с тех пор, как ее приковали и оставили в одиночестве, прошло всего несколько минут. А сколько еще предстоит ей провести здесь? Сколько часов муки и страха и беспредельного отчаяния, прежде чем заря принесет ей избавление? А если она и переживет эту ночь – если ее тело переживет эту ночь, если какая-то доля ее сознания останется с нею и сохранит способность испытывать страх, – то сколько еще ночей предстоит ей провести подобным образом, во славу Господа подманивая к себе порождения ночи, с тем чтобы слуги Господни могли уничтожать их?

И вдруг она поняла, что именно произошло с другими девочками. И позавидовала овладевшей ими безмятежности. Позавидовала их покою.

«Возьми меня, – взмолилась она к Господу. – Забери меня отсюда. Я согласна на что угодно…»

Ответа не воспоследовало. От Него. Но над головой у девочки огромная тень ненадолго закрыла луну. Девочка вовремя подняла глаза, чтобы увидеть контур черных крыльев, высвеченных сверху Каской, – исполинские когти отливали пламенем рубинов. И, словно в ответ на ее взгляд, черная мерзость, до сих пор парившая над головою, начала снижаться. Черные широкие крылья коснулись земли, острые когти напряглись. Девочка внезапно поняла, насколько предательски безмолвной стала ночь – даже демоны, порожденные Фэа, еще недавно перешептывающиеся в кустах, сейчас замолчали, как будто спустившаяся с небес тварь способна была внушить ужас даже им. Глаза гадины остановились на девочке – ртутные, бриллиантовые. Голод горел в этих глазах – и девочка слабо застонала. От ужаса. От беспомощности. От желания.

Она больше не ощущала цепей на ногах.

Она больше не чувствовала, как горят на лице порезы и ссадины. Ничего не осталось для нее во всей вселенной, кроме этих глаз, кроме этих страшных глаз, кроме глаз… и голода, который горел в них холодным пламенем. И когда гигантская птица вновь огляделась по сторонам – на предмет возможной опасности (так могло показаться), – девочка однозначно поняла, что ее земляки и соплеменники парализованы точно так же, как и она сама. Загипнотизированы самим явлением этого демона.

– Заберите меня домой, – прошептала она.

Но она сама уже не знала, к кому взывает. И не знала, чего на самом деле хочет.

Крылья вновь ударили воздух, и гигантская птица не без изящества опустилась на каменный блок посередине поляны. Девочка увидела, как сверкнули рубиновые когти, смыкаясь на стальном кольце, тогда как серебряные глаза вновь обежали лесную чащу в поисках врагов. Всего лишь в поисках врагов – или превращая их в камень? Затем из-под лап чудовища брызнул свет – настолько яркий, что девочке пришлось поднести руку козырьком ко лбу, иначе бы он ослепил ее. Сине-серебряное пламя обдало своей волной плоть чудовища. В неописуемом ужасе девочка увидела, что плоть, попавшая в круг огня, растаяла, преобразилась, начала перестраиваться и превратилась…

В мужчину. Или, скорее, в демона, принявшего образ мужчины, плоть которого вобрала в себя весь холод, накопленный ночью. Серебряно-синие потоки силы струились, извергаясь из него, как вода, разбиваясь о подножие постамента, на котором он сейчас стоял, растекаясь тысячами ручейков по земле, превращаясь в своего рода кровеносную систему, – и вот уже вся поляна оказалась затянута паутиной его власти. Он был поразительно прекрасен: черты столь же тонкие и скульптурно очерченные, как у мраморных статуй, украшающих собой главную арку собора, и в то же самое время столь же холодные и лишенные намека на человеческое тепло. Она затрепетала, осознав, что испытываемый ею страх подманил нечто, неизмеримо более могущественное, чем примитивные демоны тьмы, – этот крылатый красавец превосходил их настолько же, насколько ангелы превосходят людей. И она подумала: «Едва ли охотники именем Святой Церкви осмелятся бросить копье в существо такого могущества».

И все же, судя по всему, у одного из охотников хватило смелости, потому что из тьмы выстрелило нечто продолговатое и тонкое. Демон даже не обернулся посмотреть на предполагаемого противника, да и вообще никак не отреагировал на покушение, – но энергия, растекшаяся по всей поляне, вздыбилась в воздух разрядом молнии и ударила в благословленное Церковью копье. Мгновение спустя оно все-таки долетело до цели, но траектория полета была уже изменена, – и, пролетев в нескольких дюймах от демона, копье ушло в темные заросли в противоположном конце поляны.

И вновь все стихло. Наступила смертельная тишина. Девочка слышала, как колотится у нее в груди сердце, а демон в человеческом образе сошел меж тем со своего постамента и двинулся к ней – и она поняла, что он тоже слышит стук ее сердца, что этот заполошный ритм притягивает его точно так же, как кусок сахара притянул бы к себе насекомое. Беспомощная и вместе с тем очарованная, она больше не предпринимала попыток убежать, но неподвижно лежала на земле. Ее обуревали не только невыразимый ужас, но и волнующее желание.

Внезапно на краю поляны обозначилось какое-то движение – и девочка едва не вскрикнула, распознав его источник. Один из мужчин предпринял попытку спасти ее. И в то же мгновение она поняла, что его меч окажется столь же бессильным, как выстрелившее из мрака копье, поняла, что, едва выйдя на поляну, он превратится из охотника в добычу… Но голос замер у нее в горле, и сил предостеречь его не нашлось.

Демон смотрел на нее не отрываясь, глаза его теперь сузились. Нечто промелькнуло в них – и вновь из земли ударила молния. Она в один миг поразила самонадеянного охотника, объяв пламенем все его тело, – но кончилось дело не пеплом, охотник превратился в стекловидную замороженную массу, которая тут же, разбившись на тысячу осколков, рассыпалась по земле у ног демона.

Вокруг девочки внезапно зажглись рассыпающие искры огни, безлистые деревья четко высветило серебряно-синее пламя. Она услышала, как один из охотников закричал, а другой попробовал было обратиться в бегство, но удары демона поразили их всех – и вот уже от особого отряда воителей именем Святой Церкви не осталось ничего, кроме серебристой поземки, пробегающей по земле от одного неподвижного тела к другому.

И только теперь, медленно-медленно, он пошел по ее душу.

Глаза его сверкнули двумя зеркалами, в которых отражались все страхи, изведанные ею с самого раннего детства. Сутью его существа был голод, питавшийся ее страхом. Он олицетворял собой ночь со всеми присущими ей опасностями: разгулом Фэа, несмертью, тьмой. И еще чем-то, чего ей хотелось сейчас столь же отчаянно, как еще совсем недавно – освободиться из оков и вернуться домой.

Закрыв глаза и раскрыв рот, она погрузилась в море этого голода, в горько-сладостный экстаз умирания.

4

Удары. Ритмичные. Настойчивые. Они разрушили образы сновидения и вернули Дэмьена в реальность во всей полноте ее клаустрофобического восприятия. Замкнутое пространство каюты. Скрип палубы. И стук в дверь – слишком сильный, чтобы его можно было проигнорировать.

– Время вставать, преподобный! – И новый стук. В дверь или прямо в его голове? Сон проходил медленно. – Капитан говорит, чтобы я поднял вас, или мне здорово влетит, так что давайте вставайте! Пора за работу!

Тихо выругавшись, Дэмьен закутался в одеяло, превратив его в своеобразную тогу. Конечно, он мог бы открыть дверь и голым – это послужило бы хорошим уроком матросу, если тому, конечно, не наплевать, но на борту были – пусть и немногочисленные – пассажиры, и неизвестно, что бы подумали они, так что обычная деликатность взяла верх. Солнечный свет струился в иллюминатор, просачиваясь сквозь плотную занавеску. «Раннее утро», – предположил Дэмьен, хотя и сам не знал, почему: ни о положении солнца на небе, ни о яркости света он судить не мог. Он провел достаточно времени с Таррантом, чтобы даже сейчас, когда этот ублюдок ушел, сохранить привычку к ночному образу жизни. «С этим пора кончать, – подумал он, протирая глаза после сна. – Кончать – и как можно скорее».

– Заходите, – пробормотал он, отпирая дверь.

Первый боцман стоял на пороге. Руки его еще были сжаты в кулаки, которыми он только что барабанил в дверь.

– Доброе утро, преподобный.

Кулаки лениво разжались, словно боцман только что заметил, что дальнейшая необходимость барабанить отпала. Он был в форме – морской куртке грубой шерсти, от которой сильно попахивало нафталином. И в башмаках. Сегодня он обулся в башмаки. Дэмьен покачал головой, мысленно оценивая значение этого факта. Когда в последний раз он видел членов экипажа обутыми?

– Капитан приказал разбудить вас, как только мы будем полностью уверены, а похоже, что мы сейчас полностью уверены, так что пожалуйте на палубу.

– Уверены относительно чего?

– Насчет компании. – Нервная ухмылка продемонстрировала отсутствие двух передних зубов. – Мы заметили их уже полчаса назад, но капитан сказал, что сначала мы должны быть полностью уверены…

И внезапно все сложилось одно с другим. Форма, башмаки… «Форма выходная парадная» – так называет это капитан. Но в этой части побережья никаких портов нет и быть не может… А если так, то в чем дело?..

– Корабль? – спросил Дэмьен. И расслышал волнение в собственном голосе. Волнение и тревогу. – Или еще одна крепость? Так в чем дело?

– Паруса, и пар, и пушки по бортам. Корабль, преподобный, – в последнее мгновение уточнил боцман, как будто Дэмьен и сам не понял этого из предыдущего описания. – Приведите себя в порядок и, пожалуйста, поскорее в рубку. Капитан желает встретиться с вами немедленно. В рубке, – повторил он, резко мотнув головой вверх. – А мне пора.

Корабль.

Господи небесный… Враги, союзники, что еще за корабль?

Он кое-как оделся – в помятые бриджи и в свежую, отложенную еще со вчерашнего вечера рубашку. Одеяние, конечно, так себе, но на данный момент и это сгодится. Вспомнив, что уже утро, он обулся в легкие мокасины, хотя уже давным-давно перенял привычку матросов расхаживать по грубым доскам босиком. А теперь подошвы непривычно заскрипели под ногами, и он едва не поскользнулся; потребовалось определенное время на то, чтобы вновь научиться ходить обутым, не пользуясь на каждом шагу поддержкой десятка маленьких якорей, какими стали в долгом плавании пальцы ног. Несколько неуверенной походкой, а главное, довольно растерянный, Дэмьен вышел из каюты.

Надо же, корабль!

Остальные пассажиры были уже на палубе. Они разбились на группы, причем состав каждой можно было предсказать заранее. За долгие месяцы плавания Дэмьен хорошо разобрался во всех возникших приязнях и неприязнях и – не без удовольствия, присущего стороннему наблюдателю, – присматривался к каждому малоприметному проявлению чувств, будь то любовное воркование, чисто партнерская настороженность, игровой азарт или даже злоба, оставшаяся после крупного проигрыша в покер. Каждая мимолетная буря эмоций заново перетасовывала сорок человек, находящихся на борту, создавала новые коалиции и кланы. В целом все это было довольно противно, вот почему, наряду с прочим, ему нравилось общество Тарранта, особые познания которого он впитывал с такой же жадностью, с какой сам Охотник кормился его сновидениями. Строго говоря, он уже и жить без этого не мог, на этот счет не могло быть никаких сомнений. Да и о самом по себе познании он раньше не думал в таких терминах, как после знакомства с Таррантом. Между ними явно возникла некая зависимость – и весьма опасная из-за того, что все в целом имело несколько зловещий характер…

Он чуть-чуть подивился тому, что все эти мужчины и женщины не столпились на носу корабля, ведь головы всех были обращены строго по курсу. Возможно, капитан просто-напросто прогнал их оттуда, чтобы они не путались у него под ногами. Если так, то им досталось поделом. Однажды и сам Дэмьен сравнил пассажиров «Золотой славы» с котятами, которые норовят потереться тебе о штанину, куда бы ты ни пошел. Подняв голову, священник увидел матросов на мачтах и реях: распластанные на фоне парусов фигурки казались гигантскими пауками. Лишь один человек держался на мачте без малейших усилий – ей не надо было цепляться за узлы, когти рук и ног надежно впились в грубое дерево. Дэмьен ухмыльнулся, подметив, что Хессет выбрала самый удобный наблюдательный пункт. Паруса бились вокруг нее, сейчас их переставляли, чтобы поймать западный ветер. И тем самым открывался дополнительный простор для наблюдений. В такие мгновения он завидовал ее когтям, кошачьей ловкости ее тела, обеспечивающей такую свободу передвижений. Насколько проще и безопасней была бы его собственная жизнь, обладай он подобной экипировкой!

Капитан тоже был в форме – и на нем она казалась еще более нелепой. Шерстяная куртка, черные бриджи, высокие кожаные сапоги, все чистое и отутюженное не облагораживало его, а, напротив, выставляло еще большим варваром. Правда, наряд придавал ему и мощи – даже двойной мощи, если к его безраздельной власти на корабле добавить и агрессивность, сквозившую в его нынешнем облике. Ничего удивительного в том, что ему с такой легкостью удалось распугать пассажиров.

– Там полно оружия, – сообщил он подошедшему Дэмьену. – Ни малейших сомнений на этот счет. Поглядите сами.

«А чего другого, собственно говоря, следовало ожидать», – подумал Дэмьен, вспомнив о пушке, которую они видели пару дней назад. Он поднес к глазам подзорную трубу и всмотрелся в морской простор. Сейчас они должны были находиться на расстоянии примерно в сорок миль от пролива, ведущего во внутреннее море. Сорок, самое большее – пятьдесят. Поэтому такого контакта вполне можно было ожидать. Строго говоря, удивительно, что они никого не встретили до сих пор.

Наконец он обнаружил объект, так встревоживший капитана, и навел на него объектив. Следовало, в конце концов, узнать, кого это выслали встретить дорогих гостей.

Все правильно, это действительно был корабль, и к тому же чертовски большой. Даже на его неопытный глаз зрелище внушало уважение, а истинные мореходы, сравнив этот корабль с собственным, наверняка должны были почувствовать себя униженными. Дэмьен насчитал двадцать с лишним парусов, горько пожалев при этом о том, что отсутствие соответствующих познаний не дает ему возможности истолковать форму, расположение и смысл каждого из них. Он всматривался в палубу, ища на ней предметы, назначение которых было бы для него понятно. Посреди палубы возвышались могучие колонны; в трюме, должно быть, имелась кузница, потому что из этих колонн, а на самом деле, конечно, труб, валил пар. Что же, они, помимо парусов, используют и паровую тягу? Небольшое количество надпалубных построек исключало мысль о том, что корабль может оказаться пассажирским. Добрый десяток возможностей тем не менее нельзя было сбрасывать со счета. Стройный и изящный, корабль легко скользил по водам, но Дэмьен не понимал, превосходит он скоростью его собственный корабль или, напротив, уступает ему. Над этим ему не имело смысла даже и задумываться. Он никогда не любил море и по возможности избегал морских путешествий, и вот теперь за эту нелюбовь приходилось расплачиваться закоренелым невежеством.

«Таррант наверняка понял бы все с первого взгляда. И разве не была Мерента когда-то морским портом? Он, конечно, уже знал бы в деталях все, что нам нужно знать».

Опустив подзорную трубу чуть ниже, он увидел по борту чужого корабля квадратные отверстия, совершенно одинаковые и расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. Выглядевшие, даже на его неискушенный взгляд, весьма зловеще. Он почувствовал, как все в нем напряглось, когда он распознал эти отверстия и понял, что они не могут означать ничего другого, кроме того, что они означают на самом деле.

– Пушки… – прошептал он. Это слово, казалось, прилипло к его языку, как ледяное железо. Пушки, на корабле! – Это так, капитан?

– Вроде бы так, – подтвердил тот. – Я и сам такого раньше не видел, но если уж ставить на корабль пушки, то именно так. Если, конечно, собираешься вести морской бой, – добавил он.

«Пушки на корабле». Сама эта фраза означала нечто немыслимое. Порох находил ограниченное применение на суше – главным образом в руках у тех, чье могущество или удача позволяли им завладеть этим бесценным веществом, – но конечно же не в открытом море, где одна едва заметная оплошность могла превратить целый корабль со всем экипажем, пассажирами и грузами сперва в огненную, а потом в водяную могилу. Даже самые лучшие ружья порой палят сами по себе; войны раннего периода научили людей этому. Морские же войны велись крайне редко, а о пиратстве забыли и думать на протяжении уже… шестисот лет? Если не восьмисот…

«Но здесь ничего такого не произошло», – подумал Дэмьен. Непривычная дрожь охватила его душу. Любая цивилизация, которая оснащает свои корабли боевым оружием земного типа, должна быть неискоренимо глупа, или предельно самоуверенна, или… и то и другое сразу. И смертоносно опасна. На этот счет не могло быть никаких сомнений. И у них должны были иметься враги. Причем враги могущественные.

Он вновь поднял трубу и посмотрел на стяг, развевающийся на средней мачте чужого корабля. Подождал, пока ветер не развернет полотнище так, чтобы его можно было прочесть. Но стяг трепетал, изворачиваясь то так, то этак, свиваясь и развиваясь, пока наконец… не развернулся в западном направлении. Ненадолго, но этого хватило, чтобы распознать его. У Дэмьена перехватило дух.

– Преподобный?

Два круга. В одном из них контур, напоминающий континент Северная Америка древней Земли. А все вместе, выходит, земной шар? В другой круг была вписана некая змеевидная линия, которую он идентифицировал не сразу. Он попытался вспомнить карту Тарранта, представляющую собой взгляд на планету из космоса. Да. Так оно и есть. Вне всякого сомнения. Теперь он эту змею опознал.

Это была их новая страна. Здешний континент. Привязанный к планете Земля (если он истолковал все правильно) тем же символом, которым Святая Церковь провозглашает Единобожие и Единоверие… Да, этот стяг не мог быть ничем иным, кроме как символом его собственного, Дэмьенова, предназначения.

Истовая молитва вспыхнула в душе священника – та, которую он не осмелился прочитать ни разу за все долгие месяцы плавания:

«О Господи, дай этому миру стать Твоим. Даруй его обитателям свет Твоей святости, дозволь им стать на страже Твоего закона. Дозволь им служить лишь той же мечте, что и я, – и тогда мы победим! Тогда мы восторжествуем! Тогда мы прогоним Зло с этой планеты и тогда пошедшие за Тобою будут жить в мире и в согласии во веки веков…»

– Святой отец?

– Возможно, это церковный знак, – пробормотал он. – А возможно, и нет. – Теперь, когда первый порыв оптимизма схлынул, на место его встала хладнокровная прагматика. «Нашему врагу случалось обманывать нас и прежде, – подумал он. – А вдруг этот символ – всего лишь деталь очередного хитроумного плана? А что, если (и такое вполне возможно) ты неверно интерпретировал этот символ? Осторожней, Дэмьен. Не позволяй надежде лишить тебя разума». И потому он сказал: – Я ни в чем не могу быть уверен.

Отведя взгляд от корабля, он увидел, что к ним с капитаном присоединилась Рася. Синяя форма штурмана резко контрастировала с огненным блеском ее волос.

– Это каботажное судно, – пояснила она. – Такие паруса придают ему превосходную маневренность, однако оно не способно выходить в океан, подобно нашему кораблю. Все дело в парусах, – подчеркнула она напоследок. – У них они предназначены только для каботажного плавания. Разумеется, здесь, у береговой линии, это предоставляет им огромное преимущество. У нас нет ни малейших шансов удрать от них, даже пожелай мы этого. Что же касается паровой машины…

Она не договорила.

– Так что насчет нее? – напомнил Дэмьен.

Капитан приказал своей помощнице:

– Продолжай.

Рася поглядела на собственный корабль, посередине которого поднимались две тонкие трубы – высокие, чтобы пар не стлался по палубе, но довольно тонкие. Потом перевела взгляд на чужой корабль с его четырьмя толстенными трубами, заполнившими собой, казалось, чуть ли не все палубное пространство. Что было сейчас в глазах у нее – страх или зависть?

– Строго говоря, по-моему, тут речь идет вовсе не о поддержке хода паровыми машинами, – в конце концов заключила она. – Судя по внешней конфигурации… я бы сказала, что парусная оснастка является у них второстепенным фактором.

– Господи, – пробормотал капитан. – Настоящий пароход? Но сейчас-то он, по крайней мере, на парусном ходу.

– Потому что ветер попутный, – пояснила Рася. – Но если ветер подует в противоположную сторону, этот корабль хода не сбавит. Пойдет на машинном ходу.

– Огнестрельное оружие на борту корабля, – принялся перечислять Дэмьен. – Паровая машина. Возможность беспарусной навигации.

Он словно пробовал эти слова и выражения на вкус. Не говоря уж о выводах, которые из них проистекали.

– Корабль из другого мира, – согласилась Рася.

– Из того самого, который ваши единомышленники надеются сотворить, не так ли, преподобный? – Глаза капитана, прищурившегося на солнце, в упор смотрели на Дэмьена. «Скажи мне, что это и есть твои единомышленники, – казалось, молил этот взгляд. – Скажи мне, что тебе известно, как с ними себя вести».

– Не знаю, – прошептал Дэмьен. Боясь выдать себя. Неужели и впрямь этой изолированной общине Святой Церкви удалось достичь своих целей, пусть и в ограниченном объеме. Или враг своими кознями способен подделать и это? – Просто не знаю.

– Нам придется вступить с ними в переговоры, – заметила Рася. – И условия, я бы сказала, будут диктовать они.

Капитан кивнул:

– Это уж точно. – Не без усилия он отвел взгляд от чужого корабля и посмотрел на Расю: – Давно у нас закончили разработку геральдики? Опознают ли они наши флаги, увидев их?

– Нет, если они из первых двух экспедиций. Для этого слишком рано. – Глаза штурмана сузились, она вспоминала точные даты истории мореплавания. – Когда вышла в путь третья группа? В Пятом веке?

– В 536 – м году, – уточнил Дэмьен.

– Что ж, тогда сходится. По-моему, к тому времени все уже было определено. И, разумеется, экспедиция Янсена…

Ее слова потонули в грохоте взрыва. Дэмьен инстинктивно собрался, машинально схватился за меч – и тут же мысленно обозвал себя полным идиотом. С кем это и как это он, интересно, собирался сразиться? Им даже негде спрятаться, не говоря уж о том, чтобы отразить пушечные ядра, размахивая мечами. Этот корабль может разжевать и проглотить их, даже не сбавив хода. Он увидел, как подобралась Рася, потом посмотрел назад, на паруса, успеют ли члены команды переставить их с тем, чтобы попробовать ускользнуть? «Едва ли», – мрачно решил он. Священник приготовился к кораблекрушению и, скорее всего, к неминуемой гибели, когда с борта чужого корабля опять громыхнуло. Никогда еще он не чувствовал себя настолько беспомощным.

Третий залп. Потом четвертый. Потом пятый. Все орудия корабля палили строго одновременно, обстрел проходил без сучка без задоринки. Это напомнило Дэмьену ночной кошмар, однажды изобретенный для него Таррантом. В том кошмаре существовал мир, в котором отсутствовало Фэа. И следовательно, стрельба из огнестрельного оружия была вполне возможна. Точно такая же – согласованная по времени и ничем не осложненная…

Молчание тяжко повисло в воздухе, буквально пропитанном запахом страха. Из квадратных отверстий по борту чужого корабля клубился дым, он карабкался вверх по мачтам, как будто там решили поднять еще один флаг. Дэмьен, оцепенев, ждал точного попадания, которое должно было случиться с минуты на минуту. Господи, упаси, – если ядро попадет в обшивку и она треснет – все их планы будут похоронены в то же мгновение… Но ничего подобного не происходило. Ровным счетом ничего. Он ждал, затаив дыхание, он молча молился. И по-прежнему ничего не происходило. Дым змеями клубился вдали, затем рассеивался. И никаких других признаков канонады. Никаких других звуков в том числе.

Он посмотрел на капитана – и увидел лицо, настолько искаженное страхом, что с трудом узнал его. Неужели это тот самый человек, с которым он повстречался в Фарадее? Тот человек, послужной список которого свидетельствовал о несокрушимой отваге? Неужели это бесстрашный покоритель морских просторов, спасший два корабля от неминуемого крушения и голыми руками убивший портового демона и совершивший еще множество отчаянных поступков? И сейчас его объял такой страх?

Глубоко заглянув в глаза капитану, он увидел и кое-что иное. Более волнующее, чем обыкновенный страх. Более могущественное, чем самый невыразимый ужас.

Трепет, чуть ли не богобоязненный трепет.

– Ни одной осечки, – прошептал капитан. – Господи, вы можете себе такое представить? Если бы мы попробовали установить на борту полдюжины таких пушек, да каких угодно пушек… Нет, вы можете себе такое представить? – Он медленно покачал головой. – И все пять палят одновременно, секунда в секунду… – Его голос дрогнул. – Неужели такое возможно, преподобный? Неужели на такое способны люди?

– Мы полагаем, что способны, – ответил Дэмьен, тщательно подбирая слова. Он покосился на Расю, которая, судя по всему, была поражена ничуть не меньше, чем капитан. В отдалении он услышал голоса пассажиров. Они стонали. Они молились. Они достаточно понимали, на какой планете живут, чтобы уяснить значение столь стройно согласованной канонады: залпы свидетельствовали о предельном владении ситуацией и о бесспорном могуществе. Больший страх не могли бы нагнать на них и прямые попадания. – Церковь полагает, что такое станет возможным, когда в наше дело уверует достаточное количество душ.

Неужели здесь и впрямь произошло такое? Им хватило молитв, хватило религиозного рвения для того, чтобы исполнились предсказания Пророка? Значит, Фэа со всеми ее порождениями не представляет опасности для этих людей? Это было бы слишком хорошо, чтобы на такое можно было хотя бы надеяться. От одной мысли об этом у него закружилась голова.

«Полегче, Дэмьен, полегче. Ты ведь еще ничего не знаешь».

– Обратись к ним, – приказал Расе капитан. – Дай им знак, что мы пришли с миром.

