# Иллюзион

Олег Макушкин

Мало кто из обитателей Москвы в середине XXI века догадывается, что реальный мир скрыт от них Иллюзионом – виртуальной декорацией, призванной спрятать убогую и опасную окружающую действительность. В судьбу молодого московского программиста Мирослава вмешивается Тихон Шелестов – боевик подпольной организации, которая стремится устроить генетическую революцию и освободить людей от власти Иллюзиона. Мирослава понемногу затягивает в вихрь смертельно опасных событий, которые становятся все более и более непредсказуемыми.

## Rem «Пролог»

Внизу очень неуютно. Заброшенные туннели подземки вообще неприятное место – пыль и грязь, сырость и плесень, духота и отвратительные испарения, теснота и темнота. Последняя еще не владычествует безраздельно, но медленно наступает – тусклого света в туннелях становится все меньше по мере того, как перегорают старые лампы накаливания.

Совсем как люди – одни тихо и беззвучно погасают, медленно и постепенно расходуя отпущенный им ресурс, и растворяются в темноте красными угольками; другие взрываются, единым звонким хлопком обозначив свой уход в небытие.

Еще там полно всякого мусора. Обрывки газет и пивные банки – след проникающего всюду обывателя. Порванные телогрейки, мотки проводов и ржавые инструменты – это оставили после себя рабочие, наемные кроты мегаполиса. Дорогой хронометр на кожаном ремешке, забившийся в щель под рельсом, возможно, уронил какой-нибудь диггер, по доброй воле ставший сыном подземелий; а может, его владельцем был легендарный церэушный шпион, пробиравшийся в Кремль самым сложным и длинным путем – из спортивного интереса, не иначе.

Мало чего приличного можно найти в этих коридорах, но есть там вещица, совершенно не подходящая под категорию мусора. Необычный предмет, спрятанный в одном из подсобных помещений старой заброшенной станции – месте, не обозначенном ни на одной схеме и неизвестном большинству современных спелеологов-урбанистов. В маленькой комнате, где давно стихла дрожь от последнего прошедшего по рельсам поезда; где уже не горит ни одна лампочка, а пол покрыт толстым слоем пыли, в которой отпечатались лишь следы крысиных лапок; где вдоль стен тянутся змеиные тела силовых кабелей, резиновая шкура которых превратилась в истрескавшуюся сухую чешую, – там лежит древний ноутбук.

Старье, конечно. Его исцарапанный потертый корпус, должно быть, уже давно не матово-черный, а серый; его дисплей покрыт выгоревшими пятнами и жирными отпечатками; его клавиатура состоит из обмусоленных западающих клавиш, стертых бесчисленными прикосновениями человеческих пальцев. Но от ноутбука к ближайшему силовому «шлангу» тянется тонкий провод электропитания. И, как гласит легенда, маленький компьютер все еще подключен к сети.

Прадеды передали нам любовь к мифотворчеству – у каждого времени есть свои легенды. Современные диггеры склонны излишне романтизировать утомительные подземные экспедиции – в конце концов, никто даже не может точно указать, где находится та комната.

А если кто-то из них и впрямь нашел ноутбук, вряд ли он достаточно разбирался в компьютерной технике прошлого, чтобы, смахнув пыль с выцветшего дисплея и осторожно набрав команду в строке ввода, получить что-то большее, чем каталог с именами файлов.

Только порой бывает, что одни лишь имена способны рассказать о целой жизни, записанной в двоичном коде. Да и потом, каждое время имеет право на свою легенду.


\Ьфекшч' false


• Open file 'illusion. intro'. Data type is correct

• Video stream initializing' done

• Executing file 'illusion.intro'


Имя ему было – Игрок.

Когда он, обутый в тяжелые, крепко сидящие на ноге ботинки из пахнущей экстрактом свиного сала кожи, шагнул на мостовую Камергерского переулка, мощенную плиткой цвета зеленых поганок, то меньше всего волновало Игрока, что этим же именем пользуются тысячи людей по всему земному шару. Для него существовала лишь одна реальность, здесь и сейчас, в которой он был единственным Игроком; возможно даже, ему было приятно думать, что он не одинок и принадлежит к когорте бесстрашных воинов Омнисенса, хотя ни одного из своих собратьев он ни разу не видел – ни сквозь тонированное стекло очков, ни в прицел снайперской оптики, ни через окуляры сенсовизора.

Программная оболочка Омнисенса копировала реальное окружение с точностью художника-пейзажиста, нагружая память бесчисленными деталями: смехом и музыкой, доносящимися из ночных кафе и ресторанов; шуршанием эстетских бесед бредущих с вечернего спектакля театралов; отраженными в низком беззвездном небе огнями Охотного Ряда; вытекающим из бистро запахом горячих блинов и расстегаев с мясом; тусклым блеском полированных наверший столбиков, расставленных вдоль тротуара; цоканьем подков архаично-забавного верхового милиционера; застывшими лицами посетителей интернет-кафе, сидящих перед компьютерными мониторами. Все это было реально.

Настолько реально, что мозг отказывался признать окружающую обстановку всего лишь виртуальной декорацией.

Шаг за шагом состругивая лишок пространства с дистанции в сотню саженей, отделяющих Тверскую от Большой Дмитровки, Игрок чувствовал, как холодит руки изнанка стильного кожаного плаща (кто-то когда-то решил, что черный плащ – это круто), под которым была лишь узкая футболка с приколотым у ворота значком из светоотражающего материала. Каждый шаг Игрока был важен, каждое движение являлось деталью предстоящей игры; он стремился увидеть, услышать и почувствовать все происходящее вокруг, чтобы запомнить мельчайшие нюансы встречи.

С «горба» посередине улицы Игрок оглянулся, коротким, как фотовспышка, взглядом запечатлев низкие ростки уличных фонарей и светящиеся занавеси витрин, уходящие игрушечной аллеей к подножию титанически-мрачного офисного гиганта, что вознес штандарт огромного цифрового табло над легионом каменных великанов Большого Города, – города, который на самом деле был не сильнее самого слабого из своих обитателей. Игрок усмехнулся и пошел дальше.

Они стояли там, где кончались столики летнего кафе и начиналась зеркальная витрина фешенебельного ресторана, населенного скучающими официантами. Они – это «кустодии», стражи Омнисенса, защищающие господство властелинов виртуальной реальности от дерзких одиночек-игроков, рвущихся к самоутверждению. Блестящие от лака прически стражей вздымались, как гребни античных шлемов; им соответствовали зеркальные очки, закрывавшие лицо словно забралом, и курчавые щегольские бакенбарды, а лоснящиеся золотым позументом модные жилеты походили на бронзовые кирасы.

Измеряя долгими секундами созерцания свой последний шаг, Игрок разглядел желтые пятнышки фонарных огней в очках одного «кустодия» и зажженную сигарету в уголке рта другого, почувствовал запах табака и ментоловых пластинок, неразлучных один от другого, услышал легкий свист, с которым вырывалась струя дыма изо рта будущего противника. Услышал и остановился.

Он знал, что ему достаточно лишь оттолкнуть рифленой подошвой мягкую и упругую, как каучуковая лента, брусчатку улицы, чтобы хлынул в лицо трещащий полотном развевающейся ткани ветер, чтобы волосы потекли со лба на затылок быстрыми волнами, а футболка облепила тело, прорисовав волокна мышц и вонзившись под ключицу значком-брошкой. Один прыжок – и безостановочный полет; метры и футы в этой реальности не имели значения. Он знал и медлил.

Игрок умел взаимодействовать с миром Омнисенса, и лишь по желанию человека законы этого мира могли возобладать над волей Игрока, способной перевернуть вживленные рефлексами в мышечную память ощущения времени, скорости и пространства. Фантазия, не скованная никакими ограничениями, была абсолютным оружием здесь, а быстрая изворотливая мысль – рукой, это оружие держащей. Но Игрок, молодой и неопытный, еще не успел раскрепостить свой разум десятками испытаний и многими часами тренировок, превращающими неофита Омнисенса в изощренного бойца, который способен проходить сквозь километры каменных стен без единого движения и убивать врагов за мгновение до того, как отраженный свет успевает создать их зримый образ. Игрок был молод и привык полагаться лишь на свое тело.

Он пробежался внутренним взором по живым, делящимся, обменивающимся кислородом клеткам своего организма, создавая усилием воли запасы энергии в мышцах, обогащая кровь гемоглобином и ускоряя синапсы до миллисекундной реакции. В предстоящем бою придется использовать весь наличный боезапас – и он вынул из кармана пучок тонких игл, которые можно разогнать до сверхзвуковой скорости одним щелчком пальцев.

В другую руку легла рукоять «макарова-МК50» под малокалиберный патрон со шнековым магазином на полсотни выстрелов. Носить что-то более крупное под одеждой было тяжело, а привлекать внимание милиционеров, идя через центр города с пулеметом на плече, опасно – кто-то из стражей порядка мог оказаться «кустодием». Схватка, начатая не тогда и не там, где нужно, была равносильна поражению – с такими правилами Игрок был согласен, потому что знал, что однажды получит возможность эти правила изменить, и каждый выигранный бой приближает его к этому мгновению.

Лазер, посланный элементом активной оптики, встроенной в очки-хамелеоны, уколол дно глазного яблока зеленым лучиком, проецируя на сетчатку крестик прицела, который тут же начал ползать возле нижней границы поля зрения, сопровождая покачивание опущенного стволом в землю пистолета. Техника может помочь в бою – самую малость, остальное придется делать самому. Игрок знал, что оружие в Омнисенсе столь же эфемерно, как и декорации ночной столицы, и не рассчитывал особо на свой арсенал; но и мифические богатыри вначале ломали копья и разбивали щиты, прежде чем сойтись в рукопашном поединке.

Пуля, выпущенная из пистолета, была всего лишь объектом Омнисенса, подвластным компьютерной программе и – разуму Игрока. «Кустодии» тоже знали это и вытащили свои «вальтеры» медленно, почти лениво, точно делая рутинную работу. Шаркнула нога о мостовую – «кустодии» затоптал сигарету. Игрок напрягся, поддерживая свое тело в состоянии максимальной готовности; начинать бой первым, как и пренебрегать формальностью перестрелки, считалось дурным тоном.

Прохожие удивленно косились на троих людей, потерявших счет времени в отражении глаз друг друга, застывшем на стеклах солнцезащитных очков, декоративно-бессмысленных при рассеянном желтом свете уличных фонарей. Кто-то уже вставал из-за столиков кафе, стремясь отойти подальше; почти на грани восприятия Игрок уловил, как изменилась тональность перестука милицейских подков – теперь они не удалялись, а приближались. Все это было уже ненужным мусором, поблекшей позолотой на столовых приборах, отброшенной прочь оберточной бумагой. Фоном для действия.

Один из «Кустодиев» сплюнул, и время загустело, как лужица остывшего шоколада. Пузырчатая, янтарно блестящая в свете фонарей капля слюны повисла в воздухе, пытаясь продавить его вязкую стену своим хрустально-перегородчатым телом. Окружающий мир с сумасшедшей скоростью несколько раз обернулся вокруг слюдяной нитки, протянувшейся изо рта равнодушно-неподвижного, как хамелеон в пестрой шкуре, «кустодия». Обернулся и замер, возвращая жизнь и движение своим обитателям.

Вскипели концентрическими волнами уплотненного воздуха выстрелы «вальтеров» и «Макарова»; нырнули в пространство, оцифрованное бегущей по уличному электронному табло строкой финансовых индексов, остроконечные цилиндры пуль. Игрок почувствовал, как теплый воздух коснулся его лица – этого было достаточно, чтобы пуля продолжила свой полет уже за его Спиной. Еще две вестницы смерти были горячо встречены своими сестрами – энергия выстрела «вальтера» оказалась выше, и сдвоенные блинчики с приправой из пороховой гари покатились по мостовой к ногам Игрока, который уворачивался и стрелял, повторяя движения «Кустодиев». Повторяя и предвосхищая.

Едва последняя пуля покинула ствол «Макарова», Игрок разжал руку, державшую пистолет, и сжал ее снова, чувствуя, как впиваются ногти в ладонь и натягивается кожа на костяшках пальцев. Ветер пронзенного телом воздуха рванул волосы и полы плаща, руки и ноги выполнили веерообразную мельницу, способную раздробить кости противника, как кофейные зерна в кофемолке, – но «кустодий» ушел от атаки, ушел легко и красиво.

Звон рассыпающейся на зеркальные клинья витрины магазина улегся рваными аккордами на дребезжащую тональность милицейского свистка, прерываемую чихающими выстрелами пистолетов. С неистовой решимостью, проросшей из зерен бесконечной самоуверенности, Игрок бросился сквозь осколки, свист и выстрелы ко второму «кустодию», и три металлических шершня, клюнувшие Игрока в грудь и живот, отскочили бесформенными пластинками от перестроенных в высокоуглеродистую сталь мышечных волокон. На расстоянии шага от «кустодия» Игрок крутанулся вокруг своей оси, выбрасывая в противника каскад жалящих стальных нитей, которыми обернулись вылетевшие из кулака иглы. С легким треском, как лопнувшие на зубах виноградины, они пронзили воздух и ушли в пустоту, не найдя живого тела.

