Энн Стюарт
Поцелуй шута

ПРОЛОГ

– Кубок святой Евгелины? – переспросил шут. – Никогда о таком не слыхал.

Он сидел, лениво откинувшись на спинку кресла, нисколько не смущаясь присутствием своего короля.

Пристальный взор его сюзерена обратился в сторону шута.

– Это маленькое чудо, Николас, – сказал король Генрих обиженным тоном. – Хью Фортэм весьма эгоистичен. Он хранит свое сокровище так, чтобы ни одна живая душа его не увидела. И это несмотря на то, что оно по праву должно принадлежать истинному королю Англии.

– То есть вам, милорд, – Николас Стрэнджфеллоу, королевский шут и любимец, постарался, чтобы в его тоне не прозвучало вопроса.

Тем не менее Генрих раздраженно воскликнул:

– Разумеется, мне, дурак! Граф Фортэм не по праву завладел святой реликвией, принадлежащей трону, но ничто не может заставить его отдать этот кубок. И вот тут-то появляешься на сцене ты.

– Сир?

– Ты единственный человек, которому я доверяю, единственный человек, на которого я могу положиться, Николас, – сказал король серьезно. – Ты единственный человек, который осмеливается говорить мне правду, хотя подчас эта твоя привычка меня раздражает, и только ты один можешь помочь мне. Я требовал, я даже вежливо просил. Я угрожал, но замок Фортэм подобен крепости, и я не готов еще затевать войну. Есть другие пути получить то, что я хочу, а хочу я священный кубок! Он должен быть моим, и ты его добудешь.

– Почему я? – спросил Николас со своей обычной дерзостью.

– Потому что ты мой слуга, дьявол тебя забери, и я прикажу отрубить тебе голову, если ты окажешься настолько глуп, что станешь мне перечить!

«Генрих едва ли станет так со мною церемониться, – отстраненно подумал Николас. – Палач, плаха, толпа – ей-богу, это слишком хлопотно. Король просто прикажет кому-нибудь тихо перерезать мне глотку. Например, Гилберт де Блайт, наемный убийца с лицом невинного ангела, вполне подходит на эту роль».

Впрочем, Николас вовсе не стремился так быстро закончить свои дни, что бы там ни предполагал по этому поводу король.

– Ваше величество, я всегда послушен вашей воле, – сказал он, не моргнув глазом. – Но вот почему этот золотой кубок внезапно стал так важен для вас? Едва ли он настолько ценен.

– Он сделан из чистого золота и инкрустирован драгоценными камнями, в том числе сапфиром, который подходит под пару тому, что украшает королевскую корону.

– И такое богатство принадлежало монахине? – удивился Николас.

– Ее муж поднес ей отраву в обыкновенном кубке, – недовольно буркнул Генрих. – Сосуд чудесным образом изменился и обрел дивную красоту после того, как Евгелина выпила яд.

– Отравитель – один из ваших предков, я полагаю, – пробормотал Николас.

Король нахмурился.

– Временами я задаю себе вопрос: правда ли ты такой непроходимый дурак, каким стараешься казаться? Евгелина была женой короля, но пожелала уйти в монастырь. Муж хотел воспрепятствовать этому и, исчерпав все доводы, отравил ее.

– Весьма предусмотрительно с его стороны. Итак, о кубке. Какие у Фортэма претензии на реликвию?

– Евгелина якобы была из его рода. Но это было так давно, что я удивлен, как он осмелился утверждать подобное.

– Но вы-то ведь сами утверждаете, сир. Яростный взгляд короля сказал ему, что на этот раз он зашел слишком далеко. Николас уже почти слышал, как свистит воздух, рассекаемый острием топора, опускающегося на его шею.

И в этот момент Генрих рассмеялся.

– Королевская родословная точна и ведется из века в век. А у какого-то выскочки графа из западных провинций разве может быть что-нибудь подобное? Священный кубок должен принадлежать королю, и я желаю получить его любыми средствами. А ты как раз тот человек, который добудет его для меня.

– Но каким образом вы предлагаете мне это сделать, сир? – осведомился Николас. – Не хотите же вы, чтобы я в одиночку штурмовал замок и затем хладнокровно убил лорда Хью? Вы забыли, сир, я питаю стойкое отвращение к кровопролитию и чрезмерным усилиям. – Он позволил себе нарочито передернуть плечами.

Король снисходительно улыбнулся своему шуту.

– У меня вполне достаточно тех, кто готов убивать для меня, Николас, но слишком мало таких, которые бы обладали твоими уникальными талантами. Я думаю послать тебя к лорду Хью и его юной невесте в качестве свадебного подарка.

– Подарка?!

– На время, – успокоил его король. – До Рождества, я им так и скажу. Чтобы первые месяцы их брака были особенно прекрасны.

– Я приложу все усилия, чтобы доставить им удовольствие.

– Ты приложишь все усилия, чтобы доставить удовольствие мне! – поправил его король. – Ты узнаешь все, что сможешь, о его сильных сторонах, о его слабостях и его планах. Замок построен на непреступной скале, и будет очень нелегко захватить его. Фортэм ни за что не отдаст реликвию без боя, и, возможно, у меня не будет иного выхода, кроме как завладеть всем его имуществом. На благо королевства, разумеется, – добавил он благочестивым тоном.

– Так вы хотите, чтобы я был вашим шпионом, сир? – спросил Николас.

Генрих был одним из нескольких людей в королевстве, которые знали, как умен мог быть Николас Стрэндж-феллоу, если хотел проявить себя, но даже он не догадывался о разносторонности и глубине ума и талантов своего шута.

– Я хочу, чтобы ты узнал, где он хранит кубок и как хорошо охраняет. Мне необходимо также знать, какую угрозу представляет собой Хью Фортэм и каким образом его можно победить.

– А если он вовсе не является угрозой? – уточнил Николас. – Если я смогу просто стащить кубок и уехать, не поднимая лишнего шума?

– Не думаю, что это будет так легко сделать. Не стоит недооценивать Хью Фортэма. Он может быть весьма упрямым. Иногда мы должны… устранять тех, кто встает у нас на пути.

– А как насчет его невесты? Ее тоже придется устранить?

Король не удостоил его ответом. Он позволял Николасу гораздо больше, чем любому другому человеку на свете, но и его снисходительность имела предел.

– На войне всегда бывают потери, – сказал он холодно. – Невинные люди гибли во все времена. Мы будем молиться за их души.

– Ну это-то мы для них сделаем. – Николас даже не потрудился завуалировать иронию в своем голосе. – Так, значит, я – свадебный подарок? И когда ваш подарок вручат молодоженам?

– Чем скорее, тем лучше. Моя сестра, конечно, будет недовольна, что ее любимца отошлют от двора. Без сомнения, найдутся и другие дамы, которые станут скучать по тебе. Кстати, лучше всего, если у тебя не будет возможности сообщить им заранее о вашей скорой разлуке.

Король – злодей, невежа,

Отправил прочь шута

Без нежных поцелуев

И даже без гроша.

– Довольно твоих дурацких стишков! – прикрикнул король. – Это раздражает меня.

Николас молча усмехнулся. Стихоплетство не стоило ему никаких усилий, зато никогда не оставалось без ответа.

Король приблизился к нему, положил ему на плечи руки и заставил встать. Это было, конечно, ошибкой.

Николас был на полголовы выше своего короля и, в отличие от многих рыцарей и придворных, никогда не старался ссутулиться или пригнуться, чтобы не задевать королевской гордости.

– Ты выполнишь мое распоряжение, и выполнишь его хорошо. Я, может быть, даже позволю тебе жениться на моей шлюхе-сестре, если не смогу найти для нее кого-нибудь получше.

– Лучше, чем нищий шут? – пробормотал Николас. – Невозможно себе такого представить.

– Ну-ну… Ты не можешь сказать, что я недооценивал тебя, Николас. В отличие от моей глупой сестры, – добродушно сказал Генрих, ударив его по плечу. – Счастливого тебе пути. Мы приедем навестить Фортэма и его невесту на Рождество, если к тому времени ты не вернешься вместе с кубком. Однако надеюсь увидеть тебя гораздо раньше, не то буду весьма недоволен.

Николас отвесил изящный и в то же время насмешливый поклон, так что его точеный нос едва не коснулся пола. Король позволял ему насмешки, которые не потерпел бы ни от одного другого человека на свете.

– Вы можете доверять своему шуту, сир, – сказал Николас.

И король Генрих с несвойственной ему наивностью, кажется, поверил ему.

1

Теплым осенним днем леди Джулиана Монкриф узнала, что наконец стала вдовой. После десяти лет бесплодного брака она перестала быть имуществом Виктора Монкрифа. Но свободу получить она не могла. Она могла бы утонуть в слезах от жалости к себе самой, если бы не знала твердо, что никто, будь то мужчина или женщина, не может быть свободным в этой жизни, за исключением разве одного лишь короля Генриха, да и то она очень в этом сомневалась. Даже если король не держал ответа ни перед кем из смертных, над ним все равно довлел его титул, и его обязанности и заботы простирались достаточно далеко, чтобы озаботиться будущим своей очень дальней родственницы, имеющей для короны довольно сомнительную ценность.

Она подошла к окну и посмотрела на застывшие волны холмов, окружающих небольшое поместье, которое стало ее домом с тех пор, как она вышла замуж. Последние несколько лет она жила довольно спокойно. Ее супруг, устав наконец от попыток сделать ребенка в нежеланном ему теле жены, занялся другими неотложными делами. Он был стар уже тогда, когда она вышла за него замуж. Ему было что-то около шестидесяти; во всяком случае, слишком много для пристрастий к обильной еде и элю, которым он отдавал предпочтение перед ее женскими прелестями, как, впрочем, и прелестями любых других женщин.

Она не видела его уже почти три года. Три благословенных мирных года она была хозяйкой Монкрифа. Она не держала ответа ни перед кем, пока ее супруг совершал продолжительное паломничество, которое скорее включало в себя кабаки, нежели святые места. Она наблюдала за сбором урожая на полях, за сбором меда на пасеках, за производством масла и сыра. Она командовала ткачихами, помогала лечить больных, принимала роды, а самое главное – следила за тем, чтобы ее людям хорошо жилось в окрестностях замка Монкриф. Она была настоящей хозяйкой, вполне счастливой и любимой своими подданными.

Но теперь все кончилось. Она была третьей женой Виктора, попав в его постель будучи всего одиннадцати лет от роду. Его сыновья от первых двух браков так и не приняли брак своего отца, и вот теперь старший из них, Рейнард, возвращается, чтобы объявить себя наследником. Он и его узколобая жена, которая была даже старше, чем мать Джулианы, уже упаковывали вещи с намерением поселиться в своих новых богатых владениях.

Леди Джулиана Монкриф отныне становилась бездомной. Нищей. Ей некуда было идти, за исключением ее собственной матери, которую она не видела десять лет, с тех самых пор, когда ее, еще совсем ребенка, заливающегося горькими слезами, увез из родного дома ее муж Виктор Монкриф.

Изабелла тоже плакала тогда, но Джулиана не любила об этом вспоминать. Ведь ее мать позволила забрать своего единственного оставшегося в живых ребенка, словно теленка на заклание. С того дня Джулиана ожесточила свое сердце против матери. Она не любила своего грубого равнодушного отца, но обожала ранимую, нежную Изабеллу. Все одиннадцать лет своей жизни, которые она провела дома, ее мать всегда болела, либо переживая очередную тяжелую беременность, либо с трудом восстанавливаясь после родов. Удивительно еще, как она не умерла. Но Изабелла отчаянно цеплялась за жизнь, несмотря на то что ее муж с тупым упорством все пытался сделать себе наследника, терпя одну неудачу за другой.

Теперь она также овдовела. Отец Джулианы умер два года назад, и сейчас Изабелла была помолвлена с лордом Хью, графом Фортэмом, а он был богатым человеком, и его замок был огромен и неприступен, если верить молве. Ему тоже был нужен наследник, вот только Изабелла из Пекхэма едва ли была способна родить сына. В этом Джулиана оказалась очень похожа на свою мать.

– Леди Джулиана, – голос сэра Ричарда звучал весьма раздраженно, и Джулиана поспешно обернулась, очнувшись от своих невеселых воспоминаний. Она посмотрела на королевского посланника спокойным взглядом, без слез.

– Прошу прощения, – тихо сказала она. – Я задумалась. Все это слишком неожиданно для меня.

– Разумеется, миледи. Хотел бы я, чтобы в моей власти было дать вам время для скорби, но должен с болью сообщить, что нам с вами необходимо выехать завтра на рассвете.

Она замерла, в изумлении глядя на него.

– Мне уехать?

– Я направляюсь к вашей матушке с подарком от короля, чтобы присутствовать на ее свадьбе с дорогим другом его величества славным графом Фортэмом. Когда до короля дошли слухи о смерти Монкрифа, он повелел мне заехать сюда и сопроводить вас домой к вашей матери.

– Домой… – Она должна ехать в незнакомое место, к матери, которая отказалась от нее десять лет тому назад. Джулиана попыталась сбросить оцепенение. – Но я не вижу никакой необходимости так спешить, сэр Ричард. Я уверена, что новые хозяева Монкрифа, мой пасынок и его супруга, захотят задать мне вопросы по поводу ведения хозяйства. Для меня было бы более разумно остаться здесь и их встретить. Не сомневаюсь, что Рейнард сможет доставить меня в замок Фортэм, если и когда придет время.

– Если, миледи? – Сэр Ричард пристально посмотрел на нее, неодобрительно хмурясь. – Его величество повелел, чтобы вы присоединились к своей матери в ее новом доме, по крайней мере на то время, которое ему понадобится, чтобы устроить ваш новый брак. Неужели вы намерены оспаривать приказы короля?

Джулиана охотно сделала бы это, если бы думала, что это сойдет ей с рук. Но жизненный опыт научил ее, когда нужно, держать язык за зубами и проявлять вежливость. Поэтому она просто сказала:

– Я бы хотела служить Богу, сэр Ричард. И мое самое большое желание – присоединиться к христовым невестам в монастыре Святой Анны.

– Не думаю, что король Генрих будет считаться с вашими желаниями, миледи. Наше дело – выполнять его приказы, а не обсуждать их. Мы отправляемся завтра на рассвете. Пусть ваши слуги уложат все, что успеют, но, предупреждаю, мы поедем быстро. А сейчас мне необходимы комнаты на эту ночь.

Что ж, одна битва была проиграна, однако война еще не закончена. Джулиана улыбнулась своей успокаивающей, по-матерински снисходительной улыбкой, которая всегда выручала ее, если она чувствовала угрозу.

– О ваших людях позаботятся, – сказала она, – а для вас я приготовлю комнату Виктора…

– Я не один, – резко прервал он ее.

– Для вас и вашей леди, – легко согласилась Джулиана.

– Я бы никогда не позволил себе привести свою любовницу в ваш дом, леди Джулиана, – сэр Ричард был явно шокирован ее предположением. Он продолжил, несколько волнуясь: – Это не так просто объяснить. Дело в том, что со мной свадебный подарок для вашей матери.

Джулиана решила, что следует быть терпеливой и уважать почтенный возраст графа.

– Да, сэр Ричард? Это, должно быть, что-то драгоценное? Нуждающееся в охране?

– Не совсем так, – несколько раздраженно возразил граф. – Это не что-то, а кто-то. Королевский подарок – это мужчина.

Джулиана растерянно моргнула.

– Как странно, – пробормотала она. – Я полагала, что ей будет достаточно лорда Хью.

Сэр Ричард с подозрением посмотрел на нее, и Джулиана постаралась сохранить на своем лице невозмутимо-невинное выражение. Она давно уже поняла, что мужчины не любят женщин с чувством юмора и не терпят насмешек, поэтому она старалась постоянно сдерживать себя.

– Это не просто какой-то мужчина, миледи, – проворчал граф. – Это королевский шут. Его величество послал его развлекать ее милость и ее нового мужа, не говоря уже о толпе гостей, которая будет на этой свадьбе. А сейчас ему нужна приличная постель, желательно подальше от меня, если такое возможно. Вернее, подальше от всех, чтобы никто не сошел с ума от его безумных жалоб.

