# Я дышу!

Анн-Софи Брасм

Роман шестнадцатилетней школьницы из Метца – самый громкий дебют, сенсация во французской литературе последних лет. Роман о сверстниках. О жажде власти, циничной и жестокой. О жажде свободы, порой столь же жестокой и беспощадной. О страстной дружбе, перерастающей в рабское повиновение, и о бунте, который кончается убийством. А главное, о беспощадной борьбе двух индивидуальностей, двух психологий, которая длится несколько лет и заканчивается трагически.

Обаяние книги – в контрасте остроты переживаний главной героини и лаконичного стиля неторопливого повествования, избранного автором. Здесь нет языка захлебывающихся эмоций, сбивчивого синтаксиса задыханий, непосредственных оговорок юношеского дневника. Воспоминания текут равномерно и как бы неторопливо. И это ровное дыхание рассказа служит ключом к образу главной героини. Слабая окажется сильнее силы. Рабыня станет свободной, хотя за эту свободу заплатит страшной ценой. Та, что задыхалась, сможет сказать: «Я дышу!»

> В нас живет неведомое существо, которое говорит на своем языке и с которым рано или поздно нам приходится вступить в беседу.

> Франсуа Тайандье. «Аньелка»

## * * *

Ночь для нас – это царство холодного, беспросветного мрака. Он проникает через центральный коридор под железную дверь и заполняет собой крошечное, замкнутое пространство камер. Этот незваный, надоедливый гость является к нам каждую ночь. Он мгновенно окутывает все вокруг, и до самого рассвета – хоть глаз выколи – не видно ни зги, лишь пустота и мрак без начала и конца.

Начало ночи знаменуют собой тяжелые шаги уходящих надзирательниц. Ровно в полночь наступает полная тишина, которую уже ничто не нарушит. Именно в этот момент всеми нами овладевают чувство одиночества и растерянность.

И еще мы страдаем от бессонницы.

Я знаю, что в тюрьме заснуть невозможно. Это первое, что я усвоила, попав сюда. Сколько бы мы ни вертелись на наших матрасах, посапывали, покашливали и даже уговаривали себя вслух, что отдыхаем, здесь, в той полной изоляции, в которую мы попали, нам никак не удается заснуть.

Есть женщины, которые плачут. Первое время – в голос, это вопль возмущения и обиды. Так они протестуют против несправедливости, выплескивают свое горе. Со временем, через месяцы или даже годы, они научатся плакать тихо, а потом совсем беззвучно. Однако я все равно чувствую их присутствие, знаю, что они живы, рядом, просто свыклись с тишиной.

Есть женщины, которые молятся, хотя на первый взгляд может показаться, что им совершенно на все наплевать. Но как только темнеет, они первыми возводят глаза к небу и обращаются к нему с молитвами. Для них это единственный способ избавиться от душевных мук.

Есть женщины, которые просто грезят с открытыми глазами, вспоминают близких, прежнюю жизнь, ее спокойное течение – эти навязчивые воспоминания как будто притупляют муки ожидания. Иногда им даже удается забыть, что впереди еще долгие годы неволи. Кто-то жалеет о случившемся, кто-то нет, а некоторые со временем просто становятся другими людьми.

Но одно я знаю твердо: никто из них не может заснуть. Я знаю это по себе. Я очень старалась и все равно не смогла.

Главное наше лекарство – тишина. Это она помогает нам оглядываться назад, осмыслять случившееся, признавать ошибки. Она заставляет нас думать, сомневаться, она наш поводырь, она помогает справляться со страхами или же сеет в душе новые, избавляет от терзаний или доводит до безумия. Она же примиряет нас с самими собой, облегчает груз времени, стирает то, что мы хотели бы забыть.

И все это длится до тех пор, пока на рассвете из коридора вновь не доносится шарканье надзирательниц, возвещая о начале нового дня, как две капли воды похожего на предыдущий.

Вот что такое здесь, за решетками тюрьмы, наши ночи.

## Я НЕ ЗАБЫЛА

Мне кажется, я давно все забыла. Радость, лень, запахи, безмолвие, свои чувства. Забыла цвета, звуки, людей, их голоса, их безразличие и их улыбки, смех, слезы, счастливые минуты и моменты унижения, свои выходки, обиды, потребность в любви, первые годы моей жизни. Но иногда в этой камере, погруженной во мрак, где меня пробирает дрожь от постоянного одиночества, прошлое возвращается ко мне. И вдруг подает голос. Возможно для того, чтобы заполнить пустоту настоящего. Сегодня в этих стенах моя память рвет на мелкие кусочки картины прошлого, как неудачные, нечеткие фотографии.

Конечно, все это неправда, и я ничего не забыла, просто бегу от воспоминаний.

Моя жизнь могла бы быть совершенно нормальной. Распорядись я ею по-другому, и я прожила бы ее не хуже любого из вас. Правда, в том, что случилось, все-таки не только моя вина: просто в какой-то момент я была доведена до предела, ну а дальше все покатилось под гору и остановиться было невозможно. Так мне кажется, но я могу и ошибаться.

На первый взгляд моя прошлая жизнь однообразна и пуста. Окружающие меня почти не замечали, я же их просто не понимала. Я жила, потому что так было надо, именно так и никак иначе, а мне оставалось только подчиняться, терпеть и помалкивать. В конце концов, я была обычной девчонкой, мне и в голову не приходило задавать себе вопросы, я брала то, что мне давали, и больше ничего не требовала. И все же то, что со мной случилось, было неизбежно. Кто не знает, что самые тяжелые психопаты кажутся совершенно нормальными людьми. У безумия есть своя логика: в первую очередь оно обрушивается на тех безликих существ, которых жизнь обошла своим вниманием. Мне и было суждено стать одной из его жертв. Ничто сегодня не связывает меня с той девочкой, беззаботной и пылкой, которой я когда-то была.