Штурман ушла с носа, чтобы выполнить поручение. Немного погодя над головами, на средней мачте, замелькали сигнальные флажки. Красные и черные, слагаясь в прихотливые узоры. Дэмьен какое-то время следил за этим, а потом, когда текст сообщения пошел по второму разу, вновь перевел взгляд на чужой корабль. И затаив дыхание принялся ждать ответа.

Но никакого ответа не последовало.

– Кому-то придется отправиться к ним на шлюпке, – решил наконец капитан. – И поговорить напрямую. Другого выбора у нас нет.

– Это чертовски опасно, – пробормотал Дэмьен.

– Ага. А то я сам не понимаю.

Они помолчали.

– Ладно, – буркнул наконец Дэмьен. – Если кто-нибудь и может знать их язык, то только я. Просигнальте, что я плыву к ним.

– Они, скорее всего, не поймут…

– Или поймут, но сделают вид, будто не поняли. Так или иначе, просигнальте.

Он посмотрел на свою одежду, которая была сейчас в десять раз грязнее, чем когда он вышел из каюты.

– Мне нужна пара минут. Переодеться и… приготовиться.

– Я отправлюсь с вами.

– Черта с два!

– В конце концов, это мой корабль!

– Вот именно поэтому вам и надлежит оставаться на борту. Если со мной что-нибудь случится…

– Тогда мы все в любом случае погибнем, преподобный, а не все ли равно, где умирать, – здесь или там? Так что, поплыв с вами, я вроде бы ничего не теряю, верно? А может быть – это всего лишь допущение, – эти подозрительные ублюдки малость смягчатся, увидев, что мы полностью предаемся им во власть. Как будто мы и без того не находимся у них во власти. – Дэмьен промолчал, и капитан еще надавил на него: – Ну что, это звучит разумно?

– Разумно, – в конце концов признал священник. И в самой глубине души почувствовал облегчение из-за того, что капитан решил отправиться в опасный путь вместе с ним. – Но Расе и Тору это наверняка не понравится.

– Именно поэтому они и выполняют приказы, а я их отдаю.

Дэмьен многозначительно кивнул в сторону чужого корабля:

– Бывают ведь вещи и пострашнее смерти, не правда ли?

– Только не пытайтесь запугать меня, преподобный. – Слабая улыбка скользнула по высохшим на солнце губам. – На сегодня я уже нахлебался страху по самые уши. Что-нибудь еще?

Дэмьен посмотрел на иссеченное шрамами лицо капитана и невольно подумал: «А может, все эти шрамы получены вовсе не в пьяных драках? И слухи на этот счет неверны?»

– Ладно, – кивнул он. – Смелый вы человек, капитан. Этого у вас не отнимешь.

– Смелые люди трудно живут и рано умирают. – Капитану вновь удалось улыбнуться. – Будем надеяться, что на этот раз дело ограничится трудной жизнью, верно, преподобный? Я отдам распоряжения по кораблю. А вы идите переоденьтесь.

Дэмьен, кивнув, собрался было уйти. Затем кое о чем вспомнил.

– Вам необходимо напомнить экипажу…

– О том, что с настоящей минуты и вплоть до отбытия из здешних мест мы являемся преданными адептами Святой Церкви? Не беспокойтесь, преподобный. – Его темные глаза сверкнули. – Я уж прослежу за тем, чтобы все эти поганые безбожники вели себя как следует.

«Начиная с меня самого» – это можно было прочитать у него на лице.

– Вот и отлично, – прошептал Дэмьен.

Оставалось надеяться на то, что так оно и будет. Купцы, находившиеся на борту, были людьми верующими, в той или иной степени, но за команду он бы поручиться не мог. Он рассчитывал, что люди хотя бы на время забудут религиозные предрассудки. Здесь, на Эрне, за недолгую историю освоения планеты, прошло немало религиозных войн – и ему не хотелось становиться зачинщиком еще одной.

Он и впрямь собрался уйти, но на этот раз его остановил сам капитан.

– Преподобный Райс!

Пораженный таким обращением, Дэмьен повернулся к капитану.

А тот навел подзорную трубу теперь на него самого, рассматривая в нее Дэмьена точно так же, как чужой корабль.

– Перед отплытием я не спросил у вас, каковы ваши истинные намерения, – напомнил капитан. – Во всяком случае, не расспросил об этом во всех деталях. Мне казалось достаточным знать то, чем вы изволили со мной поделиться, а если, высадившись на берег, вы наметили осуществить персональный крестовый поход, то это меня не касается. Верно? И это меня по-прежнему не касается. Поэтому я у вас и не спрашиваю. Но мне ясно, что многое остается недосказанным, а сейчас, когда мы отправляемся туда… – он мотнул головой в сторону чужого корабля, – вы и сами должны признать, что мы все чувствовали бы себя в большей безопасности, если бы я знал, что, собственно говоря, происходит. Трудно играть в игру, если тебя не ознакомили с ее правилами, верно, преподобный? Так что поразмыслите об этом на досуге!

Его ряса так и лежала там, куда он положил ее, – под всеми остальными пожитками, на самом дне маленького, обитого железом сундучка. Священник осторожно и трепетно извлек ее – и не из-за страха порвать нежную ткань (пустившись в путь, он взял с собой не шелковую, а шерстяную рясу), но из преклонения перед ее ритуальным и духовным значением. Осторожно расправил наряд, прикинул, не надевая, на себя. Отлично выделанная и обесцвеченная до молочной белизны шерсть; вбирая в себя солнечные лучи, она удерживала их и начинала слабо фосфоресцировать. По вороту рясы вилась изубранная драгоценными камнями лента, провозглашавшая принадлежность к Ордену и иерархическое положение в рамках самого Ордена. Разумеется, ряса была не лучшей работы – но лучшая изо всех, что он смог раздобыть в Фарадее, причем заплатить за нее ему пришлось из собственного кармана. Да и не мог же он послать кого-нибудь за лучшими своими нарядами в Джаггернаут, не известив об этом Патриарха и не подвергнувшись в связи с этим ненужным расспросам. Золотое шитье уже чуть-чуть разлохматилось, под ним здесь и там проступила шелковая подкладка, но в целом ряса так и сверкала в лучах солнца, и едва ли кто-нибудь в ходе формальной встречи обратил бы внимание на столь незначительные погрешности.

Он накинул одеяние через голову: шерсть и впрямь была такой тонкой, что казалась шелком, струясь по голове и плечам, а потом по талии к ногам. Края доставали ему до щиколотки. «Слишком длинная», – подумал он, представляя себе трудности предстоящего плавания в шлюпке, но подрезать, конечно, не стал. Потом Дэмьен снял со стены панцирь, боевой меч и все остальное и поразмыслил над тем, как ему в данном случае поступить. Традиционно члены его Ордена носили оружие на всех церемониях – даже там, где это было запрещено всем остальным, – но на борту чужого корабля могли не знать о привилегиях Ордена, а он не мог решиться на жест, который там вполне могли бы расценить как враждебный. В конце концов он отцепил с оружейного пояса кинжал, решив взять с собой только его, а полы рясы подвернул до колен. Вот так будет гораздо лучше.

Напоследок он достал Священный Огонь, высвободив его из потертого кожаного кошеля, поднес к нему руку, с тем чтобы почувствовать его жар. Драгоценный талисман, символ доверия самого Патриарха… и, строго говоря, ничего более. Хрустальный фиал, содержащий Огонь, треснул за время пребывания в стране ракхов, а к тому времени, как Дэмьен обнаружил этот дефект, последние несколько капель драгоценной влаги успели испариться. Да и было-то ее там всего несколько капель. Дэмьен заделал щель в тщетной надежде сохранить хотя бы оставшуюся малость, но заточить в сосуде ему удалось лишь некое слабое свечение, беглый жар, призрачное воспоминание о самом могущественном Творении Святой Церкви. Какое-то мгновение он подержал сосуд в руках, черпая силу из воспоминаний, с ним связанных, – а затем осторожно и бережно убрал, зарыл в ворох одежд в сундучке.

Вымыл и тщательно расчесал волосы. Почистил ногти. Побрился. Мысленно пробежал по длинному перечню ритуалов, которые необходимо совершить человеку, возвратившемуся из долгого путешествия во дворец. Дэмьену приходилось заниматься этим столько раз, что он уже и сам забыл, лично ли составил этот перечень или получил его в дар от какого-нибудь дотошного и доброжелательного наставника.

В конце концов все было закончено. Среди его вещей имелось и небольшое – размером в две ладони – зеркало; он поднес его к лицу, а затем, медленно перемещая, осмотрел всю свою фигуру. Все было именно так, как ему хотелось: в зеркале отразился священник, а вовсе не воин. Превращение прошло безупречно.

«Ну вот, – подумал он. – Теперь я готов».

Шепча молитву, он отправился на палубу к капитану.