– Так он безумен?

– Во всяком случае, близок к этому. Честно говоря, я хотел бы придушить его еще до того, как мы доберемся до замка Фортэм, – произнес сэр Ричард со зловещей интонацией. – Помоги вам Бог выдержать его компанию в этом чертовом паланкине.

– Помоги мне Бог, – с иронией откликнулась она. – А он что, не может ехать верхом?

– Он отказался. Да я бы и не доверил ему ни одну лошадь. Этот человек просто сумасшедший, как, впрочем, и большинство из этой братии.

– Но я-то могу ехать верхом.

– Нет, миледи. Вы поедете в паланкине. Я не взял для вас лошадь и полагаю, что вы не захотите брать ничего из имущества Рейнарда и его жены. Николас не принесет вам большого вреда, разве что сведет с ума своей непрекращающейся болтовней. Уверен, что вы в своей жизни встречались с худшими несчастьями, чем постоянно болтающий дурак.

– С гораздо более худшими, – согласилась Джулиана. – Я прикажу приготовить ему комнату.

– Только без высоких окон, – предупредил ее сэр Ричард. – И будет лучше, если вы запрете его на ночь.

– Он опасен? – резко спросила она. Сэру Ричарду хватило совести смутиться.

– Нет, насколько я знаю. Просто его слишком любят женщины. Сомневаюсь, что Рейнарду понравится иметь дело с его бастардами, которые здесь непременно появятся через девять положенных месяцев после нашего отъезда, если этот человек будет на свободе. Я, например, предпочитаю держаться от него подальше.

– Так, значит, он равно любит и женщин, и мужчин? – невинным тоном спросила Джулиана.

Выражение лица сэра Ричарада стало еще более мрачным.

– Нет! И даже если бы он… я едва ли принадлежу к такому сорту… Я хочу сказать…

Слова словно застревали у него в горле, он никак не мог выпутаться из этого затруднительного положения и краснел и бледнел до тех пор, пока Джулиана наконец не сжалилась над ним. И вот так всегда! В этом была ее слабость – для настоящей воительницы, эдакой современной Боадицеи, которой она мечтала стать, она слишком легко поддавалась чувству вины и жалости.

– Я поняла, сэр Ричард. Этот человек слишком надоедлив. Что ж, мы поместим его в одну из небольших спален, а дверь можно будет запереть. Тогда он не причинит никакого вреда ни себе, ни другим.

– Благодарю вас, миледи.

Сэр Ричард вытащил платок и вытер вспотевший лоб. День был довольно прохладный, в открытые окна дул холодный ветерок, но королевский посланник весь покрылся испариной.

– Вам, полагаю, также захочется немного отдохнуть и отужинать, – заметила Джулиана. – Мы, признаться, никого не ждали с визитом, но я уверена, на кухне найдется какая-нибудь подходящая еда для столь важных гостей.

– Я поем в своих покоях, – поспешно сказал сэр Ричард. – Путешествие совершенно расстроило мне желудок. Да и вы едва ли можете позволить себе тратить время на то, чтобы развлекать меня за столом, раз мы собираемся выехать на рассвете. Займитесь своими собственными делами, миледи. Я не намерен ждать вас завтра утром.

«Что ж, довольно жалости», – подумала Джулиана, испытывая искушение ударить этого несносного человека.

– Я буду готова на рассвете, не волнуйтесь, – произнесла она сладким голосом.

Джулиана резко повернулась спиной к окну, за которым простирались холмы, покрытые лесом, и вересковые пустоши. Сколько лет она находила утешение и тихую радость в этой мирной картине. И сейчас, повернувшись к ней спиной со всей твердостью, на которую у нее хватило решимости, Джулиана изо всех сил постаралась сдержать слезы. Она слишком хорошо знала, что ни слезы, ни жалобы на судьбу ничего не изменят. Она научилась рассудительности сначала у своей матери, а затем у своей служанки, Агнесс, доброй, мудрой женщины, фактически заменившей ей мать с самых первых дней пребывания Джулианы в Монкрифе. Агнесс со своим мужем, шестью детьми и еще одним, пока не родившимся, ее милая Агнесс, которую теперь она должна покинуть, как и всю свою прежнюю жизнь здесь. И это была самая страшная и невосполнимая утрата из всех, которые выпали на ее долю за последнее время.

Она никого и ничего не могла взять с собой. Отныне она должна была полагаться лишь на саму себя, пока не прибудет в замок Фортэн вместе с сумасшедшим шутом в качестве компании.

Она занялась делами со своим обычным спокойствием, отдала распоряжения служанкам собрать то, что могло уместиться в двух небольших дорожных сундуках. У нее никогда не было пышных, роскошных нарядов. Она жила слишком уединенно в замке с мужем, который ею совершенно не интересовался и которого ей никогда не хотелось привлечь или доставить ему удовольствие, поэтому все ее платья были удобны, но не более того. У нее не было ни украшений, ни иных каких-либо ценностей, которые она могла бы взять с собой. Все здесь принадлежало ее мужу и его сыновьям, а также их женам. Так что подготовка к трехдневному путешествию не заняла у нее много времени. Не говоря уже о том, что этот сумасшедший вообще может придушить ее еще задолго до их прибытия в Фортэм.

Она плохо спала на своей узкой кровати, которую редко делила с мужем, и, когда поднялась в темноте задолго до рассвета, посмотрела на нее со странным чувством отстраненности. Здесь она познала покой и отдых благословенного одиночества, а также боль, стыд и унижение, когда ее муж приходил к ней, стараясь выполнить свой супружеский долг.

Но теперь лорд Монкриф был мертв. А она не годилась для повторного замужества, как жена, не имеющая ни земель, ни способности родить ребенка. И если ей хоть сколько-нибудь повезет, ни один мужчина больше никогда не дотронется до нее.

Агнесс тихо плакала, когда в последний раз расчесывала и заплетала густые волосы Джулианы цвета зрелой пшеницы в длинные, до пояса, косы.

– Я поеду с вами, миледи, – всхлипывая, сказала она. – Мы найдем способ перевезти Ангуса и детей чуть позже…

– Нет, Агнесс. Ты принадлежишь Монкрифу, и ты знаешь это. Сомневаюсь, что Рейнард и его жена смогут обойтись без твоей помощи, ведь я больше не отвечаю здесь за хозяйство. Я уверена, что леди Изабелла найдет какую-нибудь девушку мне в услужение.

Агнесс сморщила нос в неодобрительной гримасе.

– Она ведь ваша мать, леди Джулиана, – укоризненно произнесла она. – Почему вы всегда называете ее просто по имени?

Джулиана не собиралась тратить последние часы пребывания в этом доме на спор с женщиной, которая была ей не столько служанкой, сколько верной подругой.

– Не беспокойся о леди Изабелле. Мы совсем скоро воссоединимся, и все пойдет своим чередом.

Агнесс выразительно фыркнула.

– А сколько времени она была всего лишь в нескольких днях пути от вас, а вы не сделали ни единой попытки встретиться с ней?

– Но ведь и она не пыталась увидеться со мной.

– Да вы же не ответили ни на одно ее письмо! Вы возвращали все ее подарки…

– Давай не будем тратить последние минуты на ссору, – взмолилась Джулиана. – В эти десять лет ты стала для меня куда лучшей матерью, чем она. Обещаю тебе, я буду с ней вежлива. Я буду оказывать ей всяческое уважение, как полагается почтительной дочери, но. кроме этого, я ничего не могу обещать.

Агнесс горестно покачала головой.

– Вы слишком тверды для девушки с такой нежной душой, как у вас, – печально сказала она. – Но я полностью полагаюсь на доброту вашего сердца, которая только и может изгнать гнев из вашей души. У вашей леди-матушки просто не было выбора, как и у большинства женщин в этом мире.

Джулиана предпочла притвориться, что не слышала последних слов служанки, и молча заключила ее в объятия.

– Просто не знаю, о ком я буду скучать больше, с тебе или о твоих детях, – сказала она, пряча лицо на пышной груди Агнесс.

– А уж как дети-то будут по вам скучать! – воскликнула Агнесс, забыв, слава богу, о своей проповеди по поводу дочернего долга. – Они так вас любят, почти так же, как и вы их. Вам непременно надо завести своих детей, милая…

Этого Джулиана уж и вовсе не могла спокойно вынести.

– Довольно! – воскликнула она. – Я и так вот-вот заплачу! Раз Богу угодно, чтобы у меня не было детей, значит, так тому и быть! По крайней мере, я могу любить чужих детей.

Мудрая Агнесс покачала головой.

– Вы еще очень молоды, миледи, сама почти ребенок. И вы еще узнаете, что в этой жизни ничего нельзя загадывать и рассчитывать наверняка.

– Я знаю лишь одно, – спокойно сказала Джулиана. – У меня никогда не будет ребенка. Потому что я никогда по доброй воле не лягу снова ни с одним мужчиной в одну постель. И я никогда не прощу свою мать за то, что она бросила меня!

Страстность, прозвучавшая в голосе Джулианы при этих последних словах, поразила ее саму. Она вырвалась из уютных объятий Агнесс, ожидая ее упреков.

Но Агнесс, к ее удивлению, лишь криво улыбнулась сквозь слезы.

– Жизнь полна удивительных сюрпризов, моя милая леди, – сказала она. – И я буду молиться каждый день за то, чтобы ваши сюрпризы были благословенны.

Джулиана не стала спорить. Первым сюрпризом в ее новой жизни должно было стать общество безумного шута, который угрожал ее рассудку своей неумолчной болтовней.

Жизнь явно не менялась к лучшему.

Николас Стрэнджфеллоу, прежде чем стать тем, кем он стал, прошел долгий жизненный путь, который начался на севере Англии. Николас Дервент был единственным любимым ребенком у своих родителей – хрупкой болезненной матери и грубоватого, шумного отца. Он вырос в уютном мире отцовского поместья и получил лучшее образование, которое только можно было получить за деньги.

Однако счастливая беззаботная жизнь Николаса продолжалась лишь до тех пор, пока его отец барон Дервент не совершил роковую ошибку, непредусмотрительно вызвав раздражение отца нынешнего короля Генриха. Насколько это опасно, узнал, на свою беду, не один титулованный аристократ. Так что к тому времени, когда Николасу исполнилось пятнадцать, у него уже не было ни родителей, ни богатого поместья, ни какого-либо дома вообще – ничего и никого, кроме пустого титула и старого отцовского оруженосца Бого, который пытался присматривать за молодым господином.

Следующие несколько лет были одновременно самыми жестокими и самыми лучшими в его одинокой жизни. Николас обнаружил в себе два несомненных полезных таланта – незаметно срезать кошельки и очаровывать знатных дам, играя на их добросердечии, чтобы добыть себе пропитание. Но уже очень скоро он научился получать таким образом не только пропитание и приобрел громадный жизненный опыт, попробовав роли плута, мошенника, вора и соблазнителя.

Через год он стал шутом, королевским шутом.

Эта роль подходила ему как нельзя лучше и полностью соответствовала его натуре. Он мог говорить и делать все, что ему нравилось, не боясь возмездия, при этом он мог задевать своими шутками всех и каждого, от крестьян и преступников до самого короля Англии.

Он познал худшее из того, что могла предложить жизнь, и выжил! И теперь нисколько не сомневался в том, что будет продолжать в том же духе.

Когда-нибудь он сможет настолько ублажить Генриха, чтобы потребовать у того награды. Он, конечно, не мечтал о том, чтобы вернуть богатые северные владения и замок, некогда принадлежавшие его отцу. Король Генрих, как и все монархи, редко расставался с подобными ценностями, разве лишь только по крайней необходимости.

Но небольшое полуразрушенное имение его бы вполне устроило. Ветхий домик, немного земли, несколько слуг и покой. Это время приближалось, и судьба давала ему шанс. Добыв для короля вожделенный кубок, он мог бы исхитриться и сделать попытку снова стать лордом Николасом, бароном Дервентом.

Однако пока он оставался шутом. Продолжал дразнить трезвых, скучных, ограниченных мужчин, изводя их своими колкими шутками, продолжал сводить с ума женщин, впрочем, гораздо более приятными способами. Он был уверен, то же самое ждет его в замке Фортэм – мужчины для игры ума и колких шуток, женщины для игры в любовь.

А также кубок святой Евгелины.

Он с нетерпением ждал встречи с ними со всеми.

Николас растянулся в паланкине, с интересом разглядывая свой рваный, подобранный не под пару носок. Бого, его слуга, камердинер и друг, превзошел самого себя сегодня утром, подбирая ему достойное одеяние. Можно представить себе, в какое смятение придет леди Монкриф, когда увидит, с кем ей придется путешествовать.

Ему было интересно, какова она. Неужели так же скучна и пресна, как сэр Ричард? По крайней мере, более занудной она быть не может. Это попросту невозможно. Он мог бы очаровать ее, конечно, – он пока еще не встречал женщины, которой не мог бы очаровать, независимо от ее возраста, внешности и положения в обществе. Если правильно повести дело, то всегда можно было бы скоротать время в этом бесконечном путешествии среди юбок леди Джулианы. Она была молода, это он знал точно. Невеста – ребенок, девочка-вдова, женщина без приданого, не имеющая никакой цены на рынке невест. Она не могла быть более чем просто хорошенькой, он бы обязательно знал о ней, будь она красавицей или уродиной.

Он слышал, как они приближаются, сэр Ричард продолжал что-то монотонно гудеть своим хриплым голосом. Этот скрежещущий неприятный звук был его единственным средством обороны против едких нападок Николаса.

Шут поерзал на сиденье, подавляя нетерпеливое желание выглянуть из-за занавесок, чтобы поскорее увидеть леди Джулиану.

– Что это такое?

Что ж, ее голос, по крайней мере, был очень приятным, более того, это был нежный, глубокий голос с намеком на чувственность, от которого внезапно обострились все его ощущения. Николас снова поерзал на скамейке.

– Что именно? – раздраженным тоном переспросил сэр Ричард.

– Этот лязгающий звук. Он что, закован в кандалы? – спросила она с явной тревогой.

Сэр Ричард явно перестарался, расписывая подвиги Николаса, так что привел в ужас бедную девочку.

– Это бубенчики, миледи. Я ведь говорил вам, что от этого типа слишком много шума.

Он раздвинул занавески, стараясь не замечать Николаса.

– Прошу вас, садитесь, миледи.

Николас сидел почти неподвижно в своем углу, наблюдая за тем, как она вошла внутрь, села, откинулась на спинку с легким вздохом и расправила юбку своего простого шерстяного платья. А затем она подняла голову и посмотрела прямо на него с выражением легкого беспокойства в темно-карих глазах.

Примерно так он и представлял ее себе, и все-таки она была другой. У нее было довольно заурядное лицо, по-своему приятное в своей неприметности: маленький носик, крупный рот, обманчиво кроткие глаза. Ее густые волосы цвета зрелой пшеницы были заплетены в толстые косы, которые доставали ей до пояса. На голове была накидка из серого шелка.

Платье ее было простого покроя, без украшений, но вполне подобающее ее положению хозяйки Монкрифа. Это была только лишь одежда. Она нисколько не льстила фигуре Джулианы, не подчеркивала ее достоинств и не скрывала недостатков. Она была высокой, с пышными формами, однако он плохо рассмотрел ее. Леди Джулиана забилась в угол, явно чувствуя себя неуютно и неловко в этом паланкине. Но, возможно, ей просто не нравилось его общество.

Пред нами юная вдова,

В чьем сердце скорбь живет,

Но боль пройдет, уверен я,

И счастье деву ждет.

– Простите? – произнесла Джулиана ледяным тоном. Вернее, она попыталась, чтобы ее голос прозвучал холодно, но Николас вновь услышал в нем ту скрытую страстность, которую заметил еще раньше и которая так взволновала его.

Он откинулся назад и положил ноги на сиденье возле нее, при этом серебряные бубенчики снова звякнули. Случалось, этот звук раздражал его немилосердно, доводя почти до сумасшествия, однако других он определенно раздражал еще больше. Потому Николас считал, что цена, которую ему приходится за это платить, не так уж и высока.

– Это всего лишь мои соболезнования по поводу смерти вашего мужа, миледи, – произнес он как можно более приятным голосом.