Конный милиционер осадил своего скакуна возле одной из витрин, совершая выбор между рацией, пистолетом и задним ходом, но не успел принять решение самостоятельно. Один из «Кустодиев», стрелявший по-македонски с двух рук, походя пнул ногой столик со стоящей на нем белой вазочкой для цветов, и тот неожиданным щитом навалился на милиционера, заставляя коня оступиться. Прошло еще мгновение, укороченное падением на мостовую вазочки со стола и солонки, прежде чем лошадь и всадник завалились в витрину, омывшись водопадом стеклянных брызг. «Кустодий» презрительно хмыкнул, отбросив разряженные пистолеты, и кинулся на Игрока.

Их бой был коротким, как вспышка двойной звезды, и длинным, как пробег фотона из созвездия Гончих Псов. В какой-то момент, последовав за «кустодием» на балкон ближайшего дома, куда тот взлетел одним прыжком, Игрок подумал, что должны существовать границы возможного в смоделированном мире, а стало быть, и предел мастерства самого искушенного бойца. Неужели в подобных поединках не бывает ничьих?

«Кустодий» оказался виртуозом в реконструкции своего тела и встретил Игрока сверкающим алмазной кромкой лезвием циркулярной пилы, созданной из правой конечности. Лихорадочно избегая участи быть превращенным в нарезку для бутербродов, какие продаются в магазинах готовой еды, Игрок покрыл всего себя нерушимой броней, и заскользили золотыми иглами по черному плащу искры от знакомства пилы и тела.

Пробивая перегородки, круша лестничные пролеты, полы и потолки, в известковой пыли, встававшей облаками из проломов, и обрывках обоев, гардин и собственной изрезанной в лохмотья одежды, бойцы сражались внутри здания. Декорации могли бы остаться нетронутыми – но обоим воинам была не чужда страсть к разрушительным эффектам.

И в тот момент, когда они вломились в странную комнату с зеркальными стенами и полом из черного мрамора, Игрок вспомнил, заращивая раны и отбивая удары алмазных мечей, циркулярок и хлыстов из молекулярных нитей, в которые превращались руки «кустодия», что поединок самодостаточен лишь для него, свободного в выборе, а для «Кустодиев» смысл существования – победить в бою. Вспомнил – и почувствовал рядом второго соперника. «Кустодий» все это время оставался поблизости, наблюдая за тем, как шли в ход струи напалма и жидкого азота, экзотические орудия расчленения и традиционные передатчики кинетической энергии – кулаки. Наблюдая и выжидая.

Время снова легло в спячку, тормозя даже движение электронов на орбитах атомных ядер. Возможно, это «кустодии» управляли дыханием Омнисенса, то ускоряя его по своему желанию, то останавливая вовсе. Законы мира не были незыблемы, но их перемена затрагивала в равной мере всех участников игры, и там, где Игрок не смог бы дышать, или двигаться, или просто думать, с «кустодиями» произошло бы то же самое. Испытывать мастерство партнера глупыми трюками было так же предосудительно, как обходиться без пистолетов и модных «прикидов».

«Кустодий» стоял, направив на Игрока карманный фонарик – металлический цилиндр с зеркальной чашей, в которую была помещена лампочка. Конус света из фонарика прыгнул Игроку в лицо, затем скользнул по продырявленной футболке, отразившись серебристым бликом в значке. Множество «Кустодиев» и Игроков, стоящих внутри отражений стен, заулыбались; одни, как Игрок, презрительно, другие – торжествующе.

В комнате из зеркал любой свет дробится и рассеивается, кроме того, который направлен непосредственно из источника. А в мире Омнисенса даже фотоны могут обладать массой.

Игрок увидел, что спектр излучения зловеще изменился, окрасившись предчувствием смертельной опасности, и одновременно почувствовал, как мчащиеся быстрее мысли частицы впиваются в его тело. Конус света прожег дыру на груди Игрока, и тот ничего не смог с этим поделать – невозможно думать быстрее, чем летит световой корпускул. Чувствуя боль, Игрок закричал, но никто не услышал этого крика, потому что у человека уже не было легких. За бесстрастными лицами «Кустодиев» Игрок увидел свою смерть и поражение в игре. Он попытался бороться, собирая по атомам свое распыляемое на элементарные частицы тело, но это ему не удалось. Да и кто бы мог подумать, что человек может потерять контроль над собственными атомами, обращенными в лишенное молекулярных связей облако пучком невесомых частиц?

Уже за гранью существования, когда борьба была проиграна и тело Игрока перестало существовать как единое целое, он услышал разговор «Кустодиев», чьи тела и лица от жгучего света превратились в ноздреватое подобие ржаного хлеба. Один из них сказал: «Число соискателей сократилось на единицу», на что второй ответил: «Суточный трафик по-прежнему растет», и оба они ушли сквозь стены, дематериализуясь в движении, как тающий видимый след на жидкокристаллическом мониторе. В зеркальной комнате остался лишь Игрок.

Он долго не мог понять, что с ним и почему он продолжает думать, не чувствуя своего тела, – это было неправильно, ведь игра должна была для него завершиться выходом из программы. Постепенно к нему пришли ощущения – он почувствовал холод мраморного пола и скользкую поверхность зеркальных стен, крошечные бугорки плохой полировки и пахнущие сигаретным дымом отпечатки грязных ботинок. Он чувствовал всю эту комнату, каждую мелочь, каждую микроскопическую деталь – и ничего не мог сделать, лишенный какой-либо власти над тем, что заменило ему физическую оболочку. Потом он обратил взгляд внутрь себя – и бессильный немой вопль потряс его существо.

Ибо он был рассеян по атомам комнаты, как аэрозольное напыление на стекле, как осевшее на махровое полотенце облако дисперсной пыли, как пятно цветочной пыльцы на джинсовой ткани. И проникая в глубину своей осознанной беспомощности, он видел там уверенность, вызывающую панику и отчаянный страх, что в таком состоянии ему предстоит пребывать очень долго.

Вечность.

## Folder I

C: \Program Files\Обычная жизнь обычного человека

\Count.one

• Wrong command: 'buy elephant'

• Try to ask: 'where is my apple?'


Ламинат на полу после влажной уборки маслянисто блестит, отражая дневной свет. Стеклянные дверцы стенных шкафов белеют косыми прямоугольниками – параллелограммами окон, Медленно и безостановочно качаются стальные шарики настольного perpetuum mobile. Их поверхность ртутно перетекает отражениями комнаты.

Я тихо стою на пороге кабинета, задержав руку на клавише выключателя. Еще полминуты, и комната оживет. А пока можно полюбоваться ее упорядоченной красотой. Ведь офис, лишенный человеческого присутствия, непривычно красив. Игра контрастов – обычно здесь все наполнено жизнью и работой, для того и предназначено это помещение. Еще полминуты. Я все равно пришел первый, как младший по рангу.

Работаю недавно – только-только закончился испытательный срок, и я уже немного освоился на новом месте. Освоился, но пока не стал полноправным членом коллектива, знающим и умеющим столько же, сколько опытные работники. Это вызывает дискомфорт в общении, когда речь касается профессиональных вопросов. Не то чтобы я не любил учиться, но постоянно чувствовать себя учеником в отношениях с людьми, которые и по возрасту меня не старше, и по личным качествам далеко не превосходят, мне не очень-то нравится.

До того, как стать программистом, я какое-то время работал администратором локальных сетей, а еще раньше у меня был период неопределенности, наступивший после окончания вуза. Я тогда барахтался в непонимании собственных потребностей. Ошеломляющие возможности, открывающиеся перед высококвалифицированным техническим специалистом, многочисленные трудности и подводные камни, поджидающие на путях трудоустройства, и собственное неусидчивое «я», мятежное, непостоянное и склонное больше к возведению воздушных замков, нежели к оперированию рациональными категориями, – все это стало причиной того, что я далеко не сразу вышел на проторенную тропу молодого инженера.

Хватит обо мне, расскажу лучше о своей конторе. Обычный офис крупной фирмы, ведущей внутренний документооборот в электронном виде и использующей корпоративную интрасеть. Несколько отделов, три этажа и почти сотня сотрудников, по компьютеру на каждого. Четыре администратора плюс еще четыре сменных инженера, которые обеспечивают функционирование всего этого хозяйства.

От любого другого офиса этот отличает только внутренний микроклимат, создавшийся из комбинации характеров работающих вместе людей. Все остальное: навесные потолки в крапинку, напоминающие посыпанную молотым перцем клетчатую скатерть, потертый ковролин на полу, местами сменяющийся линолеумом с узором «под паркет», белые короба вдоль стен, укрывающие пучки проводов, и галогенные лампы под матовыми плафонами – все то же самое можно увидеть и на Мясницкой в центре Москвы, и где-нибудь на Партизанской в Омске.

Хватит стоять – скоро придут другие работники, наполнят офис звуком шагов, разговорами, шорохом бумаги, ползущей через принтер, шелестом вентиляторов и гудением системных блоков. Скоро начнется очередной рабочий день, загружающий тебя ворохом сиюминутных задач, обязательными чаепитиями в компании коллег и необязательным, но почти неизбежным общением в столовой. Круговерть мелких поручений, срочных «запарок» и бессодержательных разговоров.

Иногда мне кажется, что все это придумано для людей, которые не умеют тратить время и нуждаются в том, чтобы кто-нибудь спланировал их скудные будни. Я знаю таких, кто умирает от скуки, когда вынужден сидеть дома во время смены работы. Как будто не существует книг, которые можно читать запоем, многосерийных мультиков, всепоглощающих компьютерных игр, шахматных партий с соседом по лестничной клетке, онлайновых учебников для любителей самосовершенствоваться, немотивированных прогулок по заснеженным скверам и сочинения стихов в пустом вагоне полночного трамвая, игры в гляделки с животными в зоопарке и бесконечных бесед с ценителями искусства на Арбате.

Щелкнув выключателем, я сажусь за свое рабочее место. Набор канцелярских принадлежностей в стакане из черной пластмассы, стопка прозрачных папок с распечатками документов, беспорядочно разбросанные компакт-диски и аккуратно сложенные в горку служебные инструкции и руководства. Среди всего этого хлама только одно мне по-настоящему дорого – крохотные песочные часы, спрятанные в пирамидку из плексигласа. Подарок друга, ценный теми воспоминаниями, которые он привязал к себе, закинув якорь ассоциации в мою память. Не чета всяким безделушкам, наклейкам, игрушечным собачкам и гусеницам на липучках, которыми многие украшают свои столы и дисплеи и которые легко забываются при переезде в другой офис.

Почти бесшумно включается системный блок компьютера, лишь вначале слегка пожужжав. Вспыхивает оживший бегущими строчками тестовых процедур монитор – тонкая чуть вогнутая пластинка, на изящном кронштейне прикрепленная к столу. Все-таки компьютеры у нас уже не то что пару лет назад – развитие информационных технологий не позволяет ни на мгновение расслабиться производителям оборудования. Вычислительные мощности моей персональной машинки поражают воображение – все эти гигагерцы, терабайты, микросекунды и нанометры, атрибуты и производные высоких технологий, воплощенная мечта любого компьютерщика, изготовились к моим услугам по одному мановению пальца.

В прозрачной стойке из цветного пластика серебрятся корпуса дисковых накопителей, чередой обтекаемых капсул прилепились сбоку ячейки флэш-памяти, а где-то в чреве вычислительного гиганта притаился кристалл «Квантум-Ультра» – прототип квантового микропроцессора. Если уж такие компьютеры стоят на столах у рядовых сотрудников фирмы, значит, в качестве сервера используется совершенно непредставимый монстр.

Компьютерная техника убежала далеко вперед в своем развитии от всего остального. Взять хотя бы современные мониторы со встроенными голограммными проекторами, сменившие плазменные панели, которые в свою очередь вытеснили допотопных электронно-лучевых гигантов, – и все это на протяжении каких-то пяти-шести лет. За это время дизайн офисной мебели, к примеру, не успел даже мало-мальски измениться, не то что приобрести революционные формы.

Именно информация, эта лишенная физической формы субстанция, занимающая промежуточное положение между материальным миром и его идеальным базисом, оказалась самым важным ресурсом для человечества. Наступило будущее, предсказанное писателями-фантастами, но мы не летаем в автомобилях на гравитационной тяге, не пользуемся нуль-транспортировкой (дорогим и чрезвычайно опасным средством перемещения, не выдерживающим конкуренции с поездами на магнитной подушке), не погоняем мысленными импульсами табуны домашних роботов, не разговариваем с искусственно выведенными разумными хорьками и не глотаем пищевые таблетки, заменяющие завтрак, обед и ужин с полдником в придачу. Человеческий быт довольно консервативен; хотя он и прогрессирует в сторону автоматизации, но до повсеместного внедрения компьютерных мажордомов еще далеко. И только в области информационных технологий человечество мчится галопом, с умопомрачительной скоростью преодолевая путевые отметки и поднимая новые планки технологических рекордов.