Вблизи корабль показался еще более огромным, чем это представлялось издалека; по сравнению с ним «Золотая слава» казалась невзрачной птичкой, а лодка, на которой они приплыли, и вовсе мухой. «Если так задумано, чтобы производить впечатление, то этот замысел вполне срабатывает», – подумал Дэмьен. Возвышающаяся над водой часть корабля подавляла не только размерами, но и сложностью исполнения, а также какой-то внутренней динамикой, о чем создатели «Золотой славы» могли бы только мечтать. Покосившись на капитана, Дэмьен увидел у того на лице откровенную зависть. Капитан наверняка думал сейчас о том, что если им всем удастся выйти живыми из этой переделки, если они смогут договориться с экипажем огромного корабля, то он уж как-нибудь позаботится о том, чтобы скопировать его чертежи.

По борту вилась лестница, снабженная железными поручнями. Матрос, правивший лодкой, ухитрился подогнать ее прямо под лестницу – так что не составило никакого труда ухватиться за нижние поручни – совершенно незнакомой конструкции, подтянуться на них и оказаться на нижней ступени.

– Вы первый, – распорядился капитан.

– А вам не кажется…

– Мне это приходилось проделывать не в пример чаще, чем вам, преподобный. Лезьте первым, а я вас подстрахую.

Дэмьен так и сделал, не упомянув о том, что раз уж он пробирался при помощи голых рук по скалам в Ущелье Смерти, то и со здешним подъемом как-нибудь справится. Время было не самым подходящим для спора.

На палубе их ждали: целая толпа, тихая и неподвижная, как, впрочем, повели бы себя в такой ситуации и они сами. Подавая руку капитану и судовым офицерам, Дэмьен пристально всматривался в их лица. Правда, при этом он старался не выглядеть слишком бесцеремонным. Среди моряков он увидел дюжину гвардейцев в парадных мундирах, крайне неудобных на море; их присутствие и форма означали, что на борту находится какая-нибудь высокопоставленная особа, личную стражу которой они составляли. Все они были хорошо вооружены и готовы при первом признаке опасности броситься в бой. Четверо мужчин и одна женщина в мундирах, отдаленно напоминающих те, что носят на борту «Золотой славы», были, конечно же, судовыми офицерами. По одежде трех мужчин и двух женщин не представлялось возможным судить, кто они такие, однако наряды были роскошными, а сами они, судя по всему, – людьми светскими. Несколько человек сновали на заднем плане, в длиннополых одеяниях неопределенного назначения. И в самом центре палубы стоял человек, которого – не обладай он даже внешними атрибутами власти – по одной осанке следовало признать здесь самым главным. Высокого роста, с горделивой посадкой головы, явно недоверчиво разглядывавший непрошеных гостей, он носил рясу Святой Церкви, к которой принадлежал и сам Дэмьен, – и сидела она на нем как влитая. Однако ворот белой шелковой рясы был распахнут – и под ним виднелась светская одежда; подобное смешение двух стилей могло бы показаться кощунственным, не внушай хозяин одеяния всем своим обликом и малейшим жестом: «Все, что я делаю, правильно, и неправильным быть не может». Темно-шоколадная кожа резко контрастировала с белизной рясы; яркие лучи солнца падали на высокий лоб, сильные скулы и твердую челюсть. Он был хорошо сложен и широкоплеч, а его вьющимися черными волосами можно было залюбоваться. Энергия исходила от него чуть ли не воспринимаемыми воочию волнами. Дэмьен подумал, что этот человек привык или сознательно уделяет много времени тяжким трудам – не ради них самих и не ради простой физической тренировки, а чтобы дать выход своей могучей энергии, выпуская ее безопасным образом с тем, чтобы она не пожрала его самого. Это был прирожденный вождь (или человек, решивший стать вождем) – и вождь несомненно признанный.

– Меня зовут Эндер Тошида, – представился он. Голос у него был мягкий, певучий, что странно сочеталось с суровостью тона. Понимать его было несколько трудно, в чем, впрочем, подумал Дэмьен, не было ничего удивительного: хорошо еще, что за восемьсот лет, проведенных в изоляции, здешние люди совсем не позабыли английский. – Мой долг выяснить, кто вы, откуда и с какой целью прибыли к нам, а затем распорядиться вашей участью. Говорите! – Он посмотрел сперва на Дэмьена, потом на капитана. – Говорите и постарайтесь, чтобы я вас понял.

Вопроса о том, кому начинать, не возникло: без колебаний заговорил Дэмьен:

– Меня зовут Дэмьен Килканнон Райс, я священник, рыцарь Ордена Золотого Пламени Церкви Единого Бога. – Он пытался уловить реакцию на услышанное – хоть какую-нибудь реакцию – на лице у собеседника, но тот оставался совершенно бесстрастным. – А это Лио Рошка, капитан «Золотой славы». А это Гален Орсвос, матрос «Золотой славы». – Ему хотелось добавить: «Мы прибыли с миром», но такие слова сами по себе ничего не означают, произнести их просто, любой посланец ада выговорит такое без малейших затруднений. А этого человека явно не стоило обременять банальностями. – Мы прибыли с Запада с целью определить, обосновались ли здесь люди, и в случае положительного ответа на этот вопрос провести с ними переговоры и по возможности установить взаимовыгодные торговые отношения.

Один из людей в партикулярном шепнул что-то другому, резкий взгляд Тошиды положил разговору конец.

– Торговая экспедиция?

– Некоторые из нас прибыли именно с этой целью.

– А не на предмет колонизации?

Капитан «Золотой славы» шумно выдохнул:

– У нас у всех есть дома, и мы собираемся вернуться к семьям, если вы спрашиваете именно об этом.

– Мы знаем, что уже пять экспедиций пытались добраться сюда, – вставил Дэмьен. В глазах Тошиды он не разглядел ни удивления услышанному, ни подтверждения, ничего такого, что могло бы выдать – известно местному аристократу что-либо о пяти экспедициях или нет. Сколько кораблей из этих пяти отрядов добрались сюда? Сколько исчезли в пути? – Мы предполагали, что по меньшей мере одной партии удалось добраться до новых земель – и, следовательно, эти края обитаемы. А поскольку последняя из известных нам экспедиций имела место четыреста лет назад… – И вновь в глазах у Тошиды ни малейшего признака удивления. – То мы полагали, что к настоящему времени здешние места уже заселены. И надеялись встретить здесь, у наших сородичей, радушный прием и одновременно удовлетворить свое любопытство.

– Переправа имела место, это так. И человечество здесь… расцвело. – Сановник чуть замешкался, совсем ненадолго, но выглядело это весьма красноречиво. – А что касается радушного приема… – Его лицо помрачнело. – С этим еще предстоит разобраться. – Он посмотрел на «Золотую славу», дрейфовавшую достаточно близко, чтобы многие детали были видны невооруженным глазом. – Вы не подняли флага!

– Корабль принадлежит мне, – возразил капитан. – А я человек независимый. Команда у меня с бору по сосенке, из полудюжины городов по меньшей мере. И пассажиры тоже. – Он сделал паузу. – Я могу поднять на средней мачте собственные инициалы, если вам этого хочется.

Даже если Тошида услышал вызов в этих словах, то никак не отреагировал. При всей своей непроницаемости вид у него стал скорее благостным; выслушав капитана, он милостиво кивнул. Женщина, стоявшая рядом с ним, потребовала внимания; он наклонился к ней, давая возможность шепнуть ему что-то на ухо, затем вновь кивнул.

– Моя советница говорит, что вы те, за кого себя выдаете. Враг должен был бы выглядеть более опасным.

Последовали улыбки, правда, едва заметные. Дэмьен позволил себе наконец малость перевести дух. «Интересно, – подумал он, – атмосфера и впрямь несколько разрядилась или это мне только кажется?» Он решил, что пришла пора задать вопрос и ему самому:

– Так сколько же экспедиций сюда добралось?

В первый миг Тошида промолчал; он, как и Дэмьен, прекрасно понимал, что стоит ему ответить хотя бы на один вопрос, как тональность всего разговора существенно изменится – из допроса он превратится в почти равноправную беседу. В конце концов он сообщил:

– Из пяти кораблей экспедиции Лопеску одному удалось дойти до этих мест. Через десять лет прибыли корабли экспедиции Никвиста. Это и были наши предки.

– А другие экспедиции?

– Никто другой с Запада здесь не высаживался, – невозмутимо отозвался Тошида. И прежде чем Дэмьен успел задать еще один вопрос, заговорил сам: – Эта страна принадлежит Единому Богу, и все ее обитатели веруют в Него. Правит страною закон Пророка, проводимая нами политика вытекает из нашей веры. Могу я считать, что этот ответ вас удовлетворил, преподобный Райс?

Дэмьен поклонился.

– Удовлетворил и обрадовал. Именно на это я и надеялся.

И вновь женщина шепнула что-то Тошиде. Он посмотрел на остальных людей в штатском – может быть, все они были его советниками? – и выслушал какое-то замечание шепотом от одного из них. Дэмьен посмотрел меж тем на капитана и заметил, что тот явно успокоился. Вот и прекрасно. Чутье этого человека, в отличие от самого Дэмьена, не затуманено религиозным оптимизмом. И если ему кажется, что все идет нормально, то так оно, наверное, и есть.

У самого Дэмьена отчаянно колотилось сердце, он сильно сожалел о том, что не может воспользоваться Фэа, чтобы обрести Познание. У этого Тошиды наверняка достаточно полномочий, чтобы устроить гостям с Запада радушный прием или отправить их на морское дно. Ему хотелось бы Познать этого человека как можно лучше.

Наконец Тошида заговорил:

– Прежде чем принять окончательное решение, я хочу осмотреть ваш корабль. Ясно? – Он сделал паузу, словно дожидаясь ответа. – Если вы, конечно, не против.

Без колебаний – ибо из всего увиденного ему стало ясно, что малейшее колебание может оказаться смертельным, – Дэмьен согласился.

– С Божьей помощью. – И в последний миг добавил: – Мы целиком к вашим услугам.

– Но, Ваше превосходительство… – вскинулся один из мужчин в штатском.

А другой запротестовал:

– Лорд-регент…

Тошида предостерегающе поднял руку – и ропот тут же смолк.

– Первая торговая экспедиция с Запада на Восток не может заслуживать меньшего, – объявил он. – Если это действительно торговая экспедиция. Я отправляюсь на иноземный корабль именно потому, что этого требует ситуация. Или вы когда-нибудь видели, чтобы я принимал решение, не будучи уверен в его правоте?

Советники молчали. Но вид у них был унылый.

Тошида обратился к капитану:

– Я собираюсь осмотреть ваш корабль. Экипаж, пассажиров, груз, каждый тюк или ящик с товарами. Если вы и впрямь те, за кого себя выдаете, тогда бояться вам нечего. Если же нет…

Он многозначительно пожал плечами.

– Купцов это не обрадует, – хмыкнул капитан.

– Купцов мало что радует.

– Им нужна гарантия того, что с их товаром ничего не случится.

– Если мы и впрямь найдем всего лишь обычные товары, такая гарантия у них есть.

– А кто ее выдает?

Тошида, казалось, совершенно не был задет этими препирательствами, напротив, счел их само собой разумеющимися. «Капитан защищает свой корабль, – подумал Дэмьен. – Где угодно подобное поведение считается пристойным». По какой-то причине именно эта короткая перепалка обнадежила его на предмет истинных намерений здешних властей более, чем что бы то ни было другое.

– Гарантию выдает лорд-регент Мерсии. Являющийся одновременно первосвященником и фактическим правителем столицы этого края, а значит, и всего края. Этого вам достаточно?

Капитан посмотрел на Дэмьена, тот едва заметно кивнул. Это не прошло незамеченным.

– Если здесь воюют, – пояснил Дэмьен, – то им надо убедиться в том, что мы не из числа их врагов. Любой поступал бы так же в сложившихся обстоятельствах.

Капитан отчаянно заморгал, но затем тоже кивнул.

– Ладно, – сдался он. И тут же, обратившись к Тошиде, заявил: – На таких условиях корабль в полном вашем распоряжении. Только проследите за тем, чтобы договоренность не была нарушена.

– Обещаю, – отозвался регент.

– Мы ни с кем не воюем, – разъяснял Дэмьену регент, пока они плыли в шлюпке к «Золотой славе». Полдюжины гвардейцев неподвижно сидели в каждой из двух лодок, недоверчивые и настороженные, словно из вод морских в любое мгновение могла вынырнуть какая-нибудь хищная гадина. Теперь Дэмьен радовался тому, что они находятся вдали от земной Фэа, потому что эта-то сила как раз и была способна породить подобную мерзость. – Мы ни с кем не воюем, – повторил регент. – Но на юге у нас есть враг. А лучшим способом предотвращения войны является тщательная подготовка к ней.

– Это мне хорошо понятно, – согласился Дэмьен.

И это и впрямь было ему понятие – и в куда большей степени, чем мог представить себе регент.

«Это-то мне как раз понятно», – мысленно повторил Дэмьен.

Корабль подвергся тщательному, эффективному и бескомпромиссному осмотру. Все это, с точки зрения регента, было совершенно необходимо. Кто мог бы поручиться в том, что какая-нибудь пакость не притаилась в темном углу, не свила себе гнездо за двухъярусными койками, не нашла прибежище в окантованном ящике с товарами, предназначенными для торговли в заморской стране? Их общий враг страшился солнечного света – и, соответственно, особо тщательным образом следовало обыскивать те места, в которых до поры до времени затаилась тьма.

Всех пассажиров вывели на палубу, чтобы регент смог познакомиться и с ними.

– Это все? – грубо спросил он.

Дэмьен начал было считать присутствующих по головам, когда Тирия Лестер сообщила, что ее брата Мелса разобрало такое похмелье, что он не нашел в себе сил подняться на палубу.

– Привести его, – распорядился регент, и Дэмьену почудился в этих словах несколько иной смысл: «Покажите мне его при свете солнца!»

Регент тщательно осмотрел каждого из пассажиров поочередно, пока капитан, представляя этих людей, называл имя, профессию и ранг каждого. Дэмьен видел, что людям страшно, и он невольно жалел их: не зная, что именно ищет регент, они не могли быть уверены в том, что опасность разоблачения обойдет их стороной. Но рассматривая пассажиров и приветствуя каждого из них коротким кивком, он давал понять, что человек выдерживает испытание.

Пока очередь не дошла до Хессет.

Красти была одета в дорожный наряд, то есть, проще говоря, закутана с ног до головы. Видно было лишь ее лицо – лицо, измененное Таррантом, – и оно, подвергшись воздействию солнечного света, пошло красными пятнами на скулах и переносице. До сих пор никому на борту не приходило в голову, что нежная кожа ракханки, раньше защищенная щетиной, не обладает свойством загорать на солнце. Дэмьен подумал: интересно, как регент воспримет эти ожоги? Неужели одного этого хватит, чтобы проклясть ее? Он напрягся, осознав, что наступил критический миг и что сейчас все их предприятие может провалиться. И одновременно задумался над тем, на какие меры он способен пойти и пойдет ради спасения Хессет.

И тут регент отступил на шаг и почтительно поклонился. Поклонился, подумать только! Глубоко и вместе с тем строго, как равной. Хессет кое-как удалось сохранить самообладание, однако ее испуганные глаза стрельнули в сторону Дэмьена с немым вопросом: «Почему?» На что он смог лишь покачать головой: «Я и сам не знаю».

Затем быстро и уверенно обыскали каюты. На протесты пассажиров и экипажа не обращали никакого внимания. Фаланга гвардейцев защищала Тошиду, когда он заходил в одну каюту за другой, тогда как еще несколько воинов несли стражу на палубе, чтобы убедиться, что никто не проскользнет в каюты, которые сановнику еще предстояло осмотреть, и не пронесет туда оружия. Тошида держался вежливо, насколько это позволяли обстоятельства, и тем не менее действовал основательно и методично. Никто живой не мог бы укрыться от такого осмотра.

В конце концов они отправились в трюм, во вместительные грузовые отсеки. Обыскали и здесь каждый закоулок. Каждый ящик, размер или вес которого привлекал к себе внимание, подвергли вскрытию, под аккомпанемент протестующих возгласов владельцев. Замелькали золото, пряности, флаконы духов, книги, драгоценные украшения, травы, меха, тюки и рулоны шелка, шерсть, серебряная чеканка. Только теперь сам Дэмьен впервые увидел, что же взяли с собой в дорогу его спутники, – увидел и поразился как разнообразию товаров, так и их общей стоимости. Ничего удивительного, что визит Тошиды нагнал на купцов такой страх, – он ведь мог конфисковать у них все, что ему вздумается, сославшись при этом на здешнее право. И что могли бы они противопоставить этому? Чтобы вернуть свое добро? К кому бы они могли обратиться в поисках правосудия?

Но ни товары, ни жалобы купцов не интересовали Тошиду. Он молча рыскал по всему кораблю, удостоив острым взглядом отсек, в котором еще так недавно скрывался Таррант. На мгновение он задержался здесь – и Дэмьен подумал, уж не привлекла ли его внимание какая-нибудь структурная аномалия, шепоток энергии, закравшийся в старую древесину и задержавшийся там, своим упорством избежав ритуального очищения, которому подвергли отсек после отбытия посвященного. И внезапно священник возликовал, что Тарранта уже нет с ними, и возликовал еще сильнее, вспомнив, что соответствующим образом расставив большие судовые зеркала, они подвергли отсек очищающему воздействию солнечного света. А если бы Таррант по-прежнему оставался здесь или что-нибудь в его каюте… Дэмьен аж передернулся, представив себе возможные последствия. Слава Богу, Охотник предусмотрел заранее и такое испытание.

Последними надлежало осмотреть кубрики. Они располагались в носовой части корабля, и по пути к ним предстояло миновать загоны, в которых держали лошадей. Регент остановился и пораженно уставился на них – было совершенно ясно, что таких животных он видит впервые. В конце концов он жестом приказал одному из гвардейцев осмотреть загон – и, при всем своем недоумении, отдал этот приказ без малейших колебаний. Да и не было у него оснований для беспокойства. Владельцы лошадей кормили своих подопечных в плавании особым сбором трав, в результате чего те пребывали практически во сне. И лошади, и даже жеребцы вели себя на удивление смирно.

– Какие красивые, – пробормотал регент. И спросил у Дэмьена: – Это вьючные животные?

– Главным образом, – солгал Дэмьен. – Но ездить на них тоже можно.

По какой-то причине он решил, что главные достоинства лошадей следует сохранить в тайне. Конечно, это предоставляло ему весьма небольшое преимущество, но и это было лучше, чем ничего.

– Мы и племенного жеребца прихватили, – сообщил Мелс Лестер. Пять лошадей из общего числа принадлежали ему. – Так, на всякий случай.

– Тогда позвольте поздравить вас. Вы повели себя на редкость предусмотрительно. Экспедиция Никвиста попыталась доставить сюда животных, которых они называли лошадьми, однако более половины погибли в пути. Включая всех самцов. Чудовищная потеря. – Тошида-протянул руку к ближайшей из кобыл, которая поглядела на него со сдержанным интересом. По ее глазам Дэмьен видел, что она еще не вышла из полусонного состояния, но, разумеется, тому, кто впервые видел лошадей, она должна была показаться замечательно красивым животным. – Возможно, это самый драгоценный груз из всего, что есть у вас на борту, – заключил регент.

Гвардеец меж тем закончил осмотр стойл и, поглядев на регента, кивнул. Здесь все нормально и можно идти дальше – вот что должен был означать этот кивок.

Регент повернулся к своим спутникам. В полумраке трюма взор его казался особенно пронзительным, белки глаз выглядели в обрамлении темной кожи лица двумя драгоценными камнями. Он посмотрел сперва на Дэмьена, потом на капитана.

«Вот человек, который способен без малейших колебаний послать на смерть любого из нас, – подумал Дэмьен. – И так он и поступит, если решит, что мы представляем хоть малейшую опасность для него и для его подданных». Оставалось только надеяться, что по завершении испытания они станут союзниками. Или по меньшей мере не превратятся во врагов.

– На борту этого корабля я не нашел ничего, что представляло бы опасность для моего народа, – подытожил регент. Единый вздох облегчения волной прокатился по толпе пришельцев с Запада; даже Дэмьен почувствовал, что он и сам бесконечно рад услышанному. – И не нахожу ничего, свидетельствующего о том, что вы не те, за кого себя выдаете. А следовательно…

Тошида улыбнулся. Улыбнулся доброй и искренней улыбкой, как день от ночи отличающейся от деланной улыбки, которой он улыбался до сих пор. И все же чувствовалось: и добрая улыбка, и строгое безжалостное лицо – это всего лишь две стороны одной медали.

– Добро пожаловать на землю обетованную, – пригласил он гостей.

5

Черные тени, разбросанные по белому песку, перебегали от одного валуна к другому и от дюны к дюне, на равном расстоянии и с какой-то хищнической грацией: все побережье содрогалось в ударах ритма вторжения. Сверху эти создания выглядели невзрачными крысами или даже насекомыми – чем угодно, только не людьми. «Черви, – подумал протектор, глядя, как они выползают на его благословенный берег. – Вот что они такое: черви». От одного взгляда вниз его начало подташнивать.

Он стоял на стене, воздвигнутой на самой вершине крутого утеса, и, обхватив себя руками, следил за приближением врага. Такую кару правитель края наложил на себя сам: он заставил себя подняться на смотровую площадку, чтобы полюбоваться плодами собственного предательства. В конце концов, не в силах больше выдержать это зрелище, он отвернулся и поглядел в сторону сада. Там раздавался хрустальный звон, изящно выточенные деревья трепетали на ночном ветерке. Сад был делом рук его жены – райский уголок со стеклянными цветами и бронзовыми листьями с выгравированными на них прожилками – находясь в саду, он всегда представлял себе, будто слышит ее голос. Интересно, что сказала бы жена, окажись она здесь нынешней ночью? «Зачем торопить события, любимый? Почему бы не выждать и не посмотреть, какие возможности предоставит будущее? Наверняка так оно будет лучше».

«Но у нас нет времени, – мрачно подумал он. – Неужели ты этого не понимаешь, Мира, неужели ты этого не понимаешь? Ради всех нас это дело надлежит совершить немедленно».

Вдруг – откуда-то издалека снизу – послышались крики. Человеческие крики. Крики его людей. Тени армии вторжения заплясали у него перед глазами. Демонические порождения ночной тьмы – что значила для них эта битва? Шанс напиться вражеской кровью, преуспеть в деле разрушения лучших сторон человеческой натуры? Протектор моргнул, услышав, как внезапно прервался один особенно отчаянный вопль, и мысленно упрекнул себя – причем далеко не впервые – в том, что принял именно такое решение. Но выбора у него не было. И кровь должна была пролиться. И на земле должны были остаться тела – достаточное количество тел для того, чтобы, когда начнется расследование, никто не смог бы сосчитать, сколько их на самом деле, или задуматься над тем, эффективно ли сработало оружие гвардейцев. Потому что оно не сработает. Потому что он сам проследил за тем, чтобы оно не сработало.

«Я сделал это для нашей дочери, Мира. Чтобы спасти ее».

И тут он прошептал вслух, словно жена и впрямь стояла сейчас рядом с ним:

– У нее твои глаза.

Когда крики стали чуть тише, он снова заставил себя посмотреть в нужную сторону. Низкая каменная стена опоясывала подножие утеса, и он спустился к ней, оставив хрустальный сад далеко позади. Вскоре он очутился во тьме, поглотившей все признаки человека и его пребывания на земле. Протектор шел к уступу стены, где крутая лестница – строго говоря, не лестница, а лишь ряд железных скоб и веревочных петель – врезалась в стену утеса, и только дальше начиналась тропа, петлявшая по склону.

Он слышал, как они царапают гранитную стену, как острые когти тщетно скребут непоколебимый утес. На мгновение он задумался над тем, как просто было бы сейчас перебить их всех, одного за другим, по мере того, как каждый вскарабкивается на вершину… И тут за край стены и впрямь ухватилась пара рук, а вслед за нею подтянулось и все тело, напряженное, по-кошачьи гибкое. И момент нерешительности остался позади.

Белая как мел кожа, черные как ночь глаза. Волосы, больше похожие на свалявшуюся шерсть, сильный и жестокий рот, практически совершенно безгубый. Как и лицо, тело внешне сильно напоминало человеческое, но в то же время выглядело предельно инородным. «Вот оно, лицо моего предательства, – подумал он. – Вот что я наслал на свою страну». И его вновь скрутил приступ тошноты.

Тварь ухмыльнулась, в лунном свете блеснули острые зубы.

– Ты, должно быть, протектор. – Голос был тонок, пронзителен, речь извивалась, как змея. – Что, неужели без охраны? И без оружия?

– У нас уговор, – резко ответил он. Его сердце бешено билось. – Я свою часть выполнил. – Еще одна тварь взобралась на край утеса, уперевшись руками, перебросила тело вперед. Меч, который страшилище держало в зубах, был обагрен чем-то жидким. Кровью конечно же. Человеческой кровью. Кровью его людей. – И мне обещали, что вы выполните свою.

Да и кто эти твари, собственно говоря, такие?

Ему ничего не ответили. На протектора просто смотрели, облизывая темным языком острые как бритвы зубы. Затем первая тварь перевела взгляд на дворец, и ее глаза сузились, словно она заметила чье-то приближение.

Протектор посмотрел в ту же сторону. И в тот же миг его ударили сзади, ударили чем-то твердым и острым, заставив опуститься на колени и скорчиться от боли. Он поднес руки к голове, оберегая ее от второго удара, и почувствовал липкую влагу на темени и в волосах.

– Насчет уговора нам крайне жаль, – прошипела тварь. – Но нам предстоит сделать здесь столь многое, а оставлять свидетелей… уж извини!

– Но мой народ! – выдохнул он. – Вы обещали. Они же ничего не знают!

Сквозь туман боли и крови он увидел: тварь трансформируется. Ее тщедушное тело на глазах набрало вес и стало гораздо выше. Бледная кожа потемнела. Черты, и поначалу почти человеческие, приняли еще более привычный вид, – и, всмотревшись в лицо твари, он узнал ее и содрогнулся от невыразимого ужаса. Протектор попробовал было закричать, чтобы успеть предупредить хоть кого-нибудь – своих приближенных, своих воинов, да кого угодно… но еще один удар – еще более сильный – швырнул его наземь. И крик захлебнулся в крови и пыли. Кровь заливала ему теперь и глаза.

– Нам крайне жаль, – глумился над ним пришелец. Используя его интонации. Его голос. – Но на войне как на войне, сам понимаешь. Разумеется, протектор, ты выполнил свою часть. А что до твоего народа… – Пришелец хмыкнул, а когда заговорил вновь, то его тон показался протектору чудовищно знакомым: – К сожалению, нам придется его употребить. – Это был его собственный голос. Это была его собственная внешность. – К сожалению, нам придется употребить твоих людей до последнего человека.

«Я проиграл, Мира. Я проиграл нас всех. Да смилуется Господь над моей душой…»

И под хохот – под свой собственный хохот – он провалился в последнюю тьму.

Глубоко во внутренних покоях дворца протектора, в комнате без окон, Йенсени, играя, теребила подол ночной сорочки, извлекая из этого занятия сладостное звучание. Однажды она попробовала объяснить отцу, что изящно переплетенные друг с другом тонкие нити издают, если к ним особым образом прикоснешься, своеобразную музыку, но он так ничего и не понял. Он не слышал этой музыки, да и многого другого не слышал тоже: шума дождя, когда его капли падают на восковые листья, скрипа живых стеблей, когда их отрывают от земли, точного и тонкого ритма прялки за работой… Иногда, если Сияние было достаточно сильным, ей казалось, что она в состоянии различить даже шум ярмарки по соседству, крики торговок, не желающих сбавлять цену, а в это время руки ее отца теребили мягкую ткань, извлекая из нее звуки, подобные арфе. Она пыталась объяснить ему это, но все по-прежнему оставалось для него недоступным. Как много не слышал он изо всего, чем был наполнен ее мир!

Иногда он брал ее с собой на прогулку. Иногда, глубокой ночью, когда все его люди засыпали, он приходил к ней, будил, и они выбирались из дворца полюбоваться лунным светом, послушать шум ветра и прочую ночную музыку. И он рассказывал ей сказки о том, как устроен мир за пределами дворца, пытаясь изобразить все на словах так, чтобы она увидела это словно воочию. Он и не подозревал о том, что порой его слова и впрямь делали эти картинки реальными, так что ей стоило большого труда не потянуться и не дотронуться до них. А иногда он грустил – и для нее становилась зримой и сама его грусть: она облепляла все его тело комьями серого или… Или черного, как в дни после того, как умерла ее мать. Черного, как в тот страшный день…

Внезапно девочка услышала чьи-то шаги, и сердце у нее в груди взволнованно забилось. Как раз наступила ночь – именно в это время обычно и заходил к ней отец перед тем, как отправиться спать. Может, он и сейчас заглянет. А может, возьмет ее с собой на прогулку и позволит поглядеть на мир, созданный ее матерью. Йенсени оставила в покое подол и сложила руки на коленях, не обращая внимания на призывный звон, исходящий от ночной сорочки. Отца раздражает, когда она слышит то, что недоступно его собственному слуху. Он говорит, что это напоминает ему о причинах ее заточения здесь, равно как и о том, что Церковь непременно убьет ее, если обнаружит, что он прячет ее здесь все эти годы, давая ей возможность вырасти. Как всегда, подумав об отце, девочка почувствовала смутное беспокойство – беспокойство, замешенное на любви, почитании, тревоге, страхе и на тысяче других чувств сразу. Все это относилось и к нему самому, и к миру, который он представлял собой. Потому что она боялась внешнего мира и вместе с тем невероятно тосковала по нему – таким было ее отношение и к родному отцу.

И вот тяжелая дверь отворилась и появился отец. Лицо его лучилось любовью, гордостью и отеческой заботой; было совершенно ясно, как рад он тому, что сумел отложить в сторону все дела и выкроить несколько часов на общение с дочерью. Йенсени подбежала к нему, он обнял ее, прижал к себе, и тепло, исходящее от его тела, представилось ей надежным щитом, защищающим от любой опасности. О Господи, как она его любит! Мать она любила тоже, но теперь у нее остался только отец – и она прижалась к нему всем телом. Как будто тем самым она обнималась не только с отцом, но и с покойной матерью тоже.

Но нынче ночью что-то было не так. И она почувствовала это, не умея подыскать собственным чувствам словесного определения. Внезапно его объятия показались ей… какими-то не такими… Как будто он сам вдруг стал каким-то не таким.

Смущенная девочка отпрянула от отца. И вдруг поняла: «Это же та самая ночь! – Мимолетное веяние страха коснулось ее. – Они уже должны были прибыть».

– В чем дело, малышка? С тобой все в порядке?

На мгновение она просто уставилась на него, не понимая смысла вопроса. Или ему кажется, будто она не осознает опасности затеянного им предприятия? Или он думает, будто подобное осознание не вызывает у нее ужаса?

Йенсени попыталась придать своему голосу такую же бодрость, какая неизменно звучала у него в голосе. Она спросила:

– Они уже прибыли?

И голос ее лишь едва заметно дрогнул.

Широко раскрыв глаза, девочка пристально всматривалась отцу в лицо в попытке понять, что же такое происходит. Потому что у нее не было ни малейших сомнений в том, что что-то происходит. И вот он отвернулся, словно испугавшись этого настойчивого взгляда. Подумать только, отвернулся! Словно испугавшись того, что она раскроет его тайну. Словно вдруг перестал ей доверять. Эта мысль обожгла ее, оказавшись мучительней любой физической боли. Как будто он заранее не рассказал ей о своем уговоре с пришельцами. Как будто перестал доверять ей – плоти от плоти своей, – как будто она не сохранила бы любую его тайну!

– Прибыли, – подтвердил он в конце концов. Осторожно выбирая слова, вроде как толком не зная, в какой мере следует ей доверять. Глядя на него, Йенсени почувствовала неприятную щекотку. Даже не столько неприятную, сколько странную; хотелось бы ей знать, откуда эта щекотка взялась. – Теперь все будет в порядке, – заявил он. – Все-все-все. Тебе не о чем беспокоиться.

«Не о чем беспокоиться», – отметила она.

«Я хочу защитить тебя, – говорил он в тот страшный день, когда умерла ее мать. – Больше всего на свете мне хочется оберечь тебя ото всего – оберечь твою душу ото всего зла, которое существует в мире, ото всего знания, которое способно причинить тебе боль… но я не в силах сделать этого, Йен. Больше не в силах. Конечно, это всего лишь суеверие, но и оно способно однажды поранить твою душу. Потому что ты даже не знаешь, что случится с тобой, если все пойдет вкривь и вкось. Потому что не знаешь, что случится с тобой, если тебе когда-нибудь придется покинуть эти стены, а меня не окажется поблизости, чтобы помочь тебе. Поэтому мне придется научить тебя многому. Научить вещам, которые помогут справиться с любыми неприятностями, если тебе когда-нибудь придется столкнуться с ними в одиночестве. Вещам, которые помогут тебе выжить…»

С тех пор он взял за обыкновение делиться с ней всем. Вот именно, всем! Даже когда речь зашла о предательстве, настолько чудовищном, что простой намек на это, скажем, в разговоре с нянюшкой, означал бы для него пожизненное заключение в темнице. И все же он доверился ей… нет, даже не так: он счел себя обязанным довериться ей и поделиться с нею. И никогда не вел себя с дочерью так, словно она всего лишь маленькая глупышка, которой не нужно ничего, кроме ласки отеческой руки.

Так что же произошло? Что изменило его? Может ли отец обратиться к дочери с такими заверениями, а потом взять да и позабыть о них? Или… сделать вид, будто позабыл?

Неприятное ощущение, похожее не щекотку, усилилось, она почувствовала, что у нее начали дрожать руки. Но что делать, если правила поведения внезапно переменились, а никто не объясняет, каковы они стали? Когда человек, которого ты любишь больше всех на свете, – и единственный, которому ты доверяешь, – внезапно, прямо у тебя на глазах, превращается в какого-то незнакомца?

Может быть, именно эта мысль и повлекла за собой видение. А может, Сияние прорезалось именно в этот миг, заставив все вокруг резко перемениться. Или же… или ей так отчаянно потребовалось узнать и понять, что происходит, что она сама заставила Сияние прорезаться, может быть, Оно услышало ее беззвучный плач и только потому прорезалось – внезапной радугой, сверкнувшей с яркостью молнии. Блеск был таким ярким, что у нее защипало в глазах и она вскрикнула от боли. Прошло несколько мгновений, прежде чем ее зрение приспособилось к новой ситуации, – времени на это понадобилось несколько больше обычного, потому что на этот раз ей было страшно посмотреть. Посмотреть и увидеть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.