Но выражение ее лица ничуть не смягчилось. Леди Монкриф была совсем не глупа – факт, который заинтересовал его даже больше, чем ее напряженное тело. Он редко встречал ум и красоту в одной, так сказать, упаковке. Леди Джулиана не была красавицей, и все же в ней было нечто удивительно притягательное, обворожительное. А Николаса было не так-то легко обворожить.

Она вежливо наклонила голову в знак приличествующей случаю признательности. Затем снова прислонилась спиной к стенке паланкина и закрыла глаза, словно отгораживаясь от него. Николас уставился на нее как зачарованный. Ее большие карие глаза были лучшим украшением ее лица, но даже когда они были закрыты, ее лицо продолжало сохранять выражение ясной безмятежности, что показалось ему невероятно привлекательным.

И тем не менее он не собирался мириться с тем, что его отвергли.

– У вас нет с собой служанки, миледи? Уверен, что вам понадобится помощь в пути. Могу предложить вам свою. У меня богатый опыт в том, чтобы помогать женщинам освобождаться от платьев. Хотя, должен признаться, я никогда не утруждаю себя тем, чтобы помочь им снова одеться.

Она мгновенно открыла глаза, в которых мелькнуло возмущение. Он улыбнулся ей нежной улыбкой, сохраняя самое невинное выражение лица.

– Уверена, что у меня не возникнет трудностей… – она вдруг запнулась и замолчала. – Я не знаю, как мне называть вас, – сказала она наконец.

Еще один сюрприз – такая искренность. Ему стало интересно, была ли она такой же безмятежной и искренней в постели?

– Вы можете называть меня, как вам захочется, – тихо ответил он. – Вы можете звать меня дураком, возлюбленным или врагом, если того пожелаете. Но если вы хотите быть вежливой, то зовите меня Стрэнджфеллоу. Николас Стрэнджфеллоу. Но большинство людей зовет меня мастер Николас.

– Мастер Николас, – прошептала она.

– Да, леди Джулиана? Могу ли я развлечь вас придворными историями, или вы предпочитаете стихи или песенки?

Она вздохнула.

– Лучше всего позволить мне отдохнуть. Я почти не спала сегодня ночью и очень устала.

– Могу ли я предложить вам свои колени в качестве подушки? Правда, боюсь, вам будет на них несколько жестковато.

Это непристойное замечание, казалось, скользнуло мимо, даже не задев ее.

– Просто оставьте меня в покое, – тихо сказала она, закрывая глаза.

Он подождал, когда Джулиана задремлет и ее дыхание станет медленнее и ровнее, а затем двинул рукой, как раз настолько, чтобы наполнить небольшое пространство тихим звоном бубенчиков.

Она приоткрыла сонные глаза и с недоумением посмотрела на него.

– Мастер Николас, – произнесла она все тем же спокойным тоном, – у меня есть маленький, но очень острый ножик. И если вы не будете сидеть спокойно, я срежу с вашего рукава все эти чертовы колокольчики, а затем проделаю то же самое с некоей чувствительной частью вашего тела. Вы и глазом не успеете моргнуть как я превращу вас в евнуха. Не доводите меня до этого.

И она снова закрыла глаза, отгораживаясь от него.

Николас потрясенно уставился на нее. Еще ни одна женщина не разговаривала с ним подобным образом. Вообще никому не удавалось так тонко и умело поставить его на место.

Он испытывал сильное искушение запеть во весь голос какую-нибудь непристойную, раздражающую песенку, но передумал. Она производила впечатление женщины, которая вполне могла осуществить свои угрозы.

Не то чтобы он боялся, что у нее что-то получится. Если она только попытается подобраться к его колокольчикам и тем более к некоторым частям тела, он без труда остановит ее. И как бы ни были соблазнительны открывающиеся при этом перспективы, здесь было не время и не место для подобных игр.

Она снова заснула. Он передвинулся, на этот раз, очень осторожно, чтобы не звякнул ни один серебряный бубенчик на его одежде. Кажется, леди Джулиан, обещала сделать его пребывание в замке Фортэм весьма занимательным. Он уже предвкушал восхитительные часы, которые он проведет в ее обществе… а может быть и в ее объятиях.

Интересно, как бы она выглядела, проснувшись утром обнаженной в его постели после бурной ночи? Чувствовала бы она тогда такую же неловкость от своего роскошного тела, как сейчас?

И сможет ли она противостоять его чарам или влюбится в него?

Будет весьма забавно узнать все это. Да, определенно, эта поездка будет совсем не такой скучной, как он себе воображал.

2

Он разбудил ее песней.

«Будь проклята его презренная, подлая душонка», – подумала Джулиана, продолжая сидеть с закрытыми глазами, пытаясь не обращать внимания на выходки шута. У него был сильный глубокий голос, полный чувственности и скрытых намеков, а песенка, которую он пел, была настолько неприличной, что она лишь поблагодарила небеса за то, что могла сейчас не смотреть ему в глаза, притворяясь спящей.

Песенка внезапно оборвалась, и Джулиана так и не услышала, что же именно собирались делать дочка мельника и лудильщик.

– Вы покраснели, миледи, – тихо сказал Николас. – Уверен, женщина ваших лет и жизненного опыта прекрасно знает, что собираются делать мужчина и девица под мостом в жаркий летний денек. Уверен также, что вы не раз делали то же самое.

Она только сильнее зажмурилась, не заботясь о том, верит ли он в то, что она спит, или нет. Паланкин больше не двигался. Все ее тело нещадно болело, и ей нужно было только одно – выйти и немного размяться. Однако она решила, что, пока это зависит от нее, она не станет смотреть на шута.

Прикосновение руки к ее лицу было настолько неожиданным, что она невольно открыла глаза и в панике набросилась на шута с кулаками. Она даже не подозревала, как близко он к ней подобрался, но прикосновение к ее коже помимо ее желания вызвало в ней реакцию, подобную вспышке молнии.

– Как вы смеете! – воскликнула она, стараясь изобразить высокомерие знатной леди. Но вместо этого в ее испуганном, тоненьком голоске послышалась настоящая паника.

Поняв это, она выпрямилась и сжала руки на коленях. Она не позволит ему испугать ее. Больше ни один мужчина на свете не заставит ее бояться.

А в особенности тот, который сейчас сидел напротив, наблюдая за ней своими странными глазами.

Говорили, что мужчины становятся шутами, или, как их часто называли, дураками, в силу каких-то необычных особенностей внешности или разума. Чаще всего они были или сумасшедшими, или горбунами, или карликами, или просто чудаковатыми простофилями. Человек, сидящий сейчас напротив нее в паланкине, вовсе не был похож на большинство своих собратьев по профессии. Он был высок, с длинными руками и ногами, которые не позволяли ему занять удобное положение в небольшом пространстве паланкина. Его одежда представляла собой всевозможное смешение цветов, стилей и отличалась большим количеством прорех. Его волосы, напоминающие шелковистый лен, были длинными и густыми, а лицо, чересчур красивое для взрослого мужчины, было все же очень привлекательным.

Но вот его глаза вызывали тревогу. Это были глаза шута, глаза безумца. Глаза хитреца и мошенника. В них скрывался странный сумрак, блуждали золотые тени, словно в залитом солнцем меде. Они напоминали пронзительные янтарные глаза кошки. И в этом момент эти удивительные глаза смотрели на нее не отрываясь, словно все понимали. Казалось, его взгляд без труда проникал сквозь слои одежды, сквозь все ее защитные заграждения и видел, что скрывается за ее всегда спокойной, сдержанной улыбкой.

– Умоляю простить меня, миледи, – пробормотал он, откидываясь назад и глядя на нее отнюдь не виновато. – Но не стоит так тревожиться, ведь говорят, что когда вас внезапно коснется дурак, это как божье благословение.

– И как много дам при дворе вам удалось убедить в этом? – ядовито осведомилась она, все еще чувствуя тепло в том месте, которого коснулась его рука.

Он улыбнулся дерзкой улыбкой, в которой не было и намека на раскаяние.

– Больше, чем я достоин, миледи.

– Что ж, в таком случае забудьте обо мне, мастер Николас. Уверена, что в замке Фортэм вы сможете найти более чем достаточно женщин, охотно верящих в ваши сказки. Я никогда не буду одной из них. Приберегите свои благословенные прикосновения для тех, кто их жаждет.

– Но разве молодая вдова не нуждается в утешении? Вы были так убедительны, скрывая свою печаль, но я уверен, что под этой маской благоразумного спокойствия ваше сердце разрывается от боли.

Чувство вины пронзило ее, и она подняла голову, чтобы смерить наглеца уничтожающим, ледяным взглядом. Однако взгляд ее не достиг цели. Шут выглядел каким угодно, но только не уничтоженным.

– Вы смеетесь надо мной, сэр! Не в моей натуре рыдать и стенать.

Ложь, конечно. Она долго рыдала и плакала, когда только приехала в Монкриф. И это продолжалось до тех пор, пока у нее совсем не осталось слез.

– Вы воистину величественны в своей скорби, миледи, – сказал шут с едва лишь заметным намеком на иронию.

– А вы, поистине, самый невыносимый… – она оборвала себя, потрясенная тем, что вдруг так легко потеряла самообладание. Через мгновение она взяла себя в руки. – Вам, мастер Николас, каким-то образом удается заставить меня проявлять мои худшие качества, – произнесла она обманчиво спокойным тоном.

– Это дар, – ласково произнес он.

– Мой муж был на сорок с лишним лет меня старше. Он уже похоронил двух жен, когда женился на мне. Ему была совершенно не интересна молоденькая девочка, а я была слишком юна, чтобы радоваться такому браку. До того, как он умер, я не видела его почти три года, и хотя я скорблю о нем, как о любой христианской душе, я не могу сказать, что умираю от горя.

– Видимо, вы были не слишком рады тому, что вас увезли из родного дома, – заметил Николас. – Так сколько же лет вам было, когда Виктор Монкриф взял вас в свою постель?

– Почему вы спрашиваете? Что вам с того? – набросилась на него Джулиана.

– Он, должно быть, был невероятно груб и неуклюж, раз заставил вас так бояться любого мужского прикосновения.

– Я вовсе не боюсь! – возразила она с горячностью, опровергающей ее слова. – Я просто не люблю, когда меня хватают… какие-то слуги.

Она сама замерла на мгновение, потрясенная тем, что подобные слова могли сорваться с ее губ. Она почти никогда не позволяла своим эмоциям брать верх над разумом. Это было предательством по отношению к самой себе.

Но он лишь понимающе улыбнулся.

– Постараюсь впредь не хватать вас, миледи, – мягко сказал он. – Так сколько же лет вам было тогда?

– Достаточно, – коротко ответила Джулиана. – Я исполняла свои супружеские обязанности без жалоб.

– Но получали ли вы от них удовольствие?

Только в этот момент она вдруг осознала, что паланкин как остановился в момент ее пробуждения, так и не двигается, и едва не заплакала от облегчения. Поспешно откинув занавески, она выбралась на землю, едва удержавшись на затекших и онемевших ногах. Николас продолжал сидеть, лениво откинувшись на подушки и наблюдая за ней из-за занавесок.

– Так как же, миледи? – настойчиво повторил он свой вопрос.

– Что как? – громко спросил сэр Ричард, выезжая вперед на своей лошади с обычным для него раздраженным выражением на лице. – Не слишком ли докучал вам этот несносный тип? Я прикажу отхлестать его кнутом, если он осмелился оскорбить вас.

Это было весьма соблазнительное предложение, и Джулиана чувствовала, что сэр Ричард был бы счастлив лично взяться за кнут. Она оглянулась на своего нежеланного попутчика, но лицо того было совершенно спокойным. Его явно не страшила угроза возможного наказания.

– Он ничем не оскорбил меня, – сказала Джулиана, сама удивившись этой почти инстинктивной лжи. Она увидела стены аббатства. – Мы собираемся остановиться здесь на ночлег? – спросила она.

– Да, собираемся. В замок Фортэм мы приедем завтра к вечеру, если Господь пошлет нам хорошую погоду. Нам оказана честь сопровождать настоятеля монастыря отца Паулуса, который собирается почтить своим присутствием замок Фортэм во время Святок. Джулиана взглянула на паланкин.

– Возможно, святой отец захочет путешествовать в паланкине. Тогда я бы с удовольствием поехала верхом.

Ричард издал короткий издевательский смешок.

– Ничуть не сомневаюсь в этом, миледи. Этот тип способен даже святого довести до сумасшествия. Если я смогу достать еще одну лошадь, то остаток пути вы поедете верхом. Но ничего не могу обещать.

Звон бубенчиков возвестил о том, что мастер Николас выбрался из паланкина, и Джулиана невольно напряглась.

– Вы всегда можете связать меня и заткнуть мне рот кляпом, – предложил он учтиво.

– Не думай, что я этого не имею в виду. Стоит только леди Джулиане сказать хоть слово…

Она не могла этого сделать, но мысль была весьма соблазнительной. Джулиана посмотрела на шута из-под полуприкрытых век.

– Меня учили проявлять милосердие к убогим, сэр Ричард, – сказала она. – Тем более мастер Николас, несмотря на его умственную неполноценность, такой же добрый христианин, как и все мы.

Звон бубенчиков сопровождал некий подозрительный звук, который можно было бы принять за покашливание, но, возможно, это был подавленный смешок. Джулиана не стала ничего выяснять, напротив, она поспешила отойти от этого несносного человека как можно быстрее.

– Если бы я могла где-нибудь уединиться, чтобы привести себя в порядок?..

Один из пухленьких, облаченных в длинную рясу монахов выступил вперед и сказал с поклоном:

– Окажите честь нашему дому, миледи.

– Я поужинаю сегодня с настоятелем, брат Бэрт, – заявил сэр Ричард. – Уверен, что леди Джулиана предпочтет отдохнуть в одиночестве.

Она подумала, что предпочтет что угодно, лишь бы не общество шута, а потому просто кивнула.

– А мастера Николаса устройте где-нибудь в безопасном чистом местечке, – продолжал отдавать распоряжения сэр Ричард.

– А мастер Николас проведет этот вечер в покаянии, – произнес Николас соответствующим этим смиренным словам тоном. – Я буду спать на соломе возле алтаря, поближе к своему Спасителю.

Брат Бэрт улыбнулся ему сияющей улыбкой, сэр Ричард подозрительно прищурился и с сомнением посмотрел на покорно склоненную голову шута.

Впрочем, Джулианы это все больше уже не касалось. Комната, которую ей предоставили, была маленькой, строгой и чистой, и Джулиана поспешила растянуться на узкой жесткой кровати, чтобы дать отдых своему затекшему телу. Ей не хотелось спать, она не чувствовала голода. Она просто лежала, безразлично глядя в сгущающийся сумрак.

Единственным звуком, долетавшим сюда, был густой колокольный звон, сзывающий монахов на вечернюю молитву. Здравый смысл подсказывал Джулиане, что ей стоит присоединиться к ним, но страшная усталость, сковавшая члены, молила остаться в постели и не двигаться. К тому же Николас ведь сказал, что он проведет всю ночь в молитвах. Одна только мысль о том, что ей придется обращаться к Богу в то время, как шут будет смотреть на нее своими странными, колдовскими глазами, вызывала в ней панику.

А она нисколько не сомневалась в том, что Николас будет смотреть на нее, просто потому, что знает – это ее тревожит. На самом деле, он был очень странным созданием. Его присутствие действовало на нее так раздражающе, что ей некогда было подумать или погоревать о своей печальной судьбе. Ее мирная, спокойная жизнь внезапно рассыпалась на куски, а у нее нет ни минутки, чтобы поплакать об этом. Впрочем, это, конечно, только к лучшему. Еще ребенком Джулиана хорошо усвоила, что рыдания и сетования на судьбу не приносят ничего, кроме головной боли да помятого, распухшего лица.

Ужин ей принес брат Бэрт. Еда была совсем простая: сыр, темный хлеб и медовый эль. Но при виде ее Джулиана поняла, что проголодалась.

– Поешьте, дитя мое, – сказал монах. – Мне велели принести тарелки обратно в трапезную, когда вы поедите, а наш добрый настоятель не любит, когда его приказы не выполняются. Если вы хотите, я подожду снаружи.

– Прошу вас, составьте мне компанию. Могу ли я вам предложить что-нибудь…

– Я уже поел, миледи. К тому же настоятель постоянно упрекает меня за то, что я ем слишком много.

И хотя впечатляющие размеры живота брата Бэрта не позволяли оспорить подобное утверждение, все же Джулиане не понравилось, что кто-то может так обижать доброго старика.

– Мне говорили, – сказала она, протягивая брату Бэрту ломоть хлеба, – что настоятель поедет завтра с нами в замок Фортэм.

– Да, миледи. И я тоже, чтобы помогать ему.

Ни в тоне, ни в словах монаха не было и намека на какое-нибудь недовольство, и все же Джулиана не могла избавиться от ощущения, что настоятель не был любим здесь, в своей обители.

– Он ведь хороший человек? – спросила она, разламывая следующий большой ломоть хлеба.

– Кто я такой, чтобы судить… Настоятель – человек высших принципов. Помогать ему – огромная честь для меня, о которой я никогда не осмеливался мечтать.

«И без которой охотно бы обошелся», – подумала Джулиана. Похоже, дела обстояли даже хуже, чем она думала.

– А что это за аббатство, брат Бэрт? – спросила она, переводя разговор на другую тему. – Я-то думала, что знаю все святые места на расстоянии одного дня пути от Монкрифа.

– У нас очень маленький и очень бедный орден, миледи, хотя у нашего настоятеля большие планы. Это аббатство Святой Евгелины, Повелительницы драконов.

– Святой Евгелины? Не помню такую, – призналась Джулиана. – А она и в самом деле повелевала драконами?

– Только после того, как была проглочена одним из них. Это было одно из благословенных святых чудес!

– Аминь, – благочестивым тоном сказала она, не открывая монаху своих сомнений по поводу существования драконов.

– Но сегодня никто не относится с должным почтением к старым святым. Евгелина жила еще в римские времена, а теперь люди охотно забывают свое прошлое и своих святых предков. Они предпочитают современных святых. Мы делаем все, что только в наших силах, чтобы сохранить ее священную память для нас и наших потомков. Настоятель посвятил жизнь тому, чтобы сделать аббатство Святой Евгелины местом паломничества и поклонения.

– Да пошлет Господь ему успех в его святом деле, – пробормотала Джулиана, думая о том, как амбиции настоятеля позволили ему все же найти время, чтобы надолго отправиться в замок Фортэм. Собственно, это тоже было не ее дело, и лучше ей все-таки сдерживать свое неуместное любопытство, которое однажды не доведет ее до добра.

– С нашим настоятелем совсем нетрудно иметь дело, миледи, – между тем сказал брат Бэрт. – Только будьте почтительны и молчите, тогда он может вообще вас не заметить.

– Так будет лучше?

– Да, миледи, – ответил брат Бэрт, глядя прямо в глаза Джулиане.

Больше он ничего не сказал, а она была достаточно умна, чтобы не спрашивать. Ее ясно предупредили, чего же еще? К тому времени, как брат Бэрт ее покинул, усталость и волнение окончательно взяли верх, и Джулиана прилегла.

В келье было темно, всего одна высокая свеча горела на столе. Джулиана смотрела на каменные стены, окружающие ее, на резкие дрожащие тени, отбрасываемые на них колеблющимся огоньком свечи. Она думала о том, что если впечатление, которое у нее сложилось о настоятеле, хотя бы приблизительно соответствует действительности, то ей предстоит провести в замке Фортэм гораздо менее приятные дни, чем она себе представляла. И так уже плохо, что ее отправили назад к матери. Но теперь ей еще придется мириться с присутствием властного священника и сумасшедшего шута.

Ей стало интересно, не столкнулся ли уже аббат с Николасом, и если да, то кто из них оказался победителем?

Если ей повезет, то последний день пути она проведет вдали от болтовни мастера Николаса, а если повезет очень, то, еще не доезжая замка Фортэм, ее поразит молния. Тогда ей уже не надо будет беспокоиться о встрече с матерью, которую она когда-то любила больше всех на свете.

Джулиана не думала, что будет спать этой ночью. Но сон в конце концов одолел ее, и она крепко заснула, пока ужасный звук не вырвал ее из объятий морфея и не бросил в реальность ночной тьмы. Через мгновение звук повторился – протяжный вопль, словно кричала обреченная на вечные муки душа нераскаявшегося грешника. Джулиана вскочила с кровати, распахнула тяжелую дубовую дверь и выглянула в полумрак узкого каменного коридора в поисках несчастного истязаемого создания.

3

Каменный пол показался ей ледяным под ее босыми ступнями. По звуку, раздавшемуся снова, можно было подумать, что какую-то бедняжку просто разрывают на куски. Джулиана бросилась на этот вопль, не думая о своей собственной безопасности или о своем более чем неприличном виде.

Крики раздавались из маленькой часовни в конце коридора, но, когда Джулиана достигла закрытых тяжелых дубовых дверей, звук резко оборвался, и наступившая вдруг оглушающая тишина показалась ей еще страшнее, чем вопли, полные ужаса.

Джулиана не колебалась ни минуты. Тяжелое железное кольцо обожгло холодом ее руки, но петли на массивных дверях оказались хорошо смазаны, и двери открылись при небольшом усилии, явив перед ней живописную картину.

Кричал, оказывается, хорошенький, женственного вида монашек, который теперь тихо всхлипывал, сотрясаемый беззвучными рыданиями. Вид Джулианы в ее ночной рубашке, похоже, оказался последней каплей, так как он поспешно закрыл лицо руками и бросился вон из часовни. Пробегая мимо, он шарахнулся от Джулианы как от чумной.

Брат Бэрт тоже был здесь, его обычно умиротворенное круглое лицо сейчас выражало беспокойство, и неудивительно. Посередине часовни стоял Николас Стрэнджфеллоу – абсолютно голый.

Во всяком случае, Джулиане так показалось сначала. Брат Бэрт придерживал обернутый вокруг худых бедер Николаса кусок какой-то ткани, едва сохранявшей благопристойность. Однако сам Николас явно не оценил его стараний.

Он бросил на растерянного монаха суровый взгляд.

– Я же говорю тебе, невежда, – громко произнес он, – что не нуждаюсь в посредниках между мной и Богом! Я не хочу, чтобы что-то стояло между нами, хотя бы даже одежда!

– Кощунство! Отродье сатаны!

До сих пор Джулиана не замечала больше никого в темноте маленькой, едва освещаемой свечами часовенки. Она обернулась на голос, но увидела среди теней лишь еще одну тень, которая показалась ей просто еще более темной и угрожающей.

– Что здесь делает эта блудница?! – вновь раздался голос из тьмы. – Уберите ее отсюда и прикажите высечь этого сумасшедшего нечестивца кнутом!

– Но ваше святейшество… – попытался возразить добрый брат Бэрт, следуя за Николасом, который медленно двинулся по направлению к тени, и благоразумно придерживая ткань вокруг бедер шута. – Я уверен, все это можно уладить, если вы только…

– Он насмехается над нами, он насмехается над Богом! – торжественно произнес настоятель, появляясь из тени. – И эта Иезавель с ним заодно!

Джулиана оглядела часовню в поисках распутной соучастницы Николаса и, не найдя никого, в ужасе поняла, что аббат именно ее обвиняет в распутстве. Это было настолько нелепо, что она едва не рассмеялась, но ситуация не располагала к веселью.

Николас обернулся и взглянул на нее, наклонив голову, словно какая-нибудь любопытная птица – воробей… нет, сокол, вдруг подумала она с удивлением. А она была маленьким испуганным кроликом.

– Она не моей веры, – сказал он тихо. – Но я надеюсь на будущее.

Она, конечно, должна была убежать сразу же, как только отворила двери в часовню и увидела происходящее. У нее не было никаких причин находиться здесь. Один только вид полуобнаженного мужчины вызывал в ней панический ужас. И дело было не в том, что она никогда прежде не видела ни одного голого мужчины – как хозяйка поместья она, случалось, ухаживала за больными и ранеными, а в деревне благопристойность ценится мало. И она, конечно, видела своего мужа – чаще, чем ей бы того хотелось.

Джулиана приподняла подбородок и встретилась с насмешливым взглядом Николаса. Он хотел, чтобы она покраснела, убежала, спряталась, но она была слишком упряма, чтобы сбежать.

– Я услышала крики, – сказала она. – Я подумала, что кому-то нужна помощь…

– Весьма благородно и милосердно с вашей стороны, миледи, – промурлыкал Николас. – Но, боюсь, я просто очень напугал этого юного монашка.

– Ты просто чудовище, – произнес аббат каким-то шипящим голосом. – Когда мы прибудем в замок Фортэм, я полюбуюсь на то, как тебя повесят!

– Сомневаюсь в этом, – ласково произнес Николас. – Король Генрих весьма расположен ко мне. И он будет очень огорчен, если со мной что-нибудь случится.

Аббат вышел на свет и подошел совсем близко к Джулиане, повернувшись спиной к Николасу. Он был примерно одного с ней роста, и его глаза прямо уставились на нее. Выражение неприязни и неудовольствия, появившееся в их бесцветной глубине, заставило Джулиану вздрогнуть. Она вдруг почувствовала холод ночного воздуха и ледяной каменный пол под ногами.

– Вы вся дрожите, миледи, – сказал он. – Не сомневаюсь, что вы дрожите от стыда и осознания своего грехопадения. Возвращайтесь в свою келью и молитесь об искуплении своих грехов, сожалея о том, что видели ваши глаза, и о своих нечестивых помыслах и желаниях.

У нее не было абсолютно никаких нечестивых помыслов и желаний, но хватило ума, чтобы не сообщать об этом аббату. Он был невообразимо худ, кожа, натянутая на кости, казалась сухой, как пергамент. При этом его глаза сверкали фанатичным огнем, словно два ярких факела.

Джулиана подумала, что если ее будущее окажется каким-то образом связанным с этими двумя безумцами – фанатиком и голым дураком, то чем скорее она отправится в монастырь, тем лучше.

– Вам и правда надо бы пойти к себе, миледи, – горячо поддержал аббата брат Бэрт, старательно придерживая кусок материи вокруг голых бедер Николаса. – Уверяю вас, все будет в порядке.

– Почему бы вам тоже не сорвать с себя одежду, миледи, и тогда мы могли бы помолиться Богу вместе! – произнес Николас благочестивым тоном. – Конечно, солома немного кусается, но вы могли бы лечь на меня сверху…

– Враг рода человеческого! Развратник! Исчадие ада! Растлитель невинных! С тебя следовало бы заживо содрать кожу! – завопил отец Паулус, дрожа от негодования.

Николас смерил аббата оценивающим взглядом.

– Я не думаю, что она так уж невинна, падре, поскольку леди на самом деле вдова…

Но аббат его уже не слышал, он опрометью выскочил из часовни, видимо, намереваясь найти кого-нибудь, кто помог бы ему наказать непокорного шута.

– Слава богу! – пробормотал брат Бэрт со вздохом облегчения. – Отец Паулус все принимает слишком близко к сердцу. Леди Джулиана, позвольте мне проводить вас назад в вашу комнату. – Он шагнул к ней. При этом ему пришлось выпустить из рук ткань, которую он придерживал на бедрах Николаса. Ткань начала соскальзывать, и монах мгновенно отпрыгнул назад и вновь поспешно водворил ткань на место.

– Я вполне смогу найти дорогу сама, брат Бэрт, – сказала Джулиана обманчиво спокойным тоном. – Поскольку, как я вижу, я здесь не нужна…

– Вы нужны мне, миледи, – сказал Николас жалобно, с легким намеком на иронию.

Джулиана повернулась к нему, окинула шута долгим, спокойным, изучающим взглядом от его больших босых ступней, вверх по сильным волосатым длинным ногам, по складкам материи, которая, как она только теперь поняла, служила алтарным покрывалом. Она скользнула взглядом выше – по его животу и груди, по широкому пространству крепкого мускулистого тела – и встретилась с насмешливым взглядом его глаз.

Он явно хотел шокировать ее, поняла она. Он хотел шокировать их всех. Все, что она могла сделать, это отнестись к его выходкам без всякого интереса.

– Молитесь вашему богу, мастер Николас, – сказала она спокойно. – Только делайте это побыстрее, пока до смерти не замерзли.

– И пока не вернулся аббат с подкреплением, – поспешно добавил брат Бэрт. – Он не тот человек, которого можно недооценивать.

– Я редко недооцениваю своих врагов, – сказал Николас. Он прихватил рукой алтарное покрывало, и Джулиана на одно мгновение испугалась, что он хочет сорвать его с себя. Она не собиралась отступать или отворачиваться, но, к счастью, он просто решил освободить брата Бэрта от его утомительных обязанностей.

– Проводите леди Джулиану в ее комнату, брат, – произнес он неожиданно теплым тоном. – Я и так уже нарушил ее сон. Для одной ночи вполне достаточно.

Монах опасливо посмотрел на него, но Николас, похоже, сам устал от своих игр и стоял сейчас совершенно спокойно, мрачно наблюдая за ними.

Джулиана рада была уйти. Она шла с гордо выпрямленной спиной, пытаясь не думать о своей малопристойной одежде. Конечно, тяжелая льняная рубаха была достаточно широкой, со множеством сборок, чтобы беспокоиться о том, что кто-то сможет разглядеть под ней ее тело, и все же Джулиана чувствовала себя почти голой. Она и брат Бэрт шли по коридору в тревожной тишине.

К тому времени, как они добрались до дверей ее комнаты, она уже больше не могла сдерживаться.

– Брат Бэрт, – начала она, задержавшись в дверях комнаты.

– Да, миледи?

Она не знала, как его спросить, но, к счастью, монах оказался достаточно мудрым и чутким человеком.

– Вам нечего бояться аббата, миледи. Мастеру Николасу ничего не угрожает. Бог обычно защищает простодушных и дураков.

Уж кем мастер Николас точно не был, так это простодушным дураком. Джулиана почти не сомневалась, что все, что он делал, имело свои причины, включая и последнюю сцену в часовне.

Но, собственно, какое ей до этого дело! Все, что ей требуется, это по прибытии в замок Фортэм держаться как можно дальше и от аббата, и от шута.

– И если вас беспокоит ваше общение с отцом Паулусом в будущем, то позвольте дать вам один маленький совет. Слушайте его со смиренным видом, никогда не спорьте, а в остальном – следуйте своему сердцу. У вас доброе сердце, миледи, это ясно с первого взгляда. Я уверен, что и шут это понял, неважно, в какие игры он при этом играет. Просто держитесь подальше от аббата, и все будет хорошо. Насколько я знаю отца Паулуса, он все свое внимание направит на графа и его новую жену. Он очень амбициозен и никогда не станет тратить время на тех, кто не обладает властью.

– Слава богу, что я не обладаю никакой властью, – прошептала Джулиана. – Спокойной ночи, брат Бэрт. И спасибо вам.

– Скорее уж доброе утро, миледи, – сказал он ласково.

Джулиана посмотрела в стрельчатые окна за спиной монаха и увидела светлеющее небо. Откуда-то издалека до нее долетели звуки церковного хора. Монастырь просыпался, новый день вступал в свои права. Ее новая жизнь продолжалась.

– И в самом деле, доброе утро, – сказала она, намереваясь сделать все от нее зависящее, чтобы утро и в самом деле стало добрым. Что ж, главное – не падать духом!

Когда несколько часов спустя Джулиана вышла во двор, здесь уже вовсю кипела жизнь. Мрачный аббат сидел верхом на осле, а рядом с ним, лучезарно улыбаясь, стоял брат Бэрт. Сэр Ричард нервно расхаживал взад и вперед, а Николаса нигде не было видно. Джулиана не увидела никакой лошади, на которой она могла бы ехать, и, смирившись со своей судьбой, в унынии направилась к паланкину.

– А вот и вы наконец, миледи, – сказал сэр Ричард сварливо. – Мы почти уже оставили надежду увидеть вас. Отец Паулус, могу я представить вам леди Джулиану Монкриф, дочь графини Фортэм? Это отец Паулус, настоятель аббатства Святой Евгелины.

В холодном свете утра аббат едва ли выглядел более приветливым. Он уставился на Джулиану, и его бесцветные глаза полыхнули безумным жаром.

– Я рад, что мне представилась возможность вернуть эту заблудшую овцу в ее стадо, – нараспев, торжественно произнес он.

Даже сэр Ричард растерялся от такого заявления.

– Но леди Джулиана вовсе не заблудшая овца, милорд аббат, – пробормотал он.

– Мы все заблудшие в глубине наших сердец, сэр Ричард, – отвечал священник. – Но я покажу леди Джулиане путь к искуплению и прощению.

«Боже милостивый! – подумала Джулиана. – Этого еще только мне и не хватало». Она поймала обеспокоенный взгляд брата Бэрта и вовремя вспомнила его совет. Поэтому она наклонила голову и с благочестивым видом потупила взгляд.

– С нетерпением жду ваших наставлений, отец Паулус, – тихо сказала она.

Она украдкой бросила на него взгляд, когда садилась в паланкин, но аббат уже не помнил о ней. Он был всецело занят сэром Ричардом.

Паланкин был пуст, и она попыталась себя убедить, что чувство, которое она при этом испытала, было именно облегчение, а вовсе не разочарование. Она до сих пор никак не могла выбросить из головы воспоминание о золотистой коже, о мускулистой груди и сильных крепких руках. Нет, нет… Она, конечно, будет только рада избавиться от своего надоедливого спутника.

Однако мгновением позже занавески раздвинулись и в паланкин ввалился шут. Они тронулись в путь еще до того, как Николас успел занять свое место, и он едва не потерял равновесие. В темноте зашторенного паланкина Джулиана едва смогла узнать его.

Сэр Ричард или кто-то еще сдержал свое слово. Мастер Николас был полностью обезврежен. Его дерзкий рот был заткнут кляпом, руки и ноги связаны кожаными ремнями. Ему завязали даже глаза! Его наглые, насмешливые глаза были завязаны полоской ткани.

Джулиана некоторое время молча смотрела на него. Он оделся, или его кто-то одел, но в вырезе туники было видно, как движется кожа в такт его спокойному плавному дыханию. Джулиана сказала себе, что должна быть благодарна тому, кто связал шута. В таком состоянии он не сможет ни докучать ей, ни раздражать своими разговорами в эти последние часы ее невеселого путешествия.

И, конечно же, он заслужил наказание за свое богохульство в часовне. Правда, она не вполне понимала, почему, раздевшись донага, он совершил кощунство, но раз аббат был в этом уверен, она не могла с ним спорить. Поэтому Джулиана откинулась на подушки и прислушивалась к негромкому гулу голосов за закрытыми занавесками, фырканью лошадей, стуку подков, приказав себе наслаждаться спокойным путешествием.

Она выдержала почти час, прежде чем опустилась на колени и потянулась к повязке на его глазах. Николас сидел, не двигаясь, и даже не вздрогнул, когда ее руки коснулись его прохладной кожи. Джулиана развязала узел, затянутый на голове, и отбросила повязку прочь.

Шут моргнул, поглядел на нее поверх кляпа, а затем вопросительно приподнял брови, вновь напомнив ей любопытного сокола.

– Я оставлю вас как есть, – сказала она сердито. – Ваше поведение в часовне было просто недопустимым. Не представляю, как вы вообще могли так поступить! Счастье еще, что аббат не приказал подвергнуть вас порке. Хотя я не сомневаюсь, что вы ее заслужили.

Разумеется, он не мог ничего ей ответить, и она испытала страшное искушение продолжить внушение морали своему беспомощному слушателю, но помешало ее почти болезненное чувство справедливости.

– Если я вас развяжу, вы обещаете, что будете прилично себя вести? – требовательным тоном спросила она.

Он просто смотрел на нее, никак не выражая своего согласия, и Джулиана отодвинулась назад, сложив руки на коленях и пытаясь быть непреклонной.

Она даже закрыла глаза, чтобы успокоиться, и принялась что-то напевать про себя. Затем откинула занавески и стала смотреть на окружающий пейзаж, но ее взгляд упал на хвост трусящего прямо перед ней осла, на котором восседал аббат, и она поспешно задернула шторы.

В паланкине было слишком темно и тряско, чтобы заниматься каким-нибудь рукоделием, и, конечно, она не могла бесконечно притворяться, что не видит терпеливо наблюдающего за ней человека.

Она снова встала на колени, громко вздыхая.

– Просто не понимаю, как вы можете быть таким надоедливым, даже когда не способны ни говорить, ни двигаться, – проворчала она. – Наклонитесь сюда, я освобожу вам рот.

Он послушно наклонился, при этом его шелковистые светлые волосы упали ему на лицо. Узел развязывался с трудом, и все это время лицо Николаса находилось в опасной близости от ее груди. На ней было несколько слоев одежды: льняной, шелковой и шерстяной, и тем не менее она чувствовала его горячее дыхание, обжигающее ей кожу, ее руки вдруг сделались неловкими и странно дрожали. Когда Джулиана в конце концов справилась с узлом, она в ту же секунду откинулась назад на свое место и судорожно вдохнула воздух – она даже не заметила, что все это время сдерживала дыхание.

Николас потряс головой, освобождаясь от кляпа и откидывая длинные пряди волос с лица. Она ждала, что он хотя бы поблагодарит ее, но он так ничего и не сказал, только сделал едва уловимое движение плечами, привлекая ее внимание к своим все еще связанным за спиной запястьям.

– Могли бы хоть поблагодарить меня, – проворчала она. – Ладно, повернитесь, я развяжу вам руки.

Он не двинулся. По правде говоря, паланкин был очень тесным, заваленным подушками, и повернуться здесь было бы довольно затруднительно, тем более с завязанными руками и ногами. Николас все же попытался придвинуться к ней, но из этого мало что вышло. Значит, не осталось другого выхода, кроме как снова наклониться над ним, чтобы развязать кожаные ремни, стягивающие его руки.

Эти узлы оказались еще более упрямыми. Она так старательно пыталась развязать их, что не сразу заметила некоторые очевидные вещи. Например, каким теплым и твердым было его тело, к которому она прижималась, как красив рельеф мышц, проступающих под мягкой тканью его туники; как шут был спокоен и тих, почти неподвижен, пока она сражалась с непокорными узлами за его спиной; и как туника на его спине медленно становилась влажной и темно-красной.

Наконец кожаные узлы были развязаны и руки шута освободились. В этот момент паланкин качнулся, и Джулиана потеряла равновесие, почти упав на Николаса, однако тот успел подхватить ее и удержал в каком-то дюйме от своего тела – достаточно близко, чтобы Джулиана могла почувствовать его напряжение и жар. Она взглянула прямо в его абсолютно непроницаемые глаза и вдруг подумала о том, как бы это было… чтобы она почувствовала, если бы…

А затем она увидела кровь и отшатнулась от него потрясенная.

– Что они сделали с вами?

Сначала она подумала, что он не ответит. Но его подвижный, насмешливый рот скривился в усмешке.

– Отец Паулус постарался содрать с меня заживо кожу, как и обещал. – Голос у него был хриплым. – Он оказался удивительно сильным для такого тощего человека.

– Возможно, он черпает силы в своей убежденности, – произнесла Джулиана чуть дрожащим голосом и повернулась, роясь среди подушек в поисках своего мешка с вещами.

– Возможно. А может быть, он просто много тренировался с кнутом. Что вы там ищете, миледи?

Она вынырнула из вороха подушек с маленьким керамическим кувшинчиком в руке.

– Здесь мазь из пчелиной пыльцы и брусничного сока. Это чудодейственное средство от ран. Поднимите свою тунику.

– Не стоит, – сказал он, храня на лице все ту же усмешку, которая была очень похожа на гримасу боли.

Джулиана наклонила голову и внимательно посмотрела на него.

– Я могу смело отбросить предположение, что дело в вашей чрезмерной скромности и застенчивости, – сказала она. – Видимо, вы мне не доверяете. Ну что ж, слово чести, что это не яд. Эта мазь действительно поможет быстрее зажить вашим рубцам.

– Вы едва ли похожи на отравительницу, миледи, – сказал он тихо. – Но тем не менее пусть моя одежда на этот раз останется на мне.

Джулиана не знала, стоит ли ей рассердиться или почувствовать себя польщенной.

– Как вы можете судить обо мне? Уверяю вас, у меня достаточно храбрости и решительности, чтобы… чтобы…

– Убить кого-нибудь? Сомневаюсь, миледи. Храбрость и решительность у вас есть, но только не склонность к убийству.

– Вы правы, – сказала она убежденно. – Потому что, если бы такая склонность у меня была, она непременно проявилась бы после часа, проведенного в вашем обществе.

Он вдруг откинул голову назад и рассмеялся, превозмогая боль.

– В таком случае могу считать за честь, что мне удалось быть вам полезным.

– В чем же?

– А в том, что теперь вам не придется беспокоиться о темных побуждениях, которые могли скрываться в вашем сердце. Вы встретились лицом к лицу с худшим из того, что могла предложить вам жизнь, чтобы подразнить вас, и теперь вы можете смело считать себя свободной от этого страшного порока. Разумеется, у вас могут быть другие порочные стремления, и я готов сделать все от меня зависящее, чтобы помочь вам выявить их.

– У меня нет никаких порочных стремлений. Я хочу лишь мира и покоя, – сказала она резко.

Шут только улыбнулся в ответ.

«Я мог бы полюбить такую женщину, как Джулиана Монкриф», – думал Николас, наблюдая за ней. Впрочем, он часто влюблялся в женщин и знал в них толк. Однако он чувствовал, что леди Джулиана совсем иная.

Если бы он был разумным человеком, он держался бы от нее как можно дальше. Иное – означает опасность, а он вовсе не собирался становиться жертвой ее грустных глаз и нежных губ.

Но он никогда не бежал от опасности – скорее уж наоборот, стремился ей навстречу. И если леди Джулиана Монкриф была вызовом и искушением, то он никогда не отказывался ни от того, ни от другого. Она могла стать его наградой за успешно выполненное дело в замке Фортэм. Не одобрение его суверена или давно обещанное благодеяние, хотя и это тоже будет нелишним. Нет, стыдливое, нежное тело леди Джулианы станет его выигрышем в битве, где ему отведена роль вероломного предателя. Сбежать с бесценной реликвией, которую сначала надо будет выкрасть, – простая задачка. Соблазнить леди Джулиану – вот достойный вызов его мастерству. Он с наслаждением думал об этом, смакуя в своем воображении каждую деталь предстоящего штурма.

Он с нетерпением ждал момента, когда придет пора действовать. Он был вполне готов к встрече с графом Фортэмом. Король Генрих щедр к тем, кто верно служит ему, а Николас его еще никогда не подводил. Не подведет и теперь.

Он был готов выполнить свою задачу.

И он жаждал получить свою награду.

4

Изабелла отошла от окна, в беспомощном отчаянии стукнув кулаком по стене. Она сгорала от нетерпения, но не в ее власти было заставить время бежать быстрее. Ближайшие несколько часов должны вернуть ей дочь после десяти лет разлуки. Эти же часы приблизят момент ее венчания и тот миг, когда другой мужчина займет место на ее ложе, но это ее не слишком беспокоило. Хью Фортэм не производил впечатления грубого и жестокого человека, каким был ее первый муж. В те месяцы, которые она провела в его замке в качестве невесты, он ни разу не осмелился даже поцеловать ее в щечку, не говоря уже о проявлении более явных признаков страсти. Похоже, его интересует только скорейшее появление на свет наследника.

Еще до того, как она услышала, что Джулиана должна воссоединиться с ней, все ее мысли были направлены на предстоящую встречу. Но все же Изабелла кое-что узнала о человеке, которому предназначалась в жены. Хью Фортэм был весьма влиятелен. Жены его, как первая, так и вторая, умерли молодыми. Он находился в расцвете сил, большой, красивый мужчина, шумный и энергичный. При этом он, казалось, едва замечал ее присутствие в своем замке. Этот брак был устроен королем, и Изабелла могла бы подумать, что Хью Фортэм совсем не заинтересован в этой женитьбе, если бы не знала точно, что он сам просил короля об этом. У него было несколько весьма подходящих вариантов, причем некоторые обещали стать весьма благоприятными в смысле скорейшего появления на свет наследников, но он выбрал именно ее, и Изабелла до сих пор не понимала почему.

Она встречалась с ним раньше, хотя, разумеется, он этого не помнил. Несколько лет назад, уже будучи замужем, она как-то провела несколько минут в обществе молодого рыцаря – всего несколько мгновений доброты, которые она хранила, как драгоценность, в течение долгого времени. Он был очень внимателен и мил, а она – вся зареванная и неуклюжая в своей беременности, рыдала у него на плече. Если бы он вспомнил об этом, он бы сбежал от нее в то же мгновение. Неудивительно, что Изабелла не стала напоминать ему об этой встрече.

Время от времени она украдкой наблюдала за ним, – хотя почему бы женщине и не посмотреть на своего жениха? Ее первый муж был невысоким худым человеком, Хью же, напротив, отличался массивностью – он возвышался, словно башня, над всеми мужчинами при дворе, – с сильными руками, широкими плечами и длинными мощными ногами. У него было довольно приятное лицо, хотя его темные глаза, когда он смотрел на нее, казались полностью лишенными какого бы то ни было выражения. Однажды она поймала себя на том, что думает о его губах…

Изабелла постаралась выкинуть из головы греховные мысли. Первый ее муж был вовсе не полностью лишен талантов, когда дело доходило до супружеской постели. Но мысль о том, что нечто подобное ей придется пережить с таким человеком, как лорд Хью, странным образом волновала ее. Она научилась отделять удовольствие, получаемое в постели, от общей неприязни к своему мужу. Мысль о том, что она может получить подобное удовольствие от человека, к которому она уже начала испытывать расположение, была почти пугающей.

Что ж, все это она выяснит уже совсем скоро. А сейчас есть более важные вещи, о которых стоит подумать. Давно ожидаемый приезд дочери. А кроме того, весьма беспокоящее ее присутствие нового питомца сэра Хью. Юный Гилберт был очарователен. Красивый мальчик с милым лицом, прелестный ребенок, который ластился, очаровывал и восхищался всем, что его окружало. Даже ее угрюмый, молчаливый жених, казалось, проникся к нему симпатией. Но Изабелла не доверяла ему.

По своей природе она была спокойной, тихой женщиной, а потому у нее имелась прекрасная возможность наблюдать за людьми, не вызывая их подозрений. И она видела холод в прелестных глазах Гилберта, чувствовала фальшь его сияющей улыбки. Он часто отсутствовал, тренируясь вместе с рыцарями, и тогда ей начинало казаться, что это лишь игра ее воображения и что на самом деле нет никаких причин для беспокойства. Но как только она встречала его снова – за столом или просто во дворе, ее подозрения просыпались вновь.

Он был как раз такого возраста, какими были бы ее сыновья, если бы она смогла их родить. Часто она смотрела на него с материнской озабоченностью. Но она не могла не обращать внимания на предостерегающий голос, который раздавался внутри ее каждый раз при виде этого милого мальчика.

Изабелла вернулась к своей вышивке. Она работала очень старательно и аккуратно, стежки ровно ложились один к другому.

Это был подарок ее новому мужу на Рождество – небольшой портрет одной из его любимых собак с длинной шелковистой шерстью. Казалось, что именно этим животным он отдает всю свою любовь и внимание, и поэтому Изабелла решила, что таким образом она сможет сделать ему приятное. Ведь это так естественно – стараться сделать приятное своему мужу.

Она заметила, что руки у нее дрожат, и, отложив иглу, сжала их на коленях. Она никак не могла сосредоточиться.

Лорд Хью нетерпеливо шагал по крепостному валу замка Фортэм. Гилберт старался не отставать от него. Парень обладал редким даром – он мог подолгу молчать, когда этого требовали обстоятельства. Сэр Хью был признателен ему за это в важнейший день своей жизни. Сейчас он особенно не был расположен к разговору, и его новый воспитанник проявил удивительное понимание и чуткость по отношению к желаниям своего господина.

Отсюда, с крепостного вала, сэр Хью мог наблюдать за медленным приближением небольшого отряда. Его дед прекрасно выбрал место для постройки замка – на небольшой возвышенности, с которой открывался прекрасный обзор и можно было следить за всеми, кто приближался к замку. А позади замка берег круто обрывался в море. Ни одна живая душа не могла проскользнуть сюда незамеченной. И хотя сейчас были относительно мирные времена, никто не мог сказать, как долго они продлятся.

Хью, прищурившись, наблюдал за приближающейся процессией: человек двадцать верховых и конный паланкин, в котором, скорее всего, ехала его падчерица. Подумав о ней, он тут же с беспокойством вспомнил о своей будущей жене. Еще одна заноза в его сердце! Должно быть, он просто сошел с ума, когда решился на эту женитьбу. У Изабеллы не было ни гроша, дни ее юности давно миновали, она была бесплодной – словом, брак с ней не мог принести ему ничего, даже королевской милости. Все его друзья и приближенные до сих пор удивлялись, что он дал согласие на этот брак, но они не знали и половины всего! Ведь это был его собственный выбор!

Впервые он встретил Изабеллу пятнадцать лет назад и так и не смог забыть ее. Тогда за ее юбку уже цеплялась маленькая дочь, а она сама была очередной раз беременна одним из своих так и не родившихся детей. Она была бледна и выглядела испуганной. Но всего один взгляд в ее широко раскрытые карие глаза заставил его потерять разум.

Он никогда не думал о том, что же именно он тогда почувствовал. Страстную ли влюбленность, обычное вожделение или один из своих странных приступов жалости и сочувствия. Они перекинулись едва ли дюжиной слов, и все же что-то заставило его мечтать о ней долгие месяцы после этой встречи. Когда он женился по выбору своего отца, он иногда видел Изабеллу в бледном, хрупком облике своей юной жены.

Его жена умерла менее чем через год после их свадьбы от жестокой лихорадки. Его второй брак с полногрудой, пышущей здоровьем женщиной, обладающей непомерным аппетитом как в еде, так и в постели, не продлился дольше, хотя на этот раз причиной стала излишне горячая лошадь. Несмотря на запрет мужа, Элоиза все-таки отправилась на прогулку верхом и поплатилась за это жизнью, забрав с собой и их еще не родившегося ребенка.

С тех пор он десять лет вдовел, пренебрегая долгом, требующим от него произвести на свет наследника. Он был полностью поглощен делами своего поместья и своих людей, получая нехитрое и ни к чему не обязывающее удовольствие от легкодоступных женщин.

Однако все это закончилось в тот момент, когда он узнал, что Изабелла Пекхэм овдовела.

Конечно, она могла преждевременно постареть, или самым печальным образом растолстеть, или стать ворчливой и раздражительной. Но это не имело для него никакого значения. Он все еще продолжал бредить ею. Замок Фортэм нуждался в хозяйке, а он – в жене. Он уже дважды женился ради того только, чтобы обзавестись наследником, во имя своего долга, так сказать. Оба брака трагически закончились безвременной кончиной его жен, которые так и не успели родить ему детей.

И на этот раз он решил выбрать себе жену сам.

Он был сильным, отважным человеком, способным без страха вступить в открытый поединок с врагами, безжалостный в сражении, яростный в бою, без колебания готовый встретить опасность один на один. Отвага и честь стали синонимами имени Фортэм.

Но одна только мысль о предстоящем разговоре с Изабеллой Пекхэм начисто лишала его мужества.

На этом самом крепостном валу он стоял три месяца назад в тот день, когда она приехала к нему, весь охваченный лихорадкой ожидания. Он уже планировал, как нежно и с любовью он будет обращаться с ней, с деликатностью не замечая откровенных признаков ее возраста и физических недостатков. Он ожидал увидеть полуинвалида – слабую и бесконечно нежную женщину, вынесшую множество страданий.

Когда он увидел ее воочию, то лишился дара речи. С тех пор он едва ли смог выдавить из себя несколько слов, когда они встречались.

Она выглядела еще моложе, чем пятнадцать лет назад, хотя он знал, что ей уже перевалило за тридцать. Лишь ее первая беременность закончилась удачно, она родила девочку. Теперь Джулиана уже успела сама овдоветь. Изабелла могла быть всего лишь на несколько лет моложе его самого. Он ожидал всего, чего угодно, но только не того, что она окажется еще красивее, чем он помнил.

Ее лицо представляло собой совершенный овал, обрамленный золотыми волосами. Ее мудрые, все понимающие глаза смотрели на него с сомнением и надеждой. Она двигалась легко и изящно, ее гибкое нежное тело, давно не знавшее бесплодных беременностей, приятно круглилось в нужных местах. А ее голос… тот самый чарующий голос, который держал его в плену все эти годы, стал еще нежнее, еще музыкальнее и теплее, когда она обратилась к нему с приветствием. И тогда он вдруг понял, какого же дурака он свалял.

Она была настоящим воплощением мечты молодого человека. Но он-то был уже далеко не молод, и он не мог позволить себе увлечься юношескими мечтами.

Он едва произнес пару слов за все те недели, что Изабелла провела в его доме. Он прекрасно знал, что она не помнит их первой встречи, которая совершенно ничего для нее не значила, а потому даже не стал упоминать об этом. По праву он мог взять ее к себе в постель, но, как ни странно, не желал этого, панически боясь, что и с этой его женщиной случится что-нибудь необратимое. Он честно скорбел по своей бледненькой первой жене. Он искренне оплакивал нелепую смерть второй жены и своего так и не родившегося ребенка. Но он был уверен, что не перенесет потерю женщины своей мечты.

– Милорд… – прорвался сквозь его витающие где-то мысли неуверенный голос Гилберта.

Он посмотрел на юношу. Тот вполне созрел для того, чтобы вызывать интерес женщин, хотя и был слишком молод для откровенного флирта. Гилберт был неплохим бойцом, хотя больше полагался на ум, нежели на мускулы, что было весьма опасно, так как грозило возможностью обмана и всевозможными осложнениями.

– Я знаю, парень, – сказал он устало. – Мы должны спуститься и приветствовать наших гостей, а также посланца короля. Сэр Ричард хороший человек и старый друг, хотя я сомневаюсь, что мне понравится его послание.

– Но ведь король послал вам меня, милорд, – сказал Гилберт с тревогой. – Разве вы не довольны мной?

Хью успокаивающим жестом сжал плечо юноши.

– Ты хороший парень. И что бы ни привез с собой сэр Ричард, надеюсь, что это нас всех порадует не меньше.

Конечно, он ошибался.

Леди Изабелла уже ждала процессию во дворе, и, несмотря на ее внешнее спокойствие, лорд Фортэм чувствовал, какие муки терзают ее душу. Как же ему хотелось подойти к ней, обнять ее за тонкую гибкую талию, привлечь к себе в безмолвной поддержке. Но он не сделал ни одного движения, просто кивнул ей в молчаливом приветствии.

Казалось, она едва замечает его присутствие, что его вполне устраивало. Он просто стоял рядом с ней в ожидании встречи с вновь прибывшими.

Сэр Ричард между тем слез с лошади и подошел к хозяину замка.

– Рад видеть тебя снова, сэр Ричард. Сколько лет сколько зим! – воскликнул лорд Фортэм.

Они давно и хорошо знали друг друга; насмешливый огонек сверкнул в глазах сэра Ричарда, когда он пожимал руку графа.

– Не думаю, что тебе придется долго радоваться, мой друг, когда ты увидишь, что я тебе привез, – прошептал он тихо. Затем поклонился Изабелле. – Миледи, – почтительно произнес он, целуя ей руку на французский манер.

Но Изабелла едва ли была способна оценить галантность гостя.

– Вы привезли мою дочь? – спросила она взволнованно. – С ней все в порядке?

– Она там, – ответил сэр Ричард, но Изабелла уже и сама двинулась к паланкину.

Ее изящное тело было напряжено, как струна. Сжав руки непроизвольным жестом, Изабелла молча наблюдала, как из паланкина выбирается молодая женщина.

Джулиана оказалась выше матери, ее длинные волосы были заплетены в две тугие косы, простая одежда свободно облегала угловатое тело. Она была далеко не так красива, как Изабелла, отметил Хью рассеянно, однако все же довольно хорошенькая.

Джулиана молча смотрела на мать, не делая попытки подойти и поздороваться, а Изабелла была настолько потрясена встречей, что застыла как изваяние и просто смотрела на своего единственного ребенка, которого она родила и потеряла.

Хью был просто мужчиной, который к тому же не отличался терпением. Поэтому он подошел к неподвижной Изабелле, взял ее за безжизненную ледяную руку и улыбнулся Джулиане.

– Добро пожаловать в замок Фортэм, дочка. Видимо, ему удалось поразить ее. Она отвела взгляд от бледного лица матери и пристально посмотрела на графа.

– Дочка? – повторила она изумленно.

– Ну да, ведь твоя мать скоро будет моей женой, значит, ты станешь моей дочерью, – пророкотал в ответ Хью, чувствуя себя нелепо огромным и шумным рядом с изящным нежным созданием, которое он по глупости выбрал себе в жены.

Но зато Изабелла бросила в его сторону взгляд, полный благодарности.

– Здравствуй, Джулиана, – тихо сказала она. – Я скучала по тебе.

Мгновенное, едва уловимое выражение боли мелькнуло на лице Джулианы и тут же исчезло. А затем она присела перед матерью – вся образец вежливости и дочернего долга. Но при этом не произнесла ни слова.

«Прекрасно», – подумал Хью, пытаясь скрыть невольную гримасу. Итак, ему придется иметь дело с двумя излишне эмоциональными женщинами в своем доме. Что ж, бывало и похуже.

– Горе тебе, неблагодарное дитя! – прозвучал нараспев чей-то новый голос.

Настроение Хью и вовсе упало, когда он увидел приближающегося к ним священника. Настоятель аббатства Святой Евгелины прибыл наблюдать за его бракосочетанием и позаботиться о духовном благополучии его многочисленных домочадцев, – еще одно досадное распоряжение короля. Один только взгляд, брошенный на бледное лицо, пылающие фанатичным огнем глаза и тонкие губы, сложенные в недовольную гримасу, вызвал у Хью мысль об Инквизиции.

– Тысяча извинений за то, что не сразу заметил вас и не поприветствовал должным образом, отец Паулус, – поспешно произнес Хью. – Добро пожаловать в замок Фортэм.

– Ваше семейство крайне нуждается в духовном руководстве, – все так же нараспев произнес аббат замогильным тоном. – Я могу лишь молиться, надеясь, что еще не слишком поздно!

«Да, дела все хуже и хуже», – мрачно подумал Хью.

Изабелла и ее дочь все еще настороженно смотрели друг на друга, священник угрожал покончить со спокойным, мирным течением жизни в замке, а сэр Ричард наблюдал за всем этим со злорадным любопытством. Только Гилберт сохранял подходящее к случаю торжественное выражение лица.

Хью глубоко вздохнул.

– Прошу всех в мой замок. Пора готовиться к пиру, – делано бодрым тоном произнес он. – Будем праздновать свадьбу, а также воссоединение семьи.

Невозможно было не заметить презрительной гримасы, которая промелькнула на лице Джулианы. Выражение лица священника стало еще более угрожающим, если такое вообще было возможно, а Изабелла стала выглядеть еще более несчастной, такой Хью вообще никогда ее не видел. Между тем сэр Ричард как-то бочком подвинулся к нему и с еще более злорадным выражением лица тихо пробормотал:

– Еще один сюрприз, Хью. Свадебный подарок короля.

Хью с подозрением уставился на него.

– Что-то мне подсказывает, что этот подарок меня не слишком обрадует, – так же тихо сказал он.

– Но зато развлечет твою жену и вновь обретенную дочь, – со зловещей усмешкой возразил сэр Ричард.

Хью оглянулся на замерших друг против друга женщин.

– Что-то не похоже, что их хоть что-то может развлечь, – пробормотал он себе под нос.

И в следующее мгновение он услышал его – назойливое звяканье бубенчиков, легкий тренькающий звук, наполнивший послеполуденный воздух. Затем он увидел высунувшуюся из-за занавесок паланкина ногу, яркие разноцветные чулки, не подходящие под пару туфли… и почувствовал приступ панического ужаса.

– Только не говори мне… – взмолился он.

– Ты и сам все понял, – радостным тоном заявил сэр Ричард. – Ты становишься счастливым обладателем любимого королевского шута аж до самого Рождества, когда его величество лично заедет сюда за ним, а заодно – чтобы благословить твой брак.

– Боже милостивый! – в безнадежном отчаянии прошептал Хью.

Сверлящие, словно буравчики, глаза священника впились в него, как будто он действительно мог прочитать его мысли. Сэр Хью сразу почувствовал себя неуютно.

– Бог милостив, – произнес он уже гораздо громче. – Мы рады приветствовать гостей в нашем скромном жилище.

– Аминь, – благочестивым тоном произнес Гилберт.

– Аминь, – откликнулся сэр Ричард, но по голосу можно было сказать, что все это очень его забавляло.

– Аминь, – вторил им шут, с неподражаемой легкой грацией сходя на землю.

У Хью в то же мгновение кровь застыла в жилах. Этот человек был слишком высок и хорошо сложен для шута, с взлохмаченными золотистыми волосами и подвижным умным лицом. Одежда его казалась совершенно невероятной: какие-то яркие, не подходящие друг к другу вещи были к тому же еще и порваны. А серебряные бубенчики на его рукаве могли свести кого угодно с ума.

Шут мгновенно вычислил сэра Хью.

– Ваша светлость! – воскликнул он патетическим тоном. – Господин и повелитель западных земель, хозяин великолепного…

– Граф Фортэм, – мрачно поправил его Хью.

– Я ваш смиренный слуга, – сказал шут и прямо перед изумленными взглядами собравшейся челяди вдруг свернулся в клубок и сделал несколько кувырков через голову, остановившись прямо у ног сэра Хью.

Леди Джулиана издала слабый возглас протеста, который Николас прекрасно услышал и понял. Священник также выглядел несколько обеспокоенным, однако шут просто взглянул в глаза сэра Хью как равный и чуть заметно усмехнулся.

– Мастер Николас Стрэнджфеллоу к вашим услугам, милорд. Прибыл сюда, чтобы развлекать и очаровывать, освещать ваши хмурые дни и притенять слишком солнечные.

– Терпеть не могу клоунов и шутов, – пробормотал Хью.

Усмешка Николаса стала чуть шире.

– Это вызов! Я никогда не уклоняюсь от вызова.

Ваша улыбка и благосклонность дамы,

Вот все, что мне надо, вот все, что я жду.

Вы громко засмеетесь, а она растает Вот лучшая награда бедному шуту.

Ни громкое неодобрительное шипение аббата, ни веселое фырканье сэра Ричарда не прошло незамеченным. Мрачно покосившись на них, сэр Хью пробурчал:

– И стихоплетов я тоже не люблю. Особенно тех, кто придумывает непристойные стишки.

– Я бы тоже с большим удовольствием имел дело с вашими женщинами, – заявил Николас.

– У нас почти нет женщин. В основном мужчины, воины.

– Вот как! Но, проигрывая в количестве, вы выигрываете в качестве! Честно говоря, я бы не смог выбрать между матерью и дочкой.

– А тебе и не надо никого выбирать, шут! – встрял в разговор сэр Ричард и добавил, обращаясь к Хью: – Вы можете запереть его где-нибудь, если хотите, Хью. Конечно, его послал король, но вам вовсе нет никакой необходимости терпеть его присутствие.

– Не думаю, что Генрих будет рад узнать, что я запер его любимую игрушку, – проворчал Хью, пристально глядя на шута.

Тот был похож и в то же время не похож на людей своей профессии. Он был высок и гибок, с широкими плечами и подвижным выразительным лицом, которое многие женщины, возможно, сочли бы красивым. Фортэм мог бы спросить на этот счет мнение своей жены, если бы осмелился заговорить с ней. В странных золотистых глазах шута светился ум, хотя они и были довольно хитрыми и чуточку сумасшедшими. Одно было совершенно ясно – шут короля Генриха не был обычным придворным шутом, и Хью не знал, радоваться этому обстоятельству или тревожиться.

– Мы собираемся праздновать свадьбу, – сказал он громко. – Необходимо заняться хозяйственными делами. Устраивайте своих гостей, миледи, а вечером нас ждет супружеская постель.

Он вовсе не хотел быть грубым. Он и сам не знал, как это сорвалось с его языка. Изабелла покраснела, отвернулась, и он заметил, как дрожит ее рука, которую она положила на плечо своей дочери. Так, значит, мысль о том, что придется разделить с ним супружескую постель, пугает ее? Он и в самом деле огромный, неуклюжий дурак, черт его возьми совсем.

– Я выслушаю вашу исповедь, сын мой, – возвестил священник. – И всех ваших домочадцев также. Не будет никакой свадьбы до тех пор, пока вы не покаетесь в грехах больших и малых и не очиститесь от скверны!

– Позвольте мне, единственному безгрешному среди вас, бросить первый камень, – произнес Николас своим мелодичным голосом. – Хотя, с другой стороны, я постараюсь избежать исповеди, ведь у меня нет грехов – я всего лишь бедный безвинный дурак.

Аббат громко фыркнул. Сэр Ричард покачал недоверчиво головой. А леди Джулиана Монкриф, давно потерянная дочь его жены, посмотрела на шута долгим пристальным взглядом и весело, от души рассмеялась.

5

Комната, отведенная ему, оказалась неожиданно роскошной для шута. Николас осмотрелся, когда за ним закрылась дверь и загремел засов. Она находилась довольно далеко от хозяйских покоев, ближе к основанию одной из пяти башен замка. Насколько он мог судить, под ним располагались только складские помещения, а над ним – вообще ничего. По всему было видно, что леди Изабелла содержала свой новый дом в идеальном порядке – во всяком случае, не приходилось беспокоиться о необходимых удобствах.

На самом деле его никогда не волновал вопрос о том, как добыть себе роскошную комнату и постель, – у него имелись свои собственные способы для этого. Как правило, он делал свое присутствие для других настолько раздражающим, что люди старались всеми силами избавиться от него, предоставляя ему все, чего он хочет, лишь бы оставил их в покое. Но на этот раз ему вовсе не пришлось напрягаться.

Что было весьма удачно, учитывая боль, которая мучила его. И теперь он направился прямо к постели и упал лицом вниз на промявшийся под ним тюфяк. Ему хотелось закричать или хотя бы громко застонать. Тройное сальто на глазах у изумленной публики довершило работу, начатую твердой рукой аббата. Николас понимал, что раны вновь начнут кровоточить, и, если он не сможет сейчас снять рубаху, она обязательно присохнет к ранам и ее придется отдирать с мясом, потом все будет долго и мучительно заживать. Но ему было сейчас все равно. Рано или поздно Бого найдет способ проникнуть в покои своего господина, чтобы обеспечить его целебной мазью, чистой одеждой и едой. А сейчас надо просто ждать.

Николас умел не замечать боли – этому искусству он научился еще в юности. Он рассматривал это всего лишь как еще один из своих многочисленных талантов. Сейчас он просто закрыл глаза, с удовольствием вдыхая свежий запах чистых льняных простынь.

К завтрашнему дню он должен быть в форме, и он не доставит удовольствия отцу Паулусу, обнаружив перед ним свою боль. Его бесцеремонно выкинули из жизни замка, а значит, его присутствие не потребуется вплоть до самой свадьбы, которая должна состояться завтра. У него более чем достаточно времени, чтобы набраться сил и залечить раны. Он никому не позволит увидеть свою слабость. Только не в этой щекотливой ситуации.

Николас устало закрыл глаза. Поездка в этом чертовом паланкине казалась бесконечной, и даже присутствие леди Джулианы не развлекало его. Все, на что он был способен, – это не замечать боли. У него не осталось даже сил, чтобы немного подразнить очаровательно стыдливую вдовушку.

Начинало темнеть, он был голоден, но спина слишком сильно болела, чтобы двигаться. Где, черт возьми, носит этого Бого, когда он так нужен!

Николас потерял счет времени. Возможно, прошло несколько часов, а может быть, и меньше. Наконец он услышал, что кто-то подошел к двери. Он знал, что его заперли. Возможно, он даже мог бы поблагодарить сэра Ричарда и добрейшего отца Паулуса за высокую честь, которой они его удостоили. Для человека с воображением возможностей для мести открывалось бесконечное множество, а Николас никогда не жаловался на недостаток воображения. Он, не двигаясь, слушал, как кто-то возится возле двери, лелея в своем мозгу всевозможные способы пыток своих врагов.

– Мастер Николас? – Это был Бого, голос его звучал растерянно. – Они заперли вас там!

– Я знаю, – с покорным вздохом ответил Николас. – Найди леди Изабеллу и постарайся, чтобы она дала тебе ключ.

– Вам больно?

Ответ Николаса был весьма кратким и выразительным. Бессердечный смех Бого отнюдь не улучшил ему настроение.

– Я вернусь сразу, как только смогу, – сказал слуга и поспешно удалился.

Николасу ничего другого не оставалось, кроме как ждать, проклиная аббата и его тяжелую руку. Он полностью доверял Бого. Его слуга мог ловко и быстро обделывать самые разные дела. Он понимал, что никто не должен догадаться, что Николас ранен, хотя соблюдение осторожности усложняло задачу. Ничего. Николас готов все выдержать. У него богатый опыт и ангельское терпение.

Комната почти полностью погрузилась во тьму, когда он наконец услышал звяканье ключа в замочной скважине. Он не собирался даже повернуть голову в сторону входящего – боль в спине к этому моменту уже была почти невыносимой. Незачем притворяться перед Бого, который знал все или, по крайней мере, большую часть его секретов.

– Пора бы уже давно тебе прийти, – проворчал Николас в подушку, когда в комнате появилось озерцо света от свечи. – Не мог, что ли, побыстрее придумать какую-нибудь удобоваримую ложь? Я уже чуть не блюю от боли. Надеюсь, ты раздобыл мне хотя бы эля?

– Я никогда не лгу.

В других обстоятельствах нежный женский голос не должен был бы вызвать подобного шока, но Николас был слишком измучен, чтобы понять, что походка вошедшего гораздо легче, чем у Бого, или различить легкий приятный запах корицы в воздухе.

Он попытался сесть, но боль просто разрывала его, и, тяжело дыша, шут упал обратно на постель.

– Что вы делаете здесь? – потребовал он ответа суровым тоном.

– Ваш слуга пришел искать мою мать, но она скачет вокруг своего нового мужа, – холодно отвечала Джулиана. – Он пытался убедить меня, что не стоит беспокоиться на ваш счет, но, учитывая ваше кувыркание на дворе перед моим… перед лордом Хью, я решила, что у вас должна сильно болеть спина. На этот раз, я думаю, вы не станете возражать, если я полечу вас.

Он все-таки повернул голову, чтобы видеть ее. Три свечи в подсвечнике, который она держала в руке, освещали их обоих. В комнате было холодно, но Николас чувствовал тонкую пленку пота на своей коже. И несмотря на ужасную боль, он не хотел, чтобы нежные теплые руки Джулианы касались его.

– Пришлите сюда Бого, – резко сказал он.

– Не могу. Аббат забрал его на исповедь. У него не было ни единого шанса вырваться.

Николас коротко хохотнул.

– Уж и не знаю, кого мне жаль больше – Бого или добрейшего аббата.

– Не думаю, что отец Паулус заслуживает сочувствия после того, что он сделал с вами, – заметила Джулиана.

– Уходите, миледи. Я подожду Бого. Он отвернулся, отвергая ее помощь.

– Ваша рубашка совершенно испорчена, – спокойно сказала Джулиана, словно не замечая его отказа. – Не следовало бы отдирать ее от вашей спины, раны опять будут кровоточить. Лежите спокойно. Я постараюсь немного размочить засохшую кровь, я принесла воды.

– Уходите…

– Лежите спокойно, – повторила она.

На этот раз Николас послушался, чувствуя себя слишком плохо, чтобы спорить. Первое же прикосновение мокрой холодной ткани вызвало резкую боль, он выгнулся и пробормотал сквозь зубы ругательство. Затем снова упал на постель и постарался забыться, отделив свое сознание от боли, от прикосновения ее мягких нежных рук, от запаха корицы и легкого звука ее дыхания.

Он, должно быть, задремал – совершенно невозможная вещь, если учесть, что он никогда не спал в присутствии женщин. Но Джулиана Монкриф была необычной женщиной, да и чувствовал он себя хуже, чем обычно. Значительно хуже. Он очнулся, когда Джулиана сняла с его спины мокрую ткань, и, повернув голову, увидел, что она стоит над ним в своей блеклой одежде, а в руке держит довольно опасный на вид кинжал.

– Уж не хотите ли вы лишить меня мужского достоинства, миледи? – невнятно пробормотал он, сжав зубы от боли. – Или вырезать мое сердце?

– Если бы я решила отрезать какую-нибудь часть вашего тела, то, скорее всего, выбрала бы язык, – заявила она ехидно.

– А вот это было бы страшной ошибкой с вашей стороны, милая. Вы еще незнакомы с теми радостями, которые может доставить вам мой язык. Он способен подарить вам потрясающее наслаждение, причем не произнося ни одного слова.

– Понятия не имею, о чем вы, и, скорее всего, предпочту никогда не узнать. Несомненно, это что-то непристойное.

– Это вам самой приходят в голову непристойные мысли, миледи.

Выражение ее лица ошеломило его. Ясно, что вдовица совершенно не оценила его похотливых намеков. Интересно, почему?

– Я собираюсь всего лишь разрезать вашу рубаху, – сказала она, не обращая внимания на его попытки заигрывать с ней. – Если у вас нет другой, то я попрошу леди Изабеллу подобрать вам что-нибудь взамен.

– У меня достаточно одежды. Можете оставить эту себе на память в качестве любовного сувенира.

– Лучше бы вам придержать язык, а то как бы я не передумала, мастер шут, – пробормотала она.

– Я всецело доверяю вам, миледи.

Хотя он и не ожидал, что она начнет грубо разрывать на нем рубаху, его все же приятно удивили ее осторожные, деликатные движения, когда она медленно вела кинжалом вдоль его спины, разрезая пропитанную кровью и водой ткань, стараясь не касаться кожи. Разрезав рубаху, она осторожно сняла ее со спины, и ее резкий вдох, похожий на всхлип, сказал Николасу, что отец Паулус потрудился на славу, определяя меру его наказания.

Холодный ночной воздух принес его разорванной плоти одновременно и боль, и успокоение.

– Вы собираетесь молиться надо мной? – спросил он. – Или все же сделаете перевязку?

– Молитва едва ли вам поможет, думаю, вы безнадежны, – произнесла она чуть дрожащим голосом. – Сейчас я намажу вам спину целебной мазью. Будет больно, – предупредила она его.

– Как всегда, – отвечал он, стискивая зубы в ожидании прикосновения ее рук.

Это было даже хуже, чем он ожидал, – не боль, а удовольствие. Она так легко касалась его израненной спины, что казалось, его ласкают нежные крылья бабочки. Джулиана наклонилась над ним, увлеченная врачеванием, и он чувствовал, как по его руке скользит ее тяжелая длинная коса, как теплое дыхание согревает ему кожу. Он чувствовал, как твердеют его чресла. И тогда он закрыл глаза и улыбнулся своему грешному наслаждению, представляя себе, как он будет возвращать ей эту нежность и эту заботу, когда придет время. Она что-то мурлыкала себе под нос, какую-то тихую мелодию, которая, как он предположил, была призвана удержать опасного дурака от резких движений. Он подозревал, что она даже не догадывается, какое действие производит на него ее голос. Ему захотелось перевернуться на спину и, наплевав на боль, притянуть Джулиану к себе, крепко-крепко. Он сдержался.

– Как продвигается воссоединение с вашей матушкой? – спросил он, стараясь отвлечься от неуместных сейчас мыслей.

Песня резко оборвалась, а ее руки застыли на его спине. Он сразу почувствовал, как она напряглась.

– Полагаю, это совершенно не ваше дело.

– Меня мучает непереносимая боль, миледи, – сказал он. Явная ложь, конечно. В действительности мазь и прикосновение ее прохладных ладоней были восхитительно успокаивающими. – Мне необходимо отвлечься.

– Подумайте о своих грехах.

– Я бы предпочел думать о ваших.

– У меня нет грехов! – выпалила вдруг она.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на нее, когда она снова наклонилась над его спиной.

– Святая средь нас, грешных! Как же я сразу не распознал это чудо! Тысяча извинений. А как насчет ложной гордости? Неужели даже этого греха за вами не водится?

Едва заметная улыбка тронула ее сурово сжатый рот.

– Я сказала глупость, – призналась Джулиана. – Никто не безгрешен. Просто мои грехи слишком обычны, чтобы заинтересовать кого бы то ни было. Однако я не собираюсь делиться ими ни с кем, кроме моего духовника.

– Похоже, наш аббат весьма интересуется любыми грехами, даже самого последнего слуги. – Николас громко застонал, больше для эффекта, чем из-за действительной боли. – Ради всего святого, отвлеките же меня чем-нибудь, миледи! Расскажите мне о ваших грехах, а я вам поведаю о своих.

– Нет, благодарю вас.

– Тогда я первый. Говорят, что я сумасшедший. Но, впрочем, это не новость, ведь все шуты такие. Не то чтобы это был грех, хотя отец Паулус может поспорить, что моя прискорбная умственная неполноценность – это всего лишь наказание за грехи моих предков.

– Я не думаю…

Джулиана прервала сама себя, как только с ее губ готовы были сорваться какие-то интересные признания. Но Николас никогда так просто не сдавался.

– Вы не думаете что, миледи? Что я сумасшедший? Но станет ли разумный человек говорить в рифму, одеваться, как я, пренебрегать благопристойными манерами и обращаться со своим господином и хозяином как с равным, невзирая на его высокое положение? Откажется ли разумный человек от того, чтобы ехать верхом, если другой способ передвижения медленнее и неудобнее? Станет ли разумный человек кататься на спине после того, как по ней прошелся кнутом излишне ревностный священник?

– Да, если у него на то есть причины, – сказала Джулиана спокойно.

Это внезапно отрезвило его. Он был опрометчив и безрассуден с леди Джулианой. Впрочем, безрассудность – один из его многих грехов.

– Возможно, – согласился он. – Так какие же еще грехи меня беспокоят? Я жаден, прожорлив, люблю вино и эль, и хорошую еду, и грешных женщин. Я сластолюбив, груб, ленив и труслив. Я всегда просыпаю мессу, лгу на исповеди и готов покувыркаться с любой леди, которой это нравится, будь она хоть шлюха, хоть монахиня или даже святая. – Он перевернулся на бок и посмотрел на нее сквозь золотистый полумрак. – И никогда не принимаю «нет» в качестве ответа.

Она не двигалась. Она сидела на краю постели рядом с ним, руки сложены на коленях, в карих, широко раскрытых глазах застыло беспокойство.

– Значит, вы гораздо больше похожи на других мужчин, чем вы полагаете, – сказала она. – Насилуете, разбойничаете, грабите…

– Я еще никогда никого не насиловал, – сказал он, улыбаясь. – У меня нет необходимости брать штурмом крепость, когда существуют гораздо более интересные способы разрушить возведенные баррикады. И я слишком ленив, чтобы разбойничать и грабить. Для этого надо ездить верхом.

– А вы никогда не ездите верхом?

– Никогда. Я не доверяю этим огромным злобным тварям. Они так и норовят наступить вам на ногу или сбросить с седла. Признайтесь, вы же были только рады тому, что вам пришлось ехать в паланкине вместе со мной.

– Нет, вы все-таки сумасшедший, – сказала Джулиана решительно. – И это – лучшее тому доказательство.

Николас перекатился на спину и заглянул прямо ей в глаза.

– Возможно, вы действительно святая, миледи, – сказал он. – Моя спина чудесным образом исцелилась.

– Вам еще очень далеко до исцеления, – произнесла она сурово. – И не следует так лежать.

– У меня действительно все в порядке. Но в любом случае первый раз я собираюсь быть наверху. Позже мы придумаем что-нибудь более оригинальное.

Краска разлилась по ее щекам, чему он был искренне удивлен – ведь, в конце концов, она была вдовой, женщиной, которая провела почти десять лет замужем за предположительно сластолюбивым стариком. Согласно полученной Николасом информации, она содержала свой дом в образцовом порядке, и если не принесла наследника своему мужу, то во всем остальном полностью его удовлетворяла, в противном случае старик быстренько освободился бы от нее как от бесплодной жены.

Джулиана явно собиралась уйти, но он крепко ухватил ее за запястье, удерживая подле себя. Он не сделал ей больно, он никогда не испытывал удовольствия, причиняя боль другим, но он и не мог позволить ей ускользнуть от него. Он был очень силен – мало кто знал об этом – и потому удерживал ее, почти не прилагая к этому усилий.

Она боролась несколько мгновений, пытаясь разжать его руку или оттолкнуть его. Может быть, она толкнет его ногой. Тогда у него появится возможность схватить ее за ногу и удержать ее здесь до тех пор, пока не закончит с ней. Пока не заставит ее мурлыкать от удовольствия.

Однако она вовремя вспомнила о своем достоинстве и перестала сопротивляться.

– Отпустите меня, – сказала она. – Пожалуйста. Ее голос звучал обманчиво спокойно. Но его это не могло обмануть.

– Я не хочу. Сжальтесь надо мной, святая Джулиана. Один ваш целомудренный поцелуй излечит все мои раны и наставит на истинный путь.

– Сомневаюсь, что вы собираетесь ограничиться одним целомудренным поцелуем.

Она попыталась придать своему голосу суровое выражение, и на короткое мгновение ему показалось, что она просто прикидывается скромницей. Но вдруг он заметил настоящий страх в глубине ее карих глаз и тут же отпустил ее.

Она вскочила с постели и отошла подальше от него так поспешно, что стало ясно: она боялась чего-то. Возможно, его. А возможно, мужчин вообще. Возможно, теперь она полагала себя в безопасности. Но она не была в безопасности, хотя Николас на мгновение почувствовал странное отрезвление.

Просто позор, если его святая Джулиана считает отвратительным занятие любовью. Она слишком желанна и мила, чтобы растрачиваться на неоправданные страхи. Должно быть, ее муж и в самом деле обращался с ней мерзко.

Придется найти к ней особенно деликатный подход, слава богу, он достаточно опытен и умел, чтобы действовать тонко. Но так или иначе, а она будет лежать перед ним, рыдая от счастья, даже еще не понимая, что именно с ней произошло.

Но эту крепость придется брать хитростью, а не силой. Николас улыбнулся, сейчас главное успокоить ее, пусть даже и обманом.

– Я напугал вас, миледи? Уверяю, я вовсе не собирался быть непочтительным. Ведь я всего лишь дурак, который не искушен в обращении с благородной леди.

– Напротив, вы слишком умны, – выпалила она. Ни его слова, ни тон ни в малейшей степени не обманули ее.

Это ему понравилось. Это было опасно, очень опасно – ее способность видеть насквозь все его хитрости, – но это и привлекало его в ней.

Гнев леди ранит меня глубоко,

В печаль мое сердце погружено.

Пусть на устах моих печать,

Она не сможет шуту отказать.

Джулиана выглядела более чем разгневанной, и Николас подумал, что, на его счастье, в этой почти спартанской комнате у нее под рукой не оказалось какого-нибудь подходящего предмета. Она вполне могла бы запустить в него чем-нибудь тяжелым.

– Я совершила ошибку, придя сюда, чтобы оказать вам помощь, – сказала она резко.

– Но, миледи, ведь это долг святых ухаживать за несчастными. Считайте это епитимьей за совершенные вами грехи.

Она стояла возле двери, но уходить не спешила – обстоятельство, весьма его порадовавшее.

– Пожалуй, я вспомнила пару грехов, – произнесла она задумчиво.

Все же она поразительная женщина.

– О миледи, поведайте мне о них, – сказал он, поднимаясь на локте. Спина все еще болела, но он действительно почувствовал себя лучше и готов был не замечать эту боль, если бы Джулиана дала ему хоть каплю надежды.

Ее чарующая улыбка была дразнящей и чертовски соблазнительной.

– Лорд шут, я согласна, – произнесла она низким глубоким голосом, в котором слышалось обещание. Она двинулась к нему, чуть покачивая бедрами, на губах играла призывная улыбка, и он уже протянул к ней руки, стараясь не замечать пульсирующей боли в плечах.

Она с изящным проворством уклонилась от его объятий, схватила кувшин с водой, в котором мочила тряпку, и резким движением перевернула его над головой Николаса.

Она была за дверью еще до того, как он успел понять, что произошло. К тому времени, когда он не на шутку разозлился, его ушей достиг замирающий в глубине темного коридора смех.

Николас скинул с плеч остатки своей разорванной мокрой и грязной рубашки и провел рукой по волосам, сбрасывая с них капельки воды. Он все-таки заставил печальную леди Джулиану засмеяться. Ради этого он готов был вытерпеть тысячу обливаний.

Он обязательно заставит ее смеяться вновь. Он прогонит скорбь и страх из ее карих глаз, он научит ее любить свое стройное, сочное тело. И станет любить ее, часто и долго.

А когда он уедет, кубок святой Евгелины и безгрешность леди Джулианы исчезнут отсюда навсегда.

6

Смех Джулианы оборвался сразу же, как только она вошла в свои покои. Это было большое помещение с примыкающими к нему дополнительными комнатами. Она полагала, что придется делить жилье с другими женщинами, как это часто бывает в больших домах. На самом деле это была одна из многих вещей, которые заставляли ее вспоминать спокойную, устроенную жизнь в Монкрифе – отдельная комната и личная постель.

Другие женщины могли храпеть, или не любить мыться, или даже, случалось, носили в своих волосах и одежде насекомых.

Но сейчас она предпочла бы дюжину женщин, кишащих насекомыми, той, что сидела в кресле возле очага. Леди Изабелла взглянула на свою дочь, спокойное лицо не выражало никаких эмоций, но руки сжимали на коленях бесполезное рукоделие.

– Миледи, – приветствовала гостью Джулиана с холодной вежливостью. – Чему я обязана честью вашего визита?

Это была тщетная надежда, что ее мать не собирается здесь оставаться, но, по крайней мере, завтра она станет замужней женщиной и ей придется делить постель с этим огромным, жутковатым мужчиной, который назвал Джулиану «дочкой».

– Это моя комната, Джулиана. Я хотела, чтобы ты побыла со мной, хотя бы одну ночь.

Джулиана обернулась на полуоткрытую дверь, за которой толпились несколько женщин из прислуги, очевидно сгорающих от любопытства. Она вернулась и резко захлопнула дверь прямо перед их носами.

– Хорошо, – произнесла она безразличным тоном.

– Аббат просит, чтобы мы пришли к нему, – продолжала Изабелла, нисколько не утратив присутствия духа от холодности дочери. – Полагаю, он намерен исповедовать нас, прежде чем он приступит к своим обязанностям.

– Но мне не в чем исповедоваться.

Улыбка Изабеллы получилась чуть-чуть кривая.

– А как насчет десяти заповедей?

– Почитать отца своего и мать свою? Но разве я проявила хотя бы малейшее непочтение к вам, миледи?

Джулиана изо всех сил старалась, чтобы у нее не дрожал голос. Ей совершенно не хотелось говорить или даже думать об этом. Она бесконечно устала от долгого и беспокойного путешествия в паланкине, ее растревожила и странно возбудила встреча с мастером Николасом. У нее просто не было сил ни обсуждать свои грехи с этим жестоким священником, ни тем более ссориться с матерью.

И в самом деле, Изабелла была гораздо больше похожа на мечты Джулианы, чем на монстра, которого рисовали в воображении ее обида и боль разлуки. Изящная, хрупкая женщина, сидящая сейчас возле камина, выглядела гораздо моложе своих лет, а ее мягкий нежный голос бы тем же самым голосом, который шептал слова утешения рыдающей девочке. Эти маленькие теплые руки гладили Джулиану по волосам, успокаивая и утешая в горькие минуты. Эти огромный карие глаза были полны слез в тот последний раз, когда Джулиану увозили в ее новый дом, к престарелому мужу, не обращая внимания на ее мольбы и рыдания.

Странно, но она совсем забыла о том, как плакала тогда мать. И если ее мать все-таки не была бесчувственным монстром, который рисовался в ее воображении все эти годы, то что же тогда было правдой, а что не было?

– Ты самая почтительная дочь на свете, – мягко сказала Изабелла. – Но ты все-таки не простила меня, не так ли? Ты думала, что я могла тебя спасти и не сделала этого.

– Я думала, что ты могла хотя бы попытаться, – прошептала Джулиана.

– О, мой ангел… – начала прерывающимся голосом Изабелла, но громкий стук в дверь прервал ее, и Джулиана поспешила открыть, лишь бы только прервать этот мучительный разговор.

Она сразу узнала слугу мастера Николаса, стоявшего за дверью, – смуглолицего, опасного на вид человека, который являлся прекрасным дополнением к хитрецу, называющему себя дураком.

– Отец Паулус зовет вас, миледи, – произнес он хриплым голосом, при этом сам он выглядел явно недовольным. – Я отведу вас к нему, прежде чем проведаю своего хозяина.

– Ваш хозяин в полном порядке, Бого, – сказала Джулиана. – Он только что насладился холодным купанием.

Она хотела смутить или озадачить его своими словами, но вместо этого ужасное лицо слуги озарилось веселой улыбкой.

– Что вы сделали с ним, миледи? Но, что бы это ни было, это все неважно, если хотите знать мою точку зрения. Вы очень ему подходите.

– Я подхожу ему? – повторила она потрясенно. – Да я не желаю иметь с ним ничего общего!

И прежде чем Изабелла захотела бы задать не слишком удобные вопросы о том, как ее дочь оказалась наедине с шутом, Джулиана поспешно продолжила:

– Мы сами найдем путь в покои аббата, а вы больше нужны своему мастеру Николасу.

– Ну да, конечно, вы же его уже повидали, – отозвался Бого. Он посмотрел через плечо Джулианы на леди Изабеллу, и его манеры тут же изменились.

– Вам не нужна моя помощь, леди Изабелла? – почтительно спросил он.

Она улыбнулась ему. Такая улыбка могла очаровать любого мужчину, подумала Джулиана. Были времена, когда она сама обладала такой же чарующей улыбкой, что и ее мать. Она могла превратить мужчину в своего раба с помощью одного лишь нежного слова или ласкового взгляда, но лишь до того момента, когда поняла, что больше не хочет, чтобы ее окружали рабы. Она хотела лишь одного – чтобы все оставили ее в покое.

– Благодарю тебя, Бого, – тихо сказала Изабелла. – Не беспокойся. Отец Паулус исповедует в большой часовне? Я хорошо ее знаю. Я провела много часов в молитвах в ее благословенных стенах.

– Вы молитесь о прощении своих грехов? – спросила Джулиана, ненавидя себя за ту мелочность, которая не позволяла ей придержать язык.

Изабелла повернулась к ней со спокойной улыбкой.

– В отличие от тебя, моя дорогая, я далеко не безупречна.

Она поднялась, отложила рукоделие на деревянное кресло позади себя.

– Так мы идем, – обратилась она к Джулиане. – Чем скорее мы покаемся в своих грехах, тем скорее их нам отпустят. Разумеется, для тебя это будет совсем недолго.

Джулиана прикусила губу. Нежный голос Изабеллы заставлял ее чувствовать себя капризным ребенком, требующим луну с неба. Но на самом деле она не хотела луну. Ей была нужна только ее мать.

– И в самом деле, – сказала она.

Она следовала за легкой фигуркой матери в полутемный каменный холл замка Фортэм, отчаянно желая, чтобы она сама умела двигаться с таким же изяществом и легкой грацией. Спуск по винтовой лестнице показался Джулиане бесконечным, и она начала зевать к тому времени, когда они достигли обширной часовни замка.

Аббат ждал их с выражением крайнего нетерпения на бледном, бесцветном лице. Его тонкие губы кривились от раздражения. Этот маленький худой человек казался на первый взгляд совершенно безвредным, но Джулиана видела, что сотворили эти худые руки со спиной шута, и уже не могла обманываться насчет аббата.

– Дочери Евы! – приветствовал он их громким голосом. – Падите ниц и слушайте свою епитимью.

– Но, отец Паулус, – попыталась возразить Джулиана. – Мы ведь еще не исповедались…

– Не смейте указывать мне, миледи! Господь говорил со мной, он послал меня в это гнездо разврата, и я не потерплю неповиновения! Если хотите заслужить прощение за свои многочисленные грехи, распростритесь у ног его, на виду у всех, кто войдет сюда.

К ужасу Джулианы, ее мать опустилась на колени, а затем легла, вытянувшись во весь рост на холодном каменном полу часовни, готовая с покорностью принять епитимью. Отец Паулус перевел свой пронзительный взгляд на Джулиану:

– На пол, леди! Или я позову слуг, которые заставят вас быть покорной!

У Джулианы были некоторые сомнения по поводу того, что священник обладает таким влиянием на здешних обитателей, но она решила не проверять этого. Она легла на пол лицом вниз рядом с матерью, дыша в ледяные камни возле своей щеки.

– Вы сами знаете свои прегрешения! – монотонно начал отец Паулус, возвышаясь над ними. – Сластолюбие, похоть, греховные желания, которые вы скрываете в своих сердцах, в своих душах и мыслях.

Джулиана не собиралась признаваться в своей похоти, поскольку одна только мысль об этом вызывала у нее дрожь гораздо более сильную, чем ледяные камни часовни. В углу она заметила жаровню, но та не горела. Ясно, что отец Паулус считает правильным умерщвлять плоть при любой возможности, будь то плеткой или холодом.

– Дочери сатаны! – продолжал завывать громким голосом священник, и каменные стены часовни отзывались ему многоголосым эхом. – Вы рождены, чтобы смущать и соблазнять мужчин, сбивать их с пути истинного, калечить их души и жизни. В вас заключено все зло! Зная об этом, я защищен от ваших злых намерений и желаю защитить всех, кто меня окружает. Я покажу им истинный путь и заставлю вас обеих свернуть с дороги идолопоклонства и похоти, которую вы избрали.

Джулиана издала было непроизвольный возглас протеста, а Изабелла лежала совершенно безмолвно и даже ни разу не пошевелилась.

– Мир погряз во зле и пороках, а женщина – причина всех зол, инструмент дьявола, посланный на землю, чтобы погубить цветок добра и благочестия в мужчине. Единственная надежда на спасение – это целомудрие, смиренность и покорное молчание.

Смиренность не проблема, размышляла Джулиана, слушая эти безумные речи, но что касается целомудрия, тут уже возникали некоторые сложности. А о покорном молчании вообще говорить не приходится, это совершенно неприемлемо.

– Моя мать завтра выходит замуж, отец Паулус, – сказала Джулиана, поднимая голову. – Как она может принять клятву целомудрия? Разве не церковь учит нас, что брак нужен для того, чтобы плодиться и размножаться?

– Молчи, несчастная! – загремел над ее ухом голос аббата. – И ты, и твоя мать давно показали свою бесплодность и бесполезность в глазах церкви! Не смей учить меня церковным доктринам и добавлять грех ереси к своим бесчисленным прегрешениям! Наказание за ересь – костер! А я никогда не уклоняюсь от своего долга!

Вот тут уж Джулиана поняла, что молчание и в самом деле благо. Она ни на минуту не усомнилась в словах отца Паулуса. Тот, кто мог так исполосовать кнутом беднягу Николаса, без колебания отправит на костер еретика.

На мгновение воспоминание о шуте ввергло ее в смятение. Не вид кровавых ран и не белые полосы от предыдущих шрамов вспомнились ей, а широкие плечи, сильные мускулы, то, как он лежал, раскинувшись на кровати, повернув голову, и смотрел на нее своими странными глазами… Это было такое тревожащее воспоминание, что ей пришлось потрясти головой, чтобы избавиться от него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.