Сюзан Джонсон
Серебряное пламя

Глава 1

г. ЕЛЕНА, штат МОНТАНА

Январь 1889

Валерия Стюарт первой заметила его появление в музыкальной комнате, и ее глаза расширились от удивления. Сам Трей Брэддок-Блэк пожаловал на дневной фортепианный концерт. Такое было впервые.

Ее удивление не осталось незамеченным присутствующими, и в результате Эрик Сати, последнее парижское открытие Эммы Пибоди, мгновенно лишился внимания аудитории. Еще бы – самый завидный жених Монтаны стоял у дверей, опираясь плечом о стену, выкрашенную светло-серой краской, небрежно скрестив на груди руки. Он улыбался, прекрасно понимая, какое впечатление его появление произвело на присутствующих. Пристальное внимание было привычно для Трея Брэддок-Блэка и объяснялось его скандальной репутацией, экзотическим происхождением и богатством его семьи.

Он слегка кивнул всем собравшимся в комнате, при этом его длинные черные волосы взметнулись вверх в такт движению головы. Слушатели мгновенно вспомнили о своих манерах и вновь уставились на бородатого молодого человека в пенсне, игравшего на прекрасном фортепиано, принадлежавшем Эмме Пибоди, свою последнюю пьесу. Следующие двадцать минут гости Эммы старательно избегали смотреть на пользующегося сомнительной репутацией сына Хэзэрда Блэка, в то же время размышляя о том, какая девушка сумела заманить его на этот концерт. Никто не сомневался, что необычное появление Трея на концерте не может быть связано с чем-то другим.

Светло-серые стены просторной музыкальной комнаты Эммы были отделаны золотым орнаментом, а паркет в виде прямоугольных узоров выложен итальянскими мастерами, известными во всем мире реставраторами. Элегантные банкетки, обтянутые изысканным желтым шелком с набивным узором в виде переплетенных роз, были расставлены вперемежку с прекрасными венскими стульями рядом с небольшими столиками так, чтобы гостям не приходилось тянуться за бокалом шампанского или сладостями.

Среди приглашенных было много великолепных молодых женщин, прекрасно одетых на деньги своих родителей. Они томно расположились на банкетках, их длинные широкие юбки образовывали живописные складки на фоне желтого шелка, а модные шляпки без полей были украшены оборками и расшиты цветами.

Слушая звуки фортепиано, заполнившие роскошно убранную гостиную, гости начали переглядываться. Их оценивающие взгляды не останавливались на сидящих политиках, банкирах и бизнесменах, не задерживались на блистательных матронах, отыскивая лишь ту или иную красивую девушку. Кого из них пришел он увидеть?

Молодые женщины тоже исподтишка разглядывали высокого смуглого человека, прислонившегося к стене у входа в комнату. Когда Сати закончил играть и смолкли вежливые аплодисменты, гости стали напряженно ожидать, насколько правдоподобны их догадки.

Через несколько секунд Валерия Стюарт, одетая в элегантное платье из французского бархата и затканную цветами азалии шляпку, поднялась со своего места и направилась к Трею. У большинства присутствующих вырвался вздох облегчения, а на лицах молодых женщин появилось разочарование.

Валерия подошла к опоздавшему гостю совсем близко. Она всегда так делает, подумал Трей, чтобы любой мог оценить ее красивую грудь.

– Здравствуй, мой дорогой, ты выглядишь, – Валерия выдержала паузу, небрежно осмотрев с ног до головы высокую мускулистую фигуру Трея, одетого в костюм от лучшего портного, – просто прекрасно.

Сказано это было мурлыкающим, чуть вибрирующим тоном.

И хотя молодого человека подмывало сказать: «Валерия, дорогая, тебе не удастся съесть меня живым прямо здесь», однако Трей понимал, что это было бы уже чересчур, и поэтому он улыбнулся и произнес:

– Благодарю, да и ты великолепна, как всегда.

Темные волосы и белая кожа Валерии действительно изумительно оттенялись французским бархатом.

– Тебе понравились композиции Эрика, дорогая?

Девушка с гримасой разочарования махнула рукой, одетой в тонкую лайковую перчатку:

– Они все звучат примерно одинаково, разве не так?

Валерия воспринимала искусство только с точки зрения необходимости посещения концертов и вечеринок и находила на них более приятные для себя занятия, к примеру, разглядывание драгоценностей и туалетов присутствующих.

Светлые глаза Трея мгновенно расширились, выдавая изумление таким неприкрытым равнодушием, или, как он подумал чуть позже, полнейшим невежеством.

– Нет, моя дорогая, – ответил он голосом, в котором, несмотря на беззаботный тон, прозвучал гнев, – они звучат совершенно по-разному.

Валерия бросила на него быстрый взгляд, и ее подкрашенные ресницы дрогнули. Затем немного наклонив голову, что позволяло, как ей представлялось, выглядеть наиболее привлекательно, она решила переменить тему разговора, переведя его на себя.

– Ты не скучал по мне? – спросила она кокетливо с некоторым придыханием в голосе.

– Конечно, скучал. – Ожидаемый ею ответ прозвучал безо всяких усилий со стороны Трея. Он оторвался от стены и посмотрел поверх шляпки Валерии на людей, окруживших Сати у фортепиано.

– Когда я смогу вновь увидеться с тобой, мой дорогой? – спросила она медовым голосом и придвинулась на полшага ближе, так что Трей даже почувствовал ее запах.

– Позже, – уклончиво ответил он.

Трей пришел сюда повидать друга, а не флиртовать, поэтому он чуть отодвинулся назад и начал обходить Валерию.

Но она остановила его попытку уйти, подняв сложенный веер.

– Когда позже? – спросила Валерия, капризно надув губы.

– Валерия, дорогая, – сказал Трей с усмешкой, слегка коснувшись ее руки, – ты очаровательно дуешься, но я пришел сюда увидеть Эрика. Если хочешь, пойдем со мной и поговорим с ним.

– Он всего лишь второй пианист в парижском клубе, – в голосе Валерии сквозило неприкрытое пренебрежение: ее оценки основывались на деньгах, положении в обществе и одежде. – Он странный, этот Сати, и какой-то взъерошенный, типичная богема. У меня нет желания разговаривать с ним.

– Он замечательный композитор с богатым воображением, – сказал Трей, раздраженный ее неумным снобизмом. – Извини меня, – с этими словами он мягко отстранил Валерию и двинулся к Эрику.

Трей встретил Эрика Сати в Париже в прошлом году на концерте, и, когда он подошел к пианисту, чтобы выразить свое восхищение, они разговорились и неожиданно обнаружили много общих интересов. Оба родились в одном и том же месяце, были страстно увлечены фортепианной музыкой, ненавидели Вагнера, восхищались Шопеном и отвергали традиционные методы обучения.

Как пианист, Трей, по существу, был самоучкой, и поэтому его влекло к эксцентричному молодому композитору, представителю богемы, носившему летящий галстук, бархатную куртку и мягкую фетровую шляпу. В Париже они посещали клубы и кафе, потом за перно и бренди в квартире Трея обсуждали последние произведения Эрика. Благодаря энтузиазму и настойчивости Трея, Сати был представлен Эмме Пибоди, ценительнице авангардной музыки в городе Елена.

Высокая, прямая, словно проглотившая аршин, седовласая и величественная, Эмма разговаривала отрывисто, резко и бесцеремонно, но она понимала музыку и всегда была другом Трею, с самого его детства.

– Я вижу, тебе удалось все-таки отделаться от нее, – грубовато сказала Эмма, когда Трей подошел поздороваться с ней. – Но ты опоздал на концерт!

– С чего мне начинать оправдываться? – спросил Трей с мальчишеской ухмылкой.

– Этого не требуется, – коротко ответила она. – Не выношу Валерию. Ненавижу, когда опаздывают терпеть не могу оправданий. И не пытайся обманывать меня своей замечательной улыбкой, я слишком стара. Побереги ее для флирта, например, с мисс Стюарт. А он очень хорош, – резко заявила она, дополнив свои слова решительным кивком, как будто покупала Сати на аукционе – Чертовски хорош. Что ты сделаешь для меня если я вложу в твоего друга еще пять тысяч?

Трей ответил спокойным, ничего не выражающим, бесцветным тоном:

– Я приду на один из твоих обедов и развлеку гостей сообщением, что ты выдаешь за меня свою внучатую племянницу.

А когда он не выдержал и, улыбнувшись, подмигнул Эмме, перед ней отчетливо всплыл образ отца Трея, каким он был двадцать с чем-то лет назад: ни одна женщина не могла устоять перед ним – как и сейчас перед этим мальчишкой.

– Только лишенный разума поверит, что она влюблена в тебя. – Она оценивающе подняла бровь. – Я отдам тебе все мои деньги, если ты женишься на ней. Во всяком случае, можешь сказать ей об этом.

– О Боже, Эмма, – ответил Трей, шокированный не столько ее прямотой, сколько самой мыслью о женитьбе. – Разве я уже выставлен на аукцион? У меня денег и так куда больше, чем мне нужно.

– Но у тебя нет жены, – дружелюбно напомнила она.

– А она мне не нужна! – Голос его поднялся до такой степени, что привлек внимание присутствующих. Усилием воли он взял себя в руки и тихо произнес: – Не действуй так грубо, Эмма, и дай Эрику дополнительные пять тысяч, а я обещаю тебе быть таким внимательным с твоей внучатой племянницей, что она будет улыбаться всю неделю.

– Ах, мошенник! Но что делать, уж слишком ты красив, как и твой отец. Я знала его еще до того, как он встретил твою мать. Ты знаешь, тогда все женщины в Вирджиния-Сити, как сговорившись, стали вдруг достаточно либеральны, чтобы приглашать к обеду индейца.

– Это не так, Эмма. Женщины обычно хотят того, чего у них нет. И если не получается, они рассматривают случившееся как вызов.

Эти слова прозвучали искренне и просто в устах мужчины, который имел реальный повод для тщеславия.

– Когда-нибудь и ты найдешь девушку, на которой захочешь жениться. – Эмма хотела, чтобы последнее слово осталось за ней.

– Между прочим, мы говорили о пяти тысячах. – Самой последней вещью для Трея Брэддок-Блэка, о которой ему хотелось бы говорить, была женитьба. В списке его жизненных ценностей брак был, пожалуй, на втором месте после проживания в Антарктиде.

– Обедаем у меня дома завтра.

Трей усмехнулся и убрал руку.

– Хорошо, – сказал он очень мягко, – как скажешь.

– Если хочешь знать, мы увидимся с ним позже, – лукаво сказала Валерия Сирилле Шорехэм, когда обе молодые особы, сидя за инкрустированным столиком, пили чай из серебряных чашечек.

– Я тебе не верю.

Ты стерва и к тому же глупая, – подумала Валерия, – и все потому, что он не смотрит на тебя.

– Хочешь проверить? Я могла бы спрятать тебя в чулане, – жеманно произнесла она.

– Так ты действительно встретишься с Треем? – зачарованно спросила Сирилла, широко раскрыв глаза.

– Он пригласил меня. – Валерия поправила кружево на рукаве и взяла чашку. – Мы – добрые друзья, – промурлыкала она, на секунду показав прекрасные белые зубы. – Я думала, ты знаешь. – Она театрально сделала паузу. – Догадываюсь, что он собирается мне предложить.

– Нет! – выкрикнула Сирилла так резко, что несколько человек повернулись в ее сторону. – Не верю тебе?

Она была как громом поражена услышанным.

Валерия изящным жестом приподняла плечо:

– Ты должна верить мне. – Она была само благодушие. – Трей любит меня.

Предмет их разговора, однако, оказался в замешательстве, когда часом позже, войдя вместе с Эриком в свою городскую квартиру, увидел там Валерию.

– Как ты вошла сюда? – спросил Трей спокойным голосом, отметив про себя, что придется поговорить с управляющим.

– Харрис впустил меня, – Валерия очаровательно улыбнулась, сидя на антикварной банкетке Трея и всем своим видом показывая, что это для нее привычное место. Разница была лишь в том, что прошлой осенью ей часто приходилось сидеть на этой банкетке обнаженной.

Трей не виделся с Валерией уже некоторое время: он старался не встречаться с одной и той же женщиной подолгу, надеясь тем самым ослабить ее собственнические по отношению к нему наклонности.

– Эрик, познакомься с Валерией Стюарт, – сказал он спокойно и вежливо, легкое раздражение от внезапного вторжения было совершенно незаметно для постороннего взгляда. – Валерия, Эрик Сати.

Слегка кивнув в ответ на поклон Эрика, Валерия улыбнулась Трею:

– Вы здесь надолго?

Вопрос прозвучал, по меньшей мере, бестактно.

– Трей, если у тебя были другие планы… – начал Эрик, поставленный в неудобное положение, отчего, казалось, его волосы еще более взъерошились.

– Нет, – быстро ответил Трей. – Садись, Эрик. – Он жестом указал на шкаф. – Перно находится там.

Затем, повернувшись к Валерии, Трей предложил ей свою руку:

– Не поговорить ли нам наедине? Их беседа в фойе была очень краткой.

– Эрик пробудет здесь только два дня, – сообщил он.

– Но ты же сказал, что увидишься со мной после концерта.

– Ты неправильно меня поняла, – заметил Трей. – Мы собирались поговорить о последних произведениях Эрика.

– Когда я увижу тебя?

Больше всего ему хотелось ответить, что никогда. Вместо этого Трей сказал:

– Послушай, что ты думаешь о небольшой броши от ювелиров Весткот в подарок?

Глаза Валерии сверкнули, а он с облегчением улыбнулся, потому что терпеть не мог сцен.

Трей погладил ее по щеке, он уже предвкушал спокойный разговор о музыке.

– Пойди прямо сейчас и выбери, что тебе нравится. Я сообщу Весткотам, что ты придешь.

Приподнявшись на цыпочки, Валерия поцеловала его.

– Ты такой милый, – проворковала она счастливо.

– Благодарю, – ответил Трей.

Спустя три дня после концерта Эрика Трей и два его кузена с комфортом расположились в одной из комнат так называемого спортивного клуба Лили. За бутылкой бренди они вели неспешный разговор, рассматривая сгущавшиеся темные облака, хорошо различимые из окна.

– Погода резко переменилась, с гор надвигается буря. Давайте допьем бутылку и отправимся домой.

– Лучше остаться здесь, – ответил Трей мягко, вновь наполняя себе стакан. – Не вижу причин, по которым следует возвращаться вечером домой.

Его кузены, Блю и Фокс, обменялись мрачными, молчаливыми взглядами. Оба они знали, почему Трей не торопится возвращаться домой. Вечером к его родителям приглашена Арабелла Макджиннис, одна из возможных невест Трея. А после настойчивой Валерии он был не в настроении общаться с женщинами. И это было одной из причин, почему они находились у Лили.

– Вам действительно хочется попрыгать на задних лапках перед смазливыми девушками вечером на обеде у мамы? – спросил Трей. – Только ответьте честно, без уверток.

Кузены усмехнулись: быть у Лили и променять это замечательное место на девиц за обеденным столом, которые краснеют при самых невинных намеках и хихикают, когда не краснеют?

– Ты ведь сможешь завтра извиниться, не правда ли? – сказал Блю.

– Нет проблем. Мама знает, как невыносима бывает Арабелла. А поскольку у отца и Росса Макджинниса нет общего бизнеса, – он пренебрежительно пожал плечами, – то какого черта я обязан терпеть Арабеллу с ее жеманной улыбкой?

– Я думал, тебе нравятся роскошные блондинки.

– Нравятся, но при этом у них должны быть хотя бы признаки мозгов.

– С каких это пор тебя стал заботить женский ум?! – воскликнули кузены одновременно.

Темные брови Трея слегка поднялись. Да, конечно, они правы, такова его репутация. Он, безусловно, любил женщин – они доставляли ему величайшее удовольствие в жизни, но не особо ценил в них ум.

– Принято, – сказал он. – А теперь, не переменить ли нам тему разговора?

– Говорят, что Арабелла спит с Джаджем Ренквистом.

Трей улыбнулся. И с ним тоже? Он знал чувственность этой блондиночки, которая была готова развлекаться с кем угодно. Может быть, потому она пока отложила свои брачные планы. Но Трей воздержался от каких-либо комментариев.

– Кажется, приближается эта чертова буря, – заметил он, намекая на прекращение темы, связанной с Арабеллой. – И, тем не менее, разве мы уже превратились в стариков, готовых все время просидеть у горящего камина?

– Я слышал, что две китайские девушки будут продаваться сегодня вечером[1], – сказал Блю.

– Так вот почему здесь полно народу даже в такую отвратительную погоду, – отреагировал Трей.

– Ты когда-нибудь видел продажу?

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

И тут их полуинтимный разговор неожиданно прервали.

– Собираешься принять участие в аукционе, Трей, дорогуша? – игриво промурлыкала невесть откуда взявшаяся роскошная брюнетка, подсаживаясь на подлокотник кресла и прижимаясь к Трею.

– Боже, конечно, нет, – ответил он и полностью осушил стакан из тяжелого стекла.

– А я думала, тебе нравится желтая кожа, – брюнетка с темными глазами сказала это с придыханием, в котором слышалось пренебрежение.

Трей рассмеялся и взглянул на женщину, сидевшую рядом. Глаза у него заблестели. Поставив пустой стакан и сделав знак, чтобы принесли другую бутылку, он с ухмылкой произнес:

– Поищи себе другого собеседника на тему цвета кожи, Фло.

Трей Брэддок-Блэк гордился своим индейским происхождением. Ему всегда доставляло удовольствие напоминать людям, высокомерно рассуждающим о расовой чистоте, о том, кто он.

– Я сын Хэзэрда Блэка, – говаривал Трей. – Мы издавна владели Монтаной.

Черт побери, если бы это было не так! Червонное золото из копей деда, новый медный рудник, запасов хватит на двадцать поколений, богатство матери, власть Хэзэрда Блэка, собственная индейская армия, которую Трей называл семьей, – все это придавало уверенности молодому человеку, прекрасно понимавшему, что эта империя в один прекрасный день станет его.

Гостиная постепенно заполнялась посетителями. Звучала легкая ненавязчивая музыка, пахло дорогими сигарами и духами. В заведении Лили бывали только богатые мужчины, ищущие удовольствия. Это было уютное место, обставленное красивой мебелью в стиле рококо, украшенное тепличными букетами роз. Конечно, вряд ли оно походило на Трианон мадам Помпадур, но для продуваемых ветром прерий Монтаны спортивный клуб Лили имел совсем не меньшее значение.

Держа в руке только что наполненный стакан, Трей удобно расположился в уютном кресле, всем своим видом напоминая сказочного принца. Хотя он был полукровкой, но от отца унаследовал классическую красоту индейских предков: прямой нос, отличающийся строгой линией; прекрасно сложенную широкоплечую мускулистую фигуру, заставившую бы любого скульптора умереть от зависти; тяжелые густые брови и глубокие глазницы, из которых смотрели глаза своеобразного серебристого цвета. В небрежно развалившемся теле безошибочно угадывалась необычайная сила, характерная для его предков.

Этот баловень судьбы, слишком красивый, наверное, не во благо себе, стал украшением общества и желанным призом для девушек, едва достигнув юношеского возраста. Трей вел себя дерзко, перебывал во многих спальнях, при этом ухитряясь нравиться даже отцам юных дебютанток. Он дразнил их дочерей ложными надеждами, но само его беззаботное обаяние оставляло их полными страстного желания. Матери дебютанток считали Трея весьма подходящей партией. Миллионеры были всегда популярны как зятья.

И все же гостиную Лили Трей предпочитал флирту с девушками из общества. С его открытым взглядом, дерзким обаянием, умением нравиться женщине в постели и выносливостью он был желанным гостем всего маленького Трианона прерий Монтаны.

– Черт возьми, Лили! – воскликнул, с трудом выговаривая слова, хорошо одетый мужчина средних лет, один из богатых скотоводов. – Ты сказала, что распродажа начнется в семь. Черт меня побери, если уже не полчаса прошло с этого времени.

– Остынь, Джесс, – спокойно ответила Лили.

Она повернулась, и бриллианты в ее ушах стали разбрасывать в разные стороны сверкающие лучики, отражая свет большой круглой лампы, прикрытой цветным абажуром. Она коснулась рукой корсажа своего платья от Борта и добавила.

– Чу немного запаздывает. Он все покажет. Кроме того, Джесс, дорогуша, не забывай, что это только услуга, которую я предоставляю клиентам. Лично я не участвую в деле и не контролирую расписание.

Лили соглашалась проводить распродажу только в ответ на настоятельные просьбы покупателей. Это событие было освящено тысячелетними традициями, приносило выгоду и позволяло пристроить нежеланных дочерей.[2]

Трей слышал раньше о распродажах, но никогда не присутствовал на них. Он искренне не понимал, как можно покупать человеческое существо, и поэтому не посещал аукционы.

Глава 2

Десятью минутами позже филенчатые двойные двери открылись, и Трей, заинтересованный не более чем обычно, повернул голову. Он увидел двух молодых женщин, вошедших в комнату Они были невысокого роста, хрупкие, одетые в яркие стеганые шелковые кофты и черные шелковые брюки. Глаза у них были потуплены, и они выглядели покорившимися судьбе.

Трей невольно напрягся, хотя алкоголь расслабил его и смягчил восприятие окружающего. Он пожал плечами, пытаясь убедить себя в том, что для несчастных восточных женщин жизнь на роскошном ранчо Джесса Олвина или в особняке Стюарта Лэнгли будет лучше, чем прозябание в Китайской аллее.

Но когда торг закончился и деньги были уплачены, он внезапно освободился от объятий Фло, поднялся с кресла и негромко бросил:

– Вернусь через минуту.

Обогнув стол, он кивком поздоровался с двумя мужчинами возраста своего отца и направился в примыкающий к гостиной холл.

Стоило Трею подняться, как оба его компаньона поднялись и напряженно стали за ним следить. Увидев, как он остановился перед кованой решеткой, огораживающей окно, они быстро осмотрели пустой холл и, убедившись, что он в безопасности, вернулись к своим девушкам. Мужчины, сопровождающие Трея, были его телохранителями.

Сын Хэзэрда Блэка наследовал не только его империю, но и его врагов. Немало могущественных людей завидовали богатству Хэзэрда и его влиянию в штате Монтана и не оставляли своим вниманием его наследника. Они не остановились бы ни перед чем, представься им удобный случай.

К службе телохранителей отношение было разное. «Глупости», – обычно жаловался Трей. «Всего лишь практичность», – считал его отец. «Необходимость», – думала его мать. В ее памяти слишком свежи были четыре маленькие могилы на семейном кладбище. Трей был ее единственным выжившим ребенком, и она защищала его, как только мать может защищать свое чадо.

Стоя около большого окна и наблюдая, как падает снег, Трей прислушивался к рассуждениям Чу, Олвина и Лэнгли о совершенной сделке. Когда они закончили разговор, он оторвался от созерцания разбушевавшейся природы и вернулся в гостиную.

Как только Трей вошел, он сразу же увидел ее. Девушка говорила короткими, отрывистыми фразами с легким акцентом. И он вовсе не был китайским.

– Я хочу, чтобы все было ясно. Сделка действительна только три недели.

Стоя в арке, разделявшей комнаты, Трей поймал затравленный взгляд девушки, которым она окинула заполненную комнату. На мгновение их глаза встретились.

Ее стройную фигуру не портила мужская одежда. На ней были шерстяные брюки и линялая фланелевая рубашка, на ногах – заношенные башмаки. Густые волосы цвета дубленой кожи рассыпались по плечам, а глаза, как он успел заметить, были весеннего зеленого цвета. От долгого пребывания под солнцем кожа девушки приобрела бронзовый оттенок, что очень шло к прямой осанке, гордо вскинутой голове и прекрасно очерченному овалу лица.

Выглядела она очень юно, несмотря на, совсем, не детскую фигуру, которую не могла скрыть и мужская одежда.

– Разве не понятно? – добавила девушка, гордо подняв подбородок, стоя среди богато одетых мужчин в роскошно обставленной комнате.

Словно вспышка прошла от ее слов по комнате. Она не понимала, что три недели, на которых она настаивала, значительно облегчат торг. До сих пор здесь не продавались белые женщины. Это казалось неэтичным даже в том разношерстном обществе, где приличной считалась любая удачно совершенная сделка. Но то, что пользоваться купленной красивой девушкой можно было только в течение трех недель, снимало угрызения совести.

Кузен Блю подошел к Трею, стоявшему в дверном проеме.

– Что ты думаешь об этом? – спросил он, приподняв немного подбородок в ее сторону.

– Очень хороша, – ответил Трей по-индейски, не спуская светлых глаз с девушки.

– Но это неслыханно.

– Но, видимо, чертовски выгодно, – сказал Трей, оглядев окружающие его алчные лица.

Она стояла в этом роскошном борделе, притягивая как магнит ищущие мужские взгляды, и сердце у нее бешено колотилось. После того как умерли родители, средств хватило только на полгода, а ей нужно было кормить младших братьев и сестер. Три дня тому назад она оставила им столько еды, чтобы они смогли продержаться месяц, и пообещала вернуться с деньгами и припасами. Самая старшая, она взвалила весь груз ответственности на себя, рассудив, что раз обстоятельства сложились таким образом, то она должна поехать в Елену и продать единственное, что у нее оставалось, – себя.

Поэтому она оказалась здесь, надеясь, что получит достаточно денег, чтобы братья и сестры продержались до летнего урожая. Она сжала дрожавшие пальцы в безнадежной попытке скрыть охвативший ее страх и взмолилась: «Боже, пусть они захотят меня!»

Джесс Олвин, бывший этим вечером в игривом настроении, начал торг с пяти тысяч долларов, что вдвое превышало цену, которую он заплатил бы за китаянку.

Глаза девушки на мгновение расширились, когда на вступила на возвышение в центре комнаты, но она быстро взяла себя в руки, так что Трей подумал, уж не почудилось ли ему это почти незаметное движение.

Предложения шли с увеличением в тысячу долларов до тех пор, пока Джесс Олвин и Джейк Пол-трейн не остались одни. Наконец Джесс вышел из игры, и тишина настала в тот момент, когда Полтрейн остался один. Это была тревожная тишина, так как все слышали об отвратительном обращении Джейка с женщинами. Ходили упорные слухи, что алкоголь и опиум сделали его импотентом, от чего его лечила только жестокость.

Чу напряженно всматривался в присутствующих.

– Двадцать пять тысяч, джентльмены! Раз! – Ищущий взгляд обежал комнату. – Два!

Уже слово «продано» было готово сорваться с его губ, а Джейк Полтрейн сделал шаг вперед, когда Трей внезапно оторвался от дверного проема, разделяющего две комнаты, и сказал:

– Пятьдесят тысяч.

Присутствующие застыли, словно пораженные громом, испытывая в то же время облегчение, а через мгновение повернулись, с восхищением глядя на бесстрашного сына Хэзэрда Блэка. Трей имел репутацию экстравагантного человека, но то, что произошло, выходило далеко за рамки простого мотовства.

Красивый и элегантный, он стоял в свободной, ненапряженной позе, спокойно ожидая. Те, кто знали его с детства, безошибочно узнали в нем отцовскую породу. Та же приятная полуулыбка и надменность.

– Предложено пятьдесят тысяч долларов. – На загадочном лице Чу появилась тень улыбки. – Желаете ли вы продолжать торг, мистер Полтрейн?

Лицо Джека Полтрейна приобрело багрово-синюшный цвет, он повернулся к Трею, и если бы взглядом можно было убивать, то единственному сыну Хэзэрда следовало позаботиться о приобретении гроба. Такой испепеляющей ненавистью был наполнен взгляд этого толстого неуклюжего человека. Эта ненависть, конечно, подпитывалась еще и несколькими безуспешными попытками получить права на землю индейцев. Он никогда не мог победить Хэзэрда.

При виде этой дуэли в комнате воцарилась тишина.

Полтрейн удерживал себя величайшими усилиями воли, но его напряжение было заметно по оскалу рта и раздувавшимся ноздрям. Намерения состязаться с Треем у него не было. Он прекрасно понимал, что сын Хэзэрда мог перебить цену у любого банкира. Джейк пожал бычьими плечами, на мгновение задержал дыхание потом резко выдохнул и злобно ответил:

– Нет.

– Очень хорошо, – Чу продолжил с таким видом, как будто продать женщину за пятьдесят тысяч долларов было самым обычным для него делом. – Девушка ваша, мистер Брэддок-Блэк.

Теперь, когда Джейк Полтрейн вышел из игры, тревожное состояние присутствующих рассеялось. Никому не хотелось, чтобы девушка оказалась в его руках, но двадцать пять тысяч долларов были слишком большой платой за христианское милосердие. Что касается юного отпрыска Хэзэрда Блэка, то для него и пятьдесят тысяч долларов не составляли большой суммы. Его мать получила двадцать два миллиона долларов в приданое, которые после финансового кризиса стоили теперь много больше. А к ним добавлялись золотые и медные рудники отца, скот и породистые лошади, разведением которых он занимался. В общем, финансисты Хэзэрда и глазом не моргнут, когда Трей выпишет чек.

Теперь все присутствующие переключились на то, что это за штучку получил Трей за пятьдесят тысяч долларов.

– Посмотрим, как вы будете выглядеть, Трей, недели через три, – шутливо произнес Джадж Ренквист.

– Если будете нуждаться в помощи, дайте мне знать, – добавил другой пожилой человек.

– Сынок, помни, что иногда нужно спать, иначе ты просто не выдержишь, – съехидничал третий.

– Она слишком худа.

– Больше похожа на ангела, – подчеркнул Джесс Олвин, и большинство присутствующих в душе с ним согласились.

Трей торговался с Джейком Полтрейном, не обдумывая заранее свои действия: осознанного желания сделать своей подругой девушку с волосами цвета дубленой кожи у него не было. Его поступок был импульсивным, вызванным то ли желанием проявить милосердие, то ли состраданием, а может быть, местью старому врагу. Но теперь, поджидая ее, и слушая колоритные мужские комментарии, Трей почувствовал, что образ стройно девушки начал захватывать его. Ее густые волосы были длинные и шелковистые. Достаточно длинные, подумал он, испытывая приятное тепло, чтобы закрывать груди. Опытна ли она, или, точнее, насколько опытна? Ведь девушка, продававшаяся у Лили, не может быть совсем неопытной. Трей увидел ее маленькие руки, вновь сжавшиеся в кулаки, и подумал, что она не похожа на восточных женщин с их покорностью судьбе. Он решительно оборвал игривое остроумие присутствующих, его низкий голос закончил обсуждение:

– Благодарю вас, джентльмены. – И добавил с улыбкой: – Думаю, что управлюсь без вашей помощи.

Трей посмотрел на девушку и натолкнулся на гневный взгляд зеленых глаз.

– Может быть… – добавил он негромко, его светлые серебристые глаза буквально излучали удовлетворение. Привыкший к успеху в многочисленных спальнях, Трей Брэддок-Блэк никогда серьезно не сомневался в своей способности очаровывать женщин. Даже если они одеты в мужскую одежду.

Чу коснулся рукой девушки с прекрасными волосами и чуть подтолкнул ее по направлению к Трею. Как только они подошли, Чу спросил:

– Не пойти ли нам в холл и все уладить?

– Согласен, – ответил Трей, улыбнулся быстрой мальчишеской улыбкой, вызванной победой над Полтрейном, своей обычной жизнерадостностью и внезапным очарованием молодой женщины, которая была совсем рядом. Очень близко, подсказывала ему подогретая бренди кровь.

Как только они присели за маленький столик, Чу заговорил первым.

– Это не обычная для меня продажа. Она попросила меня быть ее агентом. Мои комиссионные составляют двадцать пять процентов. Остальные деньги – ее.

Трей взял ручку и выписал чек на имя Чу, в то время как девушка наблюдала за ним. Это была ее первая возможность видеть Трея Брэддок-Блэка лично. Он слишком красив – было ее первое впечатление. Потрясающе прекрасен вблизи, с мерцающими серебристыми глазами, которые, казалось, живут собственной жизнью, неугомонной и живой. Как окна в закрытый рай. Его длинные, как у женщины, ресницы на мгновение дрогнули, когда он поймал ее внимательный взгляд. Трей улыбнулся, и тепло его улыбки согрело ее.

Не только красивый, но и умеющий очаровывать. Жизнь, вероятно, была добра к нему, подумала она, поспешно отводя взгляд. Следовало бы улыбнуться ему в ответ, пришло ей в голову, но вечер был слишком эмоционально напряженным для нее, поэтому она плохо управляла собой. Этот вечер был для нее словно Армагеддон. Но, в конце концов, он мог стать для ее семьи началом будущего.

Когда девушка резко отвела взгляд от лица Трея, ее глаза невольно задержались на прекрасном полотне его рубашки. Это была изысканная ткань теплого розового цвета. У нее было платье из такой ткани много лет тому назад во Франции. Кажется, это был другой мир – ее жизнь перед тем, как умерла бабушка, и настали трудные времена. Усилием воли она стряхнула меланхолию, напомнив себе, что только будущее существенно. Теперь имели значение только последующие три недели и та огромная сумма денег, которую она должна была привезти с собой.

Чу вежливо откланялся и ушел, а девушка, посмотрев ему вслед, чуть пожала плечами. Пока шли переговоры, она не произнесла ни слова, только внимательно разглядывала Трея огромными зелеными глазами. Хотелось бы знать, какие мысли скрываются за ними, подумал Трей. После того как он распрощался с Чу, она внезапно сказала:

– Я хочу получить мои деньги золотом.

Это его несколько ошеломило. Слишком большое количество бренди плюс столь внезапное требование в этот поздний вечер, когда банки закрыты… Конечно, набрать золотом 37 500 долларов в этот час ему не удастся.

– Послушай, дорогая… – начал он, обращаясь к ней в первый раз с тех пор, как они вошли в холл.

– Я вам не дорогая, – тон у нее был жесткий, ее зеленые глаза смотрели вызывающе.

Темные брови Трея приподнялись, глаза расширились, и прошло несколько секунд, в течение которых он удерживал себя от замечания, что за пятьдесят тысяч долларов он может называть ее так, как ему вздумается.

– Извините меня, – вместо этого сказал он, мягко улыбнувшись, и посмотрел на ее решительно вздернутый подбородок. – Но у вас ведь есть, наверное, имя? – спросил он самым дружелюбным тоном.

Его светлый взгляд скользнул вниз к тому дразнящему месту, где фланелевая рубашка прикрывала ее грудь.

– Конечно? – по-прежнему непримиримо заявила она.

Он подождал, ожидая продолжения, и посмотрел ей прямо в глаза. Кажется, эта женщина не будет пресной в постели. Скорее, она будет напоминать в любовной игре дикую кошку, небрежно заключил он. И желание побыстрее узнать дальнейшее поднялось в нем.

Ни одна женщина в его обширном и бурном прошлом не могла устоять перед ним. Так как заниматься любовью для Трея было приятным делом вне зависимости от обстоятельств, его интерес был возбужден этой крошкой, за которую он выложил кругленькую сумму, крошкой, теперь спорившей с ним, проявлявшей независимость. Он оценил ее уверенность в себе, достаточную, чтобы предложить себя на продажу без обычных женских ловушек в виде шелковых платьев, лент и кокетливых ужимок.

Молчание затянулось. Она внимательно посмотрела на человека, заплатившего за три недели ее времени целое состояние, и неохотно ответила.

– Импрес[3] Джордан.

Маленькая красавица была полна неожиданностей. Она назвала свое имя так, как будто обладала титулом и королевством с рождения. Гальским королевством, как следовало из мягко произнесенного имени. Он спокойно оглядел ее мерцающими светлыми глазами.

– Ну, Импрес, – сказал Трей приветливо, – банки теперь закрыты, а у Лили нет такого количества золота на руках, но если вы возьмете банковский чек сейчас, то утром мы перейдем улицу и получим у Фергюсона золото. Подойдет?

Он откинулся на стуле, посмотрел на нее и добавил:

– Можете не беспокоиться, меня тут хорошо знают.

Даже живя со своей семьей в горах в уединенно деревне, Импрес слышала о Брэддок-Блэке. А кто в Монтане не слышал?! Она задумалась на мгновение разрываясь между настоятельной необходимость и недоверием. Затем, вздохнув, сказала:

– Очень хорошо. Я акцептую чек на позднее завтрашнего утра.

– Благодарю, дорогая, – ответил Трей с иронией, – за ваше чрезвычайное доверие.

В этот раз она не поправила его.

– Пожалуйста, – сказал он чуть позже, протягивая чек. Голос у него был многозначительный, его мозолистая, как у простого ковбоя, рука, из которой она взял чек, на секунду повисла в воздухе, как бы в размышлении, а потом опустилась на стол. Его темные брови немного поднялись. – Мы идем? – Он небрежно указал в сторону лестницы, идущей из коридора.

Трей заметил, что девушка сглотнула комок в горле, прежде чем неуверенно ответить:

– Да… конечно.

И торопливо засунула чек в карман рубашки.

Трей встал, обошел узкий стол и, когда она поднялась, отодвинул стул. Глянув на нее сверху, как показалось Импрес, с необычайной высоты, он предложил ей руку. Покачав головой, она отвернулась. Он тактично предложил:

– Возможно, вы хотите пойти вперед? Вторая дверь направо наверху. Я пошлю служанку, чтобы приготовила ванну.

– Ванну? – спросила Импрес тихо. Она чувствовала скрытую силу, которая исходила от этого человека, подчиняющего ее без единого к ней прикосновения.

– И платье, – добавил Трей. – Я неравнодушен к одежде.

Импрес напряглась на момент, готовая возмутиться намеком на ее мужскую потрепанную одежду, но потом подумала, что на это не стоит обращать внимания. Мысль о том, как прекрасно будет жить ее семья на тридцать семь с половиной тысяч долларов, удержала ее от слов. И, в конце концов, ее кровь такая же голубая, как у него.

– Вы долго пробудете здесь?

– Нет, – ответил он, – я не заставлю вас ждать.

Вернувшись в гостиную, Трей посовещался с Лили, которая сразу же послала служанку наверх. Затем он благосклонно выслушал мужское поддразнивание. Не обращая внимания на наполненный черной ненавистью взгляд пьяного Джейка Полтрейна, он выпил с кузенами полбутылки, потом извинился и поднялся по лестнице.

Глава 3

Трей постучался, открыл дверь и вошел с той небрежной грацией, которая парадоксальным образом одновременно подчеркивала его привлекательность и властность.

В этот момент Импрес вышла из ванны и взяла из рук служанки большое белое полотенце. Играющий свет камина золотил ее стройное тело и искрился на шелковистых длинных волосах. У Трея перехватило дыхание. Белое полотенце подчеркивало все пьянящие изгибы и атласную кожу тонкой полногрудой фигуры, напоминающей золотую Венеру. Обогащенный немалым опытом, Трей считал, что обнаженное женское тело не таит для него сюрпризов, но сейчас он был просто поражен совершенством, которое скрывала раньше непритязательная, мужская одежда.

Кивком головы он отослал служанку. Его взгляд был прикован к изумительной красоте стоявшей перед ним обнаженной девушки, весь облик которой выражал необычайную чистоту. Возможно, это объяснялось обстановкой, потому что трудно было ожидать утонченную непорочность в публичном доме. А может быть, виноват запах сирени, который исходил от ее влажного тела. От сцены в комнате, за окном которой бушевала зимняя вьюга, веяло весной, а девушка напомнила Трею ребенка. Он не мог понять, почему она вызвала такую ассоциацию, так как ее тело никак не было детским. Оно было очень женственным и манило своим многообразием, подобно блюдам на экстравагантных ужинах у Лили, когда подавалось до двадцати перемен. Наконец он решил, что во всем виноваты ее глаза – они были испуганны и широко раскрыты. Поэтому Трей сказал не раздумывая:

– Не бойтесь, я не похож на Джейка Полтрейна.

Эти загадочные слова не успокоили Импрес, как он мгновенно понял, посмотрев на ее трясущиеся руки. Но подбородок у нее был гордо поднят, так же, как недавно на лестнице, выдавая отважный нрав. Словно внутренний голос настойчиво призывал ее не поддаваться страху.

– Я не причиню вам вреда, – очень мягко произнес Трей. – Вы в полной безопасности.

Страх все же был преодолен, и она, взяв полотенце, подошла к огню и спокойно сказала:

– Это зависит от того, как понимать это слово, мистер Брэддок-Блэк. Но, конечно, здесь тепло и чисто.

И, накинув полотенце на голову, она стала вытирать мокрые волосы.

Тремя быстрыми шагами Трей преодолел расстояние, разделявшее их, выдернул полотенце, отбросил его в сторону и сказал уравновешенным тоном, показавшим, что он полностью владеет собой:

– Я имею в виду, что не причиню вам вреда.

Стоя перед ним нагая, Импрес высоко подняла голову для того, чтобы ее изумрудные глаза могли встретиться с его глазами, и произнесла с византийской интонацией:

– Что вы собираетесь делать со мной, мистер Брэддок-Блэк?

– Просто Трей, – ответил он, не замечая своего приказного тона.

– Что вы собираетесь делать со мной, Трей? – переспросила она, выполняя приказ. В ее словах прозвучало что-то большее, чем дерзкий намек.

Он ответил с легкой улыбкой на дерзость, которую позволила себе его собственность:

– Только то, что вы сами предпочитаете, Импрес, дорогая.

Полностью одетый, смуглый, он возвышался над ней, напоминая Люцифера. Она осознавала его власть и силу, само его присутствие словно покоряло ее.

– Вы сами будете задавать тон, мое сердечко, – сказал Трей, ободряюще коснувшись подушечкой пальца ее плеча. – Но не спешите, – продолжал он, признавая тем самым свое возбуждение, и погладил шею Импрес теплой ладонью. Голос Трея внезапно опустился на октаву. – Впереди у нас три недели…

В первый раз в своей жизни он с нетерпением ожидал трех недель, которые проведет с женщиной. Это был повелительный зов первобытной природы, и, хотя его интеллект сопротивлялся необъяснимому порыву, его плоть, кровь и нервы с готовностью подчинялись этому зову.

Наклонив голову, Трей нежно поцеловал ее, слегка коснувшись губами, внезапно его язык скользнул между губ девушки, испытывая ее. И в этот миг где-то глубоко в ней зажегся огонь.

Импрес невольно отпрянула назад, но, как она поняла по взгляду, огонь обжег и его. Дыхание Трея стало прерывистым, рука, оказавшаяся на ее затылке, напряглась, властно привлекая девушку к себе, в то время как другая гладила ей спину, вызывая в ней тепло. И когда он поцеловал второй раз, более требовательно, она почувствовала его напрягшуюся плоть. Импрес не имела опыта в отношениях между мужчиной и женщиной, но видела, как это делали животные, и в первый раз почувствовала на себе мягкое тепло.

В этот странный, блаженный, как бы вырванный из естественного хода времени миг она почувствовала себя очень взрослой, словно природа открыла ей свою тайну. Неужели любить мужчину означает испытывать такое волнение? – подумала она. Это было так странно по сравнению с тем, что рассказывала ей мать. Импрес испытала потрясающее чувство открытия, как будто узнала тот основной принцип, на котором держалось человечество. Но затем ее мимолетное размышление внезапно прервалось, губы раскрылись, и язык Трея, бархатистый и горячий, глубоко проник между губ и, коснувшись ее языка, стал нежно лизать его. Она почувствовала свежий запах бренди и пошатнулась, словно новорожденный ягненок, нетвердо стоящий на ногах, а когда ее язык сделал невольное ответное движение, она услышала его приглушенный стон.

Прижавшись к ней, Трей стал покачиваться, и его напряженная плоть плотнее прижалась к ее трепещущему упругому телу. Пламя распространялось по всем уголкам ее чрева, пока она ощущала сильные пульсирующие биения у своего живота. Его рука, лежащая на талии, крепко прижимала ее, пока они целовались, и Импрес чувствовала, как огонь жжет ее нервы, создавая предвкушение новых открытий. Соски у нее напряглись, и она чувствовала странное удовольствие, ощущая тонкое полотно его рубашки; расслабляющее тепло охватило ее, и она стала чуть покачиваться, прижавшись к сильному мужскому телу, словно инстинктивно знала, как освободиться от этого колдовства. Секундой позже ее руки, которые свободно висели, поднялись и, словно давая обещание, опустились на его плечи.

От ее простодушной наивности кровь у Трея закипела. Вначале попытка отпора, потом бесхитростный отклик были куда более возбуждающи, чем порочные ласки искушенных любовниц. Что-то вроде спектакля, такого же искусного, как сцена на лестнице, где она представилась в скрывающей ее фигуру мужской одежде.

Хитроумие, артистизм, отговорки, притворство, нежное тело, покорное в его объятиях, маленькие призывающие руки на его плечах сделали Трея нетерпеливым.

– Я думаю, дорогая Импрес, – прошептал он, дыша ей в лицо, – ты будешь задавать тон в следующий раз.

Он быстро наклонился, поднял ее на руки и перенес на постель. Опустив Импрес на розовое бархатное покрывало, Трей быстро выпрямился и посмотрел на нее. Загадочная, как Цирцея, она не отрывала взгляда от его горящих глаз, видя в них неприкрытое желание. Импрес лежала, как золотистая жемчужина, на розовом бархате, и, когда она медленно подняла руки, призывая его, он потерял контроль над собой, забыв о своей обычной неторопливости, порой небрежности, в любовной игре.

Глубоко вздохнув, он шагнул к постели и опустился на нее, торопливо расстегивая трясущимися пальцами пуговицы на брюках. Его башмаки мяли дорогой бархат, но он не замечал этого; она негромко вскрикнула, когда тяжелая золотая пряжка ремня врезалась в ее нежную кожу, но он извиняясь, поцеловал ее, торопясь погрузиться в опьяняющее своей чувственностью тело мисс Джордан. С последней расстегнутой пуговицей были убраны все преграды. Его прикрытые шерстяной тканью ноги раздвинули ее бедра, и все, о чем он мог думать в этот момент, это о нестерпимом желании войти в нее. Он ринулся вперед, и Импрес негромко вскрикнула. Сходя с ума от желания, он толкнул себя дальше. И в это мгновение услышал крик.

– О Боже! – задыхаясь, прошептал он. – Ты не можешь быть девственницей! – Они перестали его волновать после того, как несколько лет тому назад переспал с одной из них. Господи, он был так безжалостен!

– Это не имеет значения, – ответила она быстро.

– «Не имеет значения», – повторил он.

Кровь стучала у него в висках, кончиках пальцев, подошвах ног, обутых в модные башмаки, а больше всего в мужском естестве, требуя продолжить таран, не останавливаться на волоске от того, куда он хотел больше всего на свете. Даже во рту он ощущал привкус крови. «Это не имеет значения», – мысленно повторил он. Она говорит, что это не имеет значения, и он вновь двинулся вперед.

Сдавленный крик прорвался сквозь ее губы, к которым он приник в поцелуе.

– О, черт! – Он глубоко вздохнул и приподнялся на локтях, смотря на нее с сомнением, длинные темные волосы, как черный шелк, прикрывали его лицо.

– Я больше не буду кричать, – прошептала она, голос у нее был почти спокойный, в то время как лицо кривилось от мучительной боли. – Пожалуйста… я хочу заработать деньги.

Это было так странно, так неожиданно и выходило за рамки его понимания. Ему не хотелось лишать ее девственности, заставляя плакать и кричать от страха и боли. Но, если ты не возьмешь ее, что будешь делать с собой? – подумал он. Все его дрожащее тело кричало в защиту этой банальной мысли. Она сама убеждала его овладеть ею.

– Проклятие, – пробормотал он раздраженно. Проблема требовала немедленного разрешения, а он не мог мыслить ясно, только чувствовал иступленное возбуждение, которое невозможно было выразить словами.

– Чтоб все провалилось, – вздохнул он, и в этот момент простая мысль пришла ему в голову, простая до того, что остановила его страсть. – Деньги останутся у тебя. Я не хочу… – он говорил очень быстро, чтобы не передумать, затем сделал паузу и улыбнулся. – Ты знаешь, я не трогаю девственниц, – добавил он уже ровным голосом.

Импрес не смогла бы пережить смерти своих родителей, бороться за выживание в дикой местности, если бы она не обладала твердостью духа. Собравшись с силами, она трясущимися губами, но решительно, заявила:

– Это не вопрос морали, только бизнес и моя ответственность. Я настаиваю.

Трей засмеялся с неожиданной теплотой.

– Я отказываю девушке, настаивающей на том, чтобы я лишил ее невинности. Наверное, я сумасшедший.

– В мире происходит много сумасшедших вещей, – ответила она тихо, сознавая всю сложность объяснения своего поведения.

– Сегодня, по крайней мере, – пробормотал он, – они случаются чаще, чем обычно.

Даже для пылкого молодого человека, известного своими любовными похождениями, принять предложенную девственность было слишком экстравагантным поступком. А может быть, слишком хлопотным для человека, который находил удовольствие и наслаждение в акте любви.

– Послушай, – сказал он, – я восхищен твоим мужеством, но не благодари меня. Мне это неинтересно. Деньги твои.

Он приподнялся над ней, лег на спину и закричал:

– Фло!

– Нет! – воскликнула Импрес и легла на него, прежде чем он успел набрать воздуха, чтобы позвать еще раз.

Она была в смятении от мысли, что утром, с ясной головой, проснувшись в объятиях Фло, он переменит свое решение. Пятьдесят тысяч долларов были огромной суммой, чтобы потерять их из-за каприза или из-за неуместных моральных принципов. Она должна убедить его остаться с ней, чтобы она могла заработать свои деньги или, по крайней мере, постараться их заработать.

Она лежала на его мускулистом теле и покрывала его лицо поцелуями. Это были стремительные девичьи поцелуи, Импрес почти не могла дышать. Затем во внезапном порыве смелости, вызванном необходимостью, ее язычок игриво скользнул от его прямого носа до ждущих губ. Когда язык коснулся верхней губы, Трей поднял руки, обнял ее обнаженные плечи и направил дразнящий кончик себе в рот. Он ласково и медленно лизал его до тех пор, пока нежные загорелые плечи под его руками не стали мелко дрожать.

Кровь в ней билась тугими напряженными толчками, и странное томление заставило Импрес обвить руками сильную шею Трея. Сердце Импрес колотилось так громко, что звук его биения напоминал ей индейский барабан, который доносился летом до их забытой Богом деревушки. Однако страх пересиливал томление. Он не должен уйти к Фло. Ее пальцы ерошили ему волосы, скользя в черном шелке.

– Пожалуйста, – прошептала она, надежда спасти свою семью терялась перед его пассивностью, – останься со мной.

– Это была простодушная мольба, основанная на том, что это, возможно, ее последний шанс. Ее губы скользнули по его уху, а руки Трея в ответ сжали ее крепче.

– Скажи, что все хорошо. Скажи, что я могу остаться, – шептала она торопливо.

Что ответить на эти пугливые подвижные, как ртуть, слова?! Почему она так настойчива?

И, как бы в ответ на его растерянность, она немного приподнялась и просунула бедро между его ногами. Это было чувственное инстинктивное движение. Она сразу же ощутила его напряженную плоть – теплую и даже горячую. Как ребенок, который сам осваивает мир, Импрес стала чуть двигать свою ногу.

Во рту у Трея стало сухо, и он понял, что вряд ли сможет удержать себя. Он застонал, думая, что не все в этом мире поддается объяснению. Его рука дрожала, когда он притянул ее рот к своему.

Секундой позже в дверь постучали, и Фло громко позвала Трея. Импрес закричала:

– Уходи отсюда!

А когда Фло еще раз позвала его, Трей громко ответил:

– Я спущусь позднее.

Трей был возбужден, но ни на что не решался, и Импрес стала обдумывать то немногое, что она знала о мужском желании, чтобы совершить то, до чего не могла дойти логическим путем. Будучи француженкой, она хорошо понимала, что в любви необходима настойчивость, но не знала, насколько нужно подогревать желание.

Однако Импрес уже знала, как он реагирует на прикосновение ее губ и языка, поэтому решила продолжить свой опыт. Она должна быть уверена, что получит деньги. И, если это спасет ее семью, девственность будет пустяковой ставкой в этой игре.

– Давай начнем опять, – прошептала Импрес.

– Нет, – сдавленно ответил он.

– Скажи мне, если я что-то делаю неправильно.

– Импрес, дорогая, – сказал Трей, с усилием пытаясь сдерживать себя, потому что ее бедро продолжало мерно двигаться, – ты делаешь все совершенно правильно.

– Ты должен научить меня.

Боже праведный! Как можно спокойнее Трей ответил:

– Это не обязательно.

– Лучше ты, – сказала она тихо, – чем Джейк Полтрейн – закончил он со вздохом. – Тогда это серьезно.

Она кивнула, и ее опаленные солнцем волосы скользнули по его груди. Его руки гладили атласную кожу на ее спине, и имя Джейка Полтрейна помогло ему принять решение.

– Ты сможешь остановить меня в любой момент, вплоть до самого последнего, – произнес он. Он не знал, как много ей известно о мужчинах.

– Я не хочу, чтобы ты останавливался. – Приглашение было страстным и заманчивым.

Трей затаил дыхание.

– В таком случае, котенок, мне лучше раздеться. Обучение, – прошептал он, – требует времени.

– Позволь мне сделать это самой. – Импрес улыбнулась ему, в глазах ее была благодарность.

Трей с удивлением поднял брови. Неужели он что-то неправильно понял?

– Я сама раздену тебя, – ответила она на его вопросительный взгляд.

Он заколебался на секунду, но новый весьма привлекательный опыт заинтересовал его.

– Я не причиню тебе вреда, – пообещала Импрес с лукавой улыбкой.

Он тряхнул головой и рассмеялся.

– О, – сказал он через секунду, его улыбка стала шире, – все, что происходит сегодня, ново для меня. А почему бы и нет?

Но Импрес не была ни робкой, ни неуклюжей, и с того момента, как она коснулась пряжки на ремне, Трей почувствовал большее удовольствие, чем ему приходилось испытывать прежде. Он немного повернулся, чтобы помочь ей расстегнуть ремень и чуть подождал в удивительном предвкушении. Почему ее прикосновение наполняло его ожиданием, заставляя замирать от желания? Неужели он возбужден из-за странной, заманчивой невинности, которая никогда не интересовала его прежде?

Она взялась за верхнюю пуговицу на его рубашке и медленно расстегнула ее. Пуговицы были сделаны из кости, тщательно отполированы, изображение какого-то зверя было вырезано на них, элегантные дорогие пуговицы. Импрес провела пальцем по пуговице. Горный лев? Пума? Слишком темно, чтобы точно определить.

– Черный кугуар.

Она не сразу осознала, что проговорила это вслух, пока Трей не произнес:

– Мой талисман.

Она подняла глаза, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Они прекрасны, – сказала она, его мерцающие серебристые глаза жгли ее.

– Но превзойдены сегодня, дорогая, – прошептал Трей, не отрывая взгляда от прекрасного лица девушки.

Импрес покраснела от этого комплимента, желание буквально огнем бушевало в его глазах, и, занервничав, она расстегнула последнюю пуговицу. Успокоив дыхание, она напомнила себе, зачем она здесь, что приносится в жертву необходимости и что поставлено на карту, поэтому заставила себя унять девичий трепет. Мимолетное волнение ушло, она погладила рукой его широкие плечи и сказала:

– Ты очень сильный.

– А ты очень… – У него чуть не вырвалось «соблазнительная», но она и в самом деле была так опьяняюще желанна, что ему хотелось взять ее без промедления, и вместо этого он сказал: – Хорошо раздеваешь меня, – и улыбнулся лениво и обаятельно, отчего в его светлых глазах появились золотые искорки.

– У меня маленький брат, вот откуда большая практика, – сказала она откровенно, чуть улыбнулась и дразняще подняла красиво очерченные темные брови.

Простота объяснения на мгновение изумила его.

Казалось бы, это должно было уменьшить его чувственность, но упоминание о доме, семье и маленьких братьях, напротив, добавило эротическую привлекательность хрупкой красавице, которое поначалу показалось ему нарочито простодушным. При этом девушка не выглядела испуганной, вид у нее был, скорее, загадочный. Как будто замаскированная нимфа появилась снежным зимним вечером в Монтане, чтобы доставить ему удовольствие и открыть новые волнующие ощущения.

– У тебя есть братья? – спокойно спросила она, выдергивая рубашку из брюк.

– Нет.

– А сестры?

– Нет.

– А у меня двое, – сказала она.

Ему хотелось лишь вежливо ответить ей или, по крайней мере, сосредоточиться, чтобы сделать попытку переключить свой мозг, поглощенный удовольствием, получаемым от прикосновения рук, скользящих по его телу, но маленькая рука пробежала по его голому животу и погладила напряженную пульсирующую плоть, и он забыл, что хотел сказать…

– Тебе это нравится, не так ли? – прошептала Импрес, наблюдая, как Трей выгнул спину в ответной реакции, и слыша слабый стон удовольствия.

Он не мог бы сказать, когда он открыл глаза, дразнила ли его она или была искренней. Но Трей знал, что если не собирается причинить ей нравственную и физическую боль в том, что она считала предметом сделки, то ее необходимо подготовить, и как можно скорее.

– Мне нравится, – ответил он громко, широкая улыбка появилась на его лице. – Теперь, скажи-ка мне, Импрес, что нравится тебе.

Он провел рукой по мягким очертаниям ее грудей, поднялся выше и, притянув ее за затылок, наклонился к ней и поцеловал глубоким настойчивым горячим поцелуем, с удовлетворением отметив, как изменилось ее дыхание.

– Это всегда так хорошо? – прошептала Импрес, когда его губы оторвались. Ее мозг был наполнен блаженством.

– Будет лучше. – Он слегка улыбнулся. – Гарантирую.

Она взглянула на него, стоящего подле, полуодетого.

– Я могу конспектировать? – Лукавые искорки появились в глубине ее глаз.

– Конечно, – пробормотал он, самоуверенно улыбаясь. – А также кое-что другое…

Он привык, что женщины получают удовольствие. Он точно знал, что делать.

– Вы всегда так самоуверенны, мистер Брэддок-Блэк?

– Трей, – прошептал он, – И., в общем, да. – Его рука примостилась на ее бедре. Ему следует помнить, что спешить ни к чему, потому что она должна запомнить удовольствие, а не боль.

– Такой скромный. – Ее улыбка была поддразнивающей и легкой.

– Да, – сказал Трей опять со своей обезоруживающей улыбкой – Полагаю, мы прекрасная пара. Твоя скромность осталась прежней, не так ли?

Казалось, что нагота совсем не смущает ее, да и говорить о скромности после того, как она продавала себя пресыщенным богатым мужчинам, вряд ли представлялось возможным. Скорее, это было бесхитростное кокетство.

– Тебе хотелось бы, чтобы я была скромной? – спросила Импрес совершенно естественно, понимая, что она должна доставлять удовольствие. – Я не очень уверена, как надо действовать. Могу одеться и выключить свет.

Трей опять засмеялся, позабавленный ее идеей, что он может предпочитать секс в темноте.

– Урок первый, детка, – сказал он доброжелательно – Скромность должна быть изгнана из спальни.

– Прекрасно. Тогда я могу поцеловать тебя опять?

Какой юной она выглядела, когда произнесла эти слова. Его взгляд скользнул по фигуре девушки, сделавшей такое искреннее, обезоруживающее признание.

– Позволь мне снять башмаки и брюки, и ты сможешь делать все, что тебе нравится.

– Я не знаю, как делать что-то еще.

Трей присел на постель, наклонился и стал снимать башмаки. Он повернул к ней голову и улыбнулся.

– К утру – сказал он очень мягко, – ты будешь знать.

Трей начал целовать ее. Боже, его теплые губы несут небесное блаженство, думала она, по мере того как он касался ими мягких изгибов ее плеч, уголков рта, глаз, чувствительных мочек ушей Он целовал ее там, где холмики грудей плавно переходили в грудную клетку, и забирался дальше, под мышки. Он целовал ей пальцы и гладкие ступни ног, и, когда стал неторопливо подниматься выше, скользя всем своим сильным телом по ее стройным формам, она почувствовала, как будто ее уносит на розовом облаке, а тепла, затопившего ее изнутри, было достаточно, чтобы обогреть весь мир.

Трей вновь поцеловал ее в губы, осторожно опустившись на нее, и почувствовал жар, исходивший от Импрес.

– Я теплая, – прошептала она.

Он посмотрел на ее пылающие щеки и сказал:

– Очень хорошо.

Трей очень медленно продвигался в любовной игре, странным образом ощущая свою ответственность за то, чтобы она, отдавая девственность, получила наслаждение. Любовь для него всегда была игрой, приятной и легкой, в которую не был вовлечен его разум. В этой игре он использовал весь свой опыт и умение для того, чтобы получить удовольствие от последней стадии, самой изысканной. Но сегодня совсем другое довлело над его привычками. Больше, наверное, было ласки: он заботился о ее чувствах, отдавая дань ее мужеству и открытости. До некоторой степени это меняло весь привычный для него ритуал.

– У тебя… очень большой, – прошептала она, проведя рукой по его груди и животу, на секунду задержавшись на пугающем ее предмете. – Он сделает больно?

Глаза у него раскрылись, потому что он затруднялся ответить.

– Нет, – наконец ответил Трей, думая, что она может возненавидеть его позже за ложь. – Будет небольно.

– Я очень рада, что ты купил меня на аукционе, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Действительно рада.

Она подняла голову, чтобы поцеловать его, потому что не хотела покидать несущие ее облака.

– Я хотел тебя больше, чем кто-либо еще, – пробормотал Трей, неожиданно поняв, что это было правдой.

Не нужно было быть Джейком Полтрейном, чтобы хотеть ее. Любой из тех внизу думал так же. Как у индейца из племени Абсароки, обладающего собственным восприятием окружающего и особой жизненной силой, там, в гостиной, его чувства ярко проявились на его красивом лице, и он догадался, что она прочитала Их, оценив, как сильно подействовала на него ее мужская одежда, и поняла, что он должен выбрать ее.

– Я хочу тебя. Я правильно сказала? – спросила она взволнованным низким грудным голосом. – Ты очень славный. Меня уносит на стремительном опьяняющем розовом облаке, – прошептала она, обвивая его руками.

– Подвинься, Импрес, дорогая, – прошептал Трей, касаясь губами ее приоткрытого рта. – Я хочу быть вместе с тобой на этом облаке.

Разгоряченная от страстного желания, пахнущая сиренью, она сама была для него этим облаком, лежащим под ним. Она выгнула спину, стремясь коснуться его твердого жала, а он оперся на локти, чтобы они приняли на себя тяжесть его тела. Ее твердые соски прижались к напряженным мускулам его груди, и она стала нежно гладить руками его спину. Словно огонь зажегся в нем, раздуваемый каждым новым поцелуем и новой лаской.

Прошло столько времени с тех пор, как Трей увидел ее, выходящей из ванны, и впервые поцеловал ее. Было столько задержек и остановок. Он уже не мог больше ждать, его вежливость и благие намерения остались позади. Она должна теперь принять его.

Он впился в ее губы, потеряв контроль над собой, и Импрес уступила бешеной атаке, глубоко вздохнув, словно ждала его всю жизнь. Секундой позже ее руки обвились вокруг его плеч в ответном сумасшедшем порыве, бедра выгнулись, готовые принять его, она затрепетала, желание затопило ее с головы до ног. Она страстно хотела его, истомившаяся, разгоряченная, переполненная желанием.

Огонь был выпущен из-под контроля. Исчезли внезапно все причины, мешавшие им сплестись в объятиях. Они были словно сожженные страстью и чувственностью, столь сильными, что не оставалось обратной дороги. Трей погладил нежную кожу на ее бедрах и раздвинул их. Затем его пальцы коснулись влажного горячего входа в желанный рай и стали поглаживать его.

Импрес задохнулась, незнакомое до сих пор чувство, словно крепкое вино, вскружило ей голову.

– Еще, – прерывисто прошептала она, когда смогла хоть чуть-чуть вернуть ощущение реальности.

Он продолжил, и она подумала, что умирает.

– Скажи, можно умереть от счастья? – едва вымолвила Импрес, горячо дыша ему в плечо. – Откуда ты знаешь…

Но опытные пальцы Трея скользнули дальше, не давая ей говорить, и Импрес позабыла обо всем, экстаз вихрем налетел на нее.

– Ты прекрасна, – нежно сказал Трей, когда мир в сознании Импрес перестал вращаться в безумном восторге. – Там все влажно и горячо, – добавил он хрипло. – Я не могу больше ждать. Прими меня, дорогая.

Он оказался сам на том месте, где только что были его пальцы, и толчком вошел в нее. Он почувствовал, как она напряглась под ним, остановился и лежал, не двигаясь, ожидая, когда пройдет мгновенная боль от его вторжения и она расслабится. Он поглаживал ей бедра, словно хотел, чтобы тепло его пальцев поскорее изгнало неприятное ощущение. Через секунду он начал осторожно двигаться, пытаясь понять, не преодолена ли граница между болью и наслаждением. Он не торопился, его безумство прошло после того, как он оказался там, где хотел быть больше всего на свете, и поэтому продвигался вперед, готовый в любой момент отступить, шептал ласковые слова, ласкал до тех пор, пока не почувствовал ее встречного осторожного движения и не услышал, как она умоляюще прошептала:

– Дальше…

Он послушался, и она выгнула навстречу ему бедра и теснее прижала его к себе руками. Она тяжело дышала от охватившей ее страсти, а он, взволнованный от того, что она, приняв его полностью, лихорадочно содрогается под ним, почувствовал себя на краю пропасти и понял, что через секунду рухнет в нее. Его руки скользили по ее стройным бедрам, гладили шелковистую кожу на ее ягодицах. Почувствовав ее первые слабые конвульсии, он перестал сдерживать свое яростное желание, охватившее его с того момента, как он в первый раз увидел Импрес в гостиной у Лили. И она прильнула к нему, когда колдовские волны понесли ее на себе. И выкрикнула его имя, глубоко впившись ногтями в его плечи.

Прошло достаточно много времени, а он совершенно не чувствовал себя опустошенным. Трей лежал на ней, охваченный неутолимой страстью, желание вновь опаляло его. Две недели, шесть дней, двадцать три часа, подумал он и наклонился, чтобы поцеловать ее в мягкие теплые губы, зная, что он будет изнурять и себя и ее и чувствовать каждый раз острый, нежный, горячий, пронзительный, мерцающий вкус любви все три недели.

Он не думал о том, что это чувство совершенно новое в его жизни, и просто ждал с нетерпением предстоящее наслаждение. Он нашел себе подругу – пусть даже на короткое время – и теперь всеми фибрами своей души, влекомой первобытным инстинктом, хотел ее опять.

После третьего раза совершенно опустошенная, Импрес сказала:

– Остановись.

Потрясенная, она провела рукой по его лицу и отбросила влажные черные волосы со лба. Трей остановился и взглянул на нее так, как будто она была инопланетянкой. Он смотрел на нее совсем другими глазами: она была вновь сосредоточенна, красива, на щеках играл румянец. Слегка улыбнувшись, она произнесла:

– Тебе не следует отрабатывать пятьдесят тысяч долларов за один вечер. – Взгляд в нее был теплый и дружеский.

– Ты совсем другая, – сказал Трей, не отвечая на ее слова и пытаясь понять, в чем заключается ее очарование, которое он буквально ощущал кожей. Чувства его в этот момент были непривычно обострены.

Импрес не сказала ему, что чувствует себя другой, потому что ее внутренний мир свернулся как бы в куколку, потерял свою определенность. Но она чувствовала, что случившееся с ней имеет огромную внутреннюю важность. Она не могла словами точно выразить, что с ней произошло, но она знала, что эта ночь навсегда разделит ее жизнь на «до» и «после». Это было так странно, словно она проснулась от спячки и у нее появилась особая новая власть, как будто она познала секрет природы, который до этого существовал за границами ее девичьей жизни.

– Продолжим завтра, – сказала она, обрадованная внезапным открытием этой власти, и погладила волнистые черные волосы Трея.

Он улыбнулся.

– Извини, ты права. Черт бы побрал мой эгоизм. – Он прикоснулся губами к ее прямому носу, приподнялся, перевернулся и лег на спину.

– Не стоит извиняться, – ответила Импрес, поворачиваясь на бок и опершись на локоть.

Он прекрасен, подумала она, глядя на лежащего совершенно спокойно и расслабленно Трея. Она оглядела его всего – от красивого лица, широких плеч, развитого торса до бедер и длинных мускулистых икр.

– Дело не в том, – ответил он с усмешкой. Глаза его смотрели открыто, спокойно, он чуть улыбался. И, закинув руки за голову, серьезно добавил: – Ты просто сама не знаешь, как невероятна.

– Спасибо. Хотя, конечно, я не знаю… у меня слишком мало знаний, мистер…

– Трей…

– Наверное, стоит поблагодарить тебя, Трей. Думаю, женщины любят тебя.

Импрес была достаточно понятливой, чтобы осознать, что далеко не все мужчины так умелы и нежны. Даже не имея опыта, она понимала, что было чудом попасть в руки мужчине, в котором удивительным образом сочетались сила и нежность.

– Полагаю, что да. – Сказанное прозвучало очень скромно для человека, которого считали обладающим потрясающим обаянием и умением покорять женщин. После этого Трей поднялся и сел на постели:

– Ты часто это делаешь?

Вопрос Импрес застал его врасплох. Что можно ответить этой только что потерявшей невинность девушке или вообще кому-нибудь, задающему такой прямой вопрос? Как вежливо сказать: «Я не знаю, что ты понимаешь под словом „часто». Часто у тебя то же самое, что у меня?» Вероятно, это такой вопрос, на который джентльмен никогда не отвечает, решил он, вспомнив советы, которые очень давно давал отец по поводу скромности и вежливости.

– Я был бы счастлив делать это так часто, как тебе хочется. – Он улыбнулся. – Мы пошлем вниз за едой, если я начну уставать.

– Я нравлюсь тебе, – сказала она, удовлетворенно улыбаясь.

Он коснулся ее рукой и сказал:

– Ты умна, раз заметила это.

Взгляд, которым Импрес его наградила, был новым, немного кокетливым и вместе с тем обожающим.

Он погладил ее руку жестом безыскусной интимности, словно они были старыми друзьями.

– Ты устала? – спросил Трей заботливо, а также для того, чтобы сменить предмет беседы, связанной с его амурными похождениями.

– Нет, не совсем. Хотя мы немного отдохнем? – деловито спросила она, словно договариваясь о коротком перерыве в выполнении своих обязанностей.

Трей вновь опустился на подушку, по-прежнему удерживая ее руку:

– Расскажи мне о себе.

– Вначале ты расскажи о себе, – мягко парировала Импрес. Ей не хотелось раскрывать себя, потому что так будет легче вычеркнуть эти три недели из будущей жизни.

Поняв ее нежелание обсуждать детали своей жизни, он вежливо уступил просьбе, хотя ее слабый французский акцент интриговал его. Они лежали бок о бок, их руки переплелись, и Трей уже начал рассказывать об индейском племени Абсароки и о клане его отца, когда раздался настойчивый стук в дверь. Низкий мужскей голос спросил:

– Ты в приличном виде? – Голос Трея ответил весело:

– Нет, но входи.

Импрес укрылась одеялом, когда вошел Блю.

– Она пуглива, – с улыбкой сказал Трей.

– Действительно, – промолвил Блю насмешливо, думая, что если бы она была пуглива, то не лежала бы голая под одеялом. Прислонившись к двери, он сказал:

– Там внизу, у Полтрейна, идет серьезный разговор. Может, конечно, он слишком много выпил, но ты ведь знаешь, что он думает о тебе и нашей семье. Если хочешь, Фокс и я подежурим у твоей двери сегодня. Он просто с ума сошел от злости, когда ты перебил его цену, и говорит, что непременно посчитается с тобой.

– Не беспокойся, – спокойно произнес Трей. – Он не решится затевать скандал в доме Лили. Это только разговоры за бутылкой. А я знаю, что ты с нетерпением ждешь встречи с Кэти. Пусть Джейк кипит себе. Увидимся утром.

– Уверен?

– Безусловно. Я здесь в такой же безопасности, как с себя дома.

Блю осмотрел прикрытое одеялом тело.

– Все нормально? – загадочно спросил он.

– Все прекрасно. – Губы Трея искривились в улыбке. – В самом деле, все просто прекрасно, – добавил он мягко.

Блю повернулся к двери.

– Увидимся завтра утром.

– Но не очень рано. – Трей кивнул в сторону Импрес.

– Тогда в полдень? – с ухмылкой спросил Блю.

– В полдень будет намного лучше, – вежливо согласился Трей.

– Помни, что иногда надо отдыхать, – по-индейски сказал Блю, поддразнивая.

– Отдохнем после смерти, – также, по-индейски ответил Трей.

Трей сбросил одеяло после того, как Блю вышел, и заключил Импрес в объятия.

– Блю мне как брат. Я познакомлю тебя с ним. Он тебе понравится.

Повернув голову, чтобы посмотреть на Трея, Импрес сказала:

– Я смущена.

– Здесь никто не смущается. Кроме того, Блю и Фокс почти все время со мной, так что…

– Я могу познакомиться с ними обоими?

– Почему бы нет?

– Почему они всегда с тобой? – Она краем уха слышала об индейских проблемах Хэзэрда и об интересах, связанных со скотом. У Импрес, изолированной от общества высоко в горах и слишком погруженной в проблемы собственного выживания, не было времени и сил заниматься проблемами богатых людей.

– Они мои телохранители.

Она внимательно посмотрела на него, высоко подняв брови. Кажется, это было правдой.

– А кто хочет убить тебя?

– Да никто в частности, – ответил он с улыбкой. – Просто я представляю интересы моего отца, а есть люди, которым не нравятся индейцы, особенно те, что не грабят собственную землю, и к тому же полагающие, что они нисколько не хуже белых. Эти люди думают, что нас удовлетворяет жизнь в резервациях на губернаторское пособие. Мой отец выбирает другой путь. Он все еще контролирует большие земельные участки, на которые многие хотели бы наложить лапу. И некоторые из угроз становятся явными.

– Тебе действительно приходилось пользоваться их услугами? – Его рассуждение показалось Импрес странным для таких мест, как дикие прерии или шикарный, публичный дом, и ее глаза широко раскрылись от интереса.

Глянув на нее, Трей заинтересовался, не приехала ли она в Монтану только что и разбирается ли в запутанных политических интригах или в том, как понимается здесь, на границе, справедливость.

– Случалось, что они были очень нужны, – сказал он мягко, но его глаза на миг затуманились и потеряли выражение чарующей теплоты. Услужливая память напомнила ему о тех уроках, которые преподносили человеческие вероломство и жадность. Это была тема, которую ему не хотелось развивать. – Между прочим, мы отправимся завтра в мою квартиру. Там меньше народа. И тебе нужна одежда.

– У меня есть одежда.

– Мы ее сожжем, – сказал он, приятно улыбаясь. Несмотря на дружелюбность тона, это было жесткое напоминание о ее положении.

– Ну что же, ты – хозяин, – ответила она обиженно. – По крайней мере, на три недели.

Повернувшись, она приподнялась и села, глядя на него.

Трей лениво улыбнулся, находя ее прекрасной, когда она гневается, попутно отметив прекрасные изгибы ее тонкой талии, и заявил:

– В таком случае, я использую свою власть. Правда, я не могу вспомнить, когда же в последний раз проявлял хозяйскую власть? Мне нужен кнут?

– Я бы не рекомендовала, – сказала Импрес мягким, медовым тоном, но ее зеленые глаза засверкали, как у василиска.

– Хорошо, попробуем обойтись без него. Спасибо, дорогая, что понимаешь это, – поддразнил Трей, немного спускаясь с подушки, которая была у него под головой. Он потянулся, затем опять опустился на матрац.

– Для начала несколько бархатных платьев и кашемировая шаль, я думаю, – начал он, прищелкнув своими бронзовыми длинными пальцами. – В это время года очень холодно, – добавил он равнодушным тоном. – Несколько шелковых ночных рубашек. Или ты предпочитаешь фланель? – спросил он Импрес, по-прежнему метавшую в него яростные взгляды. – И меховая шапка, чтобы ездить. Тебе нравится кататься на санях? – Серебристые глаза пропутешествовали медленно вниз, рассматривая прекрасные формы тела Импрес, затем неторопливо уставились в ее глаза. Его мысли были внезапно поглощены эротическим зрелищем Импрес, лежащей на меху в его лакированных санях.

– Тебе нет необходимости тратить на меня деньги, – горячо возразила Импрес, для которой перечисление элегантной одежды прозвучало издевательски благотворительно.

– Мне бы хотелось видеть тебя одетой как женщина. Не смеши меня, моя радость.

Она долго не отвечала, женское тщеславие боролось с самолюбием. Но она была не в том положении, чтобы противоречить Трею Брэддок-Блэку.

– Это ведь твои деньги, – произнесла она отрывисто.

– Справедливо, – отчеканил он, забавляясь. – Что ты предпочитаешь из мехов? Что-нибудь темное, наверное. Ты будешь выглядеть изумительно распростертой на темном соболе или черной норке…

– А я думала, что мех предназначен для поезди в санях, – напомнила она ему ядовито.

– Так будет еще один, – продолжал он небрежно. – А теперь назови мне свои любимые блюда. У меня дома имеются запасы, тебе не следует быть такой худой.

На мгновение они взглянула на него, ее глаза были ясные, сверкающие зеленью. Взгляд Трея мерцал серебром.

– Мне нравятся стройные женщины, – сказал он. – Теперь цветы. Какие тебе нравятся больше?

– Цветы? – воскликнула Импрес в полном изумлении; бушевавшая за окном снежная буря делала упоминание о цветах надругательством, едва ли не насмешкой. – Где же их теперь взять?

Трей давно привык к мысли, что мало есть того, чего нельзя купить за деньги.

– Зависит от того, что ты предпочитаешь. Что тебе нравится? – Тон у него был спокойный.

. – Тебе их не достать, – выпалила она. Как будто было возможно найти фиалки в разгар зимы в Монтане!

Но когда, по его настоянию, Импрес все же назвала их, Трей ответил, что постарается.

Этого Импрес не ожидала. Она рассматривала совершенную сделку как жертвоприношение, как вынужденную и временную работу, которую нужно перетерпеть со стиснутыми зубами. Вместе с тем, ей не хотелось расставаться с теплом мужских прикосновений и с комфортом, которого она не видела пять долгих лет. Казалось, ей не избежать конфликта разума с душой. Вместо этого – настоящее волшебство.

– Иди сюда, – позвал Трей, голос у него был низкий и мягкий, как звук флейты в сумерках. Он протянул руку, и она пошла к нему, потому что не могла бороться с собой.

Чуть позже, лежа в его объятиях, она уткнулась ему в грудь, облегченно вздохнула и пробормотала:

– Такое сумасбродство… греховно.

Она имела в виду не моральную сторону своего поступка, а ужасную бедность существования в последние несколько лет, толкнувшую ее на крайние меры.

– Говоришь о грехе, – пробормотал Трей, гладя ее спину, – а сама искусительна, как грех.

Он слегка улыбнулся, глядя в ее затуманенные глаза.

– Если бы ты оставалась достаточно долго… Я испытываю необъяснимую потребность…-Он поднял одну бровь, его светлые глаза оценивающе смотрели на нее. – Ну, не совсем потребность. Ты восхитительна… и я просто с ума схожу.

Он не мог объяснить, что «необъяснимость» была связана с его предыдущими привычками и искушениями, касающимися любви к женщинам. Любовь для него всегда была чем-то вроде спорта и пиршества и никогда не была необходимостью. Именно поэтому постоянное желание поражало его своей необъяснимостью. Он хотел ее так, как вовсе не укладывалось в привычные рамки несерьезных отношений или случайных легкомысленных связей. Он хотел ее без размышлений, как мальчугану хочется коснуться радуги. Он хотел ее без причины и вне логики. Он хотел ее… сейчас же!

Импрес попыталась сказать ему «нет», хотя бы один раз, показать, что он не может так легко добиться всего, не может быть всегда баловнем судьбы, и что она может контролировать эти странные отношения, которые Трей, возможно, рассматривает как очаровательную прихоть.

Но Трей шептал пылкие слова, которые воспламеняли Импрес, рассказывал об опьяняющих деталях того, что собирается проделывать с ней, и что она будет чувствовать при этом, и на что должна посмотреть, чтобы знать, как он сильно хочет ее. И, когда Импрес наконец посмотрела, он сказал, как долго собирается заниматься с ней любовью. Трей ласкал ее и заставил забыть обо всем на короткий миг, словно не было ничего в этом мире, кроме нежных прикосновений, роскоши и ощущения какой-то воздушности.

Неужели мир и в самом деле такой, подумала она изумленно спустя некоторое время, очарованная новыми чувствами и мыслями.

Он поддразнил ее, назвав по-индейски «мой пылкий котенок», когда она закричала от страсти в его объятиях, и сказал, что позаботится о ней.

– Оставайся со мной, – шептал Трей, подразумевая не только три недели.

Но она знала, что это не было трезвым предложением. Он мог стать совсем другим наутро. Но сейчас, тая под ласками его губ, которые скользили по ее шее, она не хотела думать о будущем и о тысячах проблем в ее жизни. Она не хотела думать вообще.

Губы Трея скользнули по ее гладкому животу и медленно продвинулись ниже. Положив голову на ее теплое бедро, он посмотрел на Импрес и прошептал:

– Покажи мне, что ты хочешь, чтобы я поцеловал. – Взяв ее руку, он стал целовать кончики пальцев, в то время как его голова продолжала оставаться на бедре. Затем, нежно поцеловав ее последний палец, он освободил руку и направился к ее горячему месту. – Здесь, пылкий котенок? – мягко спросил он, взяв ее маленькую руку и положив на ее напряженно ожидавшую плоть. – Скажи мне…

– О Боже!.. – выдохнула она, когда пронзительное удовольствие затопило ее сознание. Не было спасения от ощущения. Ничего похожего не было в прежней жизни! Не было ответа на безрассудное желание, не было аргументов и споров, не было извинений. – Пожалуйста, Трей, я нуждаюсь в тебе! – негромко выкрикнула Импрес.

И вместе они испытали крайние пределы страсти.

Несколькими часами позже Трей все еще держал Импрес в объятиях.

– Благодарю тебя, – сонно сказала ему она. В этих словах была признательность за деньги, за будущее семьи и даже за то, по поводу чего она чувствовала угрызения совести – за свое чудесное избавление. Только в этот момент она осознала, как ужасно напугана была там, в гостиной у Лили. И доверчиво дыша в грудь Трек», она уснула.

Он наблюдал за ней, слегка поглаживая ее выжженные солнцем волосы, рассыпавшиеся по его телу, глядел на длинные ресницы, более темные, чем волосы, казавшиеся мягким шелком на ее щеках. Он уже решил, что она самая красивая и прекрасная женщина из всех, кого он раньше видел. Это была объективная оценка мужчины, который видел много красавиц, и очень близко. А что касается девственниц, – тут он слабо улыбнулся, пригладив выбившийся завиток ее волос около уха, – ну, так она опровергла все россказни о неопытных девственницах.

– Спокойной ночи, пылкий котенок, – прошептал Трей. Голос у него был нежный, а слова не могли выразить все те чувства, которые его охватили.

Боже, как он устал! Сладкая звенящая усталость удовлетворенности захватила его, и он мирно уснул.

Глава 4

Кто-то тряс его, но Трей, до конца не протрезвевший, усталый, никак не мог понять где он. Наконец его глаза открылись, и он тяжело вздохнул.

Рядом с ним стояла Фло, одетая в платье из малинового шелка, держа в руках наполовину пустую бутылку шампанского. Ее голос был едва слышен из-за шума бушевавшей за окном бури.

– Трей, солнышко, я принесла шампанское.

Он быстро повернулся, чтобы посмотреть где Импрес, и, убедившись, что она спит рядом, прошептал:

– Поздно, дорогуша, и я устал. Давай в другой раз.

– Нет, – ответила Фло, и голова у нее дернулась несколько раз. – Не хочу ждать. Хочу чуточку выпить с тобой.

Она подняла бутылку и сделала несколько глотков.

– Теперь твоя очередь, – сказала она с улыбкой сильно выпившего человека.

– Нет уж, спасибо, – вежливо отказался Трей, с опаской наблюдая, как покачивало Фло. – У меня болит голова после бренди.

– Шампанское с похмелья лучше всего, – заметила она, подмигнув. – А две женщины лучше, чем одна. Если ты не подвинешься, то я сяду прямо на нее.

Трей быстро повернулся, прикрыв Импрес руками, и Фло плюхнулась на постель.

– Всем привет, – сердечно сказала Фло, поудобнее устраиваясь и пристраивая свое шелковое, отделанное кружевом платье. – Кажется, ты проснулся. Теперь разбуди маленькую леди, и давайте все вместе выпьем.

Глубоко вздохнув, Трей взял бутылку и сделал глоток.

– Дай ей тоже, – с трудом произнесла Фло и сделала великодушный нетвердый жест в направлении Импрес.

– Ей нужно поспать.

– Нет. Хочу посмотреть на ту, что стоит пятьдесят тысяч долларов. Никогда не видела такой дорогой шлюхи, солнышко.

– Ты пьяна, Фло.

– Не больше тебя.

Конечно, он пьян, но куда меньше, чем она. Однако Трей понимал, что лучше не спорить.

– Хорошее шампанское, – сказал он и вернул бутылку.

– Разбудишь ее?

Он покачал головой и улыбнулся.

– Тебе не нравится любовь втроем?

– О Боже, Фло! – воскликнул он, не найдя других слов.

– В ней есть что-то особенное? – задиристо спросила Фло.

– Нет, – ответил Трей не совсем откровенно. – Хотя, может быть.

Затем доведенный до белого каления, он воскликнул:

– Господи, Фло, я не знаю!

– «Не знаю», «не хочу» – только и слышишь от тебя в этот вечер. Не говори больше «нет», сладость моя. Если не хочешь ее будить, так я сама это сделаю.

Трей поднялся с постели, взял Импрес на руки, пока Фло управлялась со своими юбками, тугим корсетом и бутылкой, которую все еще держала в руках. Понимая, что она хочет услышать, Трей сказал:

– Оставайся здесь, Фло. Я сейчас вернусь.

Высокий, стройный, голый, он перенес Импрес в примыкающую маленькую гардеробную. Стараясь беспокоить спящую как можно меньше, Трей уложил ее на парчовую кушетку. Накрыв Импрес одеялом, он Осторожно закрыл дверь и поднял с пола свои брюки. Не успев до конца застегнуть их, он взглянул на Фло и выругался сквозь зубы.

Так и есть, она не позволит, чтобы от нее так легко отделались, потребуется проявить дипломатические способности. Пока он переносил Импрес, Фло успела раздеться и теперь удобно устроилась на обшитых кружевом подушках.

Брови у нее поднялись, а взгляд с трудом остановился на нем.

– Иди сюда, Трей, солнышко, и поцелуй меня. Я скучала по тебе весь вечер.

Бутылка была пуста, голос у нее был призывный, а улыбалась она как всегда.

– Фло, дорогуша, – начал он умиротворяюще. – Видишь ли, Блю разбудит меня рано утром, а я чертовски устал. Будь паинькой и оденься. Я не очень гожусь для тебя сейчас. Пришлось потрудиться.

– Должно быть, темпераментная штучка, – в ее хрипловатом контральто отчетливо слышалась издевка.

– Я вовсе не это имел в виду, – поспешно объяснил Трей. – Уже поздно.

Подобрав скомканное платье Фло, он подошел к постели и протянул его ей.

– Мы давно друзья, одевайся и поговорим утром. Не так ли?

– Мне это не нравится, – ответила она и резко. Отбросила волосы украшенной браслетами рукой.

– Дай помогу тебе одеться, – сказал Трей, придвигаясь ближе.

– Это уже звучит лучше, – промурлыкала она. Следует поскорее надеть на нее платье и вежливо выпроводить, чтобы Лили могла уложить ее в постель. Он не хотел спорить с ней здесь: Фло выпила слишком много шампанского и вела себя сумасбродно. Почему-то, он даже не мог проанализировать почему, ему не хотелось, чтобы Импрес Джордан застала его спорящим с нагой опьяневшей женщиной. О, черт, он не знал точно почему. Ему просто хотелось выпроводить Фло.

Трей стоял лицом к Фло, поэтому не видел, как в оставленную ею полуоткрытую дверь просунулся револьверный ствол. Он помогал Фло одевать платье, когда заметил вдруг ее расширившиеся от ужаса глаза.

Трей хотел успокоить ее, сказать, что никогда не обидит, но инстинктивное чувство опасности заставило его насторожиться. Однако прежде чем тревога дошла до сознания, что-то с силой ударило его в спину. Он почувствовал ожог, как от кислоты, и внезапную нестерпимую боль, и в то же время звук выстрела оглушил его. Как в мучительном ночном кошмаре, который случился наяву, он услышал ужасный крик. Фло, подумал он. Секундой позже в его мозгу мелькнула мысль, что низкий звериный крик принадлежит ему. Трей пытался бороться с надвигающейся на него удушающей темнотой, нервные окончания еще реагировали на мучительную боль, посылая сигналы в мозг. Револьверный выстрел. Его и Фло застрелили. Он заставил себя открыть глаза, хотя это было все равно что двигать гору рукой.

Господи, Фло мертва! Он тоже умирает?! Пусть только ничего не говорят матери. И тут сокрушающая темнота навалилась на него.

Звук выстрела и ужасные крики заставили всех в доме сбежаться в комнату наверху, но Импрес оказалась ближе других и увидела их первая.

Она похолодела, по коже у нее побежали мурашки, когда она увидела кровавую сцену. В комнате слабо светила лампа, ужасные крики сменились полной тишиной, но их эхо еще раздавалось в ушах Импрес. Постель и смятая одежда были забрызганы кровью. Глаза Импрес расширились от ужаса.

Все ясно, подумала она. Женщина мертва. Пуля прошла через спину Трея и попала ей в голову. Импрес закрыла глаза и глубоко вздохнула, прежде чем осмелилась вновь посмотреть на Трея. Господи, взмолилась она мысленно, пусть этот великодушный красавец и насмешник не умрет! Пусть он дышит. Пожалуйста, Господи!

Открыв глаза, она схватила одеяло с кушетки, накинула на себя и, волоча белую ткань по окровавленному ковру, бросилась к постели.

Пораженный пулей, Трей был распростерт на шелковых простынях лицом вниз в луже крови. Его длинные спутанные черные волосы были пропитаны алой кровью, и Импрес показалось, что сама смерть хватала его своими паучьими ало-черными нитями за прекрасное лицо.

Схватив его руку, Импрес стала лихорадочно искать пульс. Ее пальцы тщательно ощупывали сильные мускулистые запястья. Ничего. Сердце замерло у нее в груди. Импрес молилась. Через несколько секунд, в течение которых она не дышала и которые казались ей бесконечными, она почувствовала слабое биение – только одно. Может быть, показалось? Может быть, она так сильно хотела, чтобы он жил, что сама вызвала слабый удар? Она и смотрела только в одно место на его смуглой коже под ее пальцами. Наконец второй слабый удар жизни. Слезы навернулись у нее на глаза, и она сказала чуть слышно:

– Благодарю тебя.

Двумя минутами позже комната наполнилась людьми, которые громко переговаривались, создавая нестерпимый шум, а спустя еще три минуты Блю и Фокс очистили ее.

– Мы должны увезти его отсюда, – сказал Блю, мрачно рассматривая окна, выходящие на улицу.: – Здесь слишком много людей, а нас только двое.

Жестом он показал Фоксу на одеяло, которое лежало на краю постели. Затем коротко приказал взять меховые пальто и начал заворачивать Трея в одеяло.

Импрес бесцеремонно оттеснили в сторону, как только Блю появился в комнате, и теперь она стояла в изголовье постели, наблюдая за тем, как он ловко заворачивает раненое тело Трея.

– Куда вы его повезете?

Он посмотрел на нее испытывающим взглядом:

– Домой.

– Нельзя, – объяснила она терпеливо. – С такими ранами он истечет кровью.

– На улице холодно, ему это не грозит.

– Я поеду с вами. Я могу помочь.

– Нет, – ответил он.

Блю не спросил, почему ее не было в постели с Треем. Почему вместо нее была Фло. Он только лихорадочно бинтовал Трея, совершенно не обращая внимания на мертвую женщину, распростертую на постели. Он не беспокоился о том, что случилось с женщиной. Он только знал, что Трей в беде и должен быть увезен отсюда.

– Мы едем домой, – Блю сказал это негромко по-индейски, наклонившись к уху Трея.

Одна сторона лица Трея была залита кровью. Любому другому, кроме него, не было видно движения век Трея, но Блю был близок и увидел.

– Домой, – повторил он и взял Трея на руки, как ребенка, мобилизуя все силы на то, чтобы поднять мужчину, такого же большого и сильного, как он сам.

Внизу Трея закутали в меховую шубу и, несмотря на взволнованные и настойчивые просьбы Лили, вынесли на улицу.

– Дождитесь поезда, – уговаривала она, но оба телохранителя знали, что, пока не будет расчищена колея от снега, поезд не появится.

– Я позову доктора Макфэддена, – настаивала Лили, но никто из них не доверял белым людям.

Они сели на своих крепких пони и отправились на север. Блю держал Трея, а Фокс прокладывал путь в снегу. Они прилагали сверхчеловеческие усилия для того, чтобы двигаться сквозь шквальный ветер, холод и сыпавшийся снег. Они старались держаться возвышенностей, хотя ветер там дул еще яростнее, предусмотрительно избегая ущелий и оврагов, где люди и пони могли провалиться в снегу.

Они не обращали внимания на странную девушку от Лили, одетую опять в мужскую одежду, старающуюся не отстать от них на своем маленьком пони, и так же настойчиво пробивающуюся сквозь злой, порывистый шквал.

Но на ранчо именно она – маленькая, покрытая снегом, посиневшая от холода – отдавала распоряжения, как нести Трея по лестнице. Пораженным ужасом обитателям ранчо, увидевшим белое лицо и окровавленное тело Трея, она сказала, что ее зовут Импрес Джордан, хотя никто ее об этом не спрашивал. Фамилию Джордан она произнесла с французским ударением. Трей купил ее накануне в Елене, заявила она, шокировав их, а слабый французский акцент добавил недоверия к ее словам.

Впрочем, у них не было времени обращать на нее внимания – Трей терял последние силы. Несколькими часами позже, когда доктор с ранчо сдался, изящная девушка со спутанными рыжеватыми волосами, одетая в поношенную мужскую одежду, вышла из тени и нарушила молчаливую траурную печаль:

– Я знаю народную медицину от матери и постараюсь спасти его.

Все глаза были прикованы к девушке; шок, недоверие и надежда отразились в равной степени на лицах присутствующих. Она увидела душераздирающий, тоскливый взгляд, которым обменялись отец и мать, и заметила, что Хэзэрд коротко кивнул.

Блэйз сказала первая:

– Он наш единственный сын. Если вы сумеете что-нибудь сделать… – ее голос прервался, на глазах появились слезы.

Она умоляюще посмотрела на Хэзэрда, который взял ее за руку. Затем отец Трея посмотрел на Импрес.

– Все, что у меня есть, – ваше, – сказал он спокойно, – если вы спасете его.

И Импрес шагнула вперед.

Доктор не ждал, что он переживет ночь.

Глава 5

– Мне нужны мои седельные сумки, – спокойно сказала Импрес Хэзэрду, и слуга немедленно отправился за ними.

Все, что ей понадобилось, кроме этого, – горячая вода, чистые бинты, фаянсовая посуда для приготовления снадобий, дюжина яиц, взбитых со сливками и ванилью, – появилось в комнате Трея спустя считанные минуты. Сбросив с себя промокшие куртку и башмаки, Импрес как можно вежливее попросила удалиться толпу родственников, друзей и слуг.

– Я предпочитаю работать одна, – сказала она. На лицах присутствующих поочередно отразились удивление и недоумение. Но Хэзэрд и Блэйз, стоявшие у изголовья умирающего сына, не задали никаких вопросов. Дыхание у Трея практически не было заметно. Только очень внимательный взгляд мог различить, что грудная клетка чуть шевелилась. Но с ужасающе длинными перерывами. Казалось, что затуманенное сознание еще приказывало легким дышать. И только когда приказ едва пробивался через израненное тело, организм начинал с трудом следовать инструкциям.

Хэзэрд сжал руку Блэйз. Она посмотрела на мужа, лицо у нее было мокрым от слез, и это заставило Хэзэрда собрать все силы, чтобы его голос не дрожал. Он всегда был для нее как каменная стена. Он не может позволить ей упасть духом сейчас, хотя его сердце было готово выпрыгнуть из груди.

– Она позаботится о Трее, – сказал Хэзэрд, взяв жену за руку.

– Он не может умереть, Джон. Скажи мне, что он не умрет. – Ее слова были отчаянным криком о помощи.

Хэзэрд смотрел на их единственного выжившего ребенка. Их первенец, плод любви – сын, которого могли убить в Лакоте, но не убили, сильный и отважный, который перенес все то, что не сумели перенести остальные четверо детей. Единственный ребенок, которого они не заворачивали в белый саван и не опускали в маленький гроб, предварительно положив туда любимые куклы и игрушки, а также теплое одеяло. Аскетическое воспитание, которое Хэзэрд получил в индейском племени, иногда заставляло его спрашивать себя, так ли нужно его богатство.

У них слишком много всего, иногда думал он. Роскошная жизнь, огромная любовь. Пятеро прекрасных детей, власть, земля, богатство. Затем дети, один за другим, покинули мир. Один сын умер от дифтерии. Другой через два года от той же страшной, задушившей его болезни, хотя они боролись за его жизнь, разыскивая все возможные лекарства, молились за него, привозили докторов из Чикаго. Затем через пять лет, Хло и Ева умерли одна за одной с интервалом в несколько часов, перенеся пневмонию и будучи, казалось, на пути к выздоровлению. Тогда Хэзэрд испугался за рассудок Блэйз. Он сидел около нее два дня и боялся потерять ее, пораженный ужасающей пустотой в ее глазах. Он говорил с ней, успокаивал, обхаживал, уговаривал.

И только Трей прошел через все испытания. Его тогда не было, он был в школе, куда его отправили, когда Хло и Ева заболели. Когда он вошел в комнату, Блэйз посмотрела на него, и по ее щекам потекли слезы. Это были первые признаки эмоций, которые Хэзэрд заметил за два дня.

– Я дома, мама, – сказал Трей и протянул к ней руки.

Если существовала некая справедливость в естественном порядке событий, если большие доходы требовали потерь, Хэзэрд и Блэйз заплатили за свое богатство. И если Трей этим стылым зимним вечером умрет из-за того, что враги захотели его крови, то месть Хэзэрда будет ужасна. Джейк Полтрейн не переживет этого дня.

Гнев смягчал острое чувство беспомощности. Хэзэрд, повидавший на своем веку, как умирают люди, и умевший различать облик смерти, понимал, почему доктор слишком долго подбирает ответы на его вопросы. Он знал, как мало шансов у Трея. Вероятность того, что сын выживет, была бесконечно малой.

Хэзэрд повел Блэйз к двери, надеясь, что случится невероятное и его единственный сын выживет.

– Если вам что-нибудь понадобится, мы будем здесь, за дверью, – сказал он Импрес.

– Я не хочу уходить, – резко воскликнула Блэйз, не желая пассивно подчиняться необходимости. Повернувшись, она коротко глянула на Импрес и затем посмотрела наТрея. – Я могу помочь. Вы не сможете делать все сама.

Голос у нее был неожиданно твердый, хотя глаза сверкали от слез.

Импрес мгновенно все обдумала. Красивая женщина с огненно-рыжими волосами, одетая в модное платье, выглядела на первый взгляд легкомысленной, как бабочка. Большие сапфиры сияли в ушах и на шее. Ее роскошное, голубое, как летнее небо, бархатное платье было, несомненно, от Ворта и стоило уйму денег. Ждала ли она гостей или одевалась так каждый день перед обедом? Импрес показалось, что прошла целая вечность с той поры, как ее мать носила платья от лучшего парижского кутюрье. Но она знала, что у матери под ее внешними изяществом и кротостью таился сильный характер, и могла допустить, что в этом мать Трея похожа на ее собственную.

– Может быть, вам будет страшно смотреть, – предупредила она осторожно.

– Четверо моих детей умерли у меня на глазах. Страшнее этого ничего нет. Скажите, что я должна делать, – сказала Блэйз, приподняв подбородок. – Что мы должны делать, – поправилась она, глянув на Хэзэрда.

Пальцы Хэзэрда сжали маленькую руку жены, и он сказал с извиняющейся улыбкой Импрес:

– Он все, что у нас есть.

– Если я смогу сделать что-нибудь для Трея, – объяснила Блэйз, – это будет… – Ее глаза наполнились слезами, и она закончила дрожащим шепотом: – Он будет знать, что мы здесь, и не умрет.

Импрес поняла. Медицина лечит своими средствами, но, как она научилась от матери и бабушки, знавших наизусть все лечебные травы, одни выживают, не имея никаких шансов на выздоровление, а другие, которые могли бы жить, умирают. Разница заключалась или в желании жить, или в воздействии на больного воли другого человека, или же в том, что кому-то удавалось зажечь таинственную искру энергии, существующей между людьми.

– Первое, – сказала Импрес, – сделаем так, чтобы он чувствовал себя более комфортно, устраним боль, чтобы организм начал бороться. Возьмите лед и держите взбитый желток охлажденным. Придется давать его всю ночь.

Импрес размешала небольшую порцию сухих трав со взбитым яйцом. Затем они по очереди стали через небольшую воронку и полую тростинку, помещенную в рот Трея, давать эту смесь. Глотательный рефлекс Трея должен был довершить процесс приема лекарства.

Через час одна чашка опустела.

– Надо поставить компресс на раны, чтобы он успокоился, – объяснила Импрес. – Доктор удалил пули, по крайней мере, те, что нашел, но операция сильно ослабила раненого. Трей потерял много крови.

Импрес взяла сухой тысячелистник из своей седельной сумки и добавила немного горячей воды, приготовив таким образом густую пасту. Хэзэрд помог перевернуть Трея так, чтобы раны на его спине стали доступны. Импрес аккуратно смазала пастой ужасную сукровицу, выступившую на ране, а затем забинтовала.

– Теперь пора дать ему отвар тысячелистника, – сказала она, и Блэйз помогла приготовить снадобье. Хэзэрд, Блэйз и Импрес опять по очереди, наклонившись над бессознательным Треем, стали давать ему через воронку и тростинку маленькие порции отвара. Это нужно было делать очень медленно, чтобы Трей не задохнулся и, чтобы жидкость не попала в легкие.

Всю ночь они не отходили от раненого, отпаивая его отваром из лепестков роз, возвращающим силу, да приготовленным Импрес из своих трав напитком против лихорадки, который необходимо было давать в очень малых дозах из-за его ядовитости. По-прежнему Трею давали взбитые яйца.

– Не спрашивайте меня, как действует это снадобье, – сказала Импрес Хэзэрду и Блэйз, – но моя мать однажды спасла им человека, у которого была гангрена. Оно очищает ткани и лечит от старости.

Затем через полчаса Трею дали отвар тысячелистника, который останавливает кровотечение, успокаивает нервы и оказывает анестезирующее действие. Раны Импрес смазала особым растительным маслом. Еще один отвар, который ему дали, был предназначен для уменьшения опухоли и вероятности инфекции.

И так продолжалось всю ночь.

Усталые, они сменяли друг друга, почти не разговаривали, связанные одним стремлением – не дать Трею провалиться в забытьи.

Хэзэрд часто заговаривал с сыном низким шепотом, иногда переходящим в тихое скандирование, похожее на чтение стихов, дважды вызывавшее легкое движение закрытых век Трея.

Все заметили эту почти незаметную реакцию: знак, что он в сознании. Хэзэрд оба раза посмотрел на Блэйз.

– Это его любимое, – сказал он в первый раз с горькой улыбкой.

А когда это случилось под утро во второй раз, он прошептал:

– Они смотрят на него. Я чувствую.

Хэзэрд поднялся и отошел в дальний темный угол комнаты, сел на пол, закрыл глаза и оставался неподвижным, словно впав в транс.

– Он молился духам, – объяснила Блэйз. – Он видит и слышит их. Я хотела бы иметь его веру. Она дает силы. Он говорит с ними с почтением, и они отвечают ему. Он всегда говорит, что только ум дает человеку власть, а не физическая сила тела.

Когда Хэзэрд вернулся к постели Трея, он снял с шеи золотую цепь, в которую был вделан неотшлифованный, грубый камень, и осторожно положил ее рядом с Треем. Это был его главный амулет, защищавший его жизнь. И сейчас, когда Трей оказался на краю смерти, он отдавал свой талисман, чтобы спасти сына.

– Он в твоих руках, – прошептал Хэзэрд, добавив несколько слов по-индейски, что означало: «В руках того, кто создал все».

Импрес и Блэйз, изможденные до предела, по настоянию Хэзэрда, прилегли на принесенные походные кровати рядом с Треем. Сам Хэзэрд не спал, сидя в глубоком кресле и наблюдая за слабым дыханием Трея. Он уже дал все обещания духам и теперь молчал, надеясь, что сын будет жить.

Импрес проснулась первая, сон у нее был беспокойным, подсознательно мозг перебирал возможные средства и снадобья, напрягая память, для того чтобы вспомнить, что еще может помочь Трею выжить.

«Он должен жить!» – мысленно говорила она. Эмоциональный порыв был столь силен, что она села на кровати, натянутая как стрела, и открыла глаза, моментально избавясь от остатков сна. Ее глаза неожиданно остановились на электрической лампе, которая стояла на столе. Электричество! Удивительно было увидеть такое в прериях. Хотя, почему бы нет?

В Елене гордились техническим прогрессом, первые уличные фонари появились здесь в 1882 году, а рудники имели электрическое освещение еще раньше. У Брэддок-Блэков было все. Почему бы им не иметь электрического освещения? Но в голове у Импрес по-прежнему господствовала одна мысль, что Трей должен жить, и это заставило забыть последнее чудо техники.

Серебристые глаза Трея продолжали преследовать Импрес, несмотря на то что она не могла видеть сейчас ни малейшего движения его плотно закрытых век. Она помнила их мерцающую теплоту и излучаемые ими попеременно юмор и горячую страсть. Сложные чувства обуревали Импрес, когда она боролась за жизнь Трея. Это были эмоции, к которым примешивались воспоминания о мужской нежности, причудливом изгибе рта, когда Трей улыбался, высокомерной уверенности, что он найдет фиалки в эту зимнюю, снежную пору.

Хэзэрд поднялся, когда Импрес проснулась, и подошел к окну, выходившему на восток. Он поднял тяжелую штору. Первые тусклые лучи рассвета, поднимавшегося над снежным гористым ландшафтом, окрасили темное небо бледной полосой.

– Уже утро, – спокойно сказал он, опуская тяжелую ткань.

Его Голос разбудил Блэйз, и она молча подошла к нему и опустила голову на его плечо. Спокойно произнесенные слова прозвучали в ее сознании символом надежды.

Рассвет для них означал победу.

Трей Брэддок-Блэк не умер ночью.

Рано утром, когда Импрес, Блэйз и Хэзэрд ненадолго покинули Трея, чтобы умыться и переодеться, их заменили Блю и Фокс.

Импрес отвели в спальню, из окон которой были видны горы. Свет проникал и в примыкающую к спальне ванную комнату, где стояла роскошная ванна, такая большая, что в ней можно было вытянуться во весь рост. Но она только окинула комнату одним быстрым взглядом, потому что торопилась помыться и переодеться.

Вещи Импрес были принесены и разложены, еще одни брюки, рубашка и шелковый халат висели в платяном шкафу. Все три предмета одежды выглядели сиротливо в пустоте шкафа, сделанного из красного дерева. Она порылась в ящиках и обнаружила перемену белья. Импрес оделась в считанные минуты, натянув старые удобные башмаки, которые были вычищены до зеркального блеска.

Только что вымытые волосы будут долго сохнуть, поэтому она вытерла их насухо и расчесала гребнем из слоновой кости, лежавшим в шкафу вместе с такой же щеткой и небольшим туалетным зеркалом. После этого она взяла лежащие на туалетном столике черепаховые заколки и попробовала заколоть у висков свои прекрасные длинные волосы. Золотой орнамент на заколках внезапно пробудил в ней ностальгию по прежней жизни, но она решительно отбросила эти мысли, вспомнив об оставшихся дома братьях и сестрах, нуждающихся в ней, и положила заколки на место. Больше ни разу не взглянув в зеркало, она вышла из комнаты.

Борясь за жизнь Трея, она как-то потеряла из виду причины ее приезда в Елену. Он должен жить не только потому, что Импрес испытывает удовлетворение от спасенной жизни, но и потому, что банковский чек должен быть оплачен, чтобы ее семья могла выжить. Отец Трея сказал прошлой ночью: «Все, что у меня есть, ваше, если он будет жить».

Воспоминание об этом не было следствием ее алчности. Того золота, которое она должна получить по чеку, для нее более чем достаточно. А теперь следует позаботиться, чтобы Трей Брэддок-Блэк дышал следующий день. А затем следующую ночь. Конечно, если не будет инфекции, не разовьется гангрена, не поднимется температура – все что угодно может еще появиться. Он прожил ночь, но битва за его жизнь отнюдь не закончена. Но все же, подумала Импрес, проходя через холл и позволив себе легкую улыбку, начало было обнадеживающим.

К вечеру Трей мог глотать с ложки, в полночь он первый раз открыл глаза и, увидев стоявшую рядом с ним Блэйз, слабо прошептал:

– Мама… – Потом скосил глаза на отца и произнес: – Папа.

Его губы чуть искривила улыбка. Затем он увидел Импрес и, пораженный, широко открыл глаза. Он, кажется, находится в своей комнате, в собственной постели? Память услужливо напомнила ему искаженное лицо Фло, и он понял, что то, что он открыл глаза, воообще большая удача.

– Эта очаровательная девушка спасла тебе жизнь. – Мать Трея сияла.

– Я думаю, – с чувством заявил Хэзэрд, – бутылка клико будет очень к месту.

Через несколько минут, выдержав для приличия небольшой интервал, Импрес потребовала, чтобы все удалились, хотя ее вежливо сказанное по-французски: «Очень прошу», смягчило приказ. Трей пока еще был в опасности, и она боялась рецидива. Порядок кормления взбитыми яйцами, прием снадобий и компрессы продолжались вторую ночь, и к утру Импрес поняла, что опасность инфекции миновала. Раны были чистые и не гноились, лоб холодный, и Трей уже в сознании пил взбитые яйца. Затем он надолго забылся и, проснувшись уже на рассвете, пробормотал, что ему хочется нормальной пищи.

– Только завтра, – ответила Импрес, но попросила приготовить бульон и пудинг на ленч.

На третий день все было уже спокойнее. Хэзэрд и Блэйз помогали, когда она об этом просила, Блю и Фокс были всегда под рукой.

Каждый слуга на ранчо хотел зайти и навестить Трея. Были и визитеры, которые приходили с утешениями, но их не пускали к раненому по настоянию Импрес.

– Только через несколько дней, – заявила она, – когда он окрепнет.

Импрес по-прежнему ежеминутно была рядом с Треем, и даже ночи она проводила в этой же комнате. На четвертый день Трей заявил:

– Хочу встать с постели. – Он чувствовал себя намного лучше после двух дней нормальной пищи: бифштекса, картофеля и любимого им пирога. – Со мной все в порядке.

Вначале Импрес хотела возразить, но, посмотрев ему в глаза, переменила свое мнение.

– Разве я не выполнял послушно все твои распоряжения в эти дни? – В его словах прозвучала нотка упрека, хотя улыбка ее перечеркивала.

Она помогла Трею перебраться в кресло у окна и удержалась от слов «А что я говорила», увидев, как рот у него скривился от приступа боли, когда он медленно стал опускаться в кресло.

– Ты умница, – пробормотал Трей через минуту, его лицо побледнело, на лбу появились капельки пота.

Брови Импрес воспросительно поднялись.

– Ты не сказала: «А что я говорила».

– Я знаю тебя не так давно, – доброжелательно ответила она, удовлетворенная тем, что он признал ее правоту, – но вполне достаточно, чтобы найти лучшее занятие, чем спорить с тобой.

Улыбнувшись, Трей осторожно расслабился в кресле, на лице вновь появился чуть заметный румянец:

– А ты проницательная женщина! Импрес улыбнулась в ответ:

– Я довольна, что ты так думаешь.

Может быть, по контрасту с бледно-голубыми полосами его пижамы, темная кожа, черные волосы и резко выраженные мускулы на шее под открытым воротником придавали ему удивительно мужественный облик. Бронзового цвета руки, лежащие на ручках кресла, были большими и сильными. На секунду ей показалось, что он совершенно здоров.

Его внутренняя покоряющая энергия беспокоила Импрес, поэтому она отошла к окну и прислонилась к подоконнику, опершись на него руками. Может, в этом виновата его улыбка, подумала она внезапно, которая была одновременно покоряющей и волнующей.

Учил ли его кто-нибудь этому поражающему обаянию или это было естественным следствием его существования, богатой и необременительной жизни? Богатой сверх всякой меры, если, конечно, были справедливы слухи о семье Брэддок-Блэк. Богатство и красота как бы защищали Трея, отделяя от окружающей повседневности. Но только не от врагов, вспомнила она. В каждом раю есть свой змей.

– И очень одаренная, – сказал он. – Тон у него был двусмысленный, и на какой-то момент она потеряла уверенность, что он имеет в виду. Собственные мысли смущали ее. Глаза Трея были серьезными, заметила она, когда ее вопросительный взгляд остановился на нем. – Я обязан тебе жизнью, так мне сказали?

Объяснение было вполне однозначным.

– А я тебе, – искренне ответила Импрес.

– Это только деньги, – заметил он, пожав плечами.

– Но ты проявил великодушие, чего могло бы и не случиться, – спокойно подчеркнула она.

Глаза Трея внезапно сверкнули. У него было врожденное отвращение к торжественности и патетике.

– Следует ли мне уменьшить плату? – спросил он, усмехнувшись.

Ей понравилась его усмешка даже больше, чем улыбка. Теперь, после шести последних месяцев своей борьбы за существование, после пережитого отчаяния Импрес была неравнодушна к юмору.

– Можешь попытаться, – ответила она, ухмыльнувшись в свою очередь, похлопывая рукой чек, который она держала в нагрудном кармане своей рубашки.

– Очень соблазнительно, – пробормотал он, разглядывая ее полные груди, отчетливо выделявшиеся под мягкой фланелью рубашки. – Очень соблазнительно…

Кровь прилила к лицу от его пристального взгляда, и, застигнутая врасплох, Импрес вспомнила суть их договора.

– Какой сегодня день? – спросил Трей спокойно, и она угадала его мысли, которые были близки и понятны ей.

Импрес поперхнулась, прежде чем выпалила:

– Пятый.

Она не отдавала себе отчета в том, что произнесла. Ей бы надо было сказать четверг, или двадцать пятое января, или что-нибудь еще, но слишком крепко сидело в памяти трехнедельное соглашение.

– Ты так и не получила платьев.

– Мне они не нужны, – ответила Импрес, в то время как он окинул взглядом ее блестевшие башмаки, ношеные брюки, выгоревшую рубашку и густую гриву рыжеватых волос. – Правда.

– У мамы есть кое-что.

– Не нужно беспокоиться.

– Почему бы, мне не поговорить с ней? – продолжал Трей, не обращая внимания на ее отрицательную реакцию.

– Мне нравится моя собственная одежда.

– Ты когда-нибудь носила платья? – Вопрос прозвучал небрежно, но в нем была попытка узнать о ней побольше.

– Иногда. – Импрес не решилась сказать ему, что выросла из своего последнего платья год назад, и у нее не лежало сердце переделывать что-нибудь из платьев матери.

– Может быть, кое-что можно одолжить. – Импрес запротестовала в ответ на это предложение, и Трей торопливо закончил: – Это только для гостей. Мама сказала, что они просятся навестить меня, и неприлично, когда чудодейственная целительница, которая спасла мне жизнь, одета кое-как.

Нижняя губа Импрес задрожала, и она отвернулась, чтобы Трей не видел, как ее глаза заблестели от слез. Неужели он думает, что ей нравится носить лохмотья? Дело было в том, что Гай, Эмили, Женевьева и Эдуард нуждались в одежде, а денег совсем не хватало.

– Боже мой, я порю чушь, – сказал Трей примирительно. Он коснулся ее талии и притянул к себе ближе. Взяв ее руку, он погладил тонкие пальцы. – Ты прекрасно выглядишь. Только… ну, ты знаешь, каковы женщины в провинции. Ты спасла меня, и я очень признателен тебе. Но еще больше признательны мои родители, ты для них – ангел. Что скажешь, если мама даст тебе несколько платьев, чтобы поменьше было сплетен?

Глаза Импрес натолкнулись на его внимательный и властный взгляд.

– Ты будешь, – спокойно заявил Трей, – представлена как сиделка, которая спасла мою жизнь. Никто не осмелится спросить больше.

– Как много знают люди? – спросила она, умышленно подчеркнув вопрос.

Он не стал отвечать тотчас же, пытаясь понять смысл ее реплики.

– Ты жила далеко от Елены, не так ли? Импрес кивнула, подтверждая его догадку.

– Я бы вспомнил тебя, если бы видел раньше, – спокойно сказал Трей, обращаясь больше к себе, чем к ней. – Тут все знают друг друга.

Ее зеленые глаза ничего не выражали.

– Понимаешь, у Лили было много друзей и знакомых отца, и моих тоже. – Чуть вздохнув, он продолжил: – Пятьдесят тысяч, конечно, необычная сумма для Чу. В общем, это привлекло внимание…

То есть практически каждый в Елене знает о тебе, обо мне и о пятидесяти тысячах долларов, – прямо закончила Импрес и отдернула руку.

– Я боюсь утверждать, что каждый.

Импрес посмотрела на него с вызовом. Он твердо встретил ее взгляд.

– А какого черта ты ожидала? Если ты такая смелая, – продолжил он с легкой улыбкой, – то должна понимать, что есть кое-что, что не назовешь обычным бизнесом.

Она не обратила внимания на его объяснение.

– Тогда почему я вообще должна с кем-то встречаться?

Трей не стал говорить, что она оказалась в центре внимания всей этой истории со стрельбой, в которой его роль выглядела, по меньшей мере, непонятной. Он не сказал, что у него нет намерения отпускать Импрес, прежде чем истекут три недели. Он не сказал, что думает о том, чтобы не отпускать ее вовсе. Последнее, однако, было трудно устроить до той поры, пока он не выздоровеет окончательно и не выберется из-под пристальной опеки родителей.

Глава 6

Когда Блю и Фокс пришли навестить Трея, Импрес воспользовалась этим, чтобы поговорить с Хэзэрдом. Теперь, когда Трей выздоравливал, ей представлялось разумным обсудить денежные вопросы с его отцом.

Пока Импрес отсутствовала, Трей первым делом спросил своих кузенов о Джейке Полтрейне. Блю рассказал ему, что после злосчастных выстрелов шериф начал расследование. Кроме того, Хэзэрд предпринял частный розыск.

– Все уверены, что это дело рук Джейка Полтрейна? – спросил Трей.

– Я думаю, что, скорей всего, кто-то из его людей, – ответил Фокс. – Полтрейн не будет, сам делать грязную работу.

– А как Фло?

– Ее похоронили вчера.

– Я бы хотел что-нибудь сделать в память о ней. У нее есть родственники?

– Никто не знает.

– Расспросите Лили. – Трей на секунду закрыл глаза и кровавое зрелище предстало перед ним. – Если бы моя голова была там, где ее, меня сейчас не было бы на свете.

– Судьба, – вздохнул Блю.

– Духи присматривают за мной.

– Всегда и везде, – сказал Фокс.

Все знали, что Хэзэрд и Трей имеют могущественных покровителей.

– Слава Богу, что это был револьвер, а не винтовка. Тогда бы мне не выжить.

– Эта женщина остается здесь? – решился, наконец, спросить Блю. Это было очень важно для всех.

Трей ответил вопросом на вопрос:

– Разве я не заплатил за нее?

Импрес сидела напротив Хэзэрда за большим полированным столом. Библиотека отца Трея была небольшая и очень уютная. В углу комнаты горел в камине огонь, стены от пола до потолка бьши заставлены застекленными книжными полками. Комнату заполнял полуденный свет, в ней уютно пахло старой кожей. Запах был совершенно тог же, что в библиотеке ее отца. Ну, кто бы мог подумать, что дочь графа Жана-Луи Шарля Максимилиана Жордана судьба забросит так далеко в горы Монтаны? Но Импрес не собиралась жаловаться на превратности жизни.

– Вы понимаете, сколь многим мы обязаны вам, мисс Джордан, очень обязаны, – начал Хэзэрд, приветливо глядя из-под густых бровей. – Для начала я подтверждаю каждое слово, которое сказал вам, когда раненого Трея привезли домой.

Он был очень любезен, пытаясь облегчить напоминание о необычных обстоятельствах, которые связывали ее с сыном. Хэзэрд помолчал, предоставляя ей возможность ответить.

Импрес напряглась, лихорадочно обдумывая ответ. Что ей сказать человеку, сын которого заплатил за нее в публичном доме пятьдесят тысяч долларов золотом?

– Чем могу быть полезен вам? Надеюсь, Трею не хуже? – Тревожно нахмуренные густые брови придали Хэзэрду суровый вид.

– С ним все нормально, – заверила Импрес. – Просто поразительно, что еще недавно он… ну, вы понимаете, – запинаясь, сказала она. Потом глубоко вздохнула и словно с разбегу нырнула в ледяную воду. – Я хотела бы поговорить с вами, мистер Блэк, потому что… в общем, это связано…

– Может быть, деньги? – Хэзэрд решил помочь ей, видя, как взволнована молодая женщина.

– О, да. Я понимаю, что это не ко времени…

– Не беспокойтесь, я слышал о том, что произошло у Лили, – подбодрил ее Хэзэрд, пытаясь как-то снять неловкость ситуации. – К тому же я не раз помогал сыну выйти из подобных ситуаций. Время от времени.

– Вы хотите сказать, что он и раньше покупал женщин? – воскликнула Импрес.

Хэзэрд улыбнулся, и Импрес поняла, от кого Трей унаследовал свою обезоруживающую улыбку.

– Нет, этот случай особенный, – добродушно сказал он, – вы были первой.

– Я не хочу, мистер Хэзэрд, чтобы вы думали, что для меня это обычное дело.

– Мисс Джордан, – мягко прервал ее Хэзэрд, – позвольте заверить вас, что никто здесь не собирается выносить каких-то оценок. Я не знаю, сколько времени вы пробыли в Монтане, но здешний этикет требует, чтобы вы назвали только свое имя. Кроме этого вы никому не обязаны говорить больше. К западу от Красной реки не задают вопросов.

Он действительно все прекрасно понимал и обладал той же деликатностью, что и Трей. Импрес посмотрела ему прямо в глаза, ее голос дрожал он внутреннего напряжения, когда она заговорила:

– Вы знаете, я не хотела просить у вас деньги, но у меня есть некоторые обстоятельства. Я должна вернуться туда, откуда приехала, а также… Я не знаю точно, как скоро поправится Трей, если это займет времени больше, чем я могу себе позволить… – И она решительно закончила: – Поэтому я хотела бы получить деньги сейчас.

Безо всякого колебания и расспросов, с тем же добрым выражением на лице Хэзэрд мягко спросил:

– Сколько вы хотите?

– Только то, что должен мне Трей, сэр, – быстро ответила Импрес, доставая чек. – Здесь обозначено больше чем достаточно, и, если бы не мои обстоятельства, я не стала бы ожидать, что вы выплатите всю сумму, которая столь высока. – Она внезапно смешалась и почувствовала себя одинокой в этом чужом доме. Слезы навернулись на глаза, и Импрес крепко сцепила руки, чтобы не разрыдаться перед этим могущественным и влиятельным человеком.

Посмотрев на клочок бумаги, Хэзэрд подумал, что указанная сумма слишком большая цена за время этой девушки и слишком малая за жизнь сына.

– Могу предложить вам значительно больше этого, мисс Джордан. Не будьте слишком робки.

И он стал ждать ответа. Человек слова, он был уверен в важности мотивов мисс Джордан. Импрес немного расслабилась.

– Этого более чем достаточно, мистер Блэк, – ответила она. – Сразу же, как только Трею станет лучше, я уйду с вашего пути.

– Чепуха, – ответил Хэзэрд одновременно вежливо и искренне. – Моя жена и я рады видеть вас в доме столько времени, сколько вы захотите.

Он на секунду посмотрел на свои руки, лежавшие сжатыми на полированной поверхности стола, а когда вновь поднял глаза, Импрес увидела в его глазах невыплаканные слезы.

– Мы в вечном долгу перед вами. – Его голос прозвучал глухо, несмотря на то что он пытался контролировать себя. – Если вы нуждаетесь в чем-то, мисс Джордан, достаточно только сказать об этом. Для нас жизнь Трея бесценна.

Импрес, конечно, понимала, что творится у него в душе.

Затем Хэзэрд откашлялся и продолжил обычным голосом:

– Я скажу, чтобы золото немедленно упаковали и принесли в вашу комнату. Седельные сумки подойдут для этого?

Импрес кивнула. Она подумала о новых башмаках, которые привезет домой, и о еде. Хватит и на рождественские подарки для детей, хотя Рождество уже и прошло, отпразднованное так скромно, что чувство ее были глубоко задеты. Дети вели себя мужественно, и это заставило ее тогда расплакаться. Вспомнив об этом, она внезапно улыбнулась высокому темноволосому человеку, который был добр так же, как и его сын.

– Огромное спасибо, – сказала она.

Хэзэрд и Блэйз вначале обсудили между собой, что делать с бесчисленными визитерами, стремившимися навестить Трея. Затем этот вопрос обсуждался с Треем – достаточно ли он оправился, чтобы выдержать этот натиск. Но окончательное решение было оставлено на усмотрение Импрес, которая брала на себя ответственность за лечение раненого.

Она выслушала Блэйз, которая перечислила всех, кого надо позвать, наблюдая при этом за реакцией Трея.

– Нельзя ли быть поразборчивее? – жизнерадостно спросил он. – Даже здорового некоторые из этих людей могут лишить юмора и желания жить. А что же говорить о больном? Я должен иметь право выбора.

– Например? – спросила Импрес.

– Например, исключить занудливых девиц, которые присылают мне вышитые носовые платки. Имейте жалость.

– Не знаю, дорогой, – медленно начала Блэйз, взглянув на Хэзэрда. – Я придерживаюсь той точки зрения, что, либо ты позволишь всем навестить тебя, либо откажешь, но тоже всем.

Трей застонал.

– Почему я должен так бездарно тратить время?

– Они не будут задерживаться долго, и ежедневно гостей будет немного.

– Сможет ли Трей принимать посетителей примерно час в день? – спросил Хэзэрд Импрес.

Увидев утром, как Трей уверенно садился в кресло, Импрес знала, что он будет способен принимать одного или двух посетителей.

– Если это не будет продолжаться долго, я уверена, что его здоровье не пострадает. Но время должно быть ограничено.

– Очень ограничено, – повторил Трей. – Защитите меня от Арабеллы Макджиннис и Фанни Диксон и, ради Бога, от их маменек.

– Не будь грубым, Трей. Твой отец и я обязаны общаться с этими людьми, – напомнила ему Блэйз и, хотя ее голос был мягок, сказано это было так, что спор прекратился.

Хэзэрд ухмыльнулся:

– У меня будут затруднения с Мириам Диксон. Скорее всего, она будет слишком много расспрашивать, – сказал он жене. – А выслушивать ее ханжеские поучения – это сверх моих сил.

– Она неравнодушна к тебе, дорогой, и полагает, что тебя надо спасать. Я всегда внимательно наблюдаю как она ловко припирает тебя где-нибудь в углу, боясь, чтобы тебя не увели от нее – Улыбка Блэйз была озорной.

Глаза Хэзэрда раскрылись от изумления.

– Боже что ты имеешь в виду? – Он, конечно, понимал что привлекает внимание женщин, но Мириам Диксон? Он никогда всерьез не воспринимал ее как женщину скорей уж как машину, постоянно изрекающую прописные истины по любому поводу.

– Теперь ты знаешь, на что это похоже, папа, – сказал Трей. – И Фанни не лучше, хотя она имеет кое-какие преимущества перед маменькой.

– Твой отец узнал, на что это похоже довольно давно задолго до твоего рождения-спокойно сказала Блэйз – Но, чтобы облегчить твою участь, мы присмотрим, чтобы они не задерживались надолго. – Обещаешь? – спросил Трей осторожно.

– Даю слово, – ответила приветливо Блэйз.

– В таком случае можете их присылать. Никто не умеет лучше мамы управляться с людьми в обществе, – объяснил Трей Импрес. – Она специалист по этому.

– Мне все эти годы довелось совершенствовать это умение на твоем неуправляемом отце – заявила Блэйз насмешливо приподняв брови – После этого остальной мир уже не представляет затруднения.

– Я чувствую, что мои долг, – ответил Хэзэрд мягко его глаза смеялись, – присмотреть за тем, чтобы твоя жизнь была полна событиями.

– Как ты добр, – пробормотала Блэйз, и они обменялись с Хэзэрдом любящими взглядами.

– Только запомните, – предупредил Трей, – Мириам Диксон не должна появляться без вас, иначе она замучает меня поучениями.

– Согласны, – ответила Блэйз. – Теперь, как насчет десяти часов. Не слишком рано? – Она вопросительно посмотрела на Импрес.

– Десять часов будет в самый раз, – ответила она.

Глава 7

Дункан Стюарт, тщательно намазывая бутерброд, говорил со своей дочерью раздраженным тоном:

– Если ты настаиваешь на том, чтобы водить компанию, – он сделал паузу, аккуратно распределяя масло по поверхности подогретого ломтика хлеба, а затем посмотрел на свою красивую дочь холодными презрительными глазами и иронически продолжил, – с неподходящими людьми, то я предлагаю тебе найти человека, у которого найдется достаточно денег, чтобы содержать тебя, если это вообще возможно.

– Ну, папа, у тебя достаточно денег для нас обоих, – ответила Валерия, совершенно не собираясь каяться. Она положила ложку сахара в чашку и, небрежно приподняв высокие черные брови, беззаботно посмотрела на отца.

– Ты точно, как твоя мать! – воскликнул Дункан. – Совершенно не понимаешь, как достаются деньги.

– Да нет, я скорее похожа на тебя, папа. Бедная мама думала, что деньги присылают по почте строго по расписанию. Я знаю куда больше. Например, что твое плохое настроение сегодня утром связано как-то с тем, что дела с агентом по делам индейцев идут неважно, ведь так? – И очаровательная молодая женщина с аккуратно уложенными локонами внимательно посмотрела на отца хищными, холодными как лед глазами.

Дункан Стюарт молчал. Весь вид его говорил о сильном раздражении. Тогда Валерия улыбнулась и ласково спросила:

– Скажи мне, неужели нет никого, кто бы мог посодействовать в твоем деле?

– Нет, черт побери, – проворчал отец. – Хотел бы я, чтобы все уладилось. Поговаривают о новом расследовании в Вашингтоне. Тысяча чертей! Несколько индейцев умерли, а все поднимают такой шум, как будто это была их любимая бабушка!

– Папа, не принимай все так близко к сердцу. Ты хорошо знаешь, что эти крики мгновенно утихнут. Будет несколько броских заметок в газетах, которые заставят поволноваться некоторых доброжелателей, но к тому времени расследование сойдет на нет, увязнув в бюрократических коридорах, и никто ни о чем не будет беспокоиться.

Когда мать еще была жива, Валерия уже вошла в роль доверенного лица отца. В отличие от дочери, Присцилла Виндхэм Стюарт никогда не понимала своего энергичного и стремительного мужа. Он был одним из самых молодых полковников в Гражданскую войну и покорил ее сердце, когда приехал в Огайо на побывку. Отец Присциллы, судья Виндхэм, не одобрял ее поведения, но исправно посылал деньги единственной дочери до самой ее смерти три года назад. Здоровье у нее всегда было хрупким, как говорил доктор. Валерия же полагала, что настойки опия, которые мать регулярно принимала от «нервов», и свели ее в могилу.

Дункан Стюарт – надо отдать ему должное – не тратил понапрасну деньги жены и действительно скопил некоторое состояние на деловых операциях. Однако все дело было в том, что ему хотелось больше денег. Да, время от времени он играл в клубе в покер. Но чтобы войти в круг избранных, необходимо было делать это чаще, а Дункан не мог себе позволить такую роскошь.

Город Елена, безусловно, имел больше миллионеров на душу населения, чем любой другой город в мире. В маленькой горной столице их было больше пятидесяти. Некоторые из них зарабатывали по миллиону в месяц.

Одна хозяйка гостиницы как-то заметила, что она всегда очень вежлива со слугами, потому что никто не знает, кем они станут неделю спустя. Состояния делались за одну ночь на золотых, серебряных, медных рудниках и угольных копях. И на торговле лесом. И на строительстве железных дорог. И на перепродаже земли. Это было время, когда везде, как в средневековье, господствовала философия непокорных алчных баронов.

Дункан Стюарт и его дочь Валерия, имея такие примеры перед глазами, безгранично уверенные в логике существующего порядка, считали, что единственным смыслом жизни может быть только собственная выгода.

– А что касается будущего мужа, то я его уже выбрала.

Ее отец перестал ворчать и с удивлением уставился на нее. Отложив в сторону вилку, он серьезно спросил:

– Я знаю его? Или ты побеспокоишься о том, чтобы нас познакомить?

Дункан Стюарт хорошо знал склонность дочери к мимолетным любовным связям с кем попало. Сам он считал, что лучше всего Валерии подходит младший сын герцога Сазерлендского, но Валерия говорила, что он слишком толст и плохо воспитан.

– Надеюсь, – жеманно заявила она, – Трей не вызовет у тебя возражений.

Улыбка чуть искривила чувственные губы Валерии.

– Он не захочет. В клубе спорили, что Трей никогда не женится. Этот молодой племенной жеребец готов разделить с женщинами свое искусство в любовных утехах, но не свое имя.

– Я собираюсь заполучить его.

Дункан Стюарт подумал, что его дочь смела до бесстыдства, но в то же время очень неглупа.

– Каким образом? – спросил он, став внезапно очень серьезным.

– Он женится на мне, когда узнает, что я жду от него ребенка.

– Этим Трея не проймешь.

– Он женится, когда ты скажешь ему об этом.

– Не думаю. Карл Морс, держа Трея под дулом револьвера, ничего не сумел добиться. И Блэйр Бильярд. Эта семейка, если что-то задумает, никогда не отступится. Они будут стоять на своем и пустят в ход свои револьверы, если понадобится. Был слух, что у дочери Карла он не первый, так же как, впрочем, и у остальных. Трей предпочитает таких, как я слышал. Меньше сложностей. Ходят разговоры, что с тех пор, как он вернулся из школы, им побиты все известные рекорды. Так что подумай о лучшей наживке, дорогая, если хочешь заполучить Трея Брэддок-Блэка в мужья.

– А если он женится на мне, – она сделала паузу, и слащавая самоуверенная улыбка появилась на ее лице, – когда ты скажешь его отцу, что Грей Игл и Буффало Хантер будут повешены за то, что собирались изнасиловать меня?

Дункан задумался, но через секунду отрицательно покачал головой.

– Не лучший вариант. С Хэзэрдом это не пройдет. Ты действительно ждешь от Трея ребенка? – спросил он, наконец поняв, что Валерия переложила на его плечи проблему с Треем.

– Нет.

– Слава Богу.

– Не от него.

– Боже! От кого?

– Она пожала плечами.

– Не знаю точно.

Отец положил обе руки на стол и окончательно разъярился.

– Нельзя же быть такой безответственной!

– Как ты можешь так говорить, если я собираюсь выйти замуж за Трея? – ответила она уверенно. – Конечно, с твоей помощью.

– Потребуется много больше того, чем просто моя помощь, – прорычал отец. – Хэзэрд Блэк не привык проигрывать.

– Папа, – благодушно сказала Валерия, – он не проиграет. Он получит любящую сноху, спасет двух своих соплеменников от петли палача и станет добрым дедушкой.

– Ты забываешь об одной маленькой детали. А что, если Трей не выживет от полученных ран?

– Сообщения, папа, о его здоровье очень обнадеживающие. Трей выздоравливает. И, пожалуйста, не говори, что тебе не хотелось бы связываться с этим. Многие из твоих друзей ненавидят таких индейцев, как Хэзэрд Блэк, у которых миллионы. Ты ведь не дурак, чтобы не принимать деньги во внимание. А политическая власть?! Говорят, что Хэзэрд знает половину конгрессменов в Вашингтоне. Вот что мы получим, если сделаем, что задумали.

По здравому размышлению Дункан решил, что план Валерии имеет свои сильные стороны. И она права, что Хэзэрд не может не позаботиться о своих соплеменниках. Зачастую он был их единственным адвокатом, платил за то, чтобы вызволить из беды. Кроме того, у Дункана были влиятельные друзья в суде. Если им представится возможность вынести обвинение двум индейцам, или хотя бы передать дело судье Клэнси, все может стать возможным.

– Когда, ты считаешь, – спросил он с легкой улыбкой, – можно будет раскрутить этот план?

– Зачем торопиться, пап. Давай дадим Трею неделю-другую, чтобы оправиться от ран. Заседания суда начнутся на следующей неделе. Может быть, Хэзэрд появится там, и у тебя будет возможность потолковать с ним. Также будет невредно поговорить с Ливингстоном из «Горного ежедневника». Ты знаешь его отношение к индейцам. Кстати, почему бы и мне не встретиться с ним?

– У меня будет ленч с судьей Клэнси. Мы могли бы обсудить этот вопрос с ним. С тех пор как сына Хэзэрда освободили от поста агента по делам индейцев, Джо Клэнси жаждет крови Хэзэрда. – И Дункан стал теребить цепочку от часов, что делал всегда, обдумывая новую сделку.

– Будь осторожен, отец, – предупредила Валерия, памятуя о том, что у Дункана стремление действовать брало верх над рассудком. – Мы не можем допустить, чтобы Хэзэрд узнал все заранее.

Пальцы Стюарта успокоились, спокойно улеглись на обшлага его расшитой домашней куртки. Он вздохнул, внезапно поразившись сложности полученного задания.

– Будет он знать или нет, но твоя идея может не сработать.

– Не будь пессимистом, – мягко упрекнула его Валерия. – Между прочим, если мы вовлечем в это дело Ливингстона с его крикливой газетенкой, а судья Клэнси поймет, что у него есть возможность унизить Хэзэрда, то шансы на успех у нас есть.

Дункан хрюкнул, что он делал всегда, когда не мог подобрать слов для ответа.

– А что, если ничего не получится? – наконец пробормотал он. – Что ты собираешься делать с ребенком?

– Выйду замуж за кого-нибудь еще, – ответила она, опустив длинные пушистые ресницы. – Может быть. Или отправлюсь куда-нибудь в Европу. В конце концов, о ребенке побеспокоятся где-нибудь во Франции или Англии. Налить тебе еще кофе, папа?

Глава 8

В это утро Импрес проспала, и только приглушенный разговор в комнате Трея разбудил ее. После того как миновал кризис, она спала в гардеробной, что было намного удобнее, чем на походной койке рядом с Треем. Комната была небольшая, вытянутая, как купе в пассажирском поезде, и располагалась между спальней и ультрасовременной ванной комнатой с кранами горячей и холодной воды. Это был поразительный контраст по сравнению с ее домом в горах. Огромный котел, работающий на жидком топливе и расположенный на склоне гор за конюшнями, приводил в действие электрический генератор, который обслуживал ранчо. Гудение генератора было хорошо слышно в это спокойное утреннее время.

С внезапным волнением Импрес вспомнила, что сегодня к Трею придут посетители. Может ли она оставаться в этой уютной комнате, чтобы избежать любопытных взглядов? Ее появление тем вечером на аукционе у Лили могло быть расценено как бесстыдство, хотя это было только актом отчаяния. И хотя Трей безразлично относился к мнению общества, Импрес не могла позволить себе чего-то подобного. И потому встречи с назойливо-любопытными посетителями будут, вероятно, болезненными для ее самолюбия.

Может быть, отложить на завтра? – малодушно подумала она, глубже забираясь под одеяло. Нет, надо вставать, решила она через минуту и, посмотрев на часы, увидела, что сейчас только девять часов. Было слишком рано, чтобы звучавшие в комнате Трея голоса принадлежали посетителям. Должно быть, к Трею заглянул кто-то из членов семьи. В таком случае она может спокойно одеться и побыть в этой комнате, пока не появятся первые посетители.

Когда Импрес встала, то заметила несколько платьев, лежащих на стульях, простых повседневных платьев из шерсти и бархата. Она подошла к ним, словно бедный ребенок, которого тянет к магазину с конфетами и сладостями, не раздумывая и не останавливаясь. В глазах у нее зарябило от их многоцветья, и она чуть отодвинулась назад, а потом коснулась самого роскошного, сшитого из зеленого бархата. Импрес погладила его нежно, забытое чувство пробудилось в ней. Искушение было невозможно преодолеть, и через секунду Импрес взяла платье и приложила к себе, посмотрев в зеркало.

Зеленый цвет изумительно гармонировал с цветом ее волос, платье подчеркивало золотистый цвет кожи, образуя красивые рельефные складки около голых ног. Глядя в зеркало, она вспомнила детство. Богатое платье возродило в памяти те замечательные минуты, то удивительное наслаждение, когда ощущаешь себя парящей в небе птицей. Только теперь это уже не игра во взрослых, она стала молодой женщиной, хотя такое превращение произошло слишком внезапно. Но платье снова дало ей возможность почувствовать себя юной, легкомысленной и свободной.

Импрес колебалась, сознавая, что она больше не ребенок. Главное не одежда, а то, что представляет собой сам человек. Но затем она улыбнулась, жизнерадостный яркий блеск появился в глазах, и Импрес решила временно отбросить благоразумие. Как она будет выглядеть сейчас в экстравагантном платье?

Боже, сколько времени прошло с тех пор, когда она надевала его последний раз!

Сбросив ночную рубашку, она натянула платье через голову; тяжелая ткань, благоухавшая розами, заструилась по ее нагому телу. Вставив руки в длинные рукава, она оправила юбку на бедрах и начала застегивать многочисленные пуговицы от талии до шеи. Они легко застегнулись внизу, на ее стройных бедрах и тонкой талии, но полнота грудей не дала возможности застегнуть пуговицы выше, как она ни пыталась. Лиф был явно скроен для более миниатюрной женщины, да и по длине оно было коротковато Импрес. С тем, что из-под юбки видны ноги, еще можно было примириться, но лиф, расстегнутый почти до талии, делал платье непригодным. Может быть, платье в ином стиле лучше подойдет ей? Она раздумывала, не примерить ли платье из немецкой голубой шерсти или из французского розовато-лилового фая, когда внезапно услышала крик Трея:

– Импрес! Импрес! Иди сюда!

Голос у него был возбужденный, и паника охватила ее. Не слишком ли легко все прошло? тревожно подумала она. Лучше бы он не вставал вчера. А может быть, развилась инфекция? Боже, не было ли кровотечения?

Она рванулась к двери, бархат разлетелся вокруг ее ног. Шепотом ругая себя, она подобрала одной рукой юбку, а другой дернула на себя дверь. Как вихрь влетела Импрес в комнату Трея.

Услышав глубокий вздох и негромкий вскрик, Импрес почувствовала, как внезапно ослабели у нее ноги. Платье у нее совсем раскрылось, обнажая круглые груди. Она лихорадочно искала взглядом Трея, единственного близкого ей в этом чужом доме человека.

Он был там-в постели, выглядел отдохнувшим, здоровым, отнюдь не страдающим от боли или болезни. Широкие плечи Трея удобно расположились на высоко подложенных подушках. Целый и невредимый, отметила она с внезапным облегчением, увидев, что на его красивом лице сияет улыбка. И когда их глаза встретились, она поняла, что внезапная паника была совсем лишней, потому что его светлые глаза мерцали точно так же, как в ту снежную ночь у Лили, когда она вышла из ванны. С бьющимся сердцем она разглядела в них неприкрытое желание.

Оторвавшись от его глаз, которые откровенно говорили о глубокой страсти, Импрес с беспокойством, вызванным не столько неподходящим нарядом, сколько призывным взглядом Трея, стала разглядывать комнату, ища других людей, разговор которых разбудил ее.

Первой, кого она увидела, была дородная женщина, затянутая в корсет и одетая в черное платье, кисти рук у нее были скрещены на животе. Широко раскрытыми устрашающими глазами она разглядывала Импрес. Рядом с ней сидела миниатюрная девушка, одетая в светло-розовое платье, которое совершенно не шло к ее бесцветной внешности. Вид у нее был такой, как будто она собиралась упасть в обморок.

Хэзэрд, чуть наклонившийся к изголовью постели Трея, выглядел совершенно спокойным. Блэйз разливала кофе.

Боже, какая она красавица! – решил очарованный Трей. Он никогда не видел Импрес, одетой в платье. Роскошный бархат оттенял ее живые глаза, загорелую кожу, румянец на щеках, чистый атлас ее грудей, дразняще обнаженных. Когда же все наконец уйдут из комнаты и оставят нас вдвоем? – эгоистично подумал он.

Блэйз первой нарушила напряженную тишину.

– Импрес, дорогая, – сказала она со щепетильной вежливостью, – подойдите и познакомьтесь с миссис Диксон и ее дочерью Фанни.

Очень важно, чтобы положение Импрес в семье Брэддок-Блэк было немедленно определено. Слухи и сплетни должны быть сразу же приостановлены. Девушка спасла жизнь Трею. Они обязаны ей всем.

Импрес немного придвинулась, щеки залились горячим румянцем, ее сердце страшно колотилось, но под уничтожающим взглядом Мириам Диксон кровь десяти поколений аристократов Джордан заставила ее взять себя в руки. Она подняла прямой нос немного вверх, ступила босыми ногами по ковру постановилась в метре от сидящей женщины.

– Мириам и Фанни, я бы хотела представить вам Импрес Джордан, изумительную сиделку, которая спасла Трею жизнь, – произнесла Блэйз, словно представляла ее королеве Виктории во дворце, одетую в парадное платье, а не полураздетую с босыми ногами, как было в данном случае. – Мы, а я уверена, что вы это понимаете, безгранично благодарны Импрес.

Мириам коротко кивнула в направлении Импрес, открыв свой рот только до минимальных пределов, достаточных для того, чтобы произнести:

– Доброе утро.

Взгляд Фанни пугливо перебежал с матери на Импрес, прежде чем она пробормотала почти неслышно:

– Доброе утро. – Затем она опустила глаза на свои переплетенные пальцы.

– Платье, насколько я понимаю, – заметила Блэйз с солнечной ясной улыбкой, – нуждается в некоторых переделках.

Обернувшись к двум сидящим напротив женщинам, она небрежно объяснила:

– Мисс Джордан была проездом, без багажа, и мы помогли ей с одеждой.

Она вполне бы могла также добавить: «Только вчера она свалилась с луны», и никто бы не посмел возразить.

Да уж, без багажа, с раздражением подумала Мириам Диксон. Маленькая бродяжка нища, как церковная мышь. События той скандальной ночи обсуждались в городе очень заинтересованно. Как она смеет задирать нос передо мной? – подумала надменная женщина, кипя от злости. Но семья Брэддок-Блэк была силой, которую так просто не возьмешь. Подобие улыбки на ханжески поджатых губах, и Мириам с ехидной вежливостью спросила:

– В холодную зиму путешественникам следует помогать, не так ли? – Глаза у нее были холодные. – Как скоро вы планируете вернуться домой?

Трей подчеркнуто произнес:

– Не скоро.

Ни сейчас, ни в прошлом его не интересовало, что думают о нем Мириам Диксон всего мира. Если у Импрес нет опыта в непростых взаимоотношениях здешнего общества, то у Трея его более чем достаточно. Но прежде чем он успел продолжить, вмешался его отец.

– Дело в том, – мягко, но уверенно начал Хэзэрд, – что мисс Джордан вернется только тогда, когда Трей полностью выздоровеет. Как вы поняли, она оптимистично настроена в отношении здоровья нашего сына. А вообще-то, она просто чудо, мы все так считаем.

Трей улыбнулся с самым приветливым видом. Действительно чудо, подумал он, особенно в постели. Если он убедит присутствующих оставить его, то сможет проверить свое выздоровление очень неспешной оценкой чудодейственных способностей мисс Джордан.

Чудо, что эта проститутка не вывалилась вообще из платья, подумала Мириам Диксон. Ее бедная дочь сидит с округлившимися глазами.

– Еще кофе, дорогой? – спросила в наступившей тишине Блэйз, в душе одобрив реплику Хэзэрда, и улыбнулась Импрес.

– Нет, благодарю.

– Печенье?

– Благодарю, нет.

На лице Мириам было такое неприкрытое выражение недовольства, что, когда она открыла рот, чтобы произнести первую фразу, Трей решил немедленно пресечь все возможные осложнения.

– Ой! – вскрикнул он так громко, что в комнате некоторое время было слышно эхо.

И затем с полным пренебрежением к реализму громко и театрально застонал, схватившись за грудь.

Импрес окинула его удивленным взором. У Трея просто нет ни капельки стыда. Его жизнерадостные серебристые глаза встретились с ее взглядом, и он застонал еще громче.

Немедленно поднявшись, Блэйз сказала гостям с ничего не выражающим лицом, что у бедного мальчика опять появились сильные боли.

– Пожалуйста, извините нас, и спасибо, что пришли. – Провожая посетителей до двери, она продолжала говорить о том, как была рада их видеть. Плотно закрыв за ними дверь, Блэйз вернулась и, наклонившись к сыну, сказала: – Трей Брэддок-Блэк, у вас нет совести.

– А я не видел более дрянного актера, – спокойно добавил Хэзэрд.

– Зато я избавился от них, не так ли? – возразил Трей с самым ангельским выражением на лице.

– Мириам была на грани взрыва, дорогая, – сказал Хэзэрд и разразился долго сдерживаемым смехом.

– Да уж, – с усмешкой произнесла Блэйз. – Я еще не видела ее такой озлобленной. Как мы будем после этого смотреть им в глаза?

– Я и папа берем ответственность на себя, – заявил с ухмылкой Трей. – Мы куда более грубы по сравнению с тобой.

– Пожалуйста, не пугай меня, – с улыбкой предостерегла его Блэйз. – Одной сцены в день для меня более чем достаточно.

И все рассмеялись.

Импрес, видя, что родители и сын связаны такими товарищескими отношениями, захотела покинуть комнату Трея. Далекое от светской условности поведение казалось ей восхитительным, но, вместе с тем, отгораживало их от нее. Однако в следующее мгновение Блэйз вовлекла ее в семейный круг.

– Простите нас, дорогая, – сказала она, – но Мириам Диксон такое тяжелое испытание, что после ее ухода мы чувствуем себя школьниками, сбежавшими с уроков. Она очень неприятный человек, но все терпят ее ради Фанни. Спасибо вам, что держались так мужественно в ее присутствии. А теперь следует позаботиться о ваших платьях. Я пришлю Мэйбел, и она приведет все в порядок.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – ответила Импрес, придерживая рукой лиф платья и чувствуя неловкость от того, что ее разглядывают. – Может быть, другие платья окажутся впору.

– Между прочим, мама, – вмешался Трей, – почему бы не подождать принимать гостей до того времени, пока одежда Импрес не будет изменена?-Трей не отрывал глаз от Импрес с той минуты, как она ворвалась в комнату. Его единственным желанием было остаться вдвоем с ней. Словно юность вернулась к нему, казалось, что Трей годами не имел близости с женщиной.

– Я больше не собираюсь принимать участие в спорах о приеме посетителей, – сказал Хэзэрд с чисто мужским пренебрежением к тонкостям этикета. – Оставляю это на твое усмотрение, дорогая. Импрес, вы выглядите прекрасно. Не обращайте внимания на Мириам. У нее в голове одни псалмы.

А ты, Трей, не злоупотребляй любовью своей матери.

Улыбнувшись, он поднялся и направился к двери. Открыв ее, Хэзэрд обернулся и спокойно произнес:

– Я отправляюсь вместе с Блю в конюшни, там собирается жеребиться кобыла. Если будет что-нибудь меньшее, чем финансовый кризис, пожалуйста, обойдитесь без меня.

И, улыбнувшись еще раз, он вышел.

– Я очень устал, мама, – соврал Трен через минуту после ухода отца.

– О, дорогой., – сказала Блэйэ с материнской заботой. – Я понимаю, что Мириам и Фанни пробыли слишком долго. Этот вопрос с гостями просто нелеп, – решительно добавила она. Беспокойство эа Трея заставило ее забыть о правилах этикета. – Они не поднимутся дальше лестницы, вот и все. Отдыхай, дорогой, а я займусь ими сама.

– Спасибо, мама, – кротко ответил Трей.

Его вкрадчивый голос напомнил Импрес ее младшего брата Эдварда. Он говорил точно так же, когда хотел ее уговорить.

– Может быть, Мэйбел подождет? – пробормотал Трей тихо, опускаясь глубже под одеяло.

Господи, у него вообще нет принципов, раздраженно подумала Импрес.

– Конечно, дорогой – торопливо ответила мать и подошла к нему, чтобы пощупать лоб. – У тебя нет жара?

– Немного, – слабо ответил он.

Жар действительно опаляет меня, подумал Трей. Жар нетерпения остаться вдвоем с Импрес, которая стояла посредине комнаты и внимательно рассматривала его сузившимися глазами.

– Импрес, – с беспокойством обратилась Блэйз, – на что это может быть похоже?

На притворство, додумала Импрес, у которой уже была практика общения с Треем, когда кровь у него закипала.

– Я приготовлю микстуру от лихорадки, – сказала она оживленно, решив, что желания Трея должны быть ограничены.

– Я не буду больше пить это горькое пойло, – Трей отреагировал мгновенно, голос у него был совершенно нормальный.

– Но ты же хочешь чувствовать себя лучше? – спросила Импрес.

– Я бы предпочел просто позавтракать, – пробормотал он.

– Если у тебя жар, ты должен принять лекарство, – мягко возразила Импрес, в ее глазах засверкал вызов.

– В самом деле, дорогой, – сказала мать, – это же для твоей пользы. Пожалуйста, сделай то, о чем говорит Импрес, и я уйду, чтобы ты мог отдохнуть.

Широкая улыбка удовлетворения внезапно появилась на лице Трея.

– Ты права, мама, – согласился он покорно. Выражение на лице у него было до смешного добродетельное. – Хороший отдых избавит меня от лихорадки, я уверен.

Наконец-то Трей добился того, что останется вдвоем с Импрес, Он не сомневался в своем умении завлечь ее к себе в постель. Уж с этим-то не будет проблем. Быстро посмотрев на часы, Трей прикинул, сколько времени осталось до ленча и, решив, что вполне достаточно, оказал:

– Присмотри за тем, чтобы до полудня меня не беспокоили.

– Очень здраво, – удовлетворенно согласилась Блэйз. – Разве он не послушный пациент? – спросила она Импрес, уверенная, что та разделяет ее гордость за сына.

Трей удобно расположился на подушках – глаза у него были невинные, как у младенца, – и с удовольствием ожидал ответа Импрес. Почувствовал ее скептицизм к затеянному им представлению, он, забавляясь, наблюдал за тем, как она будет выходить из затруднительного положения. Станет ли Импрес возражать матери или согласится из вежливости? Осмелится ли она назвать его поведение блефом? Разомлеет ли сразу или будет сопротивляться? А сколько времени потребуется на то, чтобы она забралась к нему в постель?

– Если Трей согласится принять лекарство, я не могу просить о большем, – ответила Импрес с легким злорадством в голосе.

– Ты ведь не против, дорогой? – немедленно откликнулась Блэйз, уверенная, что ее дорогой мальчик будет послушным.

– Я выполню все, что поможет мне поправиться, – двусмысленно ответил Трей.

Его мнение о том, что ему может помочь, видимо, не совсем точно совпадало с тем, что думают его мать и Импрес.

Импрес мгновенно насторожилась. Его тон был слишком дружелюбным и покорным, а ответ прозвучал уж очень неопределенно.

– В таком случае, я оставляю тебя под присмотром Импрес. – Блэйз поцеловала сына и ушла.

Напряженная тишина воцарилась в комнате.

Их не будут тревожить до полудня.

Словно охотник, прикидывающий свои возможности, Трей не торопясь оглядывал одетую, в бархат молодую, цветущую женщину, ее прекрасную белую грудь, хорошо видную в распахнутом лифе и красиво обрамленную зеленой тканью.

– Иди сюда, – сказал он. Голос у него был низкий, приглушенный, слова прозвучали как приказ. И, хотя больше ничего произнесено не было, в богатом оттенками, мягком тембре голоса отчетливо слышались нотки человека, привыкшего к власти.

Импрес все еще стояла неподвижно, в напряженной позе, кожей чувствуя его взгляд. Помимо воли, где-то в глубине женского естества зародилось пульсирующее тепло, какое-то необъяснимое томление, вызванное его горящими глазами и словами небрежной команды. Просто сумасшествие, что взгляд и два слова могли оказать на нее такое действие, и Импрес осторожно попыталась отбросить охватывающее ее непонятное страстное влечение.

Все это весьма смахивает на приручение норовистой молодой кобылы, подумал Трей. И наверное, поэтому, когда он заговорил, его голос был успокаивающий и мягкий:

– Все ушли. Тебе нет необходимости придерживать ворот. Для меня это просто платье, которое тебе не подходит. На самом деле, – добавил он еще мягче и тише, – ты выглядишь прекрасно.

Он приподнялся и сел на постели. Вид у него был здоровый, Трей совершенно не походил на больного.

Она старалась не замечать его широких крепких предплечий, хорошо видных из-под закатанных рукавов пижамы, не обращать внимания на то, как длинные шелковистые волосы небрежно рассыпались по подушке и что пижама была расстегнута почти до талии, а повязка на груди больше подчеркивала силу, чем говорила о немощи. Его жизненная сила обволакивала Импрес, горячее желание Трея было нескрываемым и очевидным для нее, и он был неотразим в своей законченной мужской красоте. Сколько же было у него женщин, сколько ему пришлось практиковаться, чтобы приобрести такое роковое обаяние?! Подход Трея был прозрачно ясен и эффективен: стыдливость, с которой она придерживала лиф платья, была глупа и неуместна здесь, в этой комнате, между мужчиной и женщиной, уже испытавшими полную близость. Благодарность за его лесть, за доброту во время визита Мириам Диксон восстановила поколебавшееся доверие Импрес. Пальцы ее разжались, и она опустила руки.

Трей с восхищением посмотрел на нее. Лиф распахнулся от шеи до талии, почти полностью открыв тело. Он вспомнил атласную гладкость полных грудей, их вкус, вспомнил, как она стонала от наслаждения, уступая ему, когда он нежно ласкал каждый сосок. Голые ноги Импрес были видны из-под коротковатой для нее юбки, подчеркивая изумительную прелесть ее тела.

– Ты еще слишком слаб, – мягко сказала она, нарушив напряженную тишину.

– Но сильнее тебя. И тверже.

Ее затрясло от откровенного намека, и внизу живота стало загораться пламя.

– Ты можешь навредить себе. – Предупреждение прозвучало очень тихо. Это была уступка, совесть не позволяла ей промолчать, но в голосе не было убежденности.

– Я уже навредил, – он говорил по-прежнему спокойно, хотя буквально изнемогал от желания. – Поэтому я хочу… – Трей сделал паузу, подбирая слова, а потом продолжил: – чтобы ты подошла и помогла мне.

При других обстоятельствах такие безобидные слова могли бы иметь совершенно другой смысл, но сейчас это было нетерпеливое и страстное требование, вероятно, не вполне уместное в этой освещенной солнцем комнате.

Импрес несколько мгновений обдумывала ответ, пытаясь найти средство, которое удержало бы Трея и уберегло от возможного ухудшения здоровья. Чувство долга мучительно боролось в ней со страстным нетерпением, вызванным желанием.

– Я соглашусь, только если вначале ты примешь лекарство, – заявила она тоном опытной сиделки.

– Поторопись. – Голос у него был напряженный, срывающийся от возбуждения.

Что ему ответить? Она не была уверена.

– Ты согласен? – спросила она. Трей кивнул, сделка была заключена.

Без злорадства, все взвесив, Импрес приготовила снотворное. Трей только начал выздоравливать; то, что ему хотелось, решила она, опасно для здоровья. Он не может предусмотреть все последствия.

Импрес дала раненому лекарство в маленькой чашке, и он тепло улыбнулся, взяв ее в руки.

– Ты не могла бы снять это платье, – попросил он рассудительно, – чтобы поддержать мои силы?

– Как только ты выпьешь лекарство, я пойду и сниму его, – ответила она. – Не закрыть ли мне шторы?

Импрес подошла к окну и взялась за бечеву, решив, что в темноте он быстрее заснет.

Подняв чашку к губам, Трей спросил:

– А тебе больше нравится полумрак?

Легкое поддразнивание прозвучало в его словах. Обернувшись, она бросила на него горящий взгляд:

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты избалованный ребенок?

– Кроме тебя, никто, – ответил Трей оживленно и глотнул из чашки.

Вздохнув, Импрес вернулась к окнам, потянула бечеву, и вскоре в комнате воцарился полумрак.

– Не задерживайся, дорогая. Скорее снимай платье и приходи ко мне.

Быстро отметив, что чашка, в которой было лекарство, стоит на прикроватном столике, она дружелюбно ответила:

– Вернусь через минуту.

Войдя в гардеробную, она прикрыла дверь и посмотрела на маленькие часы на туалетном столике. Через пять минут лекарство должно подействовать.

Импрес, не торопясь, расстегнула платье, оно мягко скользнуло на пол. Подобрав его, она тщательно расправила прекрасную ткань, чтобы на ней не осталось складок. Платье было изумительно сшито, все швы были заделаны шелком, а стежки были такие маленькие, что их едва можно было разглядеть. У мамы был костюм для верховой езды из такого же зеленого бархата. Она прекрасно в нем выглядела, когда отправлялась вместе с папой на прогулку. Казалось, целая вечность прошла с того времени. А теперь костюм был перешит в подбитое ватой одеяло, которым накрывались Гай и Эдвард в постели на сеновале.

Открыв одну из дверей, в которую было вделано зеркало, она увидела плотно навешанные рубашки, тщательно подобранные по цветам. Из любопытства Импрес открыла все двери, расположенные вдоль стен гардеробной. Пиджаки, пальто, куртки, брюки, еще рубашки и полки, заставленные башмаками, легкими туфлями, сложенными свитерами. Дюжина шелковых халатов, халаты зимние, стеганые. Шелковые шарфы и галстуки всех цветов радуги.

Прямо перед ней был большой шкаф, заполненный костюмами, большинство из которых, судя по наклейкам, были сшиты в Англии. Рядом она увидела открытую дверь, заглянула туда и застыла в изумлении. В этом шкафу хранилась одежда из кожи, украшенная бахромой, бисером, иглами дикобраза, отделанная мехом горностая и волчьими хвостами, удивительная одежда, которую она не видела прежде. Пальцы Импрес касались длинной бахромы, гладили пушистые волчьи хвосты, скользили по белому меху горностая. Это, наверное, совсем другой мир, где требовалась подобная одежда. И хотя Импрес знала о происхождении Трея, она всегда воспринимала его только как богатого молодого человека. Но как все это сочетается с открытым сейчас ею миром? Трей выглядел бы совсем по-другому, одетый в индейскую одежду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В то время китайских женщин привозили в Америку по поддельным документам, по которым они считались женами китайцев, проживающих в США. После этого они продавались на аукционах. Путь у них был один – либо в проститутки, либо в наложницы.

Вернуться

2

Это было достаточно обычным, когда бедняки в Китае продавали молодых девушек для того, чтобы могли выжить другие члены семьи. Девушек готовили к этому. Например, одной из главных добродетелей женщины считалось покорность судьбе. Продажа китайских девушек богатым американцам была довольно прибыльным делом.

Вернуться

3

Королева (англ )

Вернуться