Постепенно общество приходит к мысли, что именно передача и обработка информации являются главнейшим процессом в обитаемой Вселенной. Миллиарды людей просто барахтаются в информационном поле, даже не осознавая толком, что они делают и чем пользуются. Миллионы таких, как я, инженеров управляют группами пользователей, словно рулевые на корабле; они видят немногим выше со своего места, но также не в состоянии охватить всю картину целиком. И наверное, нет никого, кто бы видел и прогнозировал глобальные процессы информационного развития.

Я обрываю свои отстраненные размышления. В комнату начинают входить коллеги по работе, обмениваясь традиционными приветствиями. Надо приступать к своим ежедневным обязанностям.

– Ты почту читал? – спрашивает меня товарищ.

– Нет еще, – я быстро цепляю контактные «пальцы» виртуальной клавиатуры и начинаю работать в графической оболочке своей операционной среды.

Работа – это важно. Мозг занят решением насущных задач – так занят, что вечером, после работы, он уже не способен на серьезные размышления. Только и остается, что смотреть развлекательные программы или слушать музыку. Очень удобно – спасает от тяжких и бесполезных раздумий о смысле жизни. Не то чтобы мне не нравилась моя работа, но иногда возникает желание жить какой-то другой жизнью, с иными интересами и иным ритмом. Но увы – по-другому я жить не умею и не знаю, каково это. А может, и хорошо, что не знаю.

– Новый вирус активировался недавно, – говорит один из моих коллег. – Почту посмотри, там предупреждение пришло.

– Неужели кто-то еще пишет вирусы? – удивляюсь я. – Новое поколение нейроактивных сетевых фильтров обезопасило Омнисенс от вирусных атак...

– Представь себе, нет. Оказывается, игровые модули защищены недостаточно хорошо. Сообщают о нескольких пострадавших.

Мне становится чуточку не по себе – будто съел что-то нехорошее и теперь гадаешь, чем это обернется, в смысле, пронесет или запором встанет. Я не пострадал во время вчерашнего сеанса, закончившегося глубокой ночью из-за обрыва связи, но это не значит, что не будет неприятных последствий. Что, если от вирусной атаки поедет крыша? Тогда прощай, работа, здравствуй, психиатрическая лечебница. Нежелательный вариант развития событий. Но пока я в норме.

– Ко мне это не имеет ни малейшего отношения, – отвечаю с равнодушной улыбкой. – Я игрушками не балуюсь.

– Ко мне тоже, – пожимает плечами товарищ. – Просто хотел предупредить.

И мы оба продолжаем работать головой и пальцами.

Омнисенс – это виртуальный мир, смоделированный компьютером. Симулятор мира-без-границ, игровая площадка для тех, кто хочет почувствовать себя властелином физической Вселенной, кто хочет быть Избранным, а не одним из многих. И для тех, кто готов поверить хотя бы на минуту, что видимый мир – всего лишь декорация, прикрывающая истинную суть мироздания. Но я в это не верю, как не верю в то, что реальность может однажды измениться.

Я программист, и я не прочь изменить мир – но Бог не потрудился дать мне исходный код.


\Count.two


• Open site 'reality.net'. Attempting to find host...

• Cannot establish connection, try again – attempt number 65535


Потянувшись в кресле, я хрустнул суставами и несколько раз крепко зажмурил глаза. Виртуальные экраны избавили людей от вредного излучения, но во время решения сложной задачи не напрягать зрение, вглядываясь в строчки кода, невозможно. Начальник отдела, сидевший за два стола от меня, заметил мои телодвижения и кивнул:

– Слава, перекур. Смотри не заработайся.

Не без удовольствия я кивнул в ответ:

– Пойду чаю попью, Сергей Викторович. Заодно глаза отдохнут.

Почти напросился. Мое сидячее место уже расплющилось и занемело; требовалось прогуляться. Тут еще один момент есть – для работы с виртуальной «осью» повсеместно используются нейроконнекторы, но наше начальство этого не любит. Когда сотрудник подключен к сети напрямую, без визуализации интерфейса системы, невозможно проконтролировать, чем он занимается – а может, в игрушки играет?

Пара ребят наперекор желаниям начальства используют нейконы – это существенно повышает производительность. Но я лично предпочитаю ничем не вызывать раздражения руководителя. Зачем выделяться, если можно, как все, без хлопот отрабатывать свой хлеб? Нейкон я надеваю только после работы, чтобы выйти в Омнисенс, но теперь с этим придется повременить, пока не прояснится ситуация с новым вирусом.

Коридор выложен серой плиткой, стены из шершавого гипсокартона светятся белизной. Здесь уютно, светло, приятно, пусто и тихо. Неторопливо иду по направлению к столовой, смакуя каждую секунду одиночества. Человеческое общение – это как вода, без которой нельзя обойтись. Но и захлебнуться в нем недолго. В общем, надо соблюдать меру. Особый кайф – это посещение туалета, который утонченные арабы не зря именуют «комнатой отдохновения». В благоухающей ароматизаторами белизне кафельных стен можно забыться на четверть часа, отгородившись от всего мира шпингалетом персональной кабинки.

Есть лишь немного людей, общение с которыми не утомляет. Например, Саныч – хорошо бы его встретить. Как-никак друзья с детства, понимаем один другого с полуслова. Но он в другом департаменте, с ним тяжело пересечься. Если только специально зайти к нему в отдел. Но это лучше сделать ближе к вечеру, когда работы не так много. У менеджеров сейчас самый пик нагрузки – поток клиентов с каждой минутой лишь усиливается. То ли дело мы, программисты: задавил «бага» и гуляй.

Навстречу мне идет девушка. Лена Зайцева, очаровательная секретарша замдиректора, вся лучится доброжелательностью. Встретив ее улыбку, я поневоле подбираюсь, оправляю мешковато висящий свитер. Она – стройная, изящная, элегантная, в аккуратном дорогом костюме, с идеально уложенной прической. Я – расхлябанный, небритый, сутулый, неряшливо одетый. Рефлекторно провожу рукой по волосам, ругая себя за этот идиотский жест. На голове и так воронье гнездо, а Лена это видит прекрасно и понимает, с чего это я вдруг начал волосы приглаживать.

– Мирослав, добрый день. Как поживает наш великий программист?

Да, меня зовут Мирослав. Красивое имя, только оно больше подходит для крепыша с огнем в глазах, чем для такого невзрачного парня, как я.

– Спасибо, нормально поживаю. А вы как?

– Скоро в отпуск поеду, – доверительно сообщает Лена. – Не скучайте тут без меня.

– Не будем, – машинально соглашаюсь я и тут же поправляюсь: – То есть наоборот, как же мы без вас?

Оставив мне краешек своей улыбки и запах духов, Лена уже уходит, заманчиво, но без капельки вульгарности покачивая бедрами и цокая каблучками дорогих туфель. Я смотрю ей вслед, не замечая глупой улыбки на своем лице. Ну и пусть, что Леночка всем подряд улыбается и со всеми программистами одинаково приветлива. Вот я ее встретил, и мне приятно. Уже и настроение получше стало. Такие пустячки и скрашивают однообразие офисной работы. Сейчас выпью чаю с печеньем, и дела пойдут на лад.

Столовая – это желудок офиса. Формально. На самом деле – это душа, где сосредоточены теплые эмоции. Здесь расслабляются и сбрасывают напряжение работы, здесь говорят о пустяках, шутят, рассказывают занимательные истории. Наконец, просто молчат, созерцая аляповатые, но милые картинки на стенах и подвешенные к потолку в преддверии праздника бумажные гирлянды. Здесь царит особая атмосфера, и для многих людей расслабляющим фактором служит один лишь запах свежей выпечки, которую готовят к четырем часам, к послеобеденному чаю.

Я почти дошел до лифта – нужно было спуститься на первый этаж, – когда навстречу мне из-за поворота вывернулся один из начальников. Грузный, но подвижный колобок с ежиком на котелке (это не я придумал, это Саныч про него так сказал однажды). До сих пор не разберу, какую должность занимает этот тип.

Для рядового сотрудника вроде меня, как для вассала, стоящего у подножия феодальной лестницы, существует лишь непосредственный руководитель. Все остальные – просто свадебные генералы, с которыми надлежит быть вежливым, но не более того. Конечно, у них есть своя иерархия, кто-то кому-то подчиняется, и каждый отвечает за свое направление. Но мне-то, не вращающемуся в высших сферах, все одно – что замдиректора по маркетингу, что главотдела пиар-технологий.

– Добрый день. – Я вежливо уступил дорогу, намереваясь пройти мимо. Но начальник – фамилия его была Соболев – остановил меня.

– Вы, случайно, не из отдела системной интеграции? – спросил он.

– Департамент разработки, – нехотя ответил я.

– Все равно. Зайдите к Пал Палычу. Вы ведь сегодня у него не были? Вот и отлично. Зайдите.

Он пошел дальше, на ходу обернулся:

– Я только что от него. Зайдите, он с вами поговорить хочет.

Пал Палыч – штатный психолог. По моему мнению, он просто просиживает штаны. Никаких трений и проблем в коллективе нет, а если что-то такое и появляется, то быстро рассасывается. Люди все достаточно чуткие, никто никого специально не обидит. Идти к нему не хотелось – четверть часа пустой болтовни обеспечены. Он будет настойчиво выспрашивать, есть ли у меня проблемы в отношениях с коллегами, а я буду так же настойчиво уверять, что нет. Может, плюнуть? Не обязан я с ним разговаривать, все равно ведь в столовую собирался. Надо ему – пусть вызывает через начальника моего, а Соболев мне не указ. Я его вообще случайно встретил.

С такими мыслями я дошел до лифта. И тут-то мне дорогу преградил сам Пал Палыч.

– А, Стихеев. Вы мне как раз нужны. Пойдемте поговорим, если у вас найдётся пять минут, – сказал он хрипловатым голосом.

– Конечно, – вяло ответил я.

Мы прошли в его кабинет – небольшую комнату в дальнем конце здания. Там было довольно уютно, но, на мой взгляд, плохо обставлено – вместо компьютера гора книг и бумаги. Впрочем, Пал Палыч с его жилистой худой фигурой, на которой костюм висел, как на вешалке, и большими очками библиотекаря вполне соответствовал этой комнате. Ему было за сорок, но выглядел он на все шестьдесят со своей седой редкой шевелюрой и складками кожи на шее. Я даже подумал, что лишние килограммов десять прибавили бы ему моложавости – кожа не висела бы.

– Вы знаете, почему я хочу с вами побеседовать? – спросил он, усадив меня в кресло. Сам он примостился на жестком стуле с высокой спинкой.

– Будете спрашивать, как работа, не мешают ли какие-то личные отношения? – пожал я плечами.

– Нет-нет, про работу не буду спрашивать, – отмахнулся Пал Палыч. – Я просто хочу вас предупредить. Вам сегодня предстоит разговор, как я понимаю, довольно серьезный.

Я молча изобразил удивление. Какой такой разговор?

– К заместителю директора сегодня приходили люди из федерального ведомства компьютерных правонарушений. Думаю, вы слышали о такой организации?

– Ну и что? – спросил я, внутренне напрягаясь.

– Я не знаю, о чем они говорили, но я был после этого у замдиректора, и он сказал, что ему придется побеседовать с некоторыми из сотрудников. Вас он назвал в числе прочих – всего было четыре человека. Речь не идет о чем-то срочном или сверхважном, но все равно эта беседа будет достаточно непростой. Чтобы не отвлекать от работы, вас вызовут в конце дня.

– Что-то я не понимаю, – после некоторой паузы сказал я.

– Я – психолог, и я хорошо знаю, как тяжело некоторым людям бывает оказаться неподготовленными к какой-то ситуации, – сказал Пал Палыч, глядя на меня поверх очков. – Поэтому я решил предупредить вас, чтобы вы знали о предстоящем разговоре и успели к нему подготовиться. Можете мне поверить, если бы я знал, о чем пойдет речь, я бы сказал вам и это. Но я могу только назвать, – он взглянул на часы, – время. Вас вызовут в шесть часов вечера.

– Почему в шесть? – спросил я. – Рабочий день в это время уже заканчивается.

– По данным службы пропусков, вы ни разу не уходили с работы раньше семи. Остальные сотрудники уходят раньше вас, поэтому с вами будут беседовать последним.

– А кто – остальные? – спросил я.

– Этого я не могу сказать, – деликатно отвел взгляд Пал Палыч.

Наступило молчание.

– Вот, собственно, и все. Я больше вас не задерживаю. Хотя, если позволите, я мог бы вам посоветовать, как держаться в различных ситуациях и вести беседу с начальством.

– Спасибо. – Я встал из кресла. – Я помню, вы это мне в прошлый раз рассказывали. Всего хорошего, спасибо, что предупредили.

Выйдя из кабинета психолога, я остановился возле лифта. Привычка подсказывала вернуться на рабочее место, так как перерыв в работе длился уже десять минут. Время, которое я собирался потратить на чай, прошло. С другой стороны, а почему это я не могу выпить чаю, как все нормальные люди? Начальник наверняка неодобрительно отнесется к тому, что я вместо пятнадцати минут пропал на полчаса. Это мелочь, но из таких мелочей накапливается недоброжелательность руководства. А я все еще новичок в команде. Но мне предстоит серьезный разговор с замдиректора – это надо обдумать. Решившись, я вошел в лифт и отправился вниз, в столовую.


\Count.three


Маришку никогда не застанешь на месте. Если идешь по делу – она всегда за своим столом, работает с клиентскими договорами. Но вот если ищешь ее просто так, по личному вопросу, то обязательно с ней разминешься. Общаясь с Маришкой, я привык совмещать деловые и личные отношения – то есть, если есть какая-то необходимость посетить отдел биллинга, то можно и с Мариной поболтать, если нет – лучше эту необходимость изыскать, а не идти просто так.

Я думал целых пять минут, потягивая чай в компании двух малознакомых сотрудников, но так и не решил, каким же образом мне оправдать свое присутствие в Маришкиной комнате. Мои компаньоны оказались коллегами Саныча по отделу пиар-технологий, но в отличие от него ни бельмеса не смыслили в компьютерах. Разговор с ними заглох после того, как я употребил пару элементарных выражений, знакомых с младенчества любому программисту.

Саныч – единственный менеджер, который действительно разбирается в компьютерах и при этом не мнит себя сисадмином, как некоторые безграмотные ламеры, нахватавшиеся сленга и поверхностных знаний и считающие, что уже попали в высшую лигу компьютерной грамотности и могут разговаривать на равных с гуру – системными администраторами,

Один из мужчин в столовой долго воевал с узлом галстука, прежде чем распутал его петлю, захлестнувшую горло. Наблюдая за этим, я мысленно пожал плечами. У меня вызывала недоумение приверженность кастовым атрибутам, таким как пиджак или галстук, выделявшим техническую и финансовую элиту среди более бедных слоев населения. Представить этого менеджера, повсюду носящего маску социального превосходства, в какой-нибудь простой одежде было невозможно. Такие, как он, наверное, рождаются в костюмах и, уже лежа в детской кроватке, учатся деловито одергивать лацканы. Впрочем, и расхлябанного компьютерного гения трудно вообразить в чем-либо, кроме джинсов и свитера. Причем один-единственный джемпер служит со студенческой скамьи до глубокой старости, а возможно, и передается по наследству.

Вот уж кто одинаково хорош в любом облачении – это Саныч. Ему что деловой костюм, что спортивная форма или маскхалат охотника – все к лицу. Наверное, дело в том, что он не просто переодевается, а еще и перевоплощается под стать новой роли. Разносторонний человек, что там говорить. В офисе – один из лучших менеджеров, на охоте или рыбалке – спокойный и сосредоточенный ловец и охотник, в студенческом кругу – первый рассказчик и душа компании, в общении с женщинами – галантный кавалер, не чуждый романтики. И плюс ко всему – мой друг, человек, с которым мне легко находить общий язык, который меня понимает и всегда старается помочь. По правде сказать, мне порой становится неловко – столько всего он для меня сделал, а я его так ни разу и не отблагодарил. Нет, отношения между нами кристально чисты, как только может быть между друзьями. Но вот перед самим собой стыдно – пусть Саныч удачлив и ловок и не нуждается в моей помощи, а все же я должен как-то делом за дело вернуть ему малую часть своего морального долга.

Пойду-ка я к Санычу – вдруг у него найдется пара документов, которые срочно нужно отнести Маришке? Заодно спрошу совета насчет предстоящей беседы с шефом. А то пугает меня немножко это дело, а Саныч хотя бы подбодрит меня, на это он мастер. Ну и повод к Маришке наведаться он подбросит. Раньше я провожал Марину по вечерам, но на этой неделе навалилась работа, и я сижу за компьютером гораздо дольше положенного, а ее отдел заканчивает работать по часам.

Я поднялся в комнату менеджеров и у дверей встретил Ваню Летова, одного из сотрудников. Он приветливо махнул мне, показывая пачку бумажных листов.

– Слушай, тут у меня кое-какие претензии от пользователей к интерфейсу системы, которую вы с ребятами делаете. Не в электронном виде, так что по почте не пошлешь. Собирался тебе передать.

– Ты прямо меня поджидал, – усмехнулся я.

– Да нет, совпало. Я хотел на ваш этаж спуститься, да что-то меня будто придержало. Тут смотрю – ты сам идешь. Удачно получилось – и мне ходить не надо, и у тебя информация из первых рук.

– У меня тоже тут было совпадение, – поделился я. – Потерял временный пропуск, стою на проходной как дурак – без пропуска-то не пустят. Тут меня будто осенило – а дай я в бюро пропусков загляну, вдруг мне уже постоянный сделали, с фотографией. И через пять минут мне выдали новенькую карточку! Хотя, по идее, пропуск должны были сделать только на следующей неделе.

– Бывает, – усмехнулся Ваня. – Такие вот мелочи и делают жизнь легче.

Пару минут он давал комментарии к распечаткам, потом вернулся к себе на место. Я окинул взглядом зал в поисках Саныча, но его нигде не было видно.

– Если ты ищешь Меньшова, то он у админов, – сказала, проходя мимо, вездесущая Леночка Зайцева. И улыбнулась.

Я, конечно, улыбнулся ей вслед. Наверное, даже если бы у нее не было дел, по которым нужно ходить по разным этажам и помещениям офиса, то стоило бы ей гулять просто так – чтобы поднимать настроение сотрудникам. Как она сказала, Саныч у администраторов? Что ж, пойдем к админам.

В берлогу системных администраторов просто так не пробраться – только знающий человек сможет войти. Незнающий так и будет топтаться у входа, возможно, позовет жалобным голосом на помощь и, не дождавшись ответа, уйдет. Нет, на двери не висит амбарный замок, и зеленый крокодил не лежит поперек входа, хотя и то и другое в определенном смысле присутствует.

В комнату невозможно пройти, не разобрав лежащую на придвинутом к входу столе баррикаду из хабов, маршрутизаторов и модемов, опутанных проводами и мигающих зелеными огоньками. Протискиваться мимо – обязательно что-нибудь заденешь или одеждой зацепишь – если только под столом пролезть. А прикасаться к хитроумным коммуникационным устройствам для рядового пользователя табу. И только тот, кто знает, что можно трогать, а что нельзя, сумеет разобрать баррикаду и войти, не вызвав обвала всей корпоративной сети. Или тот, кто знает, что все это – лишь муляж, чтобы путать доверчивых юзеров.

Я преодолел баррикаду, прошел в проход между пыльными стеллажами, забитыми корпусами старых серверов и талмудами технической документации, и оказался в небольшой и необычайно колоритной комнате, где гремела музыка из настольных колонок и звучали веселые голоса админов. Если кому-то работа в кайф, так это им.

Про то, что порядочному администратору просто стыдно довольствоваться одним-единственным компьютером на рабочем месте, знают все. Но все равно я каждый раз удивлялся, как можно работать, когда на столе лежит груда компьютерного «железа», включающая кроме пары полуразобранных системных блоков еще и множество внешних устройств – модемов, стримеров, накопителей на жестких дисках и на сменных носителях, таких как магнитооптические дискеты. Все это оплетено шлейфами соединительных кабелей и щедро замешано всевозможными обломками печатных плат, голыми компакт-дисками, старыми винчестерами, служащими пресс-папье для распечатанной документации, и пустыми чашками, почерневшими изнутри от кофейного налета.

Таким образом выглядел стол одного из админов. У второго на столе было меньше хлама, зато стояло три монитора, включенных в режиме распределенного видеовыхода, благодаря чему можно было созерцать во всей красе виртуальный рабочий стол, усыпанный по меньшей мере сотней «иконок». Уследить же за перемещениями курсора, метавшегося из угла левого монитора через центр в угол правого, было невозможно. Я понимаю, что такая видеосистема хороша для компьютерных игр, но чтобы работать так, нужно обладать стовосьмидесятиградусным активным полем зрения. У первого же админа монитора не было вовсе – он пользовался исключительно нейконом для подключения к виртуальной среде, что позволяло полностью игнорировать начальство в те исторические моменты, когда оно умудрялось пробраться в админскую берлогу.

Я поприветствовал ребят, и мы перекинулись парой шуток. Весельчаков-админов звали Вася Красная Шапочка – это прозвище он получил за свою приверженность операционке Linux – и Дима Терминатор, который носил на цепочке вместо брелоков связку отбойников для сетевых адаптеров Ethernet. Пять минут общения с админами заменяли час просмотра юмористических шоу – ребята любили пошутить.

Мы поболтали немного, и, вдоволь насмеявшись, я пошел дальше – искать Саныча. Тот факт, что на рабочем месте меня не было уже полчаса или больше, я оставил без внимания – приподнятое настроение сделало меня смелым и беззаботным. Игнорируя лифт, я взбежал на другой этаж по лестнице, чтобы подняться к Маришке.

Вежливо здороваясь с девушками, прошел через общую комнату за перегородку, где сидела группа оплаты договоров. Вот она, Маринка, за угловым столом, наклонилась над бумагами. Рыжие прямые волосы рассыпались, очки сползли на кончик носа, правое плечо чуть выше левого. Я притормозил на мгновение, отвечая кивком головы на приветствие другой девушки, чтобы полюбоваться на Марину. И вроде бы нет в ней ничего особенного – лицо как лицо, таких много, да и покрасивее бывают. Но есть зато необыкновенная душевная теплота, доброта, умение понимать, сочувствовать, разделять боль и радость с другим человеком. Существует между нами какое-то родство душ, которого я не нашел у других девушек.

– Маринка, привет! – Я присел на край стола.

– Слава, здравствуй. Как здорово, что ты пришел! Я совсем закопалась с этими бумагами, самое время передохнуть.

Мы встретились глазами и улыбнулись друг другу.

– Пройдемся?

Мы вышли в коридор. Я не уставал любоваться Мариной – фигура у нее, может быть, и не идеальная, но зато одеваться со вкусом она умеет, и это скрывает все недостатки. Сейчас она была в элегантной блузке и как-то очень хитро скроенной юбке, которая казалась одновременно и юбкой, и панталонами. Браслеты, кольца, поясок на блузке, туфельки – все подобрано с изяществом и вкусом. Прямо королева красоты, непонятно только, как она умудряется так часто и разнообразно менять одежду – ведь времени, а главное, денег для походов по магазинам у нее не так много, да и я ни разу не слышал, чтобы она говорила про покупки.

– Я взял билеты в театр на следующей неделе. Пойдешь? – спросил я.

– Конечно. А что будет?

– Классика. Чехов, «Дядя Ваня». Там очень хорошая труппа, они замечательно играют Чехова.

– Здорово. А в оперу ты обещал меня сводить, не забыл?

– Нет, конечно. Сходим в следующие выходные. «Риголетто» подойдет?

– Конечно!

Хорошо, когда девушка разделяет твои увлечения. А то ведь многие считают хождение в театр занудством и занятием для стариков.

– Насчет отпуска... Ты не передумала ехать со мной в Анталию?

– Нет, конечно. Я с тобой хоть на край света поеду. – Марина погладила меня по плечу.

Мы деликатно поцеловались, пользуясь отсутствием поблизости людей.

– Ладно, я пойду работать. Про Булгакова не забудь, ты обещал книжку принести.

– Не забуду. Пока.

Проводив Марину до ее рабочего места, я отправился дальше. Саныча нигде не было, и я решил вернуться к себе в отдел разработчиков. В коридоре третьего этажа меня перехватила Леночка.

– Славик, тебя ищет шеф. Зайди прямо к нему, ладно? А то он рвет и мечет, ты же знаешь, какой у него характер.

– Хорошо, зайду, – пообещал я, чувствуя, как стремительно ухудшается временно поправившееся настроение.

У самых дверей кабинета замдиректора я встретил наконец Саныча. Он вышел вместе с шефом, они о чем-то беседовали. Атлетическая подтянутая фигура Саныча, очерченная превосходно сидящим костюмом, выгодно контрастировала с полнотой шефа в областях поясницы и седалища. Я приостановился.

– А, Стихеев, – заметил меня шеф. – Что за дела? Я битый час тебя ищу, трижды на рабочее место звонил – никто не знает, куда ты подевался! Это мы так работаем, да? Быстро ко мне в кабинет, разговор будет серьезный. А ты, Меньшов, будь здоров. Ты неплохо продвинулся в этом месяце, но нам нужны сверхпрорывы. Иди работать.

Он вошел в кабинет, оставив дверь открытой. Саныч придержал меня за плечо, на его умном волевом лице появилось выражение озабоченности. «За меня волнуется», – подумал я.

– Ты, Славик, главное, не тушуйся, – тихо сказал Саныч. – Не давай ему почувствовать себя хозяином положения. Не бойся спорить, если чувствуешь, что прав. В общем, не теряй достоинства. Помни, что ты человек. Давай, ни пуха!

– К черту, Саныч! – Я вошел в кабинет, все еще чувствуя подавленность перед предстоящей головомойкой, но немного успокоенный. Молодец Саныч, всегда найдет нужные слова. Побольше бы таких друзей!

Фамилия шефа была Наскоков. Именно так, с наскоку да нахрапу он и наезжал на сотрудников, которыми был недоволен. Стоя на ковре, я старался фильтровать обвинения начальства и разглядывал обстановку, чтобы как-то отвлечься.

Кабинет призван был отражать наиболее выпуклые личностные качества его хозяина. Наскоков был достаточно молод для той высокой должности, которую занимал, не отличался какими-либо талантами, зато оказался потрясающим наглецом, нахалом и задавакой, наделенным заоблачным самомнением. Типичный начальник, одним словом.

На одной стене висит какое-то полотнище, расписанное автографами друзей шефа, – хвастливые закорючки под напыщенными пожеланиями удачи и богатства. На другой красуются рога лося, купленные в охотничьем магазине, – ну как же, наш шеф слывет великим охотником, в мишень со ста шагов не бьет, и даже с двадцати не бьет – снайпер, одно слово. Зато трофеями целая стена увешана. Еще в кабинете присутствует спортинвентарь – бильярдные кии и клюшки для гольфа. Шеф увлекается спортом для богатых и ленивых.

– Ты меня слышишь, Стихеев? Нет, вы посмотрите на него! Стоит себе и в ус не дует! Я тут перед ним распинаюсь, а он мои слова мимо ушей пропускает!

Начальник стоял, скрестив руки на груди и опершись бедром о свой стол, уставленный множеством дорогих и бесполезных вещиц, подаренных по разным поводам раболепными сотрудниками. Я ощущал глухую зависть к этому процветающему и самоуверенному человеку, который, будучи немногим старше меня, уже добился такого положения, которого мне никогда не видать.

– Вы, Басман Холерович, – вежливо, но твердо ответил я, – посмотрите лучше на мои показатели. У начальника отдела спросите. Я со своей работой справляюсь. И не вижу оснований для ваших ко мне претензий.

– Что? Справляешься? А квартальный отчет о доходах нашей фирмы, которые упали на четыре процента, ты читал? Как не читал? Ну просто зашибись! Ты хоть знаешь, где ты работаешь? Работать в нашей фирме и не интересоваться ее продвижением – это, знаешь ли, то же самое, что некомпетентность.

– Я программист, а не финансовый инспектор, – хмуро заметил я.

– А как работать с БД «Парадокс», ты знаешь? Нет? А выделение текста в почтовом клиенте под Unix какой клавишей сделать? Тоже не знаешь? Про редактор MultiEdit слышал когда-нибудь? Нет? Супер! Какой ты, к божьей матери, программист, если ничего не знаешь!

– Мое дело писать программы, а не осваивать чужой софт, к тому же не первой свежести, – упрямо сказал я, мысленно вздохнув при упоминании доисторических программ, которые перечислил шеф.

– Значит, так, Стихеев, задачу здесь ставлю я! – жестко сказал Наскоков. – Если не нравится, никто тебя здесь не держит. Но пока ты работаешь у нас, ты будешь работать так, как я скажу. Понял?

Я промолчал.

– Кстати, сегодня у меня были господа из компьютерной полиции. Они утверждают, что группа хакеров распространяет через сеть опасные программы и что есть ряд свидетельств о том, что ими могут быть заражены компьютеры нашей фирмы. Проверка через сервер ничего не дала, но я тебя уверяю, Стихеев: если ты имеешь к этому какое-то отношение, я с тебя три шкуры спущу! Смотри у меня! Все, свободен.

Я вышел из кабинета как оплеванный. Козел этот Басман, настоящий козел!


\Discount


Коллеги уже расходились по домам, когда я вернулся на место. Я тоже решил не задерживаться, только вышел на минутку в сеть. Программа-клиент почему-то отказалась грузиться; я пару раз потыкал в ее «иконку» указателем и, не дождавшись ответа, разочарованно откинулся в кресле. Искать ошибку уже не хотелось. Хотелось лечь и хорошенько отдохнуть.

Я сцепил пальцы на затылке и уставился в потолок. И вдруг мне показалось, что узор на потолке ожил. Я минуту наблюдал с возрастающим беспокойством за тем, как перетекают друг в друга восьмерки и концентрические окружности. Потом резко встал. Узор вроде перестал мельтешить, зато поплыли стены, искривляясь в беззвучном танце. Я увидел это боковым зрением, а когда повернулся лицом, движение, конечно, прекратилось.

Неужели я настолько утомился за работой? Усталости вроде не чувствую. Или мне что-нибудь подсунули в столовой, например, добавили в чай галлюциногенов? Нет, бред какой-то, зачем им это делать? Я осторожно прошелся по комнате.

– Стихеев! – Голос замдиректора звучал, как расстроенная волынка.

Я аж подскочил на месте. Шеф ввалился в комнату и с ходу попер на меня. Я поспешно отступил в угол комнаты, но шеф дотянулся до меня рукой и влепил мне щелбан. Прямо в лоб. Оторопев от неожиданности, я наблюдал за тем, как он готовится ударить еще раз.

Второй щелбан спровоцировал ответную реакцию. Возмущенный, я ткнул шефа в грудь, и не успел испугаться собственной смелости, как шеф отлетел на полкомнаты и смешно упал. И тут же взлетел обратно, словно резиновый мячик, отскочив от пола. Обрадованный, я подбежал к нему и отвесил пинка – шеф запрыгал, отражаясь от стен, и вылетел в окно, стремительно уменьшаясь в размерах. Заквохтала каркающим мультяшным смехом компьютерная мышь, которая висела над дверью комнаты вместо подковы, – мышиная пасть была полна острых зубов, меж которых стекала кровавая слюна.

Я скосил глаза – в углу поля зрения удалось различить мерцающий текст:

ез названия

Пользовательский модуль 17972

Дата создания: еизвестно

Автор: еизвестно

Размер: 8, 73 Мб

Время загрузки: 0, 03 сек.

Я облегченно вздохнул и привычно свел глаза так, как смотрят на стереокартинку – фокусируясь за объектом. И оказался сидящим в кресле перед своим компьютером. Висок покалывала пластинка нейкона – и когда только я успел его прикрепить?

Почти двадцать минут после этого я тщательнейшим образом заметал следы пребывания на моем компьютере незаконной программы. Раньше я с такими программами, моделирующими окружающую реальность на основе памяти реципиента, не встречался, но был уверен в ее незаконности. Любой софт, который перехватывает управление сознанием человека без его ведома, считается незаконным. А запускать эту программу, пробравшуюся на мой комп на манер вируса и замаскировавшуюся под почтового клиента, я совсем не собирался.

По-хорошему, надо было сообщить об этом в компьютерную полицию. Но шеф предупредил меня... в общем, я расценивал его намерения в отношении меня как желание выставить с работы при первом удобном случае. Он не станет разбираться, откуда у меня оказалась эта программа. Просто обвинит в том, что я протащил в сеть фирмы вирус, и уволит в два счета.

Но как это я надел нейроконнектор? Без него ведь ничего не случилось бы, не было бы эффекта присутствия. Может, кто-то пошутил надо мной, незаметно прикрепив пластинку? Я оглянулся – в комнате больше никого не было, только тени по углам. Как-то раз, когда я спал, друзья прикрепили мне нейкон и запустили какой-то фантастический модуль, где я изрядно набрался страху во время головокружительных виртуальных приключений. Но проделать такую штуку с человеком, находящимся в состоянии бодрствования, тяжело.

Я выключил компьютер и собирался уже встать, когда увидел на столе желтый лист – осенний, тонкий, как папиросная бумага, слегка истлевший, но еще достаточно жесткий. Я осторожно повертел его, держа за черенок. Откуда он взялся? Осень прошла давно, на дворе зима. Окна в офисе всегда закрыты – у нас стоят кондиционеры. Так откуда?

Покачав головой, я выкинул листок в мусорную корзину и вышел из комнаты. Этим вечером у меня было назначено свидание. Не с Мариной, а с другой девушкой. И хотя я был уверен, что, кроме Марины, мне никто не нужен, но когда пришло время встречи, ноги сами собой понесли меня к клубу «Ночная мимоза». Там обычно и происходили наши встречи с Викторией – я всегда приходил на них как бы случайно и всегда вовремя.

## Folder II

D: \Temp\Неизвестность

\Ubiquity.end

• Open file 'time.out'

• Wait for timeout of 99.999 years'

• Operation aborted


Когда к нему вернулась способность чувствовать, а точнее, чувствовать что-либо, кроме опустошающего отчаяния и безысходности, вызванной его ужасным состоянием, он понял, что в мире зеркальной комнаты что-то меняется. Откуда-то подул легкий ветер, который мог быть вызван и сквозняком из-под двери, и включенным кондиционером или открытой форточкой. Но Игрок знал наверняка: это избавление.

Он думал так, потому что ничего другого он не мог допустить; мысль, что это лишь случайная перемена в стылой неподвижности его расчлененных атомов, свела бы его с ума.

Ветер развеял запах сигаретного пепла, прилипшего к полу, и моющих средств, которыми были протерты зеркала. Вместо этого в комнату проник какой-то новый запах, едва уловимый и малопонятный, осторожно стелющийся вдоль стен. Игрок не мог ни обонять, ни видеть в своем теперешнем состоянии, но вместо этого он чувствовал. Чувствовал молекулы запаха, чувствовал движение воздуха, разносившего этот запах. И вспоминал.

Так пахнут листья; опавшие и уже чуть прелые осенние листья, которые столь недолго лежат хрустящим ковром в городских парках, прежде чем их собирают в мешки для мусора и увозят на грузовиках, оставляя к зиме голый и жалкий увядший газон, год от года засеваемый заново быстрорастущей травой. Почему именно этот запах почудился Игроку, он не мог объяснить, ведь ему редко приходилось бывать в парках и почти никогда не удавалось застать опавшую листву; наверное, воспоминания выползли откуда-то из детства, когда дачная околица предоставляла достаточно возможности поваляться под листопадом. Игрок тщился принюхаться и не мог этого сделать, и ощущение своего бессилия душило его разум, и без того практически лишенный возможности мыслить связно, будучи рассредоточенным по несвязанным атомам. Но он чувствовал.

Чувствовал, как в комнату влетел желтовато-коричневый осенний лист, местами истлевший почти до прожилок, местами еще жесткий и плотный. Его появление в комнате старого дома в Камергерском переулке, где нет ни единого дерева, было почти так же нереально, как существование человека в виде распыленной по стенкам комнаты субмолекулярной пленки; однако в мире Омнисенса возможно, а стало быть, реально и одно, и другое. Старый лист, тронутый гнилью, упал на пол, его коричневый жесткий черенок заскреб по мраморной плите, пока сквозняк тащил пришельца к центру комнаты. Там лист замер.

Мгновение Игрок ждал чего-то, напряженно вглядываясь-вчувствоваясь в лист, а потом, раньше чем он успел приписать это явление простой случайности и упасть разумом в состояние безнадежной обреченности, случилось нечто. Атомы, некогда принадлежавшие телу Игрока, посыпались со стен и потолка, вихрем поднялись с пола, струями мельчайшей пыли смешались в центре комнаты и завертелись в хороводе, все более и более уплотняясь, обретая зримость, вещественность, сущность. К человеку возвращалась форма его существования; возвращалась жизнь. И в последний момент он успел обрадоваться этому, почувствовав, как соединяются нитями разорванных некогда связей его атомы, воссоздавая живые клетки.

Но тот, кто родился из круговерти незримых частиц, кто обрел новое тело из молекул старого, как собирают новые дома из старых кирпичей, уже не был одним из многих гладиаторов Омнисенса, что сражаются на полях предопределенности за почитаемое священным право выбора. Он не знал, почему и когда началась эта борьба и принимал ли он в ней участие. Он не знал, что такое Омнисенс, кем рукоположены его бойцы, и откуда в зеркальной комнате взялись атомы тела, послужившего строительным материалом реконструированного организма. Он даже не видел этой комнаты – смутное воспоминание о зеркалах и бессчетных часах боли и отчаяния, проведенных в неподвижном ожидании, быстро исчезало из его памяти. Он не знал, кто он такой и что послужило причиной его рождения, или, вернее сказать, преобразования.

В окружающем его теперь мире не было ничего, кроме него самого и обволакивающего все вокруг белесого тумана. И он решил придумать себе имя, поскольку старое, обыденное и в чем-то банальное, уже забылось. Без долгих колебаний он назвал себя Странником, ибо предчувствовал долгий путь к обретению самого себя.

Вокруг него был один лишь туман, но Странник ощущал себя стоящим. Он нагнулся и ощупал поверхность – она была гладкой, прохладной на ощупь, а выглядела, как уложенные елочкой деревянные лакированные дощечки. Паркет.

Оглянувшись, Странник узрел паркетный пол, вдоль которого кисейной пленкой стелился туман, отступая к вырисовывавшимся сквозь пелену стенам. В несколько шагов Странник дошел до стены, провел ладонью по шершавой поверхности, обклеенной бежевыми обоями в цветочек. Туман окончательно отступил, позволяя разглядеть средних размеров комнату, довольно светлую и почти лишенную обстановки, если не считать небольшого зеркала в раме из почерневшего дерева с серыми полосками пыли, забившейся в узоры резьбы. Странник подошел к зеркалу.

В стекле с напыленной сзади амальгамой он увидел небритое вытянутое лицо молодого мужчины, не лишенное заметных черт, таких, как крупный нос и резко очерченный подбородок. Выражение лица было настороженным и немного хмурым. Черные волосы, отнюдь не короткие, обрамляли высокий лоб, которому вполне соответствовали глубоко посаженные, но яркие глаза с пытливым внимательным взглядом.

Тело нельзя было назвать ни атлетическим, ни щуплым; оно доставляло владельцу известные неудобства ломотой мышц, болью от ожогов и порезов и колкой сухостью в горле, что не казалось странным, учитывая дырки на футболке, побелевшие от пыли рваные джинсы и изрезанный в лохмотья плащ. Странник решил, что телесное самочувствие должно иметь потенциал к улучшению.

Он внимательно прислушивался к своим новым ощущениям, однако отличить их от ощущений своего предшественника, пребывавшего в состоянии, которое Странник склонен был характеризовать как небытие, не представлялось возможным. Странник счел результаты инспекции своего экстерьера и самочувствия удовлетворительными и продолжил осмотр комнаты.

Туман, сопровождавший Странника с момента его воссоздания, почти рассеялся, забившись в утлы комнаты, и стало видно, что она несколько длиннее, чем казалась на первый взгляд. Окон или дверей не было видно – только прямоугольник стен и белый шпаклеванный потолок, но свет в комнате походил на дневной, причем довольно яркий..

В дальнем конце помещения сгруппировались предметы обстановки: столик черного дерева, на котором стояло несколько стаканов в серебряных подстаканниках, буфет с запыленным сервизом на полках, висящее на стене фарфоровое блюдо с живописной пасторалью и камин с мраморной плитой, по которой гуляли белые слоники. У столика стояли два кресла с плюшевой обивкой и высокими спинками; в одном из кресел кто-то сидел, укрывшись серым клетчатым пледом; в воздухе улавливался аромат свежезаваренного чая.

Соблюдая разумную осторожность, Странник подошел к столику и креслам.

– Присаживайтесь и составьте, пожалуйста, мне компанию, – сказал человек, сидевший в кресле.

У незнакомца было уверенное лицо бывшего партийного функционера с массивным лбом, пересеченным глубокими морщинами, и крупным носом, хорошо подходящим как седло для больших старомодных очков. Внешность вполне увязывалась с солидным вельветовым жилетом поверх фланелевой рубашки и не очень – с приколотым на жилетку значком в форме кроличьей головы, в котором Страннику почудилась эмблема «Плейбоя». Ноги сидящего были укрыты пледом, а рука держала стакан с чаем.

– Выпьете чаю? – спросил человек в жилете.

– Пожалуй, – согласился Странник и аккуратно присел на край кресла. – Только вначале было бы неплохо познакомиться.

– Успеется, – рассудил собеседник и взял со стоявшей рядом с его креслом маленькой жаровни чугунный бочковатый чайник с длинным изогнутым носиком.

Тут Странник заметил, что на столике, помимо пустых стаканов, стояли и серебряная вазочка с горкой сахарного песка, и чайное блюдце с нарезанным кружочками лимоном, и лежали две десертные ложечки, потемневшие от времени и с облупившимся по краям мельхиором. Хозяин комнаты наполнил стакан, пододвинул его гостю, и Странник автоматически сыпанул в чай сахара. Повторяя движения собеседника, подул на темную, исходящую паром жидкость и отхлебнул, вытягивая губы, чтобы не обжечься.

– Итак, можете задавать вопросы, – улыбнулся краем рта хозяин и оправил плед.

Странник помедлил, сгоняя в кучку разбежавшиеся мысли и придирчиво их сортируя по степени глупости.

– Наверное, странный вопрос, но что это за место?

Человек в жилете пожал плечами.

– Моя квартира. Место, где я живу.

– Понятно. А вы сами кто?

– Пенсионер, можно так сказать.

Сквозь толстые стекла очков он смотрел на Странника – доброжелательно, но в то же время как бы слегка свысока. Странник замялся.

– А что это у вас за значок? – спросил он первое, что пришло в голову.

– Это память, – задумчиво ответил старик. – Память о моем друге. Его звали Мартовский Заяц.

– Ага, – сказал Странник. – То есть вашего друга звали Мартовский Заяц, а вы сами, стало быть, Часовщик?

– Верно.

Странник оглянулся по сторонам. Он ожидал увидеть часы, множество часов – и пузатый будильник на полке буфета, и внушительную колоду красного дерева на полу с оправленным в золото циферблатом и спрятавшимся под стекло маятником, и настенные часы-домик с гирьками и кукушкой, и еще десятки других, тикающих и такающих, звенящих, дребезжащих, тренькающих и звякающих, больших и маленьких, старых и новых, всю эту армию стрелок и циферблатов, которую он почему-то проглядел, садясь в кресло. Но ничего этого не было.

– Вот они, – сказал Часовщик и показал на стол.

За пустыми стаканами спрятались маленькие часы на подставке в дешевом пластмассовом корпусе. Стрелочные, как им и полагалось. Они показывали половину восьмого.

– Одни?

– А зачем больше? В этом месте все равно нет времени.

– Это как? – удивился Странник. – Если времени нет, то... ничего нет. Ни движения, ни жизни, ничего. Но мы-то с вами разговариваем, двигаемся...

– Не понимай буквально, – поморщился старик. – Здешнее время – относительно. Для нас с тобой оно существует, но это субъективное восприятие. Посмотри на часы.

Странник снова взглянул на часы со стрелками. Теперь на них было четверть второго.

– Ах, вот как, – протянул он.

В течение минуты он напряженно наблюдал за циферблатом, но за этот промежуток произошло лишь одно изменение – минутная стрелка сдвинулась на одно деление, пробудив в душе Странника разочарование.

– Не отвлекайся, у тебя чай остыл, – напомнил Часовщик.

Странник отхлебнул из своего стакана, и вкус холодного чая показался ему омерзительным, а на поверхности жидкости к тому же плавали какие-то сизые пленки, маслянисто отсвечивающие и оседающие на стенках темными пятнами. Он поспешно отставил чай в сторону.

– Ничего, я налью снова, – миролюбиво предложил старик и взял пустой стакан.

– А у меня тоже есть часы, – вдруг вспомнил Странник и поднял руку.

На запястье блестел полоской металла браслет с восьмиугольным корпусом. Когда Странник поглядел на часы, черные палочки на жидкокристаллическом дисплее сложились в цифры «00:00». Странник задумчиво постучал по часам, нажал кнопку сбоку – ничего не изменилось.

– Странно, – сказал он. – Батарейка работает, но часы не идут. Что бы это значило?

– Они не идут, потому что я в них не верю, – заметил Часовщик и протянул Страннику стакан. – Пей, пока горячий.

– Спасибо. – Странник глотнул чаю, улыбнулся. – Вкусный. Вы что-то подмешали в него? Коньяк?

– Вот этот бальзам. – Часовщик налил в свой стакан немного жидкости из бутылки черного стекла, наводившей на мысль об аптекарских микстурах приклеенным к горлышку ярлычком с плохо различимой надписью. – Ароматный, и бодрит к тому же.

– Так все-таки насчет часов, – сказал Странник, поставив стакан. – Как так получается, что они не работают? При чем тут вы?

– Я же Часовщик. Я верю только в то, что принадлежит моему миру и соответствует его законам. Ты мог принести с собой сколько угодно электронных штучек, но для меня они ничего не значат.

– Но батарейка...

– Я не против того, чтобы литиевая батарейка создавала ток, проходящий через микросхему. Но отсчитывать время эти часы не смогут, потому что я не верю, что они на это способны. Да и вообще, здесь времени нет, как я уже сказал.

Странник покачал головой, испытывая недоумение. Он-то верит в то, что время может подчиняться движению пружин и шестеренок, – так почему бы Часовщику не поверить в кварцевый кристалл?

– А вы давно здесь? – спросил он.

Часовщик хмыкнул и не без ехидства заметил:

– Посмотри на часы, может, поймешь.

Стрелки показывали двадцать минут шестого.

– Ясно, – сказал Странник. – Вопрос поставлен некорректно. Спросим по-другому: у всего этого было начало? Или это место – ровесник Вселенной? Я лично сомневаюсь – большинство вещей здесь можно датировать серединой двадцатого...

Он замолчал, уставившись на часы. Дешевый корпус из черной пластмассы сменился лакированным дубом, в который был вделан солидный, с золотыми насечками, циферблат, а стрелки из простых черных палочек превратились в ажурные птичьи лапки.

– Много говоришь, – сказал Часовщик. – Чай опять остыл.

– А почему так быстро? – спросил Странник, морщась от глотка. – Ведь только что был нормальный чай, а теперь – какая-то гадость. Вы же сказали, здесь нет времени – значит, чай должен все время оставаться горячим.

– Здесь нет абсолютного времени, – сказал Часовщик. – Нет привычного тебе хода событий и последовательности. Но это сложно понять. Еще стакан?

Странник смотрел за тем, как Часовщик наливает чай и добавляет в него бальзам. Протягивая руку за стаканом, он случайно бросил взгляд на свою одежду и чуть не выронил чай – джинсы и майка неведомым образом сменились на черные бархатные штаны и шелковый платок, повязанный вокруг кружевного воротника батистовой рубашки. Откуда-то снизу поблескивали золотые пряжки на черных туфлях, еще пару минут назад бывших пропыленными кроссовками.

– Ух! – сказал Странник и благоговейно провел пальцем по своим штанам. На бархате осталась серебристая полоска потревоженного ворса.

– Чай стынет, – напомнил Часовщик, и Странник поспешно отхлебнул, а затем перевел взгляд на собеседника.

В комнате вроде бы стало темнее, хотя света еще оставалось достаточно, чтобы разглядеть метаморфозы одежды. На Часовщике был синий форменный сюртук с золотыми пуговицами, расстегнутый на груди. На голове обозначилась обширная плешь, зато гладкие щеки поросли бакенбардами. Часовщик прихлебывал чай, дуя на него между глотками, и поглядывал поверх очков на Странника с выражением легкой насмешки.

– Что это значит? – спросил Странник, стараясь сохранять невозмутимость, которую демонстрировал хозяин комнаты.

– Время, – объяснил Часовщик. – В обычном мире оно течет из точки А в точку В, а потом в точку С, и никак иначе. А здесь оно относительно. Поэтому оно может из А направиться в С, а потом вернуться в А через В. Нет единого потока – есть беспорядочные ручейки, противоречащие друг другу, и множество водоворотов. Но ты не обращай на это внимания. Просто добавь в чай побольше бальзаму.

Он глотнул чая, а Странник, последовавший его примеру, только обмакнул губы.

– Опять остыл, – пожаловался он.

– Что ж поделать, – вздохнул Часовщик. – Налью еще.

Странник смотрел, как его собеседник наливает чай, добавляет бальзам, протягивает стакан ему. Взял, отпил, оглядел себя. Теперь на нем была холщовая рубашка с завязками на груди и суконные штаны, перехваченные у колен. Внизу угадывались полосатые чулки и деревянные башмаки. Свет в комнате почти угас и стал походить на горение невидимой свечи, стоявшей на столе, а вся комната погрузилась в сумрак. Моргнув, Странник и в самом деле увидел свечу – высокую, бледную, распространяющую запах горелого сала. Фитиль мигал и кренился набок. Стол превратился в массивную дубовую столешницу, на которой стояли уже не стаканы, а глиняные кружки с потрескавшимися краями, черные изнутри и грязно-бурые снаружи.

Ощутив, как что-то щекочет щеку, Странник подхватил пальцами прядь волос, поднес к глазам. Это были его собственные волосы – почти седые и отросшие до самого воротника.

– Так, – протянул он. – Дела идут все хуже и хуже. Мы, часом, не обратимся в живые мумии после пары кружек?

Из темноты вынырнуло лицо подавшегося вперед Часовщика – обросшее седой бородой, с часто моргающими невидящими глазами за помутневшими стеклами. Одет он был в неопрятную мешковину, плед на ногах сменился козлиной шкурой с грязным, клочковатым мехом. Только голос остался прежним.

– Не волнуйся. Это хроноворот, о котором я предупреждал. Главное, выпей горячего чаю с бальзамом, и все вернется обратно. А смерти не бойся. Смерти здесь нет, ведь смерть – дело времени.

– Но жизнь тоже – дело времени, – возразил Странник, отпив чаю. – Нет смерти – нет жизни. Получается, что в этом мире жизнь весьма условна, как и все остальное.

– Получается так, – согласился Часовщик.

Вокруг посветлело, и Странник с удовольствием ощупал хлопковые брюки со стрелками и льняную рубашку с коротким рукавом.

– Значит, ты так и живешь? – спросил он Часовщика с оттенком жалости.

– По-моему, неплохо, – заметил тот. – Из двух зол надо выбирать меньшее. А смерть – это зло, или ты считаешь иначе?

– Лучше уж полноценная жизнь, которая кончается смертью, чем это, – покачал головой Странник и поставил стакан на стол. – А что за бальзам ты мне все время подливаешь?

Он взял в руку темную бутылочку. На пожелтевшем хрустящем ярлычке, пропитанном сахарином, можно было различить надпись: «Бальзам „Убик“ – великолепное средство для омоложения покойников. Отпускается строго по рецепту».

– Ага, – сказал Странник и вылез из кресла. – Для покойников, значит.

«Это место меня утомило», – подумал он и, вздохнув, начал откланиваться.

– Здесь, эф-ф-ф... дико интересно, но, кажется, мне пора. Спасибо за компанию, и все такое. Я пошел.

– Куда? – поднял брови Часовщик и саркастически хмыкнул.

Странник напряженно оглянулся. Дверей в квартире не было, только голые стены с нарисованными на бумажных обоях цветами. Стоя посреди комнаты, он чувствовал себя идиотом под насмешливым взглядом Часовщика.

– Ты не сможешь уйти отсюда, – сказал тот. – Раз уж ты попал в этот мир, ты обречен жить по его законам. По законам полужизни.

– Полужизни не бывает, – возразил Странник, борясь с искушением сесть в мягкое уютное кресло и отпить горячего сладкого чая. – Бывает либо жизнь, либо смерть. И надо иметь смелость... выбрать смерть там, где кончается жизнь.

В ногах появилась слабость. Кресло и стол притягивали Странника, он встряхнулся, чувствуя тоску и отчаяние, столь хорошо знакомые его предшественнику, распыленному в зеркальной комнате. Неожиданно он заметил, что на столе стоят лишь пустые стаканы и один полный, который он оставил, вставая, а ведь полных стаканов должно было быть три или четыре, не меньше. Руководствуясь неясной, но стремительной как озарение мыслью, Странник взял стакан и, морщась от неприятного, оставлявшего гнилостное послевкусие, напитка, опустошил до дна. И шумно выдохнул.

– Вот, – поднял он руку, демонстрируя часы на запястье. – Я верю в электронные часы, которые отмеряют линейное время, идущее из точки А в точку В, а потом в точку С, и никак иначе. Я верю, и, раз уж в этом мире субъективная логика превалирует над физическими законами, значит, моей веры достаточно, чтобы мир изменился.

Он посмотрел на часы. На дисплее загорелись цифры «00:01». И одновременно с этим стихло тиканье настольных часов, все это время незаметно вкрадывавшееся в беседу.

– Жаль, – вздохнул Часовщик. – Иногда так хочется с кем-то поговорить. Ты неплохой парень, но уже уходишь. Что ж, прощай.

Циферблат стрелочных часов на столе потемнел, а стекло треснуло. Мрамор каминной полки рассыпался сеткой трещин, по столешнице поползли червоточины, обивка кресел лопнула и полезла войлочными патлами. Мир вокруг Странника начал осыпаться, как сухая шелуха, и таять в лоскутах серого тумана. Обросший длинными волосами Часовщик с тонкими сухими руками и потемневшим, как кора дуба, лицом, накрылся с головой тлеющим и распадающимся на глазах пледом, прежде чем исчезнуть вместе со всем остальным.

Странная комната распалась без остатка; умерла.


\Undeground


• Open file 'underground'

• Too deep to open file. Abort(a), Retry(r), Dig(d)?


Прошло неизмеримо много времени, в течение которого он просто сидел без движения на твердой холодной поверхности, прежде чем тихий монотонный звук капающей воды, сырой холод бетонных плит и едва различимые серые контуры предметов, проступавшие сквозь залепившую глаза черноту, слились в его сознании воедино, образовав из бессвязного набора внешних факторов, воспринимаемых органами чувств, целостную картину, доступную логическому анализу. Тогда он встал.

Понятие времени вообще не существовало для него с тех пор, как он побывал в гостях у Часовщика, что вызывало странную двойственность ощущений: иногда казалось, что происходящее с ним либо уже было, либо еще только будет, а возможно, происходит не только с ним, а одновременно с еще каким-то другим человеком в другом измерении; подобное не то чтобы смущало Странника, но заставляло более настороженно относиться к своим чувствам и событиям окружающего мира.

А события имели место самые различные и совершенно не укладывались в рамки обыденности; но здесь уже помогало происхождение Странника, которое отсекло его сознание от привычки к обычным категориям, оставшимся уделом его предшественника по физической оболочке; поэтому он достаточно спокойно воспринимал перемещения из одной реальности в другую, стараясь всюду вести себя соответственно своему характеру и темпераменту, отличавшимся спокойствием и сдержанностью, а действовать исключительно взвешенно и разумно. Настолько взвешенно, насколько позволяли обстоятельства.

Сейчас перед ним простирался гигантской червоточиной в толще земли длинный бетонированный коридор, где приходилось передвигаться чуть ли не ощупью, впитывая по-кошачьи расширенными зрачками скудные отголоски дневного света, который просачивался сквозь изгибы каменной кишки. Странник воззвал к логике и направился в ту сторону, где освещение становилось ярче, а поскольку информации для построения выводов было недостаточно, то он воздерживался от гипотетических предположений, сказав самому себе: «Подождем расширения исходного информационного базиса».

Время вновь утратило линейность, свернувшись запутанным клубком, и реальность начала двоиться и множиться, создавая иллюзию бесконечности пути и повторения пройденного. Но Странник невозмутимо продолжал шагать и был вознагражден за терпение.

Когда источник света оказался совсем близко, стало возможным различать в деталях обстановку, однако увеличение освещенности не принесло разнообразия цветовой гаммы – бетонные стены в подтеках вечной сырости, покрытый грязными пятнами пол с шуршащей присыпкой из обвалившейся с потолка известки и проржавевшие трубы различного диаметра и, предположительно, водопроводного назначения – калибровали цветопередачу глазных нервов лишь по шкале оттенков серого, в диапазоне от грифельно-свинцового до мелово-пепельного. «Интересно, отчего мои мысли облечены в столь неестественно-вычурную форму?» – задумался Странник, разглядывая будто проколотую гигантской иглой скважину узкого колодца, уходящую сквозь потолок подземного туннеля в неразличимую высь. Неразличимую скорее всего не столько ввиду своей горнопроходческой глубины, хотя и это тоже присутствовало, сколько из-за потока дневного света, восхитительно белого, густого и сочного, как льющаяся с неба простокваша, который утапливал в своих струях горловину колодца и большую часть протяженности его стен.

Странник смотрел вверх, пока не затекла шея. После этого он опустил голову, сморгнул слезинки и вдруг вспомнил, как когда-то подчинялась, не здесь и не ему, но подчинялась сила гравитации. Избавив себя от мучительно долгих размышлений, он решительно подпрыгнул и обрел способность парить... которая длилась лишь краткий миг, пока его тело, оторвавшись от земли сантиметров на тридцать, висело в точке нулевой скорости. Попытка оказалась разочаровывающе неудачной.

С неохотой Странник покинул круг белого света и углубился в сгущающиеся с каждым шагом сумерки катакомб. Освещенные колодцы он встречал еще пару раз, но ни один из них не предоставлял возможности подняться наверх, хотя и приносил глоток света и пространства, разбавлявший гнетущую и давящую на плечи пришибленность низких подземных сводов. Встречались и ответвления, которые соблазняли свернуть в поисках разнообразия, но отпугивали могильной негостеприимностью сырых и непроглядно темных подземелий. Странник продолжал идти от колодца к колодцу, сохраняя внешне и внутренне невозмутимость, хотя от сырого спертого воздуха он начинал задыхаться, легкая одежда не спасала от холода, а ноги, разбитые часами топтания бетонной крошки, стало ощутимо ломить.

Спасаясь размышлениями, Странник заключил, что мир, где он находится, пронизан некой внутренней структурой, выдававшей его строгую соразмерность и логичность; такую логичность можно увидеть в строчках исходного кода программы или в геометрическом узоре. Эта же особенность настраивала на строгий рациональный лад и мысли Странника, но вместе с тем чувствовалась и некая бессвязность, которую в этот гармоничный мир могло внести только одно – присутствие человека.

В какой-то момент Странник почувствовал легкий сквозняк, идущий из бокового ответвления, и решился свернуть навстречу свежести и возможным переменам в характере походившего на затянувшуюся послеобеденную прогулку пребывания в подвальном мире. Струя чистого воздуха провела Странника сквозь подземелье, позволив избежать слепоты земляного червя, и он оказался в достаточно просторном помещении, пол в котором был выложен почти повсеместно разбитым кафелем, а стены взамен бесконечных железных кишок украшены прямоугольной трубой из гофрированной жести.

Помимо этого, желтый свет искусственного происхождения, исходящий от забранной в металлическую сетку лампы, позволял увидеть нескольких человек, сидевших вокруг массивного металлического бидона с ручками на горлышке, имевшего функциональное сходство со своей предшественницей – древнегреческой амфорой, ибо предназначался он для переноса жидкостей, от молока и кваса до бактериального питательного бульона или жидкого азота.

Люди были грязны и оборваны и не производили впечатления доброжелательных отзывчивых ребят, готовых помочь первому встречному. При виде Странника двое быстро встали и загородили собой бидон, а остальные вытащили из-под одежды нехитрые инструменты для установления контакта – складные ножи, обрезки труб, монтировки, гвоздодеры и портативные ломики – комплект начинающего дантиста. Странник экстраполировал особенности поведения детей подземелья и начал обдумывать возможность ретирады.

– Эй, ты! – сказал человек в рваном ватнике, поигрывая причудливой разновидностью слесарно-пыточного инструмента. – Подь сюды! Слышь, ты, чмо ушастое! Сюда давай, говорю!

Странник открыл рот и в двух словах обрисовал свое нежелание вступать в контакт с воинственно настроенной группировкой явно неадекватных людей, превосходящих его числом и агрессивностью намерений. Оба слова оказались близки и понятны обитателям подвала, и главарь промолвил уже более дружелюбно:

– Да ты не сцы, бить не будем. Мы люди мирные. Если кого мочканем, то за дело, не просто так. Ты сам кто такой? Откудова?

Странник сделал пару шагов навстречу опустившим оружие незнакомцам, сохраняя известную дистанцию.

– Я тут случайно оказался. И главное западло, понимаешь, в том, что я не помню ни черта. Как я сюда попал, почему – не знаю. Мозги, вишь, напрочь отшибло.

– Бывает, – покивал головой один из мужиков. – Загулял, да и нажрался небось. Ты, наверное, из Северного Прохода. Или из Грязных Дыр. Это тут недалеко.

– А может, он сверху? – спросил кто-то.

Мужики сосредоточенно обступили Странника.

– Да вы чего, мужики, как это – сверху? – заупрямился тот. – Я что, похож на того, кто сверху?

– Да как сказать, – задумался главарь в драном ватнике. – Прикид у тебя лажовый, да и вообще... странный ты малость. Лох лохом, а базаришь по фене. Точно не сверху?

– Да я даже не знаю, что там, – честно признался Странник. – Только эти туннели долбаные и видел. Да еще свое шмотье где-то потерял. А тут холодно, и согреться нечем...

– Свой пацан, – улыбнулся главарь и хлопнул Странника по плечу. – Давай горло прополощем за знакомство. Есть тут у нас кое-что для сугреву.

– Это? – Странник кивнул на бидон.

– Да не, это мы бензин сперли у верхних, до хаты тащим. А ты что, подумал, что это спиртяга? – главарь загукал, кривясь от хохота. – Слышь, мужики, он думал, что мы самогонку тащим!

Народ стал смеяться, хлопая себя по коленкам. Странник вежливо улыбнулся и, пытаясь скрыть омерзение, принюхался к запаху сивушных паров, которым повеяло из кожаной баклаги, извлеченной главарем из-за пазухи. Смешиваясь с ароматом немытых тел и пропотевших засаленных шмоток, этот запах производил необычайно сильное и колоритное амбре, энергично взывавшее к державшемуся из последних сил в борьбе с голодной судорогой желудку, и Странник понял, что один глоток таинственной жидкости свалит его вернее, чем удар кирпичом по затылку. Пытаясь изыскать способы хотя бы отсрочить прием спазмолитического токсина, он пустился в расспросы, принесшие ему немного полезной информации о клановом устройстве подземного мира, местоположении логова бензиновых воров – «прямо, три раза направо, пять раз налево и еще немного прямо», – способах приготовления самогона из опилок, железной стружки, старых портянок и галлюциногенного грибка, растущего в сырых и теплых местах, а также узнал, почему не любят верхних.

– Они, свиньи толстомордые, на нас кладут с верхотуры и все выходы в город перекрыли, а сами жируют в своих хоромах, чтоб им в штаны обделаться! Все, как один, уроды кретинистые, и ходят строем, как бакланы, короче, лохи они! За знакомство, – главарь жахнул самогона из алюминиевой кружки, занюхал рукавом, жадно втягивая сопли. Передал кружку Страннику и плеснул из баклаги нервно-паралитического напитка. – Будь здоров!

Странник осторожно взял в руки мятую кружку с исцарапанным верхом и почерневшим низом, по очереди обвел взглядом присутствующих, демонстрируя уважение к каждому в отдельности и ко всем вместе, поглядел в дно – дна не увидел и повторно обвел взглядом присутствующих.

– Да пей ты, чего зыришь! Не отрава! Пей! – заголосили мужики, с нетерпением ожидавшие своей очереди – кружка-то была одна на всех.

Странник обреченно сглотнул и медленно поднес кружку к губам, уже не рассчитывая на то, что случится чудо, которое спасет его от самоубийственного акта возлияния. Но таки случилось.


\Kata.com(b)


• Executing 'kata' file. Waiting for opponents'


Загримированный под негра человек, судя по виду, всю жизнь ползавший по сточным трубам – на чумазом лице сверкали лишь белки вытаращенных глаз, – вбежал в комнату с кафельным полом, увлекая за собой реющие в воздухе подобно крыльям ангела смерти рукава своей безразмерной шинели, и внес запах миазмов и предчувствие беды.

– Мужики! Артификсы идут! Шухер, мужики! – просипел он севшим голосом, в котором сквозь безумный ужас проскальзывали нотки радости.

Радость проявилась как предчувствие того, что в последующие минуты он оказался в центре всеобщего внимания, которого, видать, прежде редко удостаивался. Как-то само собой получилось, что и кружка сивухи перекочевала из рук Странника к грязному вестнику грозных событий. Обрадованный, что животворное, а вернее, живодерное пойло не попало в его желудок, Странник облегченно вздохнул и вместе с остальными прислушался к ставшему вполне различимым, хотя все еще хриплым, бормотанию мужика в шинели.

– Они скоро будут здесь, – объяснил мужик, заглатывая влагу из кружки, и утер рот тыльной стороной ладони, кожа на которой соперничала в чистоте с губами и подметками.

– Откуда идут? Далеко? Сколько их? – посыпались вопросы.

Кто-то потянул Странника за рукав. Невысокий парнишка, помоложе и поопрятней остальных, стрельнул глазами, приглашая отойти.

– Пошли отсюда, – сказал он негромко.

– А... эти? – спросил неуверенно Странник.

– Они еще полчаса будут репу морщить, – отмахнулся парнишка. – Начнут расспрашивать и рассусоливать, а если и побегут, то прямо на засаду нарвутся. Слюнтяи. Они бы и потырить у верхних ничего не смогли, если б не я. Пошли. Ты парень с головой, как я погляжу, нечего тебе с ними пропадать.

Он потащил Странника прочь, и они незамеченными покинули компанию. Приглядываясь к новому знакомому, Странник отметил, что под телогрейкой виднеется поношенный, но чистенький комбинезон, а лицо парня, несмотря на пучковатую щетину, проросшую на бледных впалых щеках, и утонувшие в омутах синяков глаза, производит благоприятное впечатление благодаря зачаткам разума и отсутствию грязи.

– Меня зовут Крекер Джо, – представился парень. – Пошли быстрее. Артификсы наверняка заметут этих лохов, но вряд ли станут искать дальше, чем в полукилометре отсюда. У них норма по числу голов.

– Крекер – это такой вкусный, хрустящий...

– Крекер – это злобный хакер, – оборвал парнишка.

– Так ты хакер? – спросил Странник. – И что же ты ломаешь? Какие программы?

– Был хакером, – помрачнел парень. – Там, наверху.

– Так ты сверху?

– А откуда ж, по-твоему? Здесь все сверху. Не в канализации же люди родятся. Все оттуда приходят. Кого выгоняют, кто спасается от наказания, а кто просто по дурости уходит. Обратно уже не вернешься, вот они и пытаются забыть о том, что когда-то сами были верхними. Разграничивают территорию, дерутся за пищу и воду, воруют кое-что из города, жутко гордясь этим.

– То есть наверху город, а это – канализация? – спросил Странник.

– Точно. Тебя, кстати, как зовут?

– Стра... Ник. Ник меня зовут.

– Не понял. «Ник» – это значит «кликуха». Так какой у тебя ник?

– Странник.

– Ясно.

– Можно вопрос?

– Да хоть тридцать два.

– Кто такие Артификсы? И почему из канализации нельзя выбраться? Бензин и пишу вы все-таки добываете?

Крекер Джо высморкался и начал объяснять.

– Отвечаю на запросы в режиме стека. Топливо и жратву мы добываем с большим риском, выбираясь наверх в потайных местах, которые не патрулируются Верхней Стражей. Наверху долго находиться нельзя – тебя распознают и заметут. Аннигиляция гарантирована. Теперь первый вопрос. Артификсы – фиксаторы искусственного разума – это не то люди, не то роботы, я точно не знаю, которые зачищают канализацию от вонючих крыс. От таких, как мы.

– Зачищают? Это значит убивают?

– Верняк. Их, кстати, никто и не видел, потому что из тех, кто видел, никто не выжил. Встреча с Артификсами – это круче, чем побитовый сдвиг в мозгах. Хотя, говорят, они в своем роде художники, но в живых никого не оставляют. Тем парням, похоже, обрыв коннекта светит. Жаль, бензин пропадет. Но я себе немного успел нацедить, – он показал спрятанную за пазухой жестяную колбу с отвинчивающейся крышкой.

– А почему им скоро конец?

– Видишь, труба дрожит? Такое бывает, если на нее направили струю из огнемета. Вода закипает, и все начинает трясти.

– Из огнемета? – Странник остановился. – Послушай, их еще можно спасти?

– Да ты что? – удивился парень. – У тебя хард-диск посыпался? Не ходи туда, ведь тебя вместе с ними ущучат!

Но Странник, не слушая, уже бежал обратно. Он успел к комнате с кафельным полом как раз вовремя, чтобы увидеть, как разбегаются люди, как с противоположной стороны комнаты появляются три черные жилистые фигуры, источающие жестокую предопределенность, и как начинается Зачистка.

Люди не все одинаково реагировали на появление Артификсов. Пока трое или четверо, топая разбитой обувью, взметая облачка цементной пыли и разбрасывая осколки кафельной плитки, мчались навстречу Страннику беспорядочной россыпью, как кучка подброшенного взмахом метлы уличного мусора – обрывков газет, клочков шерсти и лоскутов одежды, жухлых листьев и одноразовых пластмассовых стаканчиков, – остальные продолжали стоять, усыпленные обманчивой медлительностью и неторопливостью, с которой Артификсы вошли в помещение. Вошли и развернулись полукругом – двое с пулеметами по бокам, огнеметчик в середине.

Мужик, принесший известие о появлении аннигиляторной команды, все еще сжимал в руках алюминиевую кружку и успел только полуобернуться навстречу опасности, когда его товарищи уже разбегались прочь. Он тоже дернулся вначале, но тут же замер – мгновение, отведенное на спасение жизни, было упущено, а какая-то дремавшая до сей поры внутренняя гордость подсказала ему, что перед лицом неизбежного конца не стоит совершать лишних телодвижений. Он только мрачно посмотрел в дно опустевшей кружки и досадливо крякнул.

Главарь отщепенцев, возившийся с бидоном, который ему одному было явно не под силу сдвинуть с места, наоборот, заметался бессмысленно и бестолково, расходуя последние драгоценные мгновения на поклонение животному страху вместо по-человечески достойного осмысления неизбежности своей судьбы. Но ни он, и никто из бродяг не сумели избежать смерти.

С надоедливым стрекотом, не более тревожным, чем трещотка электродрели, заработали малокалиберные четырехствольные «чейнганы» в руках Артификсов, пучками огненных нитей исчерчивая пыльный воздух, сметая со стен остатки штукатурки, перерубая водопроводные трубы, отчего из взлохмаченных железных концов струями ударила горячая вода, сгущая клубами пара уже стоявший в комнате цементный туман. Красные зрачки целеуказателей гуляли по комнате, с нарочитой небрежностью расписывая зигзагами стены, вздыбливая пол фонтанами камней и грязи и как бы между делом разрезая убегающих людей, словно невидимой саблей полосуя набитые красными лоскутками подушки; тела грузно и бесформенно опадали на землю, и кровь, смешиваясь с каменной крошкой, образовывала отвратительную грязно-бурую кашу, распространявшую едва ощутимый, но страшный запах. Запах смерти.

Одному из бродяг почти удалось добежать до выхода из комнаты, где стоял Странник. Ленивые «чейнганы», позволявшие себе временами промахиваться и неэффективно расходовать боеприпасы, мгновенно скрестили на спине беглеца свои лазерные прицелы, и несчастный взорвался фонтаном кровавых брызг, окативших Странника едва ли не с головой. Странник медленно осмотрел себя. Капли крови лежали на пыльной порванной майке и грязных джинсах россыпью густых, не желающих впитываться в ткань гранатовых бисеринок, повисших на одежде, как замерзшие капельки воды на волосках мехового ворса. Странник осторожно стряхнул их.

Артификс с огнеметом нажал на спусковую скобу, и огненный язык вырос из черного раструба, пошел лизать неподвижные тела, обращать в пар кровь и воду, растекшиеся по полу, наткнулся на бидон с бензином и обтек его. Мгновением позже бидон взорвался.

Странник только успел отшатнуться за поворот коридора, выходившего в комнату, и поспешно закрылся полой изорванного плаща, когда на него полыхнуло жаром. Но сразу после этого, вместо того чтобы бежать без оглядки, он вошел обратно в комнату, превратившуюся в камеру крематория.

Пол, покрытый спекшейся цементной коркой с вкраплениями битого кафеля; закопченный потолок и стены с протянувшимися вдоль них обожженными трубами, искривленными напором клокочущей воды; разбросанные тут и там неопрятными кучами тряпья обугленные трупы – все это было щедро украшено полосами пламени, словно обрывками трепещущих алых лент, а в центре комнаты на месте злополучного бидона полыхал жаркий костер, упираясь столбом огня в потолок и растекаясь по нему гигантским цветком. Воздух, насыщенный едким дымом и нечистым паром, пропитанный гарью и вонью паленого мяса и шерсти, вибрирующий полупрозрачной стеной от жара огня – этот воздух грыз горло и жег глаза, вытравливая слезы страха и отвращения. И среди всего этого стояли Артификсы.

Экзоскафандры из черной матерчатой брони были оплетены шнурами соединительных трубок, закрепленное на подвесках оружие равнодушно светилось глазами электронных прицелов, готовое в любую секунду выполнить свою функцию разрушения. Забрала шлемов – похожие на глаз циклопа зеркальные полусферы – бесстрастно горели оранжевым пламенем напалма и дымились кипящей водой, хлещущей из прорванной трубы. Безликая смерть, упрятавшая свою беспощадную сущность под холодное отражение произведенной ею бойни. Странник задрожал.

Он прекрасно понимал, что убежать не сможет; его тело, замерзшее от холода катакомб и обожженное огнем пожара, уставшее от долгих блужданий и взбудораженное выбросом адреналина, трясло лихорадящей дрожью приговоренного к смерти, который почувствовал сиюминутную гибель. Странник не хотел умирать, потому что он лишь начал свой путь, он еще не успел понять, кто он такой и каково его предназначение, не успел открыть завесу своего прошлого и проникнуть в лабиринты грядущего. И одна лишь вспышка пламени или очередь выстрелов способны помешать всему этому. Странник уже был мертв однажды – до своего воскрешения. Он не хотел умереть вновь.

Артификсы медленно, будто бы нехотя, пересекали разгