Алексей Корепанов
Тени Марса
(Берег Красного Гора-1)

В то время пусть заговорят камни... пусть откроются тайны непостижимого.

Мерлин

* * *

Утро было пасмурным, но теплым. Трава на лужайке перед домом еще не успела пожухнуть от летней жары, и при виде этой влажной от росы, такой родной, домашней, привычной зелени она ощутила легкий укол в сердце. Словно чей-то холодный коготок высунулся на мгновение – и тут же спрятался. В шезлонге у сетчатой ограды лежала раскрытая книжка с яркими рисунками – это Мэгги вчера оставила ее там, убежав в дом смотреть мультфильм. Отсюда, с крыльца, картинки выглядели просто разноцветными пятнами, но она знала, что это за комикс. Она сама купила его дочке два дня назад, когда они ездили в торговый центр, а потом ели мороженое на набережной Теннесси. «Кот Победитель на Планете Чудес». Отважный кот, с легкостью выходящий целым и невредимым из любых переделок.

Вчера вечером Мэгги долго не могла угомониться, капризничала, и только довольно резкое замечание бабушки о том, что шестилетним девочкам просто непозволительно так себя вести, более-менее привело ее в чувство. Она еще немножко похныкала, поворочалась в постели – и наконец затихла. И до сих пор не проснулась. Как, впрочем, и ее бабушка.

Она уже выехала со двора на улицу на подержанном «форде» матери и, остановившись у тротуара, вышла из машины, чтобы закрыть ворота, – и в это время дверь соседнего дома распахнулась и на крыльцо выбежала Пенелопа, огненно-рыжая полноватая женщина лет сорока, давняя напарница матери в воскресных прогулках по парку с обязательной чашечкой кофе на террасе у Теннесси и не менее обязательным бисквитом.

– Доброе утро, Фло, – слегка запыхавшись, произнесла она, поравнявшись с автомобилем. Одета она была явно не по-домашнему, – короткая светлая блузка навыпуск и белые брюки, туго облегающие широкие рубенсовские бедра, свидетельствовали о том, что Пенелопа не намерена в ближайшее время сидеть дома у телевизора или заниматься кулинарией.

– Привет, Пен, – ответила Флоренс, управившись с воротами и возвращаясь к «форду» цвета вишневого варенья. Пенелопа была старше лет на пятнадцать, но они давным-давно обходились без особых церемоний, еще с тех пор, когда этот старый дом, дом матери, был и ее домом и отец еще не удрал на Западное побережье, променяв их на толстозадую и грудастую то ли официантку забегаловки, то ли продавщицу попкорна, которую черт принес сюда, в Чаттанугу, погостить у тетки...

– Ты куда-то по делам, Фло? – Пенелопа одернула блузку, и было видно, что ей не хочется навязываться, но что поделать – обстоятельства.

– Не то чтобы по делам – так, кое-какие покупки. Я ведь завтра улетаю в Юту... надолго... Оставляю Мэгги с мамой. У тебя какие-то проблемы, Пен?

– Если бы ты меня подбросила до больницы... Тебе ведь в ту сторону, да?

Наверное, не так уж и много наберется в мире людей, чья жизнь годами и десятилетиями являет собой образец безмятежности и счастья; несравненно больше таких, кто скрывает в шкафу какой-нибудь скелет. Она знала, что Пенелопа отнюдь не исключение. Она когда-то заглянула в шкаф Пенелопы, в потаенный дальний шкаф, – и увидела оскал черепа и желтые кости... Со временем скелеты только прибавлялись.

Муж от Пенелопы не удрал, пустившись в странствия, подобные Одиссеевым, – она сама рассталась с ним, оставшись с сыном. Периодически появлялись в ее доме и другие мужчины, кто постарше, кто помоложе, но почему-то надолго не задерживались – значило ли это, что рыжим не особенно везет в жизни? Сын ее рос замкнутым и отчужденным, и, кажется, были у него серьезные проблемы с наркотиками, и занимался он не совсем понятно чем. А вчера, сказала Пенелопа, хмурясь и продолжая нервно одергивать блузку, забрал машину и укатил куда-то, и до сих пор не вернулся, хотя и обещал. Потому что прекрасно знал – ей, Пенелопе, нужно в больницу.

Это был еще один скелет из мрачного шкафа соседки. Больная мать, которую уже не один год пытались вернуть к полноценной жизни врачи городской клиники Святого Марка. Ретроградная амнезия, потеря памяти – последствие страшной автокатастрофы, в которую мать злосчастной Пенелопы попала, возвращаясь на автобусе из Ноксвилла, от сестры. Был дождь и туман, и ей еще повезло, если это можно назвать везением, – из тех, кто ехал тем утренним рейсом вместе с ней, выжили только семеро...

– Если ты торопишься, тогда ждать не надо, – продолжала Пенелопа, не переставая издеваться над блузкой. – Как-нибудь доберусь, не в пустыне же...

– Ну что ты, Пен, – сказала Флоренс и открыла дверцу. – Я как раз в те края. Садись.

– Ой, сейчас, только сумки возьму. – Пенелопа, тряхнув своей роскошной пламенеющей гривой, чуть вперевалку поспешила к дому, и ее полные ягодицы крутыми волнами ходили под обтягивающей тканью брюк, вот-вот, казалось, готовых лопнуть от такого неудержимого напора. – Я быстро, – на ходу обернувшись, заверила она. – Спасибо, Флосси!

Соседка скрылась в доме, а она в ожидании сидела за рулем и рассматривала себя в узкое зеркало, прикрепленное над ветровым стеклом. Мимо проезжали редкие пока авто, деревья застыли в безветрии под пасмурным небом – и что-то вновь кольнуло в сердце, слабо, но ощутимо, словно где-то вдали, за тысячи миль, вгонял иголки в куклу злобный колдун.

...Соседка расставила свои сумки на заднем сиденье и сама устроилась там же и что-то говорила, что-то о сезонных скидках, – но она почти не слушала Пенелопу. Автомобиль катил по пустынным улицам, и светофоры на перекрестках спросонок недоуменно моргали разноцветными глазами. Проехав по мосту над серой и тоже какой-то то ли сонной, то ли тоскующей рекой, неторопливо несущей свои воды в дань далекой Огайо, вишневый «форд», купленный когда-то еще отцом, добрался до центральной части города – здесь жизнь бурлила уже вовсю, будто в этих кварталах и не было ночи.

На одном из поворотов ее подрезало такси, заставив резко затормозить, – смуглокожий водитель, наверное, из тех, с Ближнего Востока, даже не оглянулся, а Пенелопа разразилась нелестными замечаниями в его адрес.

– Если он так же трахается, как водит, толку от такого мало – слишком тороплив, – завершила она свою филиппику и принялась собирать с сиденья выпавшие из сумки апельсины.

Много машин и много людей, подумала она, невольно улыбнувшись финальному пассажу Пенелопы. И шум моторов, и чьи-то разговоры, и грохот отбойных молотков – начало лета, пора дорожного ремонта. Люди... Толпы, потоки людей... А совсем скоро будет тихо и малолюдно – там, у нас, в пустыне на юге Юты. А потом будет еще тише и еще малолюдней – уже вдалеке и от Юты, и от Хьюстона, и от Флориды... В далеком далеке. А мама, Мэгги и Саймон будут думать, что она все еще здесь, совсем рядом, на базе в уютной пустыне...

Конечно, тяжело расставаться с дочкой – не на месяц и не на два... почти на полтора года!.. Но такой шанс выпадает раз в жизни, и если не воспользуешься им – будешь корить себя до самого окончания земного пути... а может быть, и после, переселившись в Тонкий мир, о котором все чаще и чаще говорят не только малотиражные оккультные издания, но и вполне серьезные ученые... Упустить такой шанс – все равно что добровольно отказаться от главного выигрыша в лотерее, от самого-самого главного суперприза.

Саймон понимает и поддерживает: подготовка – значит, подготовка, как же без тренировок? Строжайший карантин – тоже понятно, без такого карантина никак не обойтись. Мэгги еще поймет, и будет гордиться, и будет потом хвастаться перед одноклассниками. Мама... А маме и не надо ничего знать. Может быть, когда-нибудь, лет через пять, а то и десять...

Протолкавшись через перегруженный центр, «форд» выехал на сравнительно тихую улицу, ведущую к клинике Святого Марка. Торговые комплексы остались позади, и Пенелопа, прервав какие-то свои рассуждения, неуверенно предложила:

– Может, я здесь выйду, Фло? Тут всего-то пять-шесть кварталов, а тебе ведь за покупками.

– Не трепыхайся, Пенни, – сказала она, бросив взгляд в зеркало заднего вида, где горело костром отражение рыжей гривы. – Будешь топать с сумками, как верблюд. Угостишь мою маму лишним бисквитом – и мы в расчете, о'кей?

– О'кей! – легко согласилась Пенелопа. – Не один, а два лишних бисквита и домашний яблочный пирог!

– Только смотри не переусердствуй. Как бы ее не разнесло! Она должна быть в хорошей форме, чтобы справляться с Мэгги.

– Я ей помогу, – заверила Пенелопа и вздохнула. – Всегда мечтала о дочке... Ты счастливая, Фло...

Она промолчала. И вновь, уже в который раз, невольно подумала о человеке, о котором запрещала себе думать. О человеке, который очень скоро будет рядом. Рядом – и долго. Почти полтора года. Она про себя называла его Ясоном. Но место Медеи было не ее местом. Она просто не имела права на это место...

Ясон... Эдвард Маклайн... Ясон-Эдвард Маклайн. Предводитель аргонавтов.

Тот, мифический, Ясон женился на Медее. Но мифы и реальность – совершенно разные понятия, редко пересекающиеся друг с другом...

На просторной площадке у ворот клиники уже стояли несколько авто. Широкая, вымощенная желтой плиткой дорожка, петляя, тянулась от ворот к окруженным деревьями двухэтажным белым корпусам.

«Дорога из желтого кирпича», – мелькнуло у нее в голове. Только эта дорога отнюдь не вела к волшебнику Страны Оз, в Изумрудный город, и не шагала по ней девочка Дороти.

За высокой оградой из толстых железных прутьев с заостренными наконечниками раскинулся больничный парк – деревья, аккуратно подстриженные кусты, клумбы чуть ли не всех цветов радуги, длинные скамейки с изогнутыми спинками.

«Замечательное место, – подумала она, припарковываясь рядом с приземистым „ягуаром“. – Если бы оно не было больницей».

Люди сидели на скамейках, люди прогуливались по дорожкам вдоль клумб и кустарника, пожилые и не очень, и было видно, что это не простые отдыхающие. Отпечаток болезни лежал на их осунувшихся лицах, казавшихся серыми в бледном свете пасмурного утра, сулящего такой же пасмурный день, и опущены были их плечи, и неуверенной была походка. Там, в парке, находились безусловно больные люди, и она с замиранием сердца подумала, что многие из них не выздоровеют уже никогда.

– Спасибо, Флосси, – с чувством сказала Пенелопа. – Уж выручила так выручила.

– Тебя подождать? – спросила Флоренс, разглядывая невеселую картину за больничной оградой.

– Что ты, что ты! – замахала руками Пенелопа. – Я ее покормлю, погуляю с ней, а уж потом обратно. Так ведь налегке! Поезжай, Флосси, у тебя же свои дела.

– Давай хоть до ворот помогу донести, – предложила Флоренс, и Пенелопа вновь легко согласилась:

– Ну, если тебе не очень трудно... Еще один бисквит с меня! Лично тебе, Фло.

– Не стоит все измерять бисквитами, – заметила она, открывая дверцу.

– Ну да, есть еще наши симпатичные баксы, – поддакнула Пенелопа и спиной вперед выбралась из машины.

Флоренс, досадливо поморщившись, пожала плечами и взяла у Пенелопы одну из сумок. Вступать в дискуссию явно не стоило.

Следуя за шествующей утиной походкой Пенелопой, она приблизилась к воротам, не отрывая взгляда от больничного парка, – что-то там, в этом парке, притягивало ее, словно был там какой-то невидимый магнит. Или удав. Из-за кустов показалось инвалидное кресло с высокой спинкой и большими, тускло блестящими колесами, которое неспешно толкал перед собой санитар в бледно-зеленом халате – долговязый, стриженный под ежик парнишка никак не старше двадцати, – скорее всего, подрабатывающий студент или же волонтер из Армии Спасения. В кресле сидела пожилая женщина в невзрачной серой кофте. Ноги ее были прикрыты клетчатым пледом, а сухие кисти рук безвольно свисали с подлокотников. Женщина, чуть подавшись вперед, остановившимся взглядом смотрела на дорожку, и трудно было сказать, видит ли она что-нибудь или нет, а если видит – осознаёт ли увиденное. Женщина была совершенно седой и выглядела беспомощной и жалкой.

– То же самое, что и у моей, – сказала Пенелопа, остановившись. – Память отшибло начисто, да еще и ходить не может. – И, тяжело вздохнув, добавила: – Я тут уже почти всех знаю... особенно из давних.

«В чем дело? – в смятении подумала Флоренс, не в силах отвести глаз от окаменевшего, похожего на маску лица несчастной. – Что я там увидела, что?..»

– У матери хоть я есть, – грустно продолжала Пенелопа, – а у этой никого, ни родных, ни знакомых. Ее сюда откуда-то из Европы привезли, уже давным-давно... Она даже имени своего не помнит, а если что-то и говорит, то какую-то бессмыслицу. – Она вновь шумно вздохнула, запрокинула голову. – Господи, да минует нас чаша сия...

И внезапно, словно отзываясь на это движение Пенелопы, сидящая в инвалидном кресле медленно выпрямилась, и взгляд ее стал осмысленным. Санитар вез ее вдоль ограды, в десятке шагов от двух женщин, приехавших на «форде» цвета запекшейся крови, и больная всем телом поворачивалась к ним, и руки ее уже не свисали как плети, а вцепились, с силой вцепились в черные подлокотники.

«Что же это? – Она никак не могла понять, что с ней такое, и сумка вдруг стала тяжелой, словно ее набили камнями, и ноги ее приросли к асфальту. – Она ТАК глядит на меня... Что?.. Почему?..» Мысли были лихорадочными и растерянными.

Седая женщина с сухим, истончившимся, морщинистым лицом разжала пальцы и вскинула руку к небу. Она указывала на низкое небо, затянутое серой мутью облаков, и что-то тихо говорила, и по дряблым щекам ее ползли слезы, выдавливаясь из выцветших глаз.

– Не приведи Господь... – пробормотала Пенелопа. – Давай сумку, Фло, я пойду.

...Давно скрылись за деревьями санитар и седая пациентка, потерявшая память, а она продолжала стоять у больничной ограды, за которой простирался печальный, совершенно иной мир, и на сердце у нее было тяжело. Так тяжело, словно кто-то подлый и беспощадный завалил его многотонными плитами.

Она стояла соляным столпом, ощущая себя ни в чем не повинной женой Лота, покаранной жестоко и несправедливо, а перед внутренним взором ее все маячила и маячила тонкая иссохшая рука, воздетая к серым грозным небесам, за которыми нет и не может быть ничего хорошего.

Потом она все-таки смогла вернуться в машину – но сердце продолжало болезненно ворочаться в груди тяжелым комком, и трудно было дышать...

1. Новые аргонавты

– Господи, ничего бы не пожалел сейчас отдать за бутылку пива и добрый кусок ветчины! – с чувством воскликнул Леопольд Каталински и, состроив гримасу, с размаху впечатал в стол тубу с концентратом. – Ну почему я, болван этакий, не догадался прихватить с собой хоть немного ветчины?

– Все равно ты бы ее уже давно слопал, – с улыбкой заметила сидящая напротив Флоренс Рок. – И согласись, все-таки это, – она кивнула на прилипшую к крышке стола белую, с веселенькими красными узорчиками тубу, – гораздо лучше, чем питательные растворы внутривенно. Три раза в день.

– Не вижу особой разницы, – пробурчал Леопольд Каталински. – Пусть мне пиво качают внутривенно.

– С ветчиной! – фыркнул Алекс Батлер.

– А по-моему, на провиант грех жаловаться, – возразил Свен Торнссон, извлекая из держателя очередную тубу. – Вы согласны, командир?