Отныне во мне борются два человека, и ни в одном из них я не узнаю себя.

Однажды кто-то спросил меня, жалею ли я о случившемся. Я не ответила. Мне стало стыдно, но не от того, что я совершила, а потому, что не было во мне тех чувств, которых от меня ждут. Ведь я должна была бы чувствовать себя чудовищем. Я и есть чудовище, спору нет, но не потому, что совершила преступление, а потому, что нисколько об этом не жалею.

Меня зовут Шарлен Боэр, и мне девятнадцать лет. Скоро будет два года, как я существую здесь в ожидании, когда пройдет день и начнется новый, точно такой же. Едва начав жить, я уже совершила непоправимое. В ночь с седьмого на восьмое сентября, два года назад, я убила человека. Я признаю себя виновной. Впрочем, я все рассказала в полиции. Мне было всего семнадцать, и многие считают, что «для семнадцатилетней девушки я была слишком инфантильной». Однако то, что я совершила, я совершила сознательно. Я отдавала себе отчет в том, что делаю, я продумала все в деталях и предвидела последствия. И пусть люди относятся ко мне с презрением и даже с отвращением, я ни о чем не жалею, слышите, ни о чем, хотя вся моя жизнь и пошла прахом. Безумие – это не просто судьба, это, возможно, еще и сознательный выбор.

И все-таки до сих пор я предпочиталанеоглядываться назад. Избегала этого из трусости, из нежелания докапываться, почему такое случилось именно со мной, из злости на себя. Я боялась. Боялась, что не выдержу, если мне придется взглянуть правде в глаза, боялась этой правды так же сильно, как угрызений совести, боялась не выдержать, боялась удушающего комка в горле, боялась новых вопросов, отчаяния. А больше всего боялась, что глаза мои вдруг раскроются и я начну сожалеть.

И тогда я решила все это написать. Перенести на бумагу историю моей жизни, мое прошлое, такое банальное. Как же невинно все выглядело поначалу! И если сегодня я заставляю себя возвращаться к моему прошлому во всех мельчайших подробностях, то только потому, что теперь, по прошествии времени, я вижу в нем признаки надвигающегося безумия, оказавшегося неизлечимым. Пожалуй, я рискну, я сделаю эту попытку – я заговорю.

Заговорю, потому что иначе мне не справиться со стыдом, гневом, возмущением и горем – горем прежде всего. Потребность писать рождается так же, как и потребность убивать: где-то внутри, а потом внезапно прорывается наружу. Как вопль отчаяния.

Мое самое первое детское воспоминание – благоухающая блузка. Скорее всего шелковая, во всяком случае из очень нежной материи, она обтягивала склоненные надо мной выпуклости пышного бюста. Запах цветочный, возможно магнолии, и в то же время чувственный, пряный, – порой он напоминал запах пудры.

Сильнее всего пахло от шеи. На ней висела нитка жемчуга, и мои руки то и дело играли бусинками. Шея была немного морщинистая, кожа чуть влажная, руки, обнимавшие меня, – сильные. Женщина что-то мне рассказывала. И я засыпала в ее объятиях, вдыхая аромат духов – это была моя мама.

Множество воспоминаний проносится в моей голове.

Лето. Наш огромный сад: я стремительно несусь куда-то по прохладной, влажной траве, для четырехлетней девочки мои ноги бегут весьма резво, я выжимаю из них все возможное. Я помню запах сена, пыли, забивавшейся в нос, шершавые прикосновения деревьев, трещины на их коре. Помню, как я, закатав штаны до исцарапанных коленок, перебиралась через ручеек, что протекал за садом, и с наслаждением шлепала по грязи, по илу в холодной, но очень приятной воде. Помню, как в углу нашего огорода росло дерево с какими-то удивительно сладкими плодами – предмет нашего с братом вожделения, их сок растекался по языку, и пальцы становились липкими. У лета привкус земли, влажной травы, горячего песка и соли.

Но вот лето позади, я дома, в Париже. Квартира на последнем этаже, высокие потолки, гигантские двери. Бесконечное переплетение коридоров; ведущих в огромные комнаты, где царит тишина. Все белое: плиточный пол, стены, пространство.

Безмолвие – оно разное днем и ночью, я почти всегда одна, окружающий мир кажется мне безмерным. Утро: за окнами проносятся первые машины, я уже немного утомлена, в комнате – рассеянный полумрак, пока еще закрыты ставни; тиканье часов на кухне, шуршание газетных страниц – это отец; когда он уходит и я остаюсь одна, на меня нападает растерянность, похожая на страх. День: приглушенный уличный шум и тишина пустых комнат – дома в это время нет ни души. И, наконец, вечер: я засыпаю последней, одна в своей комнате, и ночь что-то нашептывает мне на ухо.

Я могла часами сидеть, закрывшись у себя, и смотреть, как солнце играет с тенью за оконными занавесками. Мне нравилось думать, что моя комната как бы подвешена в пустоте, а в центре – одна только я. Когда мне удавалось вот так сосредоточиться и ощутить полноту жизни, я чувствовала себя счастливой, но в то же время не могла избавиться от непонятной тревоги. Впрочем, я не очень страдала от того, что меня бросали одну.

О нашей квартире у меня сохранились очень сбивчивые воспоминания. Мои детские слезы, их соленый вкус, когда, стекая по щекам, они добираются до губ. Папа, его голос в полумраке: каждый вечер перед сном он рассказывает мне одну и ту же сказку, – в конце концов я ее выучила наизусть; его колючее прикосновение к моему лбу – он желает мне спокойной ночи, а я делаю вид, что уже сплю. Мы с братом кидаем друг в друга подушки или скачем по кроватям, наши с ним ссоры, которые неизменно кончались взрывами хохота.

Что же за ребенок я была?

Мама говорила, что со мной было непросто. Потому что в детстве я была взбалмошной, дерзкой девчонкой, не такой, как все, и не вписывалась ни в какие «рамки». Вполне возможно. У родителей были основания на меня сердиться.

Я помню себя девочкой: пылкой и страстной, пожалуй, несколько самоуверенной и диковатой. Я часто ставила родителей в неловкое положение и вообще редко их слушалась. Хлопот со мной была уйма. Чертенок с бешеным темпераментом – то я издавала дикие крики при всем честном народе, то дергала за волосы других детей, то грубила взрослым. На самом деле я просто любила жизнь. И демонстрировала это при каждом удобном и неудобном случае. Но как раз это моя мама выносила с большим трудом.

Набесившись вволю, я стремилась уединиться, посидеть спокойно и подумать о жизни. Я была переполнена любовью и стремилась подарить ее другим. Но я была очень одинока.

Я плохо понимала, в каком мире живу. Он представлялся мне странным, мне казалось, что все, что я могу увидеть, потрогать, услышать, почувствовать, было каким-то бесплотным. Я жила в безмолвном мире вопросов, абстракций, игр, криков, смеха и слез, всплесков радости и солнечного блеска, но я не могла всем этим распорядиться.

У каждого детства свои запахи, причуды, свои страдания. Я долго не могла избавиться от детских страхов.

В самые первые годы моей жизни каждый вечер мне чудилось, что ко мне является сказочная фея. Это была маленькая женщина с изящной хрупкой фигуркой и короткими волосами, в яркой, оранжевых тонов одежде. Где-то за ней маячила безликая, бессловесная толпа. В какой-то момент мне расхотелось ее видеть, я стала просить ее больше не приходить, но она не слушалась, появлялась опять и оставалась со мной, пока я не засыпала. И мне кажется, что именно с той поры, когда фея наконец решила меня покинуть, на меня напал страх.

Мне чудилось, что вот-вот земля разверзнется у меня под ногами и я не могу сделать ни шагу вперед, потому что окружающий мир застыл на месте. Ко мне подходили люди, силились что-то мне сказать, но стоило им открыть рот, как у них на губах выступала обильная пена, в которой тонули все произносимые слова. Я не понимала, что это значит.

Позднее начались уже настоящие кошмары. Например, мне казалось, что в моей комнате притаилось чудовище. Как только темнело, я зарывалась под одеяло и во все глаза смотрела на него, чтобы оно не набросилось на меня внезапно. Я просила у него пощады и всячески старалась его задобрить. А еще меня пугала женщина в белом, она появлялась в большом зеркале, как только гасили свет, я страшно боялась увидеть среди ночи ее бледное, пустое лицо и каждый вечер поворачивала зеркало к стене. Этот кошмар преследовал меня до пятнадцати лет.

Не знаю, будь у меня другая семья, может, и я была бы иной. Мои родители любили меня. Возможно, даже слишком сильно. Но теплоты в их чувстве было мало. Почему так получалось, я не помню. Теперь я уже ничего не помню, я все забыла. Теперь, по прошествии стольких лет, я все еще гадаю, почему они так упорно стремились наладить мою безалаберную жизнь. Я ведь ничего от них не требовала. Лучше бы они меня просто презирали, тем более что я этого заслуживала, тогда мое падение, возможно, оказалось бы не столь ужасным, как для них, так и для меня самой.

Мама была женщиной очень практичной, приземленной, не терпела беспорядка и разболтанности, мне она представлялась сделанной из льда. Конечно, в пять лет не очень-то хорошо понимаешь, что к чему. Достаточно, чтобы тебя просто приласкали, иногда подарили игрушку, и ты уже чувствуешь себя счастливой. Но позднее у меня появились другие потребности, и тут мама оказалась совершенно беспомощной. Я любила ее, но, конечно, не так, как положено. Когда я выросла, мы окончательно перестали понимать друг друга. В тот день, когда мне вынесли приговор, она потеряла сознание прямо в зале суда, а очнувшись, стала кричать, что ее я тоже убила; маму вывели из зала и напичкали таблетками. Кажется, тогда мы и виделись в последний раз. Я давно забыла аромат ее духов.

Отец редко бывал дома. Работа, еще раз работа и какие-то загадочные обязательства. Я вижу его как сквозь сон: отец, которого никогда нет, отец, который о тебе не помнит, отец, у которого другие заботы и интересы. Однако вряд ли я уж так страдала из-за того, что он редко бывал рядом. Наверное, мне это было безразлично. А может, я просто привыкла. Что я могу еще сказать о нем? Единственное, что мне вспоминается, это дверь из красного дерева, дверь его кабинета, дверь, за которой он скрывался и которую я не имела права открывать – дверь как граница. Сейчас отец с братом иногда навещают меня в тюрьме, через стекло зала свиданий я вижу его расплывшееся с годами лицо, и с каждым разом во мне крепнет убеждение, что мы становимся все ближе и ближе друг другу.

В шесть лет я пошла в школу. Я вспоминаю голубые коридоры, стены, увешанные неумелыми детскими рисунками; большие окна выходят во двор, он наполнен криками, смехом, звонкими голосами, которые долетают и до меня, до этих молчаливых голубых коридоров.

Об этой поре у меня остались воспоминания с привкусом горечи. Я хорошо училась, но была непоседливой, озорной и порой даже нахальной; короче, учителя меня недолюбливали и даже сослали на последнюю парту.

И все же было тогда в моей жизни и что-то хорошее – благодаря девочке, похожей на конфетку в голубой обертке. Ее звали Ванесса. В отличие от меня, тощей как палка, Ванесса была пухленькая. У нее были длинные волосы, заплетенные в аккуратные косы, кукольное личико, усеянное трогательными веснушками, и сияющие небесной голубизной огромные глаза. Я же со своей разболтанной походкой, вечно всклокоченными волосами и небрежно одетая, была, скорее, похожа на мальчишку.

Вот, пожалуй, первая целостная картинка, оставшаяся от моего прошлого: мы сталкиваемся с Ванессой в школе, в туалетной комнате, выложенной голубым кафелем, и ее огромные голубые глаза впервые встречаются с моими. Меня сразу покорила ее улыбка – это была любовь с первого взгляда. Я так никогда и не смогла понять, почему это голубое чудо решило подружиться со мной, с маленьким чудовищем, однако мы стали неразлучны. А с годами сблизились настолько, что уже не представляли себе, как жить друг без друга.

Я звонила Ванессе каждую субботу в семь утра. Дрожащей рукой набирала номер и с бьющимся сердцем ждала, когда услышу в трубке ее голосок. И мы начинали болтать обо всем на свете: мечтали о будущем, рассказывали друг другу всякую всячину, считалки, например, хихикали и никак не могли остановиться – тем нам всегда хватало, в конце концов можно было просто фантазировать. Иногда Ванесса приглашала меня к себе. Я помню ее комнату, обои цвета ее глаз, приглушенный свет, маленькое окошко, выходящее на улицу, кровать с серовато-голубой периной, платяной шкаф в глубине, на стенах – детские рисунки Ванессы и повсюду – в беспорядке сваленные игрушки. Это был наш с Ванессой мир. Мне очень нравилось смотреть на жизнь ее глазами. Мечтали мы чаще всего об одном и том же, а понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, иногда даже просто по паузе в разговоре. Нам не мешало то, что мы были такие разные. Мнения взрослых для нас не существовало, мы слишком дорожили нашей дружбой. У нас все было общее, даже мысли.

Мы жили отдельно от других, на своей планете, далекой и странной, но мы были вместе.

Наша дружба длилась шесть лет. Ванесса была для меня всем: единственным светом в окошке. Я доверяла ей как себе самой и не хотела делить ни с кем. Только с ней я чувствовала себя в безопасности. И очень счастливой. Помню, как хорошо нам было вместе, помню наши шалости, выдумки и бесконечные перешептывания. Помню, как приятно от Ванессы пахло, но даже сегодня затрудняюсь определить, чем именно, просто всякий раз, вспоминая о ней, о ее огромных, загадочных глазах, я чувствую этот «голубой аромат». Голубой аромат. Голубой цветок. Голубой ангел. Вот такой и была Ванесса.

Все это никак не связано с той историей, которую я собираюсь рассказать. Хотя нет, пожалуй, связано: дружба с Ванессой принесла мне столько счастья, что с тех пор я всегда мечтала найти себе такую же подругу. Да, Ванесса оставила след в моей жизни. И, возможно, только одна она и осталась мне верна. Не знаю, что с ней теперь, но уверена, что она меня не предала. Мы никогда не клялись друг другу в вечной дружбе, дети вообще не любят облекать подобные мысли в слова, но в душе все-таки верили в нее. Однажды во время процесса я повернулась лицом к залу, и вдруг мне показалось, что на меня, как прежде, смотрят огромные голубые глаза Ванессы.

Этот период моей жизни, детство, видится мне, как и самые первые младенческие годы, каким-то бесплотным и невесомым. Я жила странной жизнью, мир представлялся мне населенным безумцами, а я – его единственной реальностью.

Взрослых я не понимала и избегала, может, поэтому в один прекрасный день и решила попробовать писать. Мне было тогда лет восемь. Я попросила маму купить отдельную тетрадь и с тех пор развлекалась тем, что корявым неуверенным почерком заполняла страницу за страницей. Мне нравилось сочинять истории, выдумывать персонажей, нравилось, что мои мечты обретают плоть и кровь. Я просто играла, не более того, играла с героями моих сказок, придумывала им внешность, характер: принцесса с разбитым сердцем, бесстрашные влюбленные рыцари, злые волшебницы, плетущие коварные интриги, – я жила вместе с ними, чувствовала их постоянное присутствие, мне казалось, что я даже могу прикоснуться к ним рукой.

Я очень хорошо помню себя в это время. Писательство было для меня не просто потребностью, не просто удовольствием – чем-то большим: я создавала свой мир, в котором можно было укрыться от реальности.

Все эти воспоминания здесь, со мной, живут в толще стен моей камеры, но иногда их заслоняют другие картины, тревожные, тягостные, неотвязные.

Вот одна из них. Наша огромная квартира, вечер, зима, зимой темнеет рано. До меня доносятся крики, шум, грохот, рыдания. В темноте мой брат Бастиан обнимает меня, стараясь защитить, но руки у него дрожат, и я тоже дрожу. Должно быть, мне было лет семь, когда начались первые ссоры между родителями, и наша семья стала стремительно распадаться. Бессонными ночами, спрятавшись в своей комнате и обливаясь слезами, я слушала эти крики. Внезапно всплывает еще одна картина: мама, лежащая на софе, с трудом сдерживающая рыдания, и папа за письменным столом, невозмутимый и молчаливый после бурной сцены. Впоследствии об этом эпизоде в нашей семье никогда не вспоминали – это было табу.

Я так до конца и не поняла, что же тогда происходило. Я была слишком мала, и меня не посвящали в дела взрослых. Однажды, не отдавая себе отчета в серьезности происходящего, я спросила у мамы, правда ли, что она так сильно влюблена в чужого мужчину и из-за этого так злится папа. Она долго молчала, потом утвердительно кивнула головой, пристально глядя на меня печальными глазами. В этот момент я ненавиделаее всей душой.

А потом я вообще перестала что-либо понимать. Наша семейная жизнь сломалась в одночасье. Все, что нас связывало, исчезло как не бывало. При этом родители не допускали даже мысли о разводе. Долгие годы мы все четверо жили как чужие, и самой чужой оказалась я. Я с удивлением смотрела, во что превратилась наша семья: мама постепенно сходила с ума, брат замкнулся в молчании, отец вечно отсутствовал. А меня просто не существовало, я была как бы вне их проблем. Я не могла сопереживать им по-настоящему, но осознавала пугающее безразличие, окружавшее меня. И вот так, за несколько лет шагза шагом наша семья уничтожила себя, сгноила в тягостном, мрачном молчании.

Потом пришла пора взрослеть. Я делала вид, что совсем этого не хочу. Обижалась, когда мама заговаривала о том, что мне пора купить лифчик, или советовала, как вести себя, когда начнутся месячные. Отвергала всякую заботу, и прежде всего материнскую. Перечила родителям во всем. Ко мне вообще невозможно было подступиться. Я не выносила, когда до меня дотрагивались или даже просто на меня смотрели. Я больше не нуждалась в их любви.

Мысль о том, что мне предстоит стать взрослой, вызывала у меня чуть ли не тошноту.

И в то же время я с большим интересом относилась к своему телу. Но только не хотела, чтобы другие об этом знали. Я безумно завидовала Ванессе, фигура которой постепенно начала округляться. В ней уже угадывались будущие женские формы, я же оставалась плоской как доска. Каждый день у большого зеркала я вглядывалась в свое отражение, подстерегая какой-нибудь признак, возвещавший о вступлении в переходный возраст. Но нет. Мой живот по-прежнему торчал, как у ребенка, хотя я давно себя таковым не считала, а грудь упорно не желала расти.

Тогда мне впервые стало казаться, что я задыхаюсь. Меня угнетало все: мое тело, родители, взгляды окружающих – я ненавидела весь мир.

Непонятая, нелюбимая – я беззвучно вопила от отчаяния. И в один прекрасный день решила покончить со своим бумагомаранием. За час я уничтожила все, что до сих пор написала, учинила полный разгром, как будто кому-то мстила. И все потому, что страшно обижалась на родителей и была уверена, что они любят меня только за мой писательский талант. Ведь мама частенько, даже не прочитав моего нового произведения, с гордостью демонстрировала его знакомым. А я хотела только одного: чтобы родители поняли и признали, что я есть я, а не какая-то чудо-девочка, будущая писательница. Чтобы они любили меня просто за то, что я их дочь.

Этот поступок встревожил родителей, и в один прекрасный день я очутилась у психолога. Я помню кабинет, погруженный в полумрак, неприступного врача, его взгляд свысока, который я смело встречала. Сеанс за сеансом он задавал мне дурацкие вопросы, и я отвечала сквозь зубы, – в конце концов он вынес вердикт, что все это временные трудности, связанные с переходным возрастом, и никаких причин для волнений нет. Знал бы он, что меня ожидает в ближайшем будущем…

А потом Ванесса уехала в другой город, и это стало для меня поистине ужасным ударом. Нам в ту пору не было и одиннадцати. Сейчас мне иногда приходит в голову, что разлука с Ванессой была наказанием за то, что все эти годы я думала только о себе и совершенно извела своих родителей.

Помню день, когда нам пришлось распрощаться. Это было в августе, солнце жгло нещадно. Ветер играл темными, очень длинными и густыми волосами Ванессы, ей приходилось постоянно откидывать пряди со лба. Ее бездонные голубые глаза никогда не казались мне такими огромными. Может, потому, что они всегда были такими ясными, а теперь в них стояли слезы. Я не могла выносить, когда Ванесса начинала плакать. Мне как будто вонзали нож прямо в грудь. И вот теперь она стояла неподвижно в багровом свете сумерек и сжимала в руке кулон – маленькую голубую балеринку; я подарила ей его на последний день рождения.

Я обняла ее и изо всех сил прижала к себе. Меня обволокло ее голубым ароматом, и я заплакала навзрыд. Дети часто плачут по пустякам, например когда капризничают, Но в этот раз я плакала по-другому: мне казалось, что стоит Ванессе уехать, и нашей дружбе придет конец.

Мы очень долго стояли обнявшись. Наконец она высвободилась из моих объятий и улыбнулась мне сквозь слезы.

А потом она повернулась, подошла к машине и села в нее, машина тронулась с места, оставив за собой лишь облако пыли. Я плакала дни и недели напролет, у моих слез был горьковатый привкус, они жгли мне горло. Но нужно было взглянуть правде в глаза. Я осталась одна. И с этой мыслью было очень трудно, просто невозможно смириться.

С отъездом Ванессы мое детство закончилось. Мне исполнилось одиннадцать. И я приняла очень важное для себя решение: прекратить заниматься всякой чепухой, взяться наконец за ум и засесть за учебу. Отныне никаких капризов и дурачеств. Я поступила в шестой класс[1] школы Шопен, хорошей и известной. Моим родителям пришлось раскошелиться, а я поставила перед собой цель: стать лучшей по всем предметам. Мне казалось, что только учеба поможет мне пережить разлуку с подругой, с той, что скрасила мне детство.

Шестого сентября я войду через главные ворота во двор новой школы. А сейчас я смотрю только вперед и торжественно клянусь стать лучшей, лучшей любой ценой.

## Я ЗАДЫХАЮСЬ

Я очень отчетливо помню то сентябрьское утро. Мягкий запах осени, бесцветное небо, влажный воздух, серые улицы, шум бульваров, легкая утренняя усталость.

Здание школы, холодное, неприветливое, некрасивое, казалось, росло у меня на глазах по мере того, как я подходила к нему.

На эту бесцветную картинку – картинку того дня, когда я впервые переступила порог новой школы, – невольно накладываются отрывочные воспоминания о ненавистной поре моей юности. До сих пор мне тягостно вспоминать эти годы: мою учебу, одиночество, ожидание, ощущение остановившегося времени.

Стоя посреди двора, я задираю голову, смотрю на бесцветные стены школы и чувствую себя такой маленькой – во мне метр пятьдесят – и такой слабой – плечи и спина так и ноют под тяжестью ранца. И мысль о том, что теперь мне одной, без Ванессы придется вступить в этот новый этап моей жизни, повергает меня в ужас.

Начиная с этого осеннего утра каждый следующий день моей школьной жизни казался мне все более пустым, холодным и безрадостным.

Пересилив себя, я нерешительно подошла к школьникам, тоже ожидавшим во дворе: передо мной были сотни незнакомых лиц. Я совершенно потерялась в этой плотной толпе, наводившей на меня ужас. Наконец я нашла свой класс: шесть-два. Человек двадцать стояли у школьных дверей и ждали преподавателя. Ни на кого не глядя, я пристроилась к ним, а потом поплелась в хвосте, когда нас повели внутрь.

Это был один из самых отвратительных дней в моей жизни. С первой же минуты нам объявили, что отбор в наш класс производился очень строго, что мы – самые сливки и потому должны быть лучшими из лучших. И за всем этим слышалось: «Вкалывай до седьмого пота!»

И я стала вкалывать. Потянулась череда недель, месяцев ожесточенной учебы, борьбы с усталостью и отчаянием. Действительно, наш класс был одним из лучших шестых классов в школе. Но двенадцатилетние дети просто не могли вынести такой нагрузки. С утра до позднего вечера мы, как вьючные животные, несли на своих плечах непосильную ношу. У меня были неплохие отметки, но я каждую минуту боялась срыва или стычки с кем-то из преподавателей, боялась вдруг схватить «неуд». В результате я возвращалась домой на последнем издыхании.

Никогда еще зима не была такой долгой, мне казалось, что она все еще продолжается, даже когда наступила весна, а потом и лето. Мрачные картины теснятся в моей голове: я иду опустив глаза вдоль длинной улицы, усеянной опавшими листьями: это улица Шопен. Мне холодно. Незримый груз давит мне на плечи.

У меня было мало друзей. Меня принимали в свою компанию только те немногие одноклассники, которые считались лучшими учениками в классе. Я находила их глупыми и неинтересными. Все наши разговоры ограничивались школьными проблемами. Я только играла роль. И ненавидела роль, которую играла. Я не понимала своих одноклассников, все, что они делали, к чему стремились, бесило и раздражало меня. Я так и не сумела стать своей в этом классе, и ничего удивительного, что в конце концов оказалась в полном одиночестве. Может, я к этому и стремилась с самого начала.

Тогда мне казалось, что я всех их ненавижу, теперь-то я понимаю, что они были мне безразличны; скорее, меня убивали скука на уроках, бесконечно тянувшиеся часы, дни. Я не видела просвета в этом однообразном потоке времени, я была на пределе. Все мне было отвратительно. В горле вечно стоял ком. Он мешал мне свободно дышать. Точно крик бессилия, которому так и суждено было остаться неуслышанным.

Как раз тогда у меня и начался трудный переходный период, начался с большим опозданием.

Март. Урок физкультуры в школьном бассейне. В раздевалке после утомительных занятий я исподтишка рассматриваю обнаженные тела моих одноклассниц. Я худая, костлявая, безнадежно непохожая на других. У меня угловатое, угрюмое лицо. Ни взгляда, ни улыбки – тусклая, серая мышка. Ненавижу свое ненормальное, незрелое тело. Чувствую себя грязной и ненужной. Завидую их светлым лицам, воздушным, пушистым волосам, коже, которая пахнет детским тальком. Они словно родились такими изящными и грациозными. Все, кроме меня. Я смотрю на их ладные фигуры и мечтаю искалечить свое тело. Смотрю на свое отражение в большом зеркале в холле бассейна: мокрые холодные пряди свисают, как пакля, лаская невзрачное, со следами мерзких прыщей лицо своими холодными прикосновениями. Мне отвратительны моя желтоватая кожа и жирные волосы. Я так себя ненавижу, что мне хочется плюнуть в зеркало, а потом разбить его вдребезги. Мне страшно. Я мечтаю стать другой, взрослой, свободной. Мне почти тринадцать, а у меня еще нет месячных. Если так будет продолжаться, я никогда не стану взрослой. И когда я плачу по ночам в кровати, кто-то словно нашептывает мне в ухо: «Ты уродина, Шарлен, ты уродина. Лучше убей себя».

Однажды я решила попробовать. Притвориться, что умираю, и посмотреть на их реакцию. Это было в понедельник, мы поднимались по лестнице на четвертый этаж. Лестницы в школе такие узкие, что я всегда мучалась, когда попадала на них в толпе других учеников: мне казалось, что сейчас меня раздавят и задушат. И я решила, что с меня довольно. Медленно, осторожно я осела на ступеньку, чувствуя, как толпа меня проглатывает, поглощает. И покатилась вниз. Закрыла глаза и почувствовала запах пола, чьи-то ноги наступали на меня, ходили по моим волосам. Скатившись вниз, я замерла, уткнувшись носом прямо в пыль, глаза мои были полны слез, и я чувствовала себя грязной и смешной. Одна из воспитательниц подняла меня. Я сказала ей, что мне стало дурно. Она взяла меня за руку и отвела в медицинский кабинет. Я ждала там, пока за мной не пришла мама. А придя домой, засела у себя в комнате в надежде, что кто-то придет, скажет: «Бедняжка!», возьмет за руку и откроет для меня новую жизнь.

К середине учебного года я немного приободрилась и успокоилась. Мне захотелось чего-то нового. В глубине души я знала, что создана совсем для другой жизни, что могу разбудить в себе новую, никому не известную Шарлен, которая все это время просто дремала. Чтобы отодвинуть от себя реальность, я начала мечтать. Часто по вечерам перед сном я придумывала невероятные истории, воображая себя сказочной героиней. Я оставалась собой, но живущей другой, полной и прекрасной жизнью. Грезя наяву, я наделяла себя совершенным, легким телом – телом женщины; моя походка становилась легкой, я больше никого не боялась. Новая Шарлен была ослепительна и казалась гордой и надменной. И теперь я ждала только одного: когда же я вырасту. С каким-то остервенением я думала о том времени, когда наконец мое тело расцветет и даст жизнь другой девушке, очаровательной, утонченной, любимой всеми. Тогда все изменится. Я была уверена, что, как только это случится, на смену переполнявшей меня ненависти придет одна лишь любовь.

Учебный год подошел к концу. Для меня это означало конец затянувшимся страданиям, и я вздохнула с облегчением.

Наступившее лето принесло с собой аромат тимьяна, лаванды, желтой пыли, исхоженных тропинок, яркую голубизну неба и виноградники, простирающиеся до горизонта. Мои родители сняли домик в Провансе, в маленьком городишке, одиноко примостившемся на крутых отрогах холмов Ванту.

Как все прекрасно пахло: кожа, обласканная солнцем, кремы для загара и даже хлорированная вода в бассейне. Кажется, я была счастлива. Я чувствовала, что тело мое постепенно меняется, во мне что-то зреет и расцветает. Я училась по-новому смотреть на себя в зеркало, прислушиваться к тому, что происходит у меня внутри.

По утрам мы завтракали на террасе: царившую вокруг тишину нарушал лишь легкий ветерок да стрекотание цикад. Вдали от Парижа жизнь казалась мне интересной и увлекательной, беспокойной. Я снова писала, теперь песни. И впервые в жизни у меня появилась компания, друзья, большинство из которых были старше меня. Вечерами мы усаживались все вместе в кружок перед бассейном и напевали старые шлягеры. И я уже не чувствовала себя отличной от них. Теперь я не просто существовала: я жила, мое счастье было у меня в руках.

Однажды ночью, когда луна только-только взошла и ее свет, проникнув через окно в мою комнату, прочертил себе в полумраке путь, я почувствовала внутри себя теплую, живую боль. Всю ночь со мной происходило что-то непонятное, словно какая-то яростная, свежая сила завладела моим животом.

До самого утра я ворочалась от боли, но наконец луч солнца проник в комнату и упал мне на лицо. Я встала и обнаружила пятнышко крови на белых простынях. И я подумала, что с этими первыми месячными у меня начинается новая жизнь.

Когда через две недели на рассвете чудесного августовского дня наша машина выехала из городка, оставляя позади вольный Прованс, впервые в жизни я почувствовала себя свободной. Ком в горле исчез, ничто больше не стесняло моего дыхания. Я повзрослела. Тело мое наконец решилось пустить росток. Теперь мне оставалось только дождаться, когда другие обратят на меня внимание. И я поклялась самой себе, что, как только начнется учебный год, я заставлю их полюбить себя.

В сентябре я пошла в пятый класс. В тот год выдалась прекрасная осень, живописная, яркая, вся в красных тонах. Я подошла к школе, преисполненная тайной надеждой навсегда похоронить воспоминание о себе прежней, такой, какой я была в прошлом году. Я твердо решила вести себя по-другому, нормально, как все мои сверстники, стать такой, как они, забыть о том, что я на них непохожа.

Это было для меня делом чести, реваншем за чудовищный прошлый год. Я должна была добиться этого во что бы то ни стало.

В прошлом году я умудрилась создать вокруг себя пустыню. Но с этим покончено, я стала другой. Нет больше невидимки Шар-лен, теперь мои одноклассники будут смотреть на меня с завистью и восхищением. Я уже почти слышала их перешептывание: «С ума сойти, как она изменилась!..»

Я так ждала начала нового учебного года, я прямо благословляла его. Накануне решающего дня я оттачивала последние детали, манеру разговора, например: конечно, я должна выражаться проще, яснее, и походку надо исправить – кажется, она уже стала другой – я и держусь прямее, и голову поднимаю выше, и могу взглянуть в глаза кому угодно. Все, я теперь сильная, я такая, как все. Да они просто умрут от зависти, будут завидовать всему: моей новой манере держаться, каждому слову, каждому жесту. Я представляла себе, как появлюсь перед ними и какой фурор произведу, а сама притворюсь, что не слышу их изумленного шепота. А потом моя жизнь наполнится разными интересными событиями, я даже знала какими, и в ней уже не будет места страданиям.

И вот наступило долгожданное утро. Я пошла прямо к ребятам из моего класса, они стояли отдельной группкой у школы. Шла медленно, ступая плавно, но смело. Я очень старалась казаться уверенной в себе. Каждый шаг, который я делала им навстречу, отдавался в моей груди, и в том же ритме билось и мое сердце. Чем ближе я подходила, тем настойчивее убеждала себя в том, что прекрасно владею собой. Наконец я остановилась прямо перед ними и что есть силы крикнула: «Привет!»

Но моего появления почему-то никто не заметил. Тогда я окинула их взглядом, отметила, как они загорели, как красиво одеты и как им все это идет. Я с трудом узнавала некоторых своих одноклассниц, так они выросли, повзрослели, расцвели за одно только лето. Как же я ненавидела их в этот момент и злилась на себя за то, что выгляжу такой жалкой рядом с такими красотками.

Больше я не сказала ни слова. Только пыталась утешить себя: естественно, что они не обращают на меня внимания, ведь мы так мало общались раньше.Но в конце концов они обязательно заметят, что я тоже очень изменилась.

И тут я увидела среди них новенькую. Незнакомую девушку, вокруг которой царило большое оживление. Она что-то рассказывала, рассказывала так уверенно и увлеченно, что ребята ловили каждое ее слово. Я подошла немного поближе, мне хотелось получше ее рассмотреть. Не скажу, что она была так уж хороша собой: орлиный нос, угловатое лицо, бледная кожа и всклокоченная рыжая шевелюра – особенно завидовать нечему. Но при этом бездна обаяния. Возможно, все дело было в энергичном взгляде. Или в голосе, чистом, ясном, ровном – такой голос можно слушать часами. Девочка улыбалась. Она рассказывала, что недавно приехала из Америки, что детство провела в Сан-Франциско, еще что-то, теперь я уже не помню. Ее окружили плотным кольцом и слушали затаив дыхание. Я просто глазам своим не верила. В одну минуту эта новенькая сумела загипнотизировать весь класс. Как же противна она мне была!

Потом я узнала, что ее зовут Сара. Родилась она как будто в Париже, но все это время жила в Америке и только теперь вернулась домой.

У меня сразу же возникло предчувствие, что именно из-за этой новенькой не сбудутся мои честолюбивые мечты. И я оказалась права. Но в то время я не могла знать, что этим дело не ограничится.

Вот так в мою жизнь вошла Сара. И по сей день я не до конца уверена, что ее в моей жизни больше нет.

Я не сдержала своих обещаний, я просто не успела, Сара все смела на своем пути: мои мечты, надежды, все, что я поклялась осуществить. Стоило ей только появиться, и она становилась центром притяжения. Казалось, все принадлежит ей одной. Она делала что хотела. Я же молча следила за ней. Я снова превратилась в собственную тень. Между мной и остальными опять выросла стена. Лучше бы уж они плюнули мне в лицо, только бы не бросали вот так одну. Есть кое-что похуже презрения – это безразличие. Ощущение, что ты больше вообще не существуешь.

Все они были мне отвратительны. В том числе Сара. Отвратительно видеть, как они собираются вокруг нее, смотрят на нее чуть ли не с обожанием, прямо вымаливают у нее знаки внимания, словом, ведут себя как ее рабы. Их наивность просто поражала меня – Сара очень ловко нашла способ пользоваться своей неотразимостью. «Без вас она ничто. Только вы этого не понимаете. Вы круглые идиоты», – думала я.

Потихоньку я начала сдавать. Меня больше не волновали мои успехи в школе, да и успехов-то никаких теперь уже не было. Сама жизнь утекала у меня между пальцев.

Мои родители ничего не понимали. То я поглощала еду тоннами, то крошки в рот не могла взять. Бывало, я засовывала два пальца в рот, чтобы меня рвало до крови, – я надеялась, что выплюну вместе с пищей свое тело и спущу его в унитаз. Моя жизнь стала совершенно бессмысленной. Я жила только потому, что так было надо.

Я стала думать о смерти. Мне нравилось представлять свое тело прозрачным, бездыханным, неподвижным. И мне не было страшно. Иногда я рассматривала свои запястья с извилистым переплетением вен, и меня так и подмывало перерезать эти узелки. Я понимала, что смерть, конечно, хороший выход, но он для трусов: ведь это означало спасовать перед жизнью с ее безразличием, ее тяготами, ее тревогами. Но с сознанием полной и окончательной неудачи я ничегоне могла поделать. Зачем мне дальше жить, если это не жизнь, а черт знает что?!

Меня останавливала только мысль о горе, которое я причиню родителям. Иногда у меня случались просветления, я приходила в себя и начинала верить, что со мной не происходит ничего особенного, все это временные трудности, только не надо поддаваться отчаянию.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Во французских школах обратный порядок нумерации классов. Шестой класс приблизительно соответствует нашему четвертому