Командир Эдвард Маклайн, отрешенно потягивавший лимонный напиток, пожал плечами:

– Сдается мне, что наш дражайший Лео просто-напросто отлежал себе зад в усыпальнице и теперь брюзжит почем зря. – Сделав очередной неторопливый глоток, он назидательно поднял палец и, немного помолчав, философски добавил с соответствующей мудростью во взоре: – Ветчина, уважаемый Лео, далеко не самое лучшее из того, что существует в этом мире.

– Совершенно верно, – с серьезным видом кивнул Алекс Батлер. – Разве может сравниться какая-то там несчастная ветчина – даже в совокупности хоть и с дюжиной бутылок пива – с хорошо прожаренной индейкой, этим чудесным продуктом, ради которого, собственно, Господь и затеял всю эту возню с созданием Вселенной?

– Остряки-самоучки! – проворчал Леопольд Каталински. – Да ну вас всех! – Он махнул рукой, но губы его невольно растянулись в улыбке, и мгновение спустя смеялись уже все сидящие за столом. Все пять членов экипажа межпланетного космического корабля «Арго», с каждой секундой все ближе и ближе подлетающего к Марсу.

Впервые за многие месяцы все астронавты собрались вместе. До этого трое из них, усыпленные вскоре после начала перелета по маршруту Земля – Марс, коротали время в специальном отсеке, который они называли усыпальницей, – замедление метаболизма на длительный период существенно сокращало расход продуктов питания и нагрузку на регенераторы воздуха, что имело немаловажное значение в столь длительном рейсе. Да и чем занимались бы все эти месяцы пилот марсианского модуля Свен Торнссон, археолог Алекс Батлер и инженер Леопольд Каталински?

Другое дело – командир. Командиру просто не положено вот так безмятежно спать во время полета. К тому же он выполнял и обязанности бортинженера, за время предполетной подготовки освоив эту специальность. Анализ оперативной обстановки, сверка курса, связь с Землей, профилактические, а при необходимости и мелкие ремонтные работы – забот и хлопот было выше головы, и Эдвард Маклайн за эти месяцы изрядно похудел (хотя и так был сухощав), несмотря на тщательно подобранный рацион и оптимальный, по мнению специалистов, режим питания. И это при том, что полет обслуживало более сотни работников ЦУПа – они были земным экипажем «Арго», и от их умения и смекалки во многом зависело успешное осуществление небывалой еще в истории космонавтики миссии.

Не приходилось скучать и нанотехнологу Флоренс Рок, дающей все новые и новые задания нанокомпьютеру, – и без устали трудились миниатюрные ассемблеры-сборщики и репликаторы-копировщики, перестраивая системы корабля и тем самым наирациональнейшим образом приспосабливая их к условиям полета. Первого полета к Марсу не автоматического космического аппарата, которых немало было запущено за четыре с половиной десятка лет к Красной планете, а межпланетного корабля с экипажем на борту.

Экипаж подбирался долго и тщательно, сито строжайшего отбора прошли десятки первоклассных специалистов – впрочем, даже и не подозревавших о цели этого отбора. Круг претендентов все сужался и су-(на одном из этапов выбыл и муж Флоренс, Саймон Рок, тоже великолепный нанотехнолог, – у него были проблемы с сердцем) – ив конце концов на последние сборы в штате Юта, в пустыне, где был уже давно смоделирован ландшафт Красной планеты, прибыли пятеро – те, кто сейчас приближался к Марсу на космическом корабле «Арго».

Они разместились на базе, затерянной в просторах пустыни, и готовились к полету бок о бок, но знали друг о друге не так уж и много.

Командир-бортинженер, сорокалетний Эдвард Маклайн, был профессиональным военным летчиком и астронавтом. Узнав, что он родом из Южной Каролины, из Колумбии, Флоренс Рок невольно вспомнила о другой «Колумбии» – шаттле, разбившемся при посадке в 2003-м, вслед за «Челленджером». Вспомнила – но, конечно, ничего не сказала, хотя почудилось ей в этом что-то недоброе, зловещее. Командир был подтянут и строен, как и положено командиру, виски его покрывал легкий налет седины, а лицо походило на выбитые в скале знаменитые барельефы первых американских президентов. Он не отличался многословием, но Флоренс все-таки выведала, что он женат и есть у него двенадцатилетний сын Марк. Протянулась между командиром и нанотехнологом невидимая ниточка и с каждым днем, проведенным вместе, становилась все прочнее, разрастаясь, превращаясь в паутину... Для Флоренс это началось еще до базы, и она невольно прислушивалась к своим чувствам и долго не могла заснуть по ночам...

Глядя на Флоренс Рок, нанотехнолога, довольно высокую гибкую блондинку, просто нельзя было не обратить внимание на ее бирюзовые глаза, на удивление очаровательные и заманчивые. Флоренс было Двадцать семь, она вместе с мужем работала в Хьюстоне и давно уже находилась в сфере деятельности Национального аэрокосмического агентства – без нанотехнологий дальние космические полеты с экипажем представлялись весьма проблематичными. Флоренс дала согласие после долгих раздумий и колебаний – в первую очередь из-за дочки, – и все долгие месяцы после старта ее не покидала непонятная, совершенно, казалось бы, беспричинная тревога – ведь полет проходил довольно гладко, «Арго» пронзал космический вакуум, как горячий нож масло, но тревога оставалась, притаившись где-то в глубине Алекс Батлер, тридцатисемилетний ареолог, специалист по Марсу, бредил Красной планетой с детства, когда впервые увидел сделанные «Викингами» снимки марсианской поверхности, и все последующие годы упорно шел к осуществлению своей мечты – собственными ногами пройтись по пескам и камням иного мира, тлеющим угольком заглядывающего с ночного неба в его окно. Алекс был одним из ведущих ареологов, и дома его ничего не держало – пятнадцатилетняя дочка жила вместе с его бывшей женой и желания видеться с ним, судя по всему, не имела. Временами Алекс был склонен к философствованию, случались минуты – не самые лучшие, – когда он брал гитару и пел старые песни, хотя голосом поп-звезды Создатель его не наделил. Привез он гитару и на базу в пустыне, а вот на «Арго» пришлось обходиться без нее...

Свен Торнссон, потомок викингов и уроженец Восточного побережья, куда в седые времена плавали его воинственные пращуры, еще с середины девяностых годов прошлого века участвовал в разработке пилотируемых спускаемых аппаратов, предназначенных именно для посадки на Марс, хотя было ему всего тридцать пять лет. Он не сомневался в том, что именно ему предназначено пилотировать спускаемый модуль в Первой марсианской экспедиции, однако претендентов на эту роль оказалось более чем достаточно, и ему пришлось изрядно попотеть, утверждая свой приоритет. Свен выглядел как настоящий викинг – он был высок, широкоплеч, светловолос, обладал завидной реакцией и не менее завидным хладнокровием, женой пока не обзавелся и не собирался, по его словам, менять статус холостяка в обозримом будущем. Несмотря на это, дефицита женского внимания он не испытывал и то и дело менял подруг.

Пятый член экипажа «Арго», многопрофильный инженер, «мультиинженер», Леопольд Каталински, в отличие от пилота, за свои тридцать шесть лет успел трижды жениться и трижды развестись и ни в одном браке не нажить сына или дочь. Этот невысокий лысеющий крепыш с постоянно блестящими черными «итальянскими» глазами и кустистыми бровями слыл универсалом уже не первый год, его ценили, потакали всем его капризам, но какая-то врожденная неудовлетворенность заставляла его одну за другой менять компании, обслуживающие Национальное аэрокосмическое агентство. Несмотря на все профессиональные достоинства, его кандидатура долго находилась под вопросом, потому что инженер-универсал был довольно вспыльчив, имел привычку вдрызг разругаться с кем угодно из-за сущего пустяка – и это, конечно же, могло крайне негативно повлиять на психологический климат в коллективе Первой марсианской экспедиции. Однако Леопольду Каталински очень хотелось побывать на Марсе – не в последнюю очередь из-за неслыханного вознаграждения, ожидающего всех участников миссии в случае успешного выполнения основной задачи, – поэтому он, не раздумывая ни мгновения, согласился пройти длительный курс психокоррекции. Целая команда психологов потрудилась на славу, и скверные черты характера Леопольда Каталински больше как будто бы не давали о себе знать. Психологи заверили руководителей полета, что это надолго – если не навсегда.

Уже во время подготовки на базе в южной части Юты Алекс Батлер полушутя предложил коллегам выбрать себе имена из имен тех легендарных героев, которые, согласно мифам, некогда пустились в долгий путь к берегам Колхиды на легком «Арго», названном так в честь искусного Арга, строителя дивного корабля. Себя ареолог возжелал именовать Орфеем – у фракийского певца была золотая семиструнная кифара, у Алекса – гитара, – инструменты, в принципе, родственные. Правда, заметил ареолог, если Орфей своим пением и музыкой заставлял танцевать даже камни и зачаровывал животных и растения, не говоря уже о людях, то когда играл и пел он, Алекс, его поддерживала лаем только соседская собака, да и то не совсем ясно, был ли этот лай как-то связан с его музицированием и вокалом.

Командиру Эдварду Маклайну, несомненно, подходило только одно имя – Ясон (ареолог не знал, что Флоренс Рок еще до его предложения мысленно называла командира именно так).

Сложнее оказалось с Леопольдом Каталински. Он перебирал в электронной энциклопедии и отвергал одно имя за другим, пока, наконец, с большим сомнением не остановился на имени одного из сыновей бога северного ветра Борея – аргонавта Зета. (В экспедиции за золотым руном участвовал и его брат Калаид.) Инженер-универсал мотивировал свой выбор тем, что родился в Форт-Нормане, на севере Канады, куда судьба когда-то занесла его предков, поляков-переселенцев, – там частенько гуляли холодные ветры.

Свен Торнссон к идее с аргонавтами отнесся отрицательно, заявив, что если уж брать чье-то имя, то не каких-то там древнегреческих авантюристов, а славного Тора Громовика, старинного скандинавского бога, сильного одинокого воина, разящего врагов своим единственным оружием – громадным молотом. «Вот он, мой молот! – Свен продемонстрировал свой внушительный кулачище. – В молодые годы он меня никогда не подводил, да и сейчас проломит череп любому марсианскому чудовищу. Он – Тор, я – Торнссон, улавливаете?» А вообще, добавил пилот, его еще в университете называли выразительно и солидно: Столб.

И не нашлось имени для Флоренс Рок, потому что на борту «Арго» до прибытия в царство Ээта не было женщин; Медея, дочь царя страны Эа – Колхиды, оказалась на корабле только на обратном пути, но называться Медеей нанотехнолог не желала. (А Леопольд Каталински как-то раз в своей обычной манере пробурчал, что женщина на корабле – это не к добру. Даже если этот корабль – космический.)

Идея Алекса как-то сама собой заглохла, однако название их космического корабля все-таки вольно или невольно напоминало им о героях Эллады. Только У аргонавтов из древнегреческих мифов был не такой далекий путь, в который пустились они, новые аргонавты, путешественники двадцать первого века...

Как-то в один из дней подготовки на базе специалисты НАСА привезли для ознакомления новый «черный ящик», предназначенный для установки на борту «Арго». Официально он именовался «break-up recorder» – «регистратор крушения». Этот сверхпрочный конический аппарат выполнял те же функции, что и «черные ящики» самолетов, и, в случае катастрофы, мог с помощью радиокоманд из Центра управления полетом вернуться на Землю.

Вечером, за ужином, в присутствии тех же представителей Национального аэрокосмического агентства, Алекс Батлер позволил себе не очень удачное высказывание.

«Этот регистратор очень нужная штука, – задумчиво произнес он, обводя пасмурным взглядом присутствующих. – Зафиксирует, в случае чего, наши предсмертные вопли. Знаете, чем закончилась та история с аргонавтами? Ясона через много лет прибил насмерть брус развалившегося от ветхости „Арго", и никто так и не узнал, где он припрятал золотое руно...»

Прозвучало это довольно зловеще, за столом воцарилась напряженная тишина, а Алекс Батлер, невнятно извинившись, ушел в свою комнату и забренчал там на гитаре... Видимо, что-то на него накатило, как накатывало временами и на других членов экипажа.

Впрочем, бдящие день и ночь психологи из персонала базы считали это явление вполне объяснимым и устранимым. Психика будущих астронавтов, перестраиваясь, нет-нет да и позволяла себе подобные взбрыки, ведь речь шла о длительном полете за миллионы миль от привычного земного мира. Те, кто совершал полеты по околоземной орбите, экипажи шаттлов и орбитальных станций, видели родную планету совсем близко, буквально у себя под ногами; участников «лунной программы» сопровождал в их рейсах на «Аполлонах» к красавице Селене большой голубой диск Земли с ясно различимыми океанами и континентами. Для тех же, кто собирался на Марс, Земля превратится в звезду, одну из многих, сияющих в черной бездне космоса. Пусть крупную, пусть яркую, но – звезду. Далекую звезду. И единственной тонкой нитью, соединяющей корабль с третьей планетой, станет радиосвязь. И больше – ничего. К такой мысли нужно было привыкнуть, сжиться, смириться с ней – а для этого требовались время и кропотливая каждодневная работа психологов.

Человек не рожден для космоса. Он рожден для Земли...

Алекс Батлер был уверен в том, что в освоении космоса человечество изначально пошло не тем путем. Человек не мжет обходиться без воздуха – и вынужден создавать воздушную среду на орбитальных станциях и в космических кораблях. Человек не может долго находиться в условиях повышенной радиации – и вынужден отгораживаться от нее защитными экранами. Атмосфера Марса почти полностью состоит из углекислого газа, там холодно, как в Антарктиде, и им придется расхаживать по поверхности Красной планеты в теплых комбинезонах, с баллонами, наполненными дыхательной смесью. Уровень радиации там чуть ли не как в Хиросиме после атомного взрыва, – и на базе им, будущим астронавтам, по пять раз в день делали инъекции дорогостоящего антирада, уникального препарата, которого пока и произведено-то всего ничего; он защитит организм года на два – а надо, чтобы такая защита была на всю жизнь! Люди перемещаются в космических просторах, укрывшись в коробках своих кораблей и станций, потому что космос несовместим с Функционированием человеческого организма, потому что без скафандров, баллонов и защитных экранов человек в вакууме, при почти абсолютном нуле, моментально погибнет.

Алекс Батлер видел два других пути. Либо искать гипотетические, вернее, даже фантастические подпространственные туннели, позволяющие буквально в один миг переноситься с планеты на планету, – либо менять самого человека, создавать совершенно новую расу, которая могла бы чувствовать себя в космосе так же свободно, как птицы в небе, не нуждаясь в воздухе и тепле, не боясь космических излучений, которая могла бы странствовать по Солнечной системе на открытых яхтах с солнечными парусами...

К сожалению, ни того, ни другого пути еще не только не было – не было даже намека на возможность их существования. Не в фантастических романах и кинопродукции Голливуда, а в реальной жизни. В реальной жизни был оснащенный ядерными двигателями космический корабль «Арго» с защитными экранами, были защитные комбинезоны и баллоны с дыхательной смесью для работы на Марсе.

Потому что Господь сотворил человека для жизни на Земле.

«И сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею...»

Обладайте Землей – так было сказано в Священном Писании.

«Но, – возражал сам себе Алекс Батлер, – „сотворил на Земле" – это еще не значит: запер на Земле. Человек может и должен покидать свой дом – но всегда, из любого, самого головокружительного далека, возвращаться под родные голубые небеса...»

...Неторопливая трапеза в одном из отсеков космического корабля «Арго» наконец завершилась, все насытились, и даже Леопольд Каталински больше не ворчал и не вспоминал о пиве и ветчине. Флоренс направилась в соседний отсек к своим наносистемам, верзила Торнссон принялся в тысячный раз (если начинать отсчет с подготовки на земном полигоне) изучать на дисплее узлы спускаемого аппарата, моделировать возможные повреждения и отрабатывать методы их устранения. Спускаемый аппарат еще предстояло с помощью все той же нанотехнологии довести до ума после перехода «Арго» на арео-центрическую орбиту; пока модуль наполовину существовал только в виртуальном виде – зачем тащить с собой от самой Земли лишний груз? Леопольд Каталински удалился в свою крохотную каюту, предусмотрительно созданную заботами Флоренс (точнее, ее наносистем), заявив, что после обеда его клонит в сон, словно он не провел во сне несколько месяцев полета. Алекс Батлер рассматривал картинки, передаваемые телекамерами внешнего обзора, – а на картинках царила совершенно неземная чернота, и в этой завораживающей агатовой глубокой черноте, не мигая, горели неисчислимые и тоже какие-то «неземные» холодные звезды...

А командир экипажа Эдвард Маклайн остался сидеть в кресле, откатив его от стола по направляющим рейкам. Он сцепил руки на животе, широко расставил ноги в ботинках на магнитных подошвах и закрыл глаза, откинувшись на высокую спинку кресла. Не то чтобы ему тоже хотелось спать – он просто отдыхал, и ему было приятно, что он здесь не один. Потому что очень скоро ему предстояло остаться в полном одиночестве на орбите в ожидании остальных астронавтов, которым, в отличие от него, выпала почти невероятная возможность пошагать по поверхности Марса. А ему, профессиональному астронавту, доведется всего лишь пополнить ряды тех, кто был «возле», но не был «на». Как в свое время Майкл Коллинз при первой, исторической высадке на Луну Армстронга и Олдрина. Как Ричард Гордон на «Аполлоне-12». Как другие участники знаменитой «лунной программы», дожидавшиеся своих напарников на селеноцентрической орбите. Бывшие «возле», но не бывшие «на».

Эдвард Маклайн был реалистом и прекрасно понимал, что во второй раз совершить полет к Марсу ему вряд ли удастся. Не выпадет на его долю набрать пригоршню рыжего марсианского грунта, прикоснуться к холодному боку неземной скалы, подставить руки под водопад в Великом каньоне долины «Маринера»... Но, в конце концов, он с самого начала знал, каков будет расклад, и согласился на этот расклад... Во всяком случае, он – один из пятерых людей, забравшихся так далеко от Земли, как не забирался никто и никогда, он один из пятерых, побывавших там, где никто и никогда не бывал.

И впрочем, как знать, – командир, не открывая глаз, потерся щекой о плечо, – возможно, в не таком уж далеком будущем предстоят новые полеты на Марс: все будет зависеть от того, как закончится этот, первый, какие результаты он принесет. Вполне резонно рассчитывать на то, что предпочтение при отборе следующего экипажа будет отдано опытным астронавтам, и вот тогда он, Эдвард Маклайн, попытается заключить новый контракт. Согласно которому возьмет на себя обязанности теперь уже не командира экипажа, а пилота марсианского модуля. И оставит-таки свои следы на рыжем песке! Не наследит, а именно – оставит след...

До соседа Земли по Солнечной системе, извечно красным стоп-сигналом горящего на земном небосводе, оставались всего лишь сутки полета.

В отличие от давно ставшей достоянием истории «лунной программы», с триумфом воплощенной в реальность полетами легендарных уже «Аполлонов», нынешняя «марсианская программа» отнюдь не афишировалась. Напротив, она хранилась в строжайшем секрете. Конечно, при современных средствах обнаружения и слежения было просто невозможно незаметно произвести запуск космического аппарата с мыса Канаверал. О дате запуска было заранее объявлено, объявлено было и о том, что очередная межпланетная станция предназначена для дальнейшего исследования Марса. Вся эта информация вполне, в общем-то, соответствовала действительности. Кроме одного штришка. Новый предназначенный для полета на Марс аппарат не был автоматической космической станцией «Арго», а был пилотируемым космическим кораблем «Арго».

Такая вот разница.

В работе над программой «Арго» участвовали сотни людей, и в такой ситуации, конечно же, было очень трудно, а скорее всего, просто невозможно избежать утечки информации – тем более что речь шла не о Советском Союзе конца пятидесятых годов прошлого столетия, когда в обстановке строжайшей секретности велась подготовка к полету космического корабля «Восток-1» с человеком на борту, а о Соединенных Штатах Америки первого десятилетия двадцать первого века, где любая тайна, пусть даже в искаженном или неполном виде, непременно получала огласку в средствах массовой информации. Пронырам-журналистам было официально сообщено, что «Арго» – не обычная космическая станция типа «Марс Обзервера», «Одиссея» или «Марс Экспресс», а внушительных размеров корабль со всеми системами жизнеобеспечения астронавтов – только в этот полет он отправится без экипажа; точнее, экипажем его будут увешанные датчиками манекены. И если странствие по маршруту Земля – Марс – Земля пройдет нормально, то следующий полет «Арго» совершит уже не с куклами, а с людьми. Только произойти это может никак не раньше, чем через три-четыре года, при условии бесперебойного и более чем солидного финансирования как из государственного бюджета, так и частными компаниями.

Более того, журналистам устроили экскурсию в сборочный цех, где они смогли своими глазами увидеть и едва-едва начинающий приобретать проектные очертания межпланетный корабль, и те самые манекены.

Восхищенным журналистам было невдомек, что сборка настоящего «Арго» производится совсем в другом месте, под землей, на территории, подконтрольной Пентагону, и люди, там работающие, не проболтаются ни при каких обстоятельствах.

В случае успешного выполнения задачи Первой марсианской экспедиции «Арго» должен был совершить еще несколько якобы беспилотных полетов – официально было бы объявлено, что обнаружено много недоработок, не позволяющих направлять на Марс астронавтов, и нужно продолжать испытания корабля в беспилотном режиме.

Программу «Арго» являли миру в плотной оболочке из недомолвок и откровенной лжи, потому что руководствовались принципом, провозглашенным чуть ли не полтысячелетия тому назад основателем печально известного ордена иезуитов Игнатием Лойолой: цель оправдывает средства...

А цель программы «Арго» была очень заманчивой и привлекательной.

Конечным пунктом Первой марсианской экспедиции (не считая, естественно, возвращения на Землю) была равнинная область Сидония, расположенная в северном полушарии Красной планеты. Та самая пустынная область Сидония, сфотографированная еще в 1976 году с высоты полутора тысяч километров космической станцией «Викинг-1». Та самая Сидония, которая известна своими странными объектами, похожими на изъеденные временем гигантские искусственные сооружения.

«Лицо», или «Марсианский Сфинкс»... «Пирамида Д и М»... «Город»... «Форт»... «Купол»...

Эти названия вот уже более трех десятков лет будоражили воображение землян, дав почву множеству предположений, породив лавину газетных и журнальных статей и пересудов в электронных СМИ, став предметом научно– и ненаучно-популярных книг, фантастических романов и фильмов.

«Когда я смотрю на весь комплекс Сидонии, на то, как расположены все эти структуры, – говорил тогда, в семидесятые годы прошлого века, английский ученый Крис О'Кейн из „Проекта Марс“, – у меня возникает ощущение, что они просто не могут не быть искусственными. Иначе я не понимаю, как могла случайно возникнуть столь сложная система выстраивания по прямым линиям».

Командир Эдвард Маклайн, как и все другие члены экипажа «Арго», знали это высказывание О'Кейна.

Знали они и о том, что многие из структур Сидонии являются нефракталами. То есть когда контуры этих объектов были сканированы, компьютеры определили, что они скорее искусственные, чем природные. Компьютеры были самые новейшие для того времени, они успешно использовались в военном деле для точного определения замаскированных танков и артиллерийских орудий на фотографиях воздушной разведки.

«Таким образом, – подытоживал Крис О'Кейн, – мы имеем невероятный набор аномалий. Они расположены по некоему плану, входят в состав различных групп и нефрактальны. В целом же нельзя не сказать, что это весьма необычно...»

Да, сделанные «Викингом-1» фотографии произвели настоящую сенсацию, вызвав бурю эмоций и споров. Эдвард Маклайн был тогда еще ребенком, и перипетии космических исследований не входили в круг его мальчишеских интересов. Он гонял шайбу в одной из детских команд Колумбии, читал комиксы про Бэтмена и мечтал стать военным летчиком, как и его отец, вернувшийся контуженным, но живым из Вьетнама. И еще он мечтал отомстить этим дикарям-азиатам за отца. Промчаться на истребителе над Ханоем и угостить этих недомерков хорошим ракетным залпом. О полете «Викинга» он узнал уже потом, через несколько лет, когда вспороли земное небо первые шаттлы. В 81-м полеты «челноков» на околоземную орбиту начала та самая «Колумбия», которой суждено было потерпеть катастрофу при снижении в первый день февраля 2003-го...

Но саму возможность своего теперешнего полета к Марсу Эдвард Маклайн с гораздо большим основанием мог бы связать не с «Викингом», а с другой космической станцией, запущенной намного позже «Викинга», в сентябре 1992 года.

«Марс Обзервер» добирался до Красной планеты в течение без малого одиннадцати месяцев, а потом...

А потом появился пресс-релиз НАСА: «Вечером в субботу 21 августа была потеряна связь с космическим кораблем „Марс Обзервер", когда он находился в трех днях полета от Марса. Инженеры и руководители полета из Лаборатории реактивного движения НАСА в Пасадене, штат Калифорния, задействовали резервные команды, чтобы включить передатчик космического корабля и сориентировать его антенны на Землю. Начиная с 11 часов утра восточного поясного времени воскресенья 22 августа станции слежения, расположенные по всему земному шару, не получали ни одного сигнала с космического корабля».

Оказалось, операторы из команды управления полетом до этого намеренно отключили радиосвязь «06-зервера» с Землей на время наддува топливных баков, для того чтобы предохранить лампы радиопередатчика. И после отключения телеметрии ее так и не смогли восстановить...

Стоило ли так рисковать? Оправданны ли были действия операторов?

Эти вопросы в те августовские дни 93-го интересовали многих.

Специалист НАСА доктор Уильяме разъяснял тогда ситуацию: «Когда срабатывают клапаны, открывающиеся, чтобы впустить усиливающий давление гелий в баки с ракетным топливом, несильный механический удар пробегает по всей конструкции космического корабля и ощущается всеми электронными компонентами. Одним из таких компонентов являются лампы усилителя в радиопередатчике космического корабля. Воздействие на них этого удара похоже на резкое встряхивание горящей и горячей электрической лампочки, от которого она перегорает. Вот мы и отключили радиопередатчик, чтобы охладить и тем самым не повредить его. Это проделывалось много раз за время полета „Марс Обзервера". Все операции были произведены по расписанию... но больше мы уже не услышали сигналов корабля».

Для расследования причин потери космического аппарата был создан комитет, получивший название «Совет Коффи», по имени его председателя доктора Коффи, директора по научной работе Вашингтонской военно-морской исследовательской лаборатории. Проанализировав все данные, «Совет Коффи» пришел к следующему выводу: наиболее вероятная причина того, что радиосвязь так и не была восстановлена, – разрыв в находившейся под давлением топливной системе двигательной установки «Обзервера», вызвавший утечку топлива под теплозащитную оболочку космического аппарата. Газ и жидкость, скорее всего, истекали из-под оболочки несимметрично, и «Обзервер» начал быстро вращаться. Возникла нештатная ситуация, когда прервалась заложенная последовательность прохождения команд и радиопередатчик не включился. Кроме того, такое быстрое вращение аппарата вокруг собственной оси могло привести к срыву главной антенны. В дальнейшем из-за того, что солнечные панели оказались несори-ентированными на Солнце, батареи «Обзервера» просто-напросто разрядились и уже не снабжали передатчик электроэнергией.

Эдвард Маклайн, конечно же, знал все об этом ляпсусе, в результате которого «Обзервер» потерялся в окрестностях Марса, – тот, кто готовится к полету на Красную планету, просто обязан изучить историю космонавтики. Но после официального его назначения командиром экипажа «Арго» и письменного обязательства не разглашать государственную тайну он узнал и другое...

Тогда, в 93-м, действия, а вернее, бездействие НАСА просто озадачивало непосвященных (а таких на Земле было подавляющее большинство). НАСА по непонятным причинам все откладывало и откладывало проведение таких возможных спасательных операций, как поиск «Обзервера» с помощью космического телескопа «Хаббл» и подача команд на задействование резервного бортового компьютера с аналогичным пакетом программ. Разъяснение НАСА по поводу перезагрузки второго компьютера было более чем странным: «Сделанный командой управления полетом анализ показал, что нецелесообразно подвергать такому повышенному риску другие узлы телеметрической подсистемы корабля».

Получалось так, что, несмотря на потерю космического аппарата и выход из строя всей телеметрии «Обзервера», НАСА не решалось перезагрузить компьютер из-за возможного повреждения аппаратуры связи. И это при отсутствии всякой связи... Никакой маломальской логики тут не прослеживалось.

У команды управления полетом был еще один вариант: можно было попытаться обнаружить злополучный «Обзервер» и восстановить управление им с помощью радиомаяка, находящегося внутри отдельного узла космического аппарата – системы шаров-зондов, предназначенных для исследования Марса. Однако в течение месяца этот радиомаяк так и не был использован, а потом близость Марса к Солнцу привела к возникновению помех, сквозь которые уже не смог бы пробиться маломощный сигнал маяка. Так вроде бы и сгинул «Обзервер» в безбрежной космической пустыне...

Странным, очень странным, просто необъяснимым выглядело поведение руководства НАСА. Выглядело со стороны...

А буквально через несколько недель после прискорбного происшествия с «Обзервером» НАСА объявило о своем намерении направить к Марсу еще один автоматический космический аппарат.

«Марс Глобал Сервейер» стартовал в 1996 году, когда Эдвард Маклайн уже оставил службу в военной авиации и переквалифицировался в астронавты, так и не отомстив вьетнамцам за отца. На рассвете 5 апреля 1998 года эта автоматическая межпланетная станция, находясь на высоте четырехсот сорока с лишним километров над поверхностью Марса, пролетела над загадочными, вызвавшими столько споров структурами в области Сидония и вновь, как и «Викинг-1» два десятка лет тому назад, сфотографировала эти объекты.

Через десять часов фотоснимки были переданы на Землю.

На следующий день в Интернете появилось еще не обработанное изображение – непроницаемая темная полоса.

После нескольких часов обработки изображения в штаб-квартире компании «Малин спейс сайенс системе» – поставщика систем фотокамер для «Марс Глобал Сервейера» – было обнародовано новое изображение. «Марсианский Сфинкс» попал почти в центр снимка; на том же снимке был запечатлен и один из углов «Пирамиды Д и М», названной так по именам «открывших» ее когда-то на фотокадре Винсента Ди Пьетро и Грегори Моленаара.

Фотографии, сделанные «Марс Глобал Сервейером», заставили весь мир разочарованно вздохнуть. Нет, «Лицо» не пропало, но было теперь уже похоже не на искусственное сооружение, а на естественную формацию... да и не очень походило на лицо.

В последующие дни мировая печать была полна разочарованных сообщений о том, что НАСА лишило Марс лица... «Простая игра света и тени, не более того», – заявляли представители аэрокосмического агентства.

И мало кто знал, что при обработке в штаб-квартире «Малин спейс сайенс системе» в Сан-Диего изображение на снимках, вернее, на копиях снимков было сознательно искажено. Разумеется, отнюдь не по прихоти доктора планетологии и геологии Майкла Малина – президента и научного руководителя компании.

Эдвард Маклайн тогда тоже этого не знал. Но вскоре оказался в числе тех, кто видел подлинные снимки, сделанные «Марс Глобал Сервейером», на которых, судя по всему, была запечатлена не бездумная игра природы, а творение неведомого разума.

Впрочем, он видел и другие снимки того же района Сидонии, только сделанные с гораздо меньшей высоты.

«Марсианский Сфинкс»... Полупогруженное в песок громадное, покрытое рыжей пылью сооружение более двух с половиной километров длиной и почти Двух километров шириной, на восемьсот метров возвышающееся над пустынной равниной на береговой линии давно исчезнувшего марсианского моря. Глазные впадины стометровой глубины, каменная слеза под глазом, а уголки рта, в котором явственно видны зубы, приподняты в загадочной ухмылке. Полосатый головной убор, удивительно похожий на немее египетских фараонов; такой же немее покрывает голову земного Великого Сфинкса из Гизы. Что это – гигантская посмертная маска какого-то древнего марсианского владыки?..

«Пирамида Д и М»... Пятигранный колосс почти одной высоты с «Марсианским Сфинксом», находящимся в пятнадцати километрах от него, выстроенный, подобно Великой пирамиде Египта, почти идеально на линии север – юг по отношению к оси вращения Марса...

«Город»... Скопление массивных мегалитических сооружений с вкраплениями более мелких (но все равно превышающих по размерам любое земное строение) пирамид и еще меньших конических построек.

«Форт»... Две громадных (протяженностью полтора километра каждая) стены, соединяющиеся под углом... «Купол»... Грандиозный курган, образующий третью вершину равностороннего треугольника, в двух других вершинах которого находятся «Марсианский Сфинкс» и «Пирамида Д и М». Не усыпальница ли это подданных марсианского владыки?..

И все эти возведенные ушедшей в небытие цивилизацией циклопические сооружения воплощают многие из математических свойств памятников некрополя плато Гиза в Египте и сооружений других древних культур, оставивших свой след на Земле...

В дальнейшем еще одно поле четырехугольных пирамид исследователи разглядели на фотографиях, запечатлевших с марсианской орбиты плато Элизий. И новые пирамиды – в районе Даутеронилус. А в области Утопия был обнаружен фотообъективом как будто бы еще один Сфинкс, подобный сидонийскому. Ни о какой «игре природы» речь уже идти не могла...

В первый раз увидев четкие, сделанные всего лишь с четырехкилометровой высоты фотоснимки объектов Сидонии, Эдвард Маклайн испытал настоящее потрясение. Потом шок постепенно прошел, и его сменило какое-то щемящее, не описуемое никакими словами чувство, которое нет-нет да и давало о себе знать...

Эти снимки, продемонстрированные ему после того, как он подписал обязательство о неразглашении, были сделаны за четыре года и семь месяцев до пролета над Сидонией «Марс Глобал Сервейера». Они были сделаны фотокамерами, доставленными к Марсу тем самым «пропавшим» в конце августа 93-го года космическим аппаратом «Марс Обзервер».

Тот пресс-релиз НАСА был, мягко говоря, не совсем точным. Да, действительно, на время наддува топливных баков «Обзервера» телеметрия была отключена, что проделывалось на протяжении полета, по справедливому утверждению доктора Уильямса, «много раз». Но после закачки гелия в топливные баки радиопередатчик вновь заработал, и вполне управляемый космический аппарат без каких-либо проблем продолжал свой полет к Марсу.

Однако мир об этом уже ничего не знал. Миру поставляли заведомую ложь, причем делали это по заранее разработанному плану и с определенной целью. Власть предержащие хотели получить достаточно убедительное подтверждение того, что сидонийские объекты действительно являются артефактами. Необходимо было уточнить «показания» «Викинга-1» а в том случае, если справедливым окажется пред положение о существовании памятников древней марсианской цивилизации, приступить к их изучению, сохраняя при этом полную секретность всей информации, касающейся объектов Сидонии. Обосновывались все эти меры, разумеется, не только стратегическими интересами государства, но и возможными глобальными интересами всего человечества как носителя разума планетарного масштаба. Такое обоснование отнюдь не было чем-то новым – о предполагаемых серьезных негативных последствиях для морали, общественных и религиозных основ человеческой цивилизации в случае обнаружения следов внеземной жизни говорилось уже давно...

Считавшийся «потерянным» для широкой публики «Марс Обзервер» благополучно добрался до Марса и приступил к выполнению основного этапа своей программы. Предварительно опубликованный НАСА перечень оборудования этого космического аппарата содержал кое-какие, опять-таки умышленные, пробелы. Нигде ни одним словом не было упомянуто о том, что «Обзервер», кроме марсианских шаров-зондов, нес на борту еще один специальный зонд с фотокамерами и тремя начиненными приборами сна-рядами-пенетраторами, предназначенными именно для исследования района сосредоточения сидоний-ских объектов. Один пенетратор предполагалось использовать для проникновения в толщу «Марсианского Сфинкса» и анализа его химического состава, два других предназначались для определения физико-механических свойств грунта в этом районе – чтобы учесть полученные данные при подготовке марсианской экспедиции.

Освободившись от атмосферных шаров-зондов, «Обзервер», захлестывая Красную планету петлями витков, приблизился к Сидонии и сбросил в атмосферу привязной зонд с фотокамерами и пенетраторами соединенный с космическим аппаратом длинным тросом пятимиллиметровой толщины. Этот зонд давал возможность получить гораздо более четкие и подробные изображения сидонийских объектов и не промахнуться мимо уготованных пенетраторами целей.

Однако промашка все-таки вышла: пенетратор, предназначенный для «Марсианского Сфинкса», был, вероятнее всего, подхвачен сильным порывом ветра и, перелетев через «Лицо», вонзился в поверхность в полутора километрах от него. Второй пенетратор, как и было запланировано, проткнул толщу песка в трех километрах от «Сфинкса», между ним и «Пирамидой Д и М». Третий зарылся в грунт на семьсот с лишним метров ближе к «Сфинксу». Противоударные корпуса приборов не подвели: спектрометры, оказавшись под тринадцатиметровым слоем песка, где все три пенетратора наткнулись на монолитное основание, сохранили работоспособность и приступили к анализу грунта.

...«Марс Обзервер», постепенно теряя высоту, все еще кружил над цветущей некогда планетой, а на Земле, после получения и расшифровки информации с космического аппарата, уже приступили к подготовке пилотируемого полета на Марс. И зеленый свет этой экспедиции зажгли именно пенетраторы, врезавшиеся в песок в окрестностях «Марсианского Сфинкса».

Важность полученных с помощью снарядов-пенетраторов данных заставила привлечь к подготовке марсианской экспедиции неслыханное количество специалистов. Работа велась в обстановке сверхстрожайшей секретности, велась непрерывно, методом «мозгового штурма», сразу по нескольким направлениям: усиленно разрабатывалась нанотехника, решались проблемы жизнеобеспечения и замедления метаболизма, радиационной защиты и множество других больших и малых проблем, связанных со столь длительным автономным полетом космического корабля с экипажем на борту. Разумеется, начинали не с нуля, не на пустом месте – все-таки за плечами был полувековой опыт создания космической техники; просто все исследования получили мощный новый импульс, выразившийся в обеспечении кадрами, оборудованием и неслыханном, опять же, финансовом вливании. Игра стоила свеч.

Потому что информация, поступившая от приборов, смонтированных во всех трех пенетраторах, была совершенно идентичной и совершенно однозначной: под толщей нанесенного за тысячелетия песка и пыли скрывалось то, что когда-то находилось на поверхности, покрывая равнину вокруг «Марсианского Сфинкса».

Золото.

Золотой панцирь на груди Красной планеты, носящей имя бога войны.

Этот панцирь никак не мог быть естественным природным явлением – не бывает в природе таких золотых полей. Тем более на Марсе, строение которого было изучено уже достаточно хорошо. Этот панцирь, несомненно, был создан все той же древней марсианской цивилизацией. Кто-то когда-то покрыл слоем золота поверхность равнины площадью, как минимум, несколько квадратных километров.

В том, что речь идет именно о таком обширном золотом покрове, сомневаться почти не приходилось.. Да, один пенетратор мог случайно угодить точнехонько в изготовленную из золота одинокую плиту на чьей-то древней могиле, хотя подобный случай с позиции теории вероятностей был бы едва ли не уникальным. Можно допустить – если руководствоваться принципом «допустить можно всё», – что в такую же плиту угодил и второй; и все-таки вероятность столь удачного попадания была не просто мала, а исчезающе мала. Но чтобы все три пенетратор а попали в три разбросанные по равнине золотые плиты... Нет, сомнений не было: «Марсианский Сфинкс» возвышается над обширным, сплошь выложенным золотом участком.

Доставка хотя бы части этого золота на Землю не только окупила бы все расходы, связанные с подготовкой и проведением не то что одной, а десятка марсианских экспедиций, но и принесла бы умопомрачительную прибыль. Как государству, так и частным компаниям-подрядчикам.

Вот почему вся работа по подготовке такой экспедиции не заняла и полутора десятка лет – совсем немного, если учитывать сложность задач, которые нужно было решить.

Золото. Золото... Столько золота, сколько не смогли бы вместить и десятки фортов Нокс. Вот, оказывается, где нужно было искать заветную страну Эльдорадо – не в земной сельве, а за миллионы километров от Земли, на марсианской равнине Сидония...

Космический корабль «Арго» направлялся за истинным золотым руном.

...Тихо было в отсеке, и Эдвард Маклайн, отдыхая в кресле, кажется, все-таки незаметно задремал, потому что ему привиделся вдруг «Марсианский Сфинкс» – величественное сооружение на снимке, сделанном фотоаппаратурой привязного зонда, спущенного с борта «Обзервера». Каменное лицо усмехалось, и усмешка эта казалась почему-то зловещей...

Корабль новых аргонавтов был уже совсем недалеко от желанного берега – Марса.

2. На далеком берегу

В полумраке кабины посадочного модуля рыжим пятном выделялся экран внешнего обзора. Свен Торнссон окрестил модуль «летающей консервной банкой», и эта «банка» была битком набита «сардинами» – одинаковыми серыми контейнерами. В контейнерах пока было пусто. Отстыковавшись от оставшегося на орбите «Арго» с командиром Маклайном, модуль, ведомый Свеном Торнссоном, совершил запланированный маневр и нырнул в реденькую атмосферу Марса в нужное время и в нужном месте, чтобы с минимальным расходом топлива кратчайшим путем выйти к расчетному месту посадки в области Сидония.

Процедура расставания получилась короткой и без сантиментов: командир по очереди пожал руку и похлопал по плечу Алекса Батлера, Свена Торнссона и Леопольда Каталински, и лишь ладонь Флоренс Рок задержалась в его руке немного дольше. «Береги себя... и да поможет вам Бог», – тихо сказал командир Маклайн и перекрестил Флоренс.

Рыжее пятно экрана светилось над головой Свена Торнссона, сидевшего у панели управления. Остальные трое участников Первой марсианской экспедиции, пристегнувшись ремнями, как в самолете, располагались в креслах, составленных в один ряд в тесном пространстве кабины. Проектировщики «летающей консервной банки» успешно справились с задачей создания спускаемого аппарата, отвечающего трем главным условиям: максимальная компактность всего находящегося вне грузового отсека; максимальная же, в пределах данного объема, вместимость этого отсека (по сути, модуль и был летающим грузовым отсеком с довеском кабины управления, «нанохозяйства» Флоренс Рок и двигательной системы); предельная простота в управлении. В случае необходимости любой из участников экспедиции мог вывести модуль на орбиту и добраться до «Арго».

Экран был рыжим, потому что внизу расстилалась покрытая пылью пустынная, сухая, ржаво-красная равнина, усеянная дюнами, невысокими зубчатыми скалами и каменными глыбами – свидетелями давних тысячелетий. Модуль по диагонали снижался над Си-донией, расставаясь с небом, где сиротливо пристроилось маленькое, в полтора раза меньше земного, тускло-желтое солнце – бледное подобие того светила, что так привычно освещает и согревает мир людей. Марсианское солнце – далекое и какое-то отчужденное, отстраненное – висело, окутанное легкой дымкой, в розовом, как ломоть семги, небе с едва заметными разводами облаков из кристалликов льда и не в силах было согреть этот неласковый мир – там, внизу, на ржавой равнине, свирепствовал сорокаградусный мороз.

И вот уже заняли весь обзорный экран таинственные объекты Сидонии: модуль снижался над «Сфинксом»; сбоку, справа, вздымались сооружения «Города»; дальше, за ними, застыла под солнцем «Пирамида Д и М»; слева от нее гигантским пузырем, словно выдавленным из-под поверхности каким-то давным-давно вымершим марсианским чудовищем, вздулся загадочный «Купол».

И впервые над изъеденными временем марсианскими пространствами прозвучал человеческий голос. Это был голос инженера Леопольда Каталински.

– Поразительно! – сказал инженер. – Он чертовски похож на маску! Я когда-то видел такую же маску... кажется, в Бостоне... да, в Бостоне, на шествии в Хэллоуин. Точно, видел! Вот чудеса! – Он повернулся к сидящему рядом ареологу: – Согласен, Алекс? Видел такие маски?

Ареолог не ответил. Он впился глазами в изображение и, казалось,' готов был вскочить с кресла и устремиться к экрану – если бы не ремни. Флоренс тоже не отрываясь глядела на проплывающую под модулем громаду, и только Свен Торнссон, не поднимая головы, ловко манипулировал клавишами управления, словно виртуозно играл на пианино.

Гигантский монолит, более темный, чем окружающая его равнина, был, несомненно, создан когда-то природой – и столь же несомненно было то, что этот каменный массив подвергся обработке инструментами, изготовленными разумными существами. Никакие ветры, дуй они с разных сторон хоть и десять тысяч лет подряд, никакие дожди и волны, никакие перепады температур не смогли бы сотворить из одинокой горы то, что предстало взорам землян: вырезанная из камня улыбающаяся маска с четкими очертаниями, с глазницами, заполненными чем-то белесым – то ли лед это был, как в кратере сфотографированного станцией «Марс Экспресс» вулкана на Северной равнине, то ли туман, отчего лицо – вполне человеческое лицо! – имело странную схожесть с земными античными статуями, вызывающими неприятное чувство своими слепыми глазами. Изображение Сфинкса на экране разительно отличалось от многочисленных фотографий, сделанных с борта космических станций, оно словно беззвучно твердило, отбрасывая все сомнения скептиков: надо мной поработал разум моей планеты...

Алекс Батлер не сводил глаз с экрана и вдруг, в какое-то мгновение, испытал очень странное ощущение. Словно все окружающее неуловимо дрогнуло и чуть изменилось, проявившись в каком-то ином ракурсе. Модуль, казалось, пересек какую-то невидимую черту, какую-то границу, отделяющую этот участок от других, и оказался в пространстве с несколько иными свойствами...

Необычное ощущение почти сразу же исчезло. Ареолог, чуть подавшись вперед, повернул голову к нанотехнологу и инженеру, – Флоренс, морщась, давила пальцем на ухо, а Каталински часто дышал, приоткрыв рот. Торнссон, сидя к ним спиной, продолжал самозабвенно исполнять посадочную симфонию на клавишах панели управления.

«Почудилось? – подумал ареолог. – Или...»

Он не знал, можно ли доверять собственным ощущениям.

Улыбающийся какой-то странной улыбкой колосс со слезой под правым глазом (смех сквозь слезы? или это просто болезненная гримаса?) отодвинулся в угол экрана. Все ближе, словно поднимаясь из глубин, подступала к модулю ржавая равнина – и Свен Торнссон, на миг полуобернувшись к завороженным только что открывшейся картиной коллегам, отрывисто предупредил:

– Держитесь. Врубаю тормозные.

Модуль содрогнулся от импульса запущенных тормозных двигателей, завис над марсианской поверхностью между Сфинксом и Куполом и медленно, словно приседая на все укорачивающихся и укорачивающихся огненных струях, рвущихся из дюз, осел на россыпь мелких камней, окутанный тучей взметнувшейся вверх бурой пыли. Первая марсианская финишировала.

Некоторое время все сидели молча, возможно, думая каждый о своем. Все-таки, наверное, это очень здорово – ощущать себя первым, знать, что ты первый... Впрочем, Торнссон, похоже, пока еще не прочувствовал всю уникальность момента – он тщательно проверял по индикаторам работоспособность всех систем «консервной банки». А Флоренс и Леопольд Каталински после некоторого послепосадочного оцепенения, не сговариваясь, обратили взоры на руководителя группы Алекса Батлера.

Батлер, словно только что очнувшись, тряхнул головой, расстегнул ремни безопасности, но подниматься из кресла не стал. Как-то отстраненно глядя на экран, показывающий одну только непроницаемую ржавую пелену, он произнес:

– Прибыли. Поздравляю с успешной посадкой. Начнем по программе. – Он взглянул на пилота: – Свен, как у нас там снаружи? Уши не отморозим? – Тон у него был деловой и какой-то неестественный, словно ареолог чувствовал себя не в своей тарелке.

В распоряжении экспедиции были прекрасные комбинезоны с терморегуляторами, «обкатанные» на антарктической станции на Земле Королевы Мод при температурах, достигающих минус пятидесяти, а также предоставленные Министерством обороны герметичные шлемы и компактные баллоны с дыхательной смесью из арсенала диверсионных групп, предназначенных для действий в условиях высокогорья. Имелось и оружие в виде пистолета «магнум-супер», находящегося у руководителя группы. Поскольку стрелять на Марсе было вроде бы не в кого, то оставалось предположить, что оружие включили в список необходимого инвентаря для пресечения возможного бунта... или все-таки кто-то в НАСА и в самом деле верил в неких кровожадных уэллсовских марсиан, которых хлебом не корми – дай только сжевать землянина? Второй такой же мощный «магнум» лежал в сейфе командира «Арго» Эдварда Маклайна. Неужели в том же космическом агентстве всерьез считали, что блеск марсианского золота способен довести экипаж «Арго» до конфликта, который можно устранить только с помощью оружия? По этому поводу Флоренс Рок, показав знакомство с русской классикой (будучи школьницей, она играла в самодеятельном театре), еще в самом начале полета заявила: если все знают, что висящее на сцене ружье должно обязательно выстрелить, – почему бы просто не разрядить его еще в первом акте? На что Эдвард Маклайн, улыбаясь, ответил: пистолет – это чтобы отбиваться от возможных атак НЛО...

Свен Торнссон, изучавший показания наружных анализаторов на дисплее, вместе с креслом развернулся от панели управления и обвел коллег круглыми от изумления глазами.

– За бортом плюс десять и три... – сказал он срывающимся голосом.

– Десять и три – чего? – не понял Алекс Батлер.

– Градусов, – проникновенным полушепотом пояснил пилот и тут же чуть ли не закричал: – Больше пятидесяти по Фаренгейту!

– Не может быть, – уверенно заявил Алекс Батлер, почувствовав какой-то неприятный холодок в солнечном сплетении. – Датчик неисправен, давай резервный.

Он поднялся и, стуча тяжелыми ботинками по полу кабины, направился к дисплею. Флоренс и Леопольд Каталински обменялись недоуменными взглядами: в это время и в этом месте температура за бортом никак не могла быть плюсовой!

– А эт-то еще что такое? – потерянно вопросил Алекс Батлер, уставившись на только что возникшие на дисплее строки. – Азот – семьдесят восемь, кислород – двадцать один... Откуда? Что это, черт побери!

В кабине модуля воцарилось всеобщее растерянное молчание. Числа, которые бесстрастно застыли на дисплее, были совершенно абсурдными в данной ситуации. Все члены экспедиции прекрасно знали, что атмосфера Марса на девяносто пять процентов состоит из углекислого газа. Если же верить показаниям датчика – а проба забортного воздуха была взята буквально за несколько секунд до посадки, – воздушная оболочка (по крайней мере, в окрестностях Сфинкса и других объектов Сидонии) ничем не отличалась от земной! Можно было, конечно, и в этом случае объяснить все неисправностью анализатора – но поломка двух датчиков сразу...

– Кто-нибудь скажет мне, куда мы прилетели? – среди всеобщего ошеломленного молчания задал вопрос Алекс Батлер. – Может быть, это какой-то другой Марс?..

...Давно уже исчезла поднятая при посадке рыжая пыль, на обзорном экране была видна пустынная равнина, вздымалась в отдалении, закрывая чуть ли не полнебосвода, громада Марсианского Сфинкса, и тусклое солнце поднималось все выше в розово-желтое небо. Повторные замеры и анализы дали все те же числа: температура за бортом – плюс десять и тридцать четыре сотых градуса по Цельсию; состав воздуха практически аналогичен земному. Факты говорили о том, что в районе посадки модуля существует непонятно каким образом и когда возникшая совершенно невероятная аномалия...

Это было странно, это было интересно, это требовало обоснований и объяснений; если хоть какие-то объяснения или хотя бы намеки на них и могли возникнуть, то лишь в ходе длительных размышлений и дискуссий... но размышления требовали времени, а время свое Первая марсианская должна была занять не размышлениями и рассуждениями, а вполне конкретной работой. Да, дело предстояло вполне конкретное, и нужно было браться за него – ради чего, собственно, летели-то за тридевять пространств?

Специалист по Марсу Алекс Батлер поступил так, как сплошь и рядом поступают в ученых кругах: он определил это явление как «феномен Сидонии», классифицировал его как «аномалию невыясненного генезиса» и принял ее как данность. Нужно было приступать к выполнению скрупулезно составленной еще на Земле программы. Программа, конечно же, включала одним из пунктов осмотр загадочных объектов Сидонии, но главным, стержневым, в ней было совсем Другое: докопаться до «золотого руна» и переправить максимально возможное количество драгоценного металла на космический корабль «Арго»: золото Эльдорадо – в трюм галеона!

Алекс Батлер, конечно же, не мог заставить себя совершенно не думать о неожиданном и совершенно неправдоподобном «феномене Сидонии», но постарался загнать эти мысли в самый дальний угол. Тем не менее, пока он вместе с остальными астронавтами проводил обязательные послепосадочные процедуры, нет-нет да и выскальзывало из этого дальнего угла ни на чем пока не основанное предположение: аномалия как-то связана с ухмыляющимся марсианским «Лицом» или же с другими местными нефракталами. Именно они – причина «сидонийского феномена»... Подтверждением неординарности этого района стал сеанс связи с Эвардом Маклайном. «Арго» висел на ареостационарной орбите прямо над Сидонией, никаких помех радиосвязи быть не могло, однако радиообмен между кораблем-маткой и модулем происходил с непонятной задержкой прохождения сигнала. Вот тогда и возник в голове Алекса Батлера образ какой-то гигантской полусферы, накрывающей Сидонию...

Ареолог обрисовал командиру обстановку, и озадаченный Эдвард Маклайн, поразмыслив, все-таки дал свое благословение на реализацию программы – ничего вроде бы пока не угрожало здоровью и жизни четверки «марсиан». Программу они знали назубок, в ней были четко и подробно расписаны задачи и действия каждого участника Первой марсианской; эти действия были уже неоднократно отрепетированы на земном полигоне в предполетный период.

Застегнув оранжевые комбинезоны и надев черные шлемы коммандос – датчики датчиками, а рисковать не стоило, хотя экспресс-анализ забортного воздуха и показал полное отсутствие какой-либо органики, – итак, полностью облачившись, они стояли у выходного люка, отделяющего их от мира Красной планеты, – Алекс Батлер впереди. Прежде чем привести в действие механизм замка, ареолог обернулся к своим спутникам:

– Наверное, нужно сказать что-нибудь этакое... Как Армстронг: «Этот маленький шаг одного человека – гигантский прыжок человечества...» или что-то в этом роде. – Его голос звучал по рации и был слышен сквозь шлем. – Но мне, честно говоря, ничего в голову не лезет. Разве что: «Наконец-то на Красной планете появились звездно-полосатые...» – Он криво усмехнулся при полном молчании остальных и отрицательно покачал головой: – Нет, не то... Нет изюминки.

– Появились голубые, – проворчал Леопольд Каталински и, поймав возмущенный взгляд Флоренс, добавил: – В смысле, с Голубой планеты.

– Планета голубых... – задумчиво сказал Свен Торнссон. – Вот гады, такой приятный цвет испохабили!

– Пусть бог войны примет нас с миром и с миром отпустит, – поспешно вставила Флоренс.

– А что, годится, – одобрительно заметил пилот. Каталински нехотя кивнул, соглашаясь.

– Сосед Земли, прими нас с миром и с миром отпусти, – медленно и негромко, но достаточно торжественно сказал Алекс Батлер и перекрестился. Его примеру последовала только Флоренс. («Покойтесь с миром...» —мелькнула у него совершенно ненужная мысль, и он передернул плечами.) – Ладно, пошли!

Люк словно нехотя подался вперед и в сторону, с громким шорохом развернулся трап – и Алекс Батлер вышел под розово-желтые марсианские небеса. Однако торжественного сошествия на поверхность Марса не получилось – на последней ступеньке ареолог неожиданно споткнулся и чуть не упал...

«Господи, этого еще не хватало! – смятенно подумал Батлер. Он не был суеверным, и все же... – Господи, пусть все будет хорошо...»

Ступать по Марсу было легко – каждый из астронавтов весил здесь чуть ли не в три раза меньше, чем на Земле. Впервые этот пейзаж наблюдали не бесстрастные объективы фотокамер, а глаза людей. Первых людей на Марсе. Впрочем, бортовая видеоаппаратура тоже вела непрерывную съемку. Вокруг расстилалась приглаженная ветрами равнина, с одной стороны вздымалась пятигранная Пирамида, левее возвышался Купол, с другой стороны впечатался в небо массив Сфинкса, а на близком горизонте темнели сооружения Города. Воздух был чист и спокоен, над головами астронавтов светило солнце, и едва угадывался в небе призрачный полумесяц Фобоса, а под ногами, на тринадцатиметровой глубине, лежало золото...

Этот пустынный мир когда-то был живым миром, с лесами и полноводными реками, морями и покрытыми высокой травой равнинами. Тут жили разумные существа, похожие, судя по Марсианскому Сфинксу, на людей, это и были люди – люди Марса; у них были свои города и селения, они молились своим богам и сочиняли музыку, рисовали картины, слагали стихи и сооружали грандиозные монументы в память о великих событиях. Почему исчезла древняя марсианская раса? Или она не вымерла, а переселилась в недра планеты? Или, подобно библейским персонажам, совершила грандиозный Исход через пустыню космоса на Землю? Не потому ли землянам снятся иногда странные, нездешние сны?..

Алекс Батлер, болевший Марсом чуть ли не всю свою жизнь, конечно же, читал «Марсианские хроники» своего соотечественника Рэя Брэдбери. Нет, Батлер, разумеется, не верил в то, что Марс до сих пор обитаем, – вернее, не надеялся на это, – и знал, что их Первую марсианскую не ожидает судьба описанных великолепным фантастом из Иллинойса экспедиций, – и все-таки сердце его учащенно билось, а взгляд цеплялся за каждый камешек, за каждое углубление в красном грунте, словно надеясь отыскать следы тех, кто был здесь и только что ушел отсюда, завидев спускающийся с неба летательный аппарат чужаков.

Впрочем, времени на подобные размышления не было. То, что мог позволить себе еще один соотечественник Алекса Батлера – Генри Торо, проводя дни в уединении на берегу лесного пруда, – не мог позволить себе руководитель экспедиции, преследующей вполне определенные прагматические цели. Побродив с десяток минут по равнине возле модуля и полюбовавшись пейзажем, астронавты принялись за работу. Были взяты для экспресс-анализа пробы грунта. Была проведена еще одна видеосъемка – теперь уже не с борта «консервной банки», а непосредственно с поверхности. Леопольд Каталински подготовил буровое оборудование и расконсервировал экскаватор. Свен Торнссон проверил исправность автоконтейнеров и собрал транспортеры для выемки грунта из котлована – а предстояло переместить не одну тонну, чтобы добраться до глубоко лежавшего золотого щита. Флоренс Рок провела еще один сеанс радиосвязи с «Арго», протестировала свою технику и занялась обустройством быта – оборудованием спальных мест в грузовом отсеке и подбором пищевых продуктов. Алекс Батлер расставил в разных местах вокруг модуля измерительную аппаратуру, а потом испытал на поверхности небольшой двухместный вездеход – это была специально изготовленная для миссии «Арго» машина. Работать в комбинезонах было жарко, шлемы и баллоны с дыхательной смесью оказались излишеством, но Батлер пока осторожничал...

Они с головой ушли в работу, какой еще, наверное, не видела эта пустынная планета. Алекс Батлер, присев на корточки, протирал колеса вездехода и думал о том, что они здесь все-таки не одни: где-то за горизонтом пробираются сейчас среди камней другие марсоходы – небольшие роботы, доставленные сюда с Земли и год, и два назад автоматическими межпланетными станциями...

* * *

Бур вонзился в рыжий грунт, пошел вниз, пробиваясь сквозь толщу нанесенных за бог знает сколько лет наслоений. «Арго» нужно было загрузить золотом снизу доверху, превратить в летающий золотой слиток – а для этого «консервной банке» предстояло совершить не один рейс из Сидонии до орбиты и обратно... если только там, в глубине, действительно находилась сплошная золотая целина, а не отдельные золотые островки...

Бур вернулся из разведки, и все вздохнули с облегчением: золото есть! Для верности произвели бурение еще в трех местах, по углам нанесенного на карту квадрата, – и вновь не обманулись в своих ожиданиях. Золотая подкладка простиралась под равниной, возможно, до самого Купола и Пирамиды, и ничто не мешало приступать к рытью котлована. И продолжить бурение в других местах, чтобы определить – хотя бы приблизительно – размеры золотого слоя.

Леопольд Каталински на пару с Флоренс вплотную занялись экскаватором, а Алекс Батлер вместе с пилотом модуля, погрузив в ровер бур и боксы с обслуживающей аппаратурой, направились к побережью древнего высохшего моря. Удалившись на пять километров от места посадки «консервной банки», они принялись бурить новую скважину.

Золото было и здесь, даже гораздо ближе к поверхности на глубине восьми метров. Равнина Сидонии оказалась поистине золотой равниной...

– Господи, да тут, похоже, жили сплошные Крезы, – пробормотал Свен Торнссон, разглядывая добытые из скважины образцы. – Может, вообще весь Марс был вовсе не красным, а золотым?

– Или сплошные Мидасы, – добавил Алекс Батлер. – Все, к чему прикасались, превращалось в золото. Пройдутся туда-сюда – а за ними золотые следы.

– Однако, изрядно же они здесь потоптались!

– И все-таки никакое золото их не спасло. – Ареолог задумчиво оглядел равнину, задержав взгляд на громаде Марсианского Сфинкса.

Торнссон показал на небо цвета пыльных роз и выгоревших подсолнухов:

– Оттуда долбануло?

– Скорее всего, да, оттуда, – кивнул Алекс Батлер. – И хорошо долбануло.

Пилот хмыкнул:

– «Звездные войны», последний эпизод...

– Войны не войны, а вот комета, астероиды или Другая планета – вполне возможно. Гипотез много, на любой вкус. Была бы машина времени, можно было бы проверить.

– Ну да, ну да, – покивал Свен Торнссон. – Угодить аккурат в тот момент, когда небесная глыба валится прямо тебе на голову.

– Гипотез много, – повторил ареолог, словно не слыша пилота. – В этом плане, например, очень интересен древнемексиканский миф о Ксипе Ксолотле, с которого живьем содрали кожу...

– Что за миф? – поинтересовался Торнссон, принимаясь укладывать образцы в пенал. – За что его так, беднягу? И при чем тут древняя Мексика? Где Мексика – и где Марс!

Алекс Батлер словно очнулся:

– Потом, Свен. Некогда истории рассказывать. Поехали.

Теперь уже пилот занял место водителя, а сидящий рядом Батлер по пути к очередной точке бурения продолжал думать о давнем мифе.

Одно из толкований этого мифа принадлежало их соотечественнику, инженеру-строителю Хью Харлестону. Ксипе Ксолотль был братом-близнецом хорошо известного могущественного бога Кетцалькоатля, принесшего, согласно мифу, в Мексику цивилизацию в начале нынешней эпохи жизни на Земле. Кетцалькоатля часто изображали в виде огненной пернатой змеи, и само его имя означало «покрытая перьями змея». В мифе говорилось о том, что с Кетцалькоатля и с его брата Ксипе Ксолотля содрали кожу – буквально «освежевали» их заживо. В те времена в Мексике и в самом деле сдирали кожу с людей, предназначенных в жертву богам; особенно отличались этим ацтеки – последний народ, который сохранил древние мифы до прихода конкистадоров – участников испанских грабительских завоевательных походов в Центральную и Южную Америку в конце пятнадцатого и в шестнадцатом веке, жестоко истреблявших и порабощавших местные племена.

Харлестон пояснял этот миф следующим образом: связанный с Кетцалькоатлем символизм указывает на освежеванную планету – близнеца Марса, то есть Землю, пострадавшую некогда от столкновения с кометой. Ксипе же Ксолотль, пострадавший близнец, – это сам Марс, тоже освежеванный красный бог Востока, «отступивший на новую позицию».

Алекс Батлер, углубившись в размышления, рассеянно глядел на стелющуюся под колеса ровера бурую каменистую равнину.

Несомненно, Марс когда-то был «освежеван», и с тех пор его северное полушарие в среднем на три километра ниже южного. Оно, судя по всему, в свое время получило серию сокрушительных ударов и в результате местами лишилось внешнего пласта своей коры. Южное полушарие тоже несло на себе многочисленные шрамы от разрушительной бомбардировки. Восточный край обширной, протянувшейся на тысячи километров возвышенности, названной поднятием Фарсида, явно был расколот какими-то катастрофическими силами. Среди хаотичного переплетения связанных между собой каньонов и впадин, получившего мрачное имя Лабиринт Ночи, поверхность Красной планеты распарывала чудовищная извилистая борозда, словно оставленная плугом какого-то зазвездного исполина, который прошагал здесь четыре с половиной тысячи километров и, подустав от такой работы, забрал плуг и удалился в свои за-звездные владения.

Этот оставленный неведомым плугом след назвали Долиной Маринера, в честь «Маринера-9» – первого космического аппарата землян, сфотографировавшего марсианскую борозду. Алекс Батлер знал наизусть, что глубина ее доходит до восьми километров, а максимальная ширина составляет шестьсот с лишним – не метров, а все тех же километров, больше, чем от Лос-Анджелеса до Сан-Франциско! Этот шрам на теле бога войны был гораздо глубже, шире и длиннее, чем такая же, как Ниагарский водопад, американская достопримечательность – Большой Каньон в штате Аризона.

Восточная оконечность грандиозной Долины Маринера поворачивала на север, к экватору, и переходила в совершенно сумбурную местность – истерзанный и развороченный ландшафт из массивных каменных глыб, долин и изломов, подобный одному из нижних кругов Ада, каким описал его в «Божественной комедии» Данте. Тут словно бы порезвился уже не один, а добрый десяток космических великанов...

Миф о Ксипе Ксолотле был искаженным, своеобразно преломленным чередой поколений воспоминанием о катастрофе – в этом Алекс Батлер не сомневался. О страшной катастрофе, случившейся с Марсом, с которого содрала кожу «огненная змея». Но какой реальный объект мог бы подойти под описание огненной крылатой змеи, мчащейся по небу?

Ответ тут был только один: на протяжении всей истории человечества и во всех цивилизациях именно такой образ порождался кометами – вечными небесными странницами, постоянно извергаемыми облаком Оорта, сферой, окружающей внешние пределы Солнечной системы. Эта сфера заключала в себе не сотни, не тысячи, не миллионы – миллиарды комет! Алекс Батлер еще с университетской юности помнил описание кометы Донати 1858 года, сделанное одним из очевидцев, – «самой великолепной кометы девятнадцатого века». «У нее была голова, как у змеи, ее тело возле центра изгибалось и извивалось, как гигантская красная змея, а ее хвост, сверкавший, как золотая чешуя, протянулся на сорок миллионов миль...»

Огненная змея впилась в краснокожего бога войны – и жизнь покинула его...

«Машина времени, – подумал Алекс Батлер. – Сколько нового мы узнали бы, если сумели бы реализовать фантазии Уэллса. Возможно, всю историю пришлось переписывать заново».

Ему вспомнилось чье-то замечательное выражение: «Если из истории убрать всю ложь, то это совсем не значит, что останется одна только правда. В результате может вообще ничего не остаться...»

Свен Торнссон вернул ареолога к действительности.

– Если и тут то же самое, – сказал пилот, остановив марсоход у нового места бурения, – то я, ей-богу, готов поверить в золотые дожди.

– А у меня есть еще одно предположение, – тут же включился Алекс Батлер. – Какие золотые дожди? Это Зевс прикинулся золотым дождиком, когда ему Данаю очень уж сильно захотелось. А я вот думаю, что местным алхимикам просто удалось добиться того, что не удалось нашим Парацельсам.

– Философский камень! – мгновенно сообразил Торнссон, выбираясь из марсохода. – Думаешь, они таки отыскали философский камень?

– Вот именно, – подтвердил ареолог. – И пустились во все тяжкие. Жаль, что подтвердить или опровергнуть это предположение нам вряд ли удастся. Как кто-то когда-то сказал: залез ночью в дом вор, ищет драгоценности. Нашарил на ощупь, но не знает в темноте – бриллианты это или простые стекляшки. Так и мы: может, предположение наше и верное, только мы не знаем, что оно верное.

– А если свет включить? – предложил пилот.

– В том-то и дело, что нет света. Авария в электросетях.

– Дождаться, когда солнце взойдет! – бодро гнул свое Торнссон, вытаскивая из ровера бур.

Алекс Батлер вздохнул:

– Нет там никакого солнца, Свен. Вечная темнота...

* * *

Работали до сумерек, забыв о времени и не обращая внимания на голод. Все были охвачены азартом, хотелось делать все как можно быстрее и сделать как можно больше. Однако Алекс Батлер время от времени поглядывал на темную громаду Сфинкса, предвкушая тот момент, когда они доберутся до золота и он возьмет ровер и отправится к древнему сооружению, очень похожему сверху на маску со слепыми глазами – маску с праздника Хэллоуин в земном городе Бостоне.

И лишь когда командир Эдвард Маклайн с орбиты самым категоричным образом приказал прекратить работы и устраиваться на отдых, участники Первой марсианской разогнули натруженные спины. Небо было уже не розово-желтым, а темно-лиловым, в нем сверкали Фобос и Деймос и скромная точка «Арго», а еще – мириады звезд, до которых никогда не суждено дотянуться человечеству. Да и зачем?.. Звезды были далеко, и с их, звездной, точки зрения, перелет с Земли на Марс – миллионы и миллионы километров! – был даже не шагом, не шажком, а так – чуть ли не ходьбой на месте в собственном доме...

В «консервную банку» возвращались, еле волоча ноги от усталости, – не помогала и пониженная сила тяжести, а с пустотой в желудках не смогли справиться даже хваленые энергетические батончики «Хуа!»» разработанные учеными из институтов и лабораторий Пентагона. Такой батончик был создан еще в девяностых годах как часть так называемого «рациона первого удара», призванного обеспечить высокую физическую и умственную работоспособность солдат и их хорошее самочувствие во время напряженных боевых операций. «Хуа!» – это отклик солдат, сокращение от «слышу, понял, признал»... Позади остались выемка, Уже полностью скрывшая оставленный в ней Леопольдом Каталински экскаватор, и высокий конус перемещенного с помощью транспортера грунта. В это время суток тут должен был царить как минимум семидесятиградусный холод, однако датчик показывал устойчивый плюс... И это продолжало оставаться необъяснимым. Впору было задуматься о вмешательстве каких-то сверхъестественных сил, но Алекс Батлер не верил в сверхъестественное, твердо усвоив древний тезис о том, что чудо – это явление, происходящее в соответствии с пока неизвестными нам законами природы. А где-то на уровне подсознания затаилась у него мысль о том, что эта невероятная аномалия, которая не лезла ни в какие ворота, каким-то образом связана с объектами Сидонии. Точнее, с одним из них – с Марсианским Сфинксом...

Когда до модуля оставалось десятка три шагов, Флоренс, шедшая первой и освещавшая путь фонарем на шлеме, вдруг остановилась и, подняв лицо к чужому небу, медленно, вполголоса, продекламировала:

Ни ненависти, ни любви
В пустых глазницах ночи,
Минервы мраморной укор:
Невидящие очи...

– Ну и дела, – пробурчал, чуть не наткнувшись ва нее, Леопольд Каталински. – Нанотехнологи, оказывается, временами сочиняют стихи.

– Да нет, это что-то знакомое, – возразил Алекс Батлер – Кто-то из старых, да, Фло?

Флоренс повернулась к нему:

– Не таких уж и старых. Это Роберт Фрост.

– Нанотехнологи, оказывается, временами читают Фроста, – вновь вставил Каталински. – Или ты из литературоведов в нанотехнологи подалась?

– Я, Лео, не на одних триллерах выросла и не только в телевизор пялилась, а еще и книжки читала. За старшей сестрой тянулась, она у меня умничка. Стараюсь, понимаешь ли, не быть узким специалистом.

– Ну-ну, – сказал Каталински. – Я тоже в школе что-то читал. Но никакого Фроста не знаю. Или не помню. Вот Шекспира знаю: Гамлет, Ромео, король Артур... Кто он, этот Фрост, – американец? Англичанин?

– Родился, по-моему, в Сан-Франциско, – ответила Флоренс. – Один из крупнейших поэтов двадцатого века, между прочим. А король у Шекспира не Артур, а Лир.

– Стихи не воспринимаю, – безапелляционно заявил Свен Торнссон. – Вот песни – другое дело.

Алекс Батлер оторвал взгляд от незнакомых звездных узоров:

– А я Фроста знаю. Насчет звездопада мне еще лет в двадцать понравилось. Что-то такое, точно уже не помню... Я шел под звездопадом, и на голову вполне могла свалиться звезда... Не помнишь, Фло?

– Помню, – ответила Флоренс и скромно добавила: – Не хотелось бы хвастаться, но у меня очень хорошая память. И не просто хорошая, а где-то даже ну очень хорошая. Во всяком случае, многие тексты могу пересказать почти дословно, а уж стихи...

– А ну-ка, ну-ка. – В голосе инженера-универсала прозвучала ирония. – Кому там на голову звезда упала?

– Сейчас, – сказала Флоренс. – Представлю себе вузкную страницу...

Она немного помолчала, и, когда Каталински, усмехнувшись, уже собрался разразиться чем-то ехидным, вновь начала декламировать:

Когда я, глядя под ноги, сутул,
Под звездопадом брел во тьме ночной,
Не мог я разве быть убит звездой?
Тут был известный риск – и я рискнул.

– Браво! – с восторгом воскликнул Алекс Батлер. – Флосси, ты просто молодец! Уникум! Во все экспедиции – только с тобой.

– А ты командира стихами не достала, пока мы в усыпальнице торчали? – поинтересовался присевший на корточки Свен Торнссон.

Флоренс сделала какое-то движение, но промолчала. Выражение ее лица за стеклом шлема нельзя было рассмотреть в быстро сгущавшейся темноте. Торнссон даже не подозревал о той зоне взаимного притяжения, в которой находились командир и на-нотехнолог, – голова его была забита схемами посадочного модуля.

– Какие стихи! – поспешно отреагировал на вопрос пилота Алекс Батлер. – Думаешь, было там время для стихов? Это же не в усыпальнице бока пролеживать.

Свен Торнссон медленно выпрямился во весь свой впушительный рост и, вероятно, был готов затеять Дискуссию, но его опередил Леопольд Каталински.

– Мы сегодня ужинать будем или нет? – ворчливо вопросил он. – И как насчет того, чтобы хорошо поспать перед работой? Не знаю, кто как, а я и есть хочу, и спать хочу. Экскаватор сам ковыряться в земле Не будет. А мы вместо ужина о звездах рассуждаем.

И вместо обеда, между прочим, тоже. Ночи – очи... Звездопад – камнепад... Лирика это все. Ах, звезды! Ах, светят! Фонари влюбленных! Ах, как хорошо взявшись за руки, гулять под звездами, как романтично... Ерунда! – Он рубанул рукой воздух, словно одним ударом невидимого меча хотел разделаться со всякой лирикой. – Что такое звезды? Раскаленные шары, обычные небесные лампочки – и нет в них никакой лирики-романтики. Спектральный класс такой-то, масса такая-то, температура такая-то. Точка. Ужин заменить никак не могут.

– Ого, – сказал Свен Торнссон. – Лео, да ты Цицерона за пояс запросто заткнешь.

А Флоренс вдруг звонко рассмеялась и, шагнув к инженеру, взяла его за руку:

– Буквально полминуты, Лео! Еще одно стихотворение – и ужин, а потом спать, и я, если захочешь, спою тебе колыбельную. Старую индейскую. Послушай несколько строк Уолта Уитмена, Лео, – уж больно подходит. Всего полминуты, послушай!

– Давай, – буркнул Каталински немного смягчившимся голосом. – Женщине отказывать грех... хотя лучше, когда женщина тебе не отказывает. Уитмен – знаю такого. Но учти, – он погрозил пальцем Флоренс, – только действительно полминуты, не больше. И ужин мне подашь в постель.

– Ого, – вновь встрял Свен Торнссон. – Я тоже хочу ужин в постель!

– Всем разнесу по постелям, – пообещала Флоренс. – И ночные горшки всем подставлю, если мы их дома не забыли. Слушайте, герои-аргонавты.

И вновь зазвучали под темным марсианским небом стихи земного поэта, еще одного земного поэта – великого соотечественника новых аргонавтов, который наверное, даже и предположить не мог, что рожденные им строки когда-то будут произнесены посреди бурой равнины, раскинувшейся в миллионах километров от Америки, от Земли...

Когда я слушал ученого астронома,
И он выводил предо мною целые столбцы мудрых цифр,
И показывал небесные карты, диаграммы для измерения звезд,
Я сидел в аудитории и слушал его, и все рукоплескали ему,
Но скоро – я и сам не пойму отчего – мне стало так нудно и скучно,
И как я был счастлив, когда выскользнул прочь
и в полном молчании зашагал одинокий
Среди влажной таинственной ночи
И взглядывал порою на звезды.

– Вот так, Лео, – сказал в наступившей тишине Алекс Батлер. – А ты говоришь – лампочки. Думай о возвышенном.

На этот раз Каталински ворчать не стал.

– Что ж, неплохо, – произнес он вполне нормальным голосом. – Пожалуй, против Уитмена ничего не имею. Надеюсь, наш поэтический вечер закончился, и теперь бы – поужинать. – Каталински оставался верен себе.

Флоренс уже начала подниматься по трапу к люку модуля, когда шедший следом за Алексом Батлером Торнссон с легким вздохом сказал:

– Золото добывать – это, конечно, хорошо. Но хотелось бы и вон там хоть чуть-чуть побродить. – Он кивнул в сторону почти черной в сумерках громады сфинкса. – Посмотреть, потрогать своими руками.

– Фома неверующий! – фыркнул замыкающий Маленький отряд Каталински. – Потрогать, видите Ла1 ему надо, кусочек на память отколупнуть...

– Потрогаешь, Свен, непременно потрогаешь, заверил пилота ареолог. – Закончится погрузка и будет тебе экскурсия. И уважаемому Леопольду тоже.

Алекс Батлер повернул голову к Сфинксу – и в этот момент сумрак над этим исполином расцветила багровые сполохи. Непонятные беззвучные вспышки, подобные зарницам, следовали одна за другой, с разными интервалами, словно где-то наверху, на поверхности каменного лика, беспорядочно мигал гигантский фонарь.

– Что это? Маяк? – сдавленно произнес застывший у трапа Леопольд Каталински.

Никто ему не ответил. Вокруг стояла тишина, дул слабый, то и дело пропадающий ветерок, и в этой тишине вновь и вновь озаряли небо над Сфинксом багровые вспышки – как отсветы далекого пожара.

Это продолжалось не более двух-трех минут, а потом, наверное, пожар удалось потушить – и вспышки пропали.

* * *

Ужин начали в молчании, находясь под впечатлением только что увиденного марсианского феномена. Алекс Батлер успел проверить запись наружных видеокамер, постоянно ведущих круговой обзор равнины, и убедился, что о коллективном обмане зрения или галлюцинации речь не идет – видеокамеры тоже зафиксировали непонятную игру света среди ночи. Более того, при радиообмене с «Арго» выяснилось, что и командир Эдвард Маклайн наблюдал эти вспышки. «Передал в ЦУП, пусть головы'( поломают», – сообщил он.

– И что бы это значило? – первым нарушил тишину за столом, установленным в грузовом отсеке.

Свен Торнссон, обращаясь к специалисту-ареологу. – «Гут когда-нибудь раньше что-то мигало? Есть такие данные?

Алекс Батлер выдавил в рот остатки пюре из тубы и отрицательно покачал головой:

– Нет, я такими данными не располагаю. Нет у нас таких данных.

– Теперь есть, – сказал Леопольд Каталински. – Предлагаю рабочую гипотезу, я все уже обдумал: это что-то типа сигнальных костров. Те парни, что скрываются внутри Сфинкса, извещают других о нашем визите. А другие – дальше, по цепочке, на весь Марс. Это эффективнее, чем колотить в тамтамы.

– Великолепная гипотеза, Лео. – Ареолог иронично изобразил аплодисменты. – Ученый мир будет в восторге. Значит, там, внутри Сфинкса, сидят марсиане? Уже тысячи лет сидят, по-твоему?

– Ну, не все время сидят, – невозмутимо отозвался инженер. – Засекли нас еще на орбите – и спрятались. Они стреляные воробьи, знают, что от пришельцев обычно ничего хорошего ждать не приходится.

– В общем-то, свечение атмосферы здесь бывает, – задумчиво произнес Алекс Батлер, словно пропустив мимо ушей фантазии инженера. – Слабенькое, но все-таки... Это еще «Марс Экспресс» засек, у него отличный спектрометр, SPICAM, вместе с русскими делали. Планетарного магнитного поля у Марса нет, но есть локальные поля; считается, что их порождают магнитные аномалии в коре. Может быть, Это даже остатки прежнего планетарного поля. Так вот, эти мелкие поля улавливают электроны, концентрируют их вблизи локальных магнитных полюсов, электроны возбуждают молекулы атмосферы – и те, соответственно, начинают светиться. Ну, это элементарно. Только... – Ареолог задумчиво потер лоб. – Только тут нестыковка. Таких интенсивных вспышек никогда не наблюдалось, да и магнитного поля на вашем участке нет. Магнитометр-то наш молчит, ничего не фиксирует. – Батлер обвел взглядом коллег а подытожил: – Во всяком случае, это, безусловно, какое-то атмосферное явление. Возможно, самым непосредственным образом связанное со Сфинксом.

– У них там, внутри, по вечерам дискотека работает, а отблески видны через глазницы этой маски, – сделал еще одно несусветное предположение Леопольд Каталински, – И ритм у них свой, марсианский, дерганый.

– Шутки шутками, а внутри Сфинкса может быть много интересного, – заметил Свен Торнссон. – И внутри Пирамиды тоже. И в Городе, и под Куполом. Знаю, что проводить аналогии – дело скользкое, но все-таки... Каждая египетская пирамида – для отдельного фараона, так? А тут, может быть, под нефракталами, – целые некрополи, а? Арлингтонские кладбища. И там не только куча мумий или скелетов, но и всякие аксессуары для беззаботной загробной жизни. Дробовики какие-нибудь, роботы, телевизоры, компьютеры... Это я так, что в голову пришло. В принципе-то такое может быть? Если по аналогии с Древним Египтом...

Алекс Батлер хотел ответить, но Флоренс оказалась быстрее.

– Искать аналогии там, где их нет, – типичная наша ошибка, – заявила она. – Египет это Земля, Сидония это Марс. Марс – не Земля. Здешние структуры совершенно не обязательно должны быть чьими-то усыпальницами. А может, они, наоборот, инкубаторы? Точнее, инкубатории.

– О! – изрек Каталински, оторвавшись от очередной тубы. – Интересная мысль. А в чем разница между инкубатором и инкубаторием? Инкубатор для цыплят, а инкубаторий для людей?

– Инкубатор – это аппарат, а инкубаторий – здание с инкубаторами, – пояснила нанотехнолог. – да если все-таки пойти по пути аналогий, то вот вам еще одно предположение о функции египетских пирамид, я в Сети вычитала. Там, собственно, речь шла о Великой пирамиде Хеопса. Так вот, по мнению какого-то египетского ученого, она возведена вовсе не как усыпальница фараона, а для опреснения воды!

– Вот как, – сказал Каталински. – Богатая у людей фантазия, ну почти как у меня.

– Да-да, возможно, пирамида Хеопса – это не что иное, как гигантский дистиллятор, – продолжала Флоренс. – Ее будто бы возвели сразу же после того самого библейского Великого потопа, когда не хватало и пресной, и просто чистой воды. Те полости, что находятся под землей, должны были наполняться водой, и ее затем нагревали до кипения. Пар поднимался вверх и проходил через внутренние коридоры и камеры. А форму им придавали именно такую, какая обеспечивала бы эффективное протекание процесса дистилляции. Если придерживаться метода аналогий, тогда и Марсианский Сфинкс может быть опреснителем.

– Или генератором воздуха, – вставил Алекс Батлер внимательно слушавший нанотехнолога.

– Да, или генератором воздуха, – согласилась Флоренс. – До сих пор функционирующим. И эти вспышки как-то связаны с тем, что он до сих пор функционирует. По-моему, гипотеза насчет пирамиды Хеопса не из самых худших.

– Но и не из самых лучших, – не мог, конечно же, промолчать Леопольд Каталински. – Лет этак через тысячу, а то и две, наши большеголовые потомки, не яйцеголовые, а уже, наверное, тыквоголовые... если вообще у нас будут потомки... я не о нас лично, а все человечество имею в виду... Да, веков через двадцать эти тыквоголовые, а может, это бу. дут уже наши преемники – крысы или тараканы – наткнутся на остатки нью-йоркской подземки и выдвинут любопытную гипотезу о том, что это древний лабиринт, в котором мы держали хорошо им известных из наших памятников культуры и безусловно, по их мнению, существовавших в нашу эпоху Кинг-Конга и Годзиллу.

Флоренс Рок пожала плечами:

– Возможно, Лео. А доподлинно существовавший Человек-Паук победил их в жестокой схватке Добра со Злом и выбрался оттуда с помощью хорошей прочной веревки, которую лично вручила ему перед этим легендарная Памела Андерсон! Ну, та самая, которую Человек-Паук потом бросит на каком-то острове...

– На Кубе, у Кастро, – с усмешкой добавил Каталински. – Это ведь именно из-за нее и случился Карибский кризис. Русские хотели ее как ракету использовать против нас, и «барбудос» тоже хотели ее использовать, только по-другому.

– Тебе бы, Лео, фантастические романы писать, – заметил Алекс Батлер. – Премия «Хьюго» по тебе скучает.

– А как же насчет того, что под пирамидой Хеопса спрятана «сфера Вечности»? – вновь подал голос Свен Торнссон, деловито вскрывая вторую банку сока. – Мол, туда древние египтяне собрали все, что уцелело от какой-то там глобальной катастрофы: чертежи реактивных самолетов, какие-то целебные кристаллы, книги по истории, рецепты гамбургеров и кока-колы...

– Роботов туда уже запускали, но пока ничего не нашли, – ответил Алекс Батлер и взглянул на Флоренс: – Вот ты говоришь, Фло, что Марс – не Земля. Египет там, на Земле, а Сидония здесь, вокруг нас. Конечно, Марс не Земля. Но вот ведь какие есть весьма любопытные факты. Знаете, как древние египтяне называли планету Марс? Горахти, то есть «Гор на горизонте». Точно такое же имя носил и их Сфинкс, тот, который в Гизе, возле египетских пирамид. И Марс, и Сфинкс считались проявлениями Гора – сына звездных богов Исиды и Осириса. Кроме того, иногда Марс называли «Гор Дшр», или «Гор Красный», а египетского Сфинкса долгое время красили красным цветом. – Алекс обвел взглядом внимающих ему астронавтов. – И это еще не все. Именем «Горахти» называлось созвездие Льва. Имя «Гор» в более ранний период произносилось как «Геру» – это означает «лицо». Здесь, у нас за бортом, тоже «Лицо». Интересные совпадения, не правда ли? И вообще, тут множество всяких зацепок, все как-то непонятно связано. Ну вот еще, например. Вы знаете, что Каир получил свое название от арабов?

– Ну-ну? – поторопил его Каталински. – Не тяни кота за хвост, Алекс.

– А ты не гони коней, – парировал ареолог. – Пей свой сок, Лео, и усваивай информацию. Где находится некрополь Гизы? На южной окраине Каира. Арабы назвали этот город «Эль Кахира», то есть... – Алекс Батлер сделал театральную паузу и, заметив, что Каталински нетерпеливо пошевелился, закончил: – Марс! И египетский Сфинкс – тоже Марс. Планета Марс проходит по земному небу через созвездие Льва. Сфинкса красили в красный цвет, и Марс тоже красного цвета. Сфинкс – это гибрид, существо с человеческой головой и телом льва. А в древних индийских мифах, между прочим, планета Марс называлась «Нр-Симхе», то есть «Человек-Лев». Сплошные взаимосвязи...

– Пожарные машины тоже красного цвета, и на них ездит немало пожарных, родившихся под знаком Льва, – сказал Леопольд Каталински в пространство. – Это еще ничего не значит.

– Согласен, – не стал спорить ареолог. – Собственно, я не собираюсь ничего доказывать, я просто излагаю некоторые факты, и они весьма любопытны, так ведь?

– Получается, что Древний Египет каким-то образом связан с Марсом, – сказал Свен Торнссон.

Ареолог повернулся к нему:

– Или Марс с Древним Египтом.

– Или ничто ни с чем не связано, – добавил Ка талински, – и мы пытаемся поймать ту самую черную кошку, которой нет в темной комнате.

– Подожди, Лео, – выставил перед собой ладонь Свен Торнссон. – Есть в комнате кошка или нет, мы пока не знаем, но вероятность того, что она там все же притаилась, нельзя сбрасывать со счетов. Если взаимосвязь на самом деле существует и если все-таки допустить аналогии, то нас может подстерегать одна пренеприятнейшая штука. Предположим, что мы найдем какой-то вход. Там. – Он ткнул пальцем себе за спину. – Наверное, закрытый. Разве мы не попытаемся туда проникнуть?

– У нас есть взрывчатка? – осведомился Леопольд Каталински, рассматривая собственные ноги, – Или ты полагаешь, что ключ висит рядом, на гвоздике?

– У нас есть буры, у нас есть твой экскаватор и классный нанотехнолог! – воскликнул пилот. – Что-нибудь придумаем. Не хочешь же ты сказать, что, оказавшись перед дверью, не попробуешь ее открыть?

– А пожалуй, попробую, – немного помолчав, согласился Каталински.

– Вот именно! – Голубые глаза Торнссона блестели, как море под полуденным солнцем. – Думаю, каждый из нас попробует, и командир попробовал бы, будь он с нами. Мы открываем дверь, входим... А теперь вспомните, что случилось с теми, кто вскрыл гробницу Тутанхамона.

– «Проклятие фараонов»... – приглушенным голосом сказала Флоренс Рок.

– «Проклятие фараонов», – кивая, подтвердил Алекс Батлер.

Много, очень много загадочного случалось и случается на Земле.

В течение шести лет двое англичан – археолог Говард Картер и лорд Карнарвон искали в Долине Царей гробницу Тутанхамона. В ноябре 1922 года их поиски увенчались успехом. Недалеко от усыпальницы Фараона Рамзеса VI было обнаружено захоронение с нетронутыми печатями на дверях. В первой камере гробницы не оказалось ни мумии, ни саркофага – только множество великолепных вещей: черные статуи с позолоченными головами, фигуры диковинных Животных, золотые украшения...

В ходе исследования усыпальницы была найдена глиняная табличка со значками, которую Картер занес в реестр находок. Вскоре специалист по иероглифике Гардинер расшифровал древнюю надпись, Она гласила: «Смерть раскинет свои крыла над тем, кто нарушил покой фараона». Ученые, конечно не придали ей особого значения, но чтобы египетские лаборанты и грузчики, набранные из местного населения, не разнесли молву об этой угрожающей надписи, табличку убрали из коллекции.

17 февраля 1923 года Картер и лорд Карнарвон в присутствии других участников раскопок открыли вторую камеру гробницы – и обнаружили там мумию фараона Тутанхамона, умершего в девятнадцатилетнем возрасте от инфекции, занесенной в организм после перелома ноги, – причина смерти выяснилась только через восемь десятков лет после трехмерного сканирования мумии.

Вскрытие гробницы положило начало серии странных смертей. Не прошло и двух месяцев, как в Каире, в отеле «Континенталь», умер лорд Карнарвон. У него внезапно повысилась температура, его стало лихорадить. В течение почти двух недель ему становилось то лучше, то хуже. Врачи решили, что жар у лорда начался из-за инфекции: он поранился при бритье, задев старую рану.

У американца Артура Мейса, разбиравшего стену перед входом в усыпальницу, после смерти лорда началось сильное истощение. Он впал в кому и скончался в том же каирском отеле «Континенталь»...

Узнав о смерти лорда Карнарвона, в Египет срочно приехал из Америки его давний друг Джордж Гуд. Он побывал в зловещей гробнице Тутанхамона, а наутро у него резко поднялась температура. Вечером его не стало. Врачи сначала не могли поставить диагноз, но потом определили бубонную чуму...

Пока Картер обследовал гробницу, Долину Царей посетил британский промышленник Джоэл Бул. Вернувшись на родину, он умер от лихорадки...

Арчибальд Рейд, рентгенолог, первым разрезавший бинты на мумии фараона, перенес приступы необъяснимой слабости и тоже умер по возвращении в Англию...

Египтолог Артур Уэйголл скоропостижно скончался от «неизвестной лихорадки»...

Покончил жизнь самоубийством сводный брат лорда Карнарвона Обри Герберт...

Следом за ним покинула этот мир жена лорда. Причиной ее смерти определили «укус насекомого»...

Был найден мертвым в своей квартире сын лорда Уэстбери (сам лорд позже выбросился из окна восьмого этажа), тоже участвовавший в раскопках роковой гробницы. Врачи сделали предположение, что причиной смерти стал сердечный приступ, ибо накануне вечером он отправлялся спать в полном здравии...

Всего же в течение нескольких лет скоропостижно или при невыясненных обстоятельствах ушли в мир иной двадцать два человека, которые соприкасались с гробницей Тутанхамона или с научными работами о ней. Тринадцать из них непосредственно участвовали во вскрытии последнего земного пристанища древнего египетского царя.

«Смерть раскинет свои крыла над тем, кто нарушил покой фараона...»

После 1930 года в живых оставался только Го-ВаРД Картер, непосредственный открыватель гробницы. Проклятие, кажется, не коснулось его, хотя как знать?.. Рано это или не очень – умереть в шестьдесят шесть лет? Картер отправился на загробную встречу с душой Тутанхамона в 1939 году...

Как объяснить всю эту мрачную вереницу смертей?

Тутанхамон оказался единственным из фараонов, у которого на голове была надета диадема. В Древнем Египте диадемам придавали особое значение и считали, что они обладают некой мистической силой. Но что это за сила?

Могила Тутанхамона была украшена цветами, некоторые из них хорошо сохранились, несмотря на то что над ними протекли века и века. Из усыпальницы фараона извлекли мандрагору – в Египте она не росла, и ближе всего к нему ее можно было отыскать только в Палестине. Арабы называли плод этого растения «яблоком дьявола». Уже давно было известно, что в ограниченных количествах мандрагора действует как биостимулятор, а вот в больших дозах приводит к сумасшествию и вызывает галлюцинации. Не она ли стала причиной загадочных смертей?

Алекс Батлер еще с университетской скамьи увлекался изучением возможных взаимосвязей древних земных и марсианской цивилизаций, просеивая сквозь сито собственного сознания множество фактов, легенд и преданий, особенно касающихся Египта, и ему было хорошо известно развитие событий после смерти Тутанхамона.

Процесс мумификации тела правителей Древнего Египта длился семьдесят дней. За это время вдове фараона следовало найти нового мужа, который стал бы властелином обширного царства. На опустевший троя претендовали двое – Ай и Хоремхеб. Как обычно в таких случаях, в ход пошли дворцовые интриги, в результате которых более удачливый Ай разделил трон с вдовой Тутанхамона Энхоснамон. Однако вкушать все прелести власти ему довелось недолго – он умер всего через четыре года после восшествия на престол.

Никаких сведений о дальнейшей судьбе юной царицы Энхоснамон не сохранилось. Теперь уже влиятельные жрецы поддержали Хоремхеба, и он стал новым египетским правителем. Мстительный диктатор, он уничтожил все статуи своих предшественников и разрушил их усыпальницы. Однако же – что удивительно – Хоремхеб не тронул могилу Тутанхамона. Почему? Не потому ли, что, перед тем как опечатать усыпальницу, жрецы обезопасили ее от возможного разграбления каким-то секретным таинственным оружием, которое оказалось неподвластно времени?..

«Смерть раскинет свои крыла...»

Что означают эти слова – пустую угрозу или же совершенно конкретное предупреждение? Не один только Алекс Батлер многое бы отдал, чтобы узнать точный ответ на этот вопрос...

О проклятии, связанном с гробницей Тутанхамона, было известно, наверное, на всех континентах. Гораздо меньше людей знало о том, что этот феномен проявлял себя еще задолго до раскопок Картера и Карнарвона. В 1806 году сошел с ума врач Ост-Индской компании Тендерсон, похитивший годом ранее в Фивах две мумии. Много путешествовавший по Египту швед Лидман собрал большую коллекцию награбленных из гробниц предметов. Но эта коллекция, уже приготовленная к отправке в Европу, внезапно сгорела на складе в Константинополе...

«Проклятие фараонов» не раз настигало и обычных рядовых грабителей, которые искали сокровища в подземных усыпальницах эпохи фараонов. Нечто зловещее с древних времен витает над обширным плато Джабель-Абу-Сир – пустынной местностью с тысячами древних захоронений. В пятидесятых годах XX века недра Джабель-Абу-Сира стали подлинным Эльдорадо для ученых и кладоискателей. Но уже в самом начале раскопок один из охотников за сокровищами был засыпан в гробнице неожиданно обвалившейся грудой земли. Новые несчастья не заставили себя долго ждать – несколько добытчиков задохнулись в подземельях, в одной из гробниц в завале погибло сразу полтора десятка человек. Тогда и появилось в среде гробокопателей мрачное предостережение: «Берегись! Джабель призовет тебя!» Но на смену погибшим приходили все новые и новые ловцы удачи.

Четыре тысячи лет назад один из фараонов в послании поучал своего наследника: «Не разрушай гробниц, не разрушай, не разрушай. Вот поступил я так, и согласно деяниям моим поступили со мной боги...»

Феномен «проклятия фараонов» точнее было бы назвать феноменом «проклятия гробниц», потому что относился он не только к усыпальницам времен Древнего Египта, но существовал и по другую сторону Атлантического океана. Первыми исследователями индейских пирамид на полуострове Юкатан в Центральной Америке были американцы Джон Стивене и Самуэль Кэббот и художник из Англии Фредерик Казервуд. Они отправились в экспедицию в 1841 году, взяв с собой местного священника Кари-льо. Проникнув в городке Тикуле в древние индейские пирамиды, археологи забрали обнаруженные там черепа и кости для антропологического музея – и один за другим слегли с приступами жесточайшей малярии. Вслед за археологами тяжелая болезнь обрушилась на их слугу Альбино, а потом подкосила и падре Карильо. Мечась в жару и беспамятстве, святой отец выкрикивал: «Верните эти кости! Верните украденные кости!»

Местные духи оказались более милостивыми, нежели египетские, – все заболевшие остались живы но, как только смогли встать на ноги, покинули городок. Попытка исследовать гробницы в другом месте завершилась новыми страшными приступами болезни. Вдобавок среди участников экспедиции начались конфликты, тяжело заболел индеец-носильщик – ему пришлось делать операцию. В конце концов исследователи буквально разбежались в разные стороны, преследуемые болезнями, раздорами и собственным страхом...

Не менее странной выглядит история с находкой в Тирольских Альпах, на леднике Симилаун, в 1991 году мумии древнего охотника, названного Отци – в честь близлежащей деревушки Отцталь. Возможно, 5300 лет назад в том месте произошла какая-то стычка, и тело Отци затерялось в горах, не обнаруженное выжившими соплеменниками.

Приверженцы мистики, приняв на вооружение версию о трагической судьбе древнего воина, поговаривали о плохой энергетике мумии. Их слова подтверждаются статистикой...

Первой жертвой мумии стал судмедэксперт, входивший в группу, которая обследовала найденный на леднике труп доисторического человека – он погиб в автокатастрофе вскоре после того, как публично рассказал на пресс-конференции о «симилауиском Человеке».

Вторую жертву звали Курт Фриц. Он участвовал в операции по извлечению мумии. Его накрыло в горах лавиной, причем из всей цепочки альпинистов погиб он один.

Журналист Хольц, писавший статьи об Отци в газете, скоропостижно скончался от опухоли мозга.

Первооткрыватель мумии альпинист Хельмут Симон стал страдать раздвоением личности, считая тарольского ледового человека частью себя. После неудачных попыток получить крупную сумму денег от провинции Больцано, где Симон нашел мумию, он стал организовывать самостоятельные восхождения к месту находки – и в конце концов погиб под горным обвалом.

Альпинист Дитер Варнеке, участвовавший в поисках Симона, умер сразу после похорон коллеги от сердечного приступа.

Последней (пока?) жертвой стал антрополог Спиндлер, посвятивший годы жизни изучению Отци...

Череда совпадений? Цепочка случайностей?

Много, слишком уж много на Земле подобных «случайностей»...

– Какое такое «проклятие фараонов»? – скептически вопросил Леопольд Каталински. – Если вы о смертях, связанных с каким-то египетским фараоном – Хеопсом? Тутанхамоном? – то нам это не грозит, не переживайте. Во-первых, я что-то не видел в программе нашего увлекательного турне такого пункта: проникнуть внутрь нефракталов Сидонии. Или такое задание получил непосредственно специалист? – Каталински пронзил ареолога взглядом своих жгуче черных, чуть навыкате, глаз.

Алекс Батлер спокойно выдержал этот взгляд и отрицательно покачал головой:

– Нет, дорогой Лео, я такого задания ни от кого не получал. Даже разговора такого не было... вернее, был, но очень-очень неконкретный. На уровне общих рассуждений. Однако я полагаю, что при разработке программы экспедиции возможность обнаружения каких-то входов в нефракталы предусматривалась. Во всяком случае, у командира есть предписание на этот счет. Я задавал ему такой вопрос, и он ответил, что все сообщит в свое время. Так что это в его компетенции.

– В смысле, лезть нам туда или не лезть? – уточнил Каталински.

– Да, именно так, – подтвердил ареолог.

– Хорошо, допустим, предписано: лезть. И мы лезем. Но! – Каталински воздел вверх указательный палец. – Лезем не голышом, не в майках и шортах, а в полном защитном снаряжении и с собственным заплечным воздухом. Что такое «проклятие фараонов»? Либо болезнетворные микробы, либо яды. Либо – и то и другое. Нам такое не грозит. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

– Есть еще «стражи пирамид», – задумчиво заметил Алекс Батлер.

Инженер выпрямился на своем складном табурете, со стуком поставил на стол банку с соком:

– А это еще кто такие?

– Статуи. Духи, – коротко пояснил ареолог. – В общем, охранники.

Каталински усмехнулся и сделал жест, словно отгонял муху:

– Да брось ты, Алекс ты наш яйцеголовый. Таким только малолеток пугать.

– Почему? – вмешалась Флоренс. – Какие-то системы защиты там вполне могут быть.

– Системы защиты – да, – кивнул Каталински. – Духи – нет. Духи если и есть, то гораздо дальше, на Плутоне, там их царство.

«Да, защита вполне может быть, – подумал Алекс Батлер_ в земных пирамидах – системы ловушек, ложные ходы и камеры, замуровки, лжегробницы.,. Заклятия... А что, сила слова – штука неизведанная а возможно, страшная... Не чудо, не что-то потустороннее – но нам пока непонятное. А здесь... что здесь?...

«Стражи пирамид» не раз описывались в хрониках средневековых арабских авторов. Магические стражи... Одну из гробниц охраняла статуя, во лбу которой был спрятан змей, нападавший на всякого, кто приближался; другую пирамиду сторожил колосс, вырезанный из черного и белого оникса, с позолоченной головой и копьем в руке. Стоило появиться непрошеному пришельцу, как статуя издавала глухой звук – и приблизившийся к пирамиде падал замертво. Третью пирамиду охранял каменный страж, обладавший такой силой, что он сбивал с ног и убивал любого пришельца. Пирамиды также охраняли духи. Древнеегипетские источники скупо упоминали о некоем «владыке кладбищ» – он являлся то в виде юноши с длинными зубами и пожелтевшей кожей, то в виде обнаженной женщины, которая своей призрачной красотой она завлекала грабителей, а потом насылала на них губительные чары. Видели «духа пирамид» и в образе старца, который бродил вокруг гробниц, размахивая сосудом с огнем.

«Духи прошлого витают в долине мертвых...» Эти предостережения местных жителей наверняка вспомнил английский путешественник Джеймс Брук, когда в одну из ночей 1768 года в Долине Царей его охватил внезапный панический страх. Брук со всех ног бросился бежать и, лишь увидев заблестевшие впереди воды Нила, вздохнул с облегчением. Но только добравшись до своей лодки и оттолкнувшись от берега, он почувствовал себя человеком, вернувшимся к жизни.

О том, что древние египтяне накладывали на гробницы специальные заклятия, миру стало известно только в конце девятнадцатого века, когда было расшифровано большинство древнеегипетских текстов...

«Что ждет нас здесь?» – вновь подумал Алекс Батлер. Страха не было, но была какая-то непонятная тревога.

– Господи, как все это интересно, – зачарованно сказала Флоренс и почему-то оглянулась, словно почувствовав у себя за спиной чью-то тень, чье-то незримое присутствие. – Сфинкс... Пирамиды... Человек-Лев... Гор Красный... – Она встрепенулась, подалась к столу. – А знаете что? Давайте назовем это место, место нашей посадки, Берегом Красного Гора. Сидония – это Сидония, она большая, – а вот именно это место, вот здесь... – Она потыкала пальцем в стол.

Леопольд Каталински, разумеется, тут же скривился:

– А почему не Берегом Золотого Руна? Почему не Равниной Леопольда-Зета? Или, скажем, не Марсианской Америкой?

Свен Торнссон фыркнул:

– Скажи еще – Берег имени Микки Мауса. Или закусочных «Макдоналдс». По-моему, Флосси предложила очень неплохое название.

– Я за Альберта Гора не голосовал, – буркнул Каталански. – Тем более за Красного.

– Да брось ты, Лео, – дружелюбно сказал Алекс Батлер. – Чем тебя не устраивает предложение Фло?

– Ладно, устраивает, – сдался Каталински, всем своим видом демонстрируя усталость. Заложив сцепленные руки за голову, он потянулся и длинно зевнул. – Давайте-ка уже спать, колумбы. Кто-то обещал мне колыбельную спеть...

...Лежа в постели, уже в полудреме, Флоренс Рок думала о командире. Как там сейчас ему, в черной пустоте? В одиночестве... Над Красным Гором... «Надо спросить у Алекса, египетский Гор был добрым богом или злым», – сонно подумала она.

И вдруг в памяти ее всплыли слова Батлера, произнесенные там, на земной базе, во время ужина с гостями из НАСА. О Ясоне, погибшем от бруса развалившегося корабля. От тяжелого бруса, сделанного из ствола священного дуба, что рос в роще богини Афины, от бруса с вырезанной на нем головой суровой и мудрой дочери Зевса.

Озноб пробежал у нее по спине. Флоренс поежилась и приказала себе ни о чем не думать. Не думать, а спать... Спать... На Берегу Красного Гора...

3. Золотой панцирь красного бога

Алекс Батлер проснулся от странного громкого звука – казалось, возле самого его уха вибрирует туго натянутая струна. Он рывком сел на двухъярусной койке, еще не в состоянии отделить реальность от тяжелого тоскливого сна, который только что снился ему, – и почти тут же в грузовом отсеке зажегся неяркий свет: это располагавшийся внизу Свен Торнссон включил настенный светильник. Лежавшая напротив, на такой же двухъярусной койке, Флоренс приподнялась, облокотившись на подушку, и встревожено обводила взглядом ряды контейнеров, и только устроившийся на верхнем ярусе, над Флоренс, Леопольд Каталински продолжал спать, с головой укрывшись одеялом.

Струна стонала на одной и той же заунывной ноте от этого рыдающего непрерывного звука ныли зубы, и у ареолога возникло острое желание сунуть голову под подушку. Звук шел извне, из наружного микрофона, но было не похоже, что это просто завывает ночной ветер. Свен Торнссон, чертыхнувшись, дотянулся до лежащего на полу пульта дистанционного управления и отключил микрофон. Наступила тишина, в которой раздавалось только негромкое размеренное посапывание Леопольда Каталински.

– Это ветер, – ответил Алекс Батлер на невысказанный вопрос Флоренс. – По ночам тут довольно сильно дует. Концерт Эоловых арф. Гаси свет, Свен.

– Не очень-то похоже на ветер, – пробормотал пилот, выключил свет и, немного поворочавшись, затих. Слышно было, как в тишине коротко вздохнула Флоренс.

А Алекс Батлер, опустив голову на подушку, смотрел в темноту, невольно прислушиваясь – не донесутся ли извне, проникнув сквозь корпус модуля, еще какие-нибудь звуки.

Конечно, можно было встать, пойти в кабину и включить экран внешнего обзора. Только что увидишь на экране темной марсианской ночью? Тут нужен прожектор, а где его взять? Прожектор не входил в комплект оборудования, потому что никаких ночных работ программой экспедиции не предусматривалось – ночью астронавты должны были спать. Можно было просто выйти наружу через шлюзовую Камеру – натянув комбинезон, захватив с собой фонарь, – но что это в конечном счете могло дать? Алекс Батлер был уверен, что не обнаружит возле модуля ничего нового – не выли же это, в самом деле, какие-нибудь марсианские волки! Нужно было спать, набираться сил перед предстоящим напряженным днем.

Но Алекс Батлер не мог заснуть. Посапывал Леопольд Каталински, что-то бормотала во сне Флоренс, ровно дышал Свен Торнссон, и корпус модуля не пропускал никаких звуков снаружи... если там продолжали раздаваться какие-то звуки.

И вновь, как рыба из темных глубин, всплыла из подсознания мысль: этот заунывный вибрирующий звук как-то связан с «Лицом» – Марсианским Сфинксом. И багровые сполохи, и ночные звуки имели отношение к Сфинксу, порождались этим исполином; Сфинкс, похоже, был не просто гигантской скульптурой древнего марсианского Фидия – что-то там происходило... Ареолог вновь представил себе усмехающийся лик-маску, каким тот был виден с борта снижающегося модуля: прорезь рта, высеченный из камня нос, каменная слеза и белесая пелена в провалах глазниц. Что это за пелена? А если это вовсе не туман и не лед? Забраться бы туда, наверх, взять пробы, провести исследования...

Ареолог все-таки знал о Марсе достаточно много для того, чтобы не допускать существования жизни на этой планете. Экспресс-анализ грунта в очередной раз после давней посадки «Викингов» на равнинах Хриса и Утопия показал: поверхностный материал – кизерит, – покрывающий толщу реголита, не содержит никаких следов микроорганизмов. Цветущая некогда планета, которая раньше изобиловала реками я морями, где шли дожди и атмосфера была гораздо более плотной, чем сейчас, тысячелетия назад превратилась в мертвый мир. Красный Гор был убит мощнейшей бомбардировкой астероидами или кометами, колоссальные кратеры Аргир, Эллада, Исида, Тавмасия и Утопия, лежащие словно на одной длинной дуге, застыли на теле планеты скорбными памятниками той давней убийственной бомбардировки...

Алекс Батлер, конечно же, знал и о гипотезе, выдвинутой двумя его соотечественниками – Паттеном и Уиндзором. Эти ученые предполагали, что некогда между орбитами Марса и Юпитера существовала еще одна планета.

Само по себе предположение это никак нельзя было назвать новым: давным-давно говорили то о Фаэтоне, развалившемся на куски, образовавшие пояс астероидов, в результате то ли тотальной атомной войны, то ли экспериментов существ, его населявших, с атомной энергией; то о планете Малдек, тоже некогда взорвавшейся, но уже не из-за баловства с ядерным оружием, а от злоупотребления автохтонов гипотетической «пси-энергией», которая некогда якобы погубила и земную Атлантиду; то об увековеченной в клинописных текстах на глиняных табличках древней шумерской цивилизации планете Тиамат со спутником Луной, пострадавшей от вторжения в Солнечную систему блуждающего небесного тела Нибиру. Нибиру прошел поблизости от Тиамат – и на ней начались мощные тектонические процессы, в итоге разорвавшие страдалицу-планету на две части. Одна из них вместе с Луной была выброшена на другую орбиту и продолжила свою жизнь под именем Земля, а Другая, распавшись, образовала Пояс астероидов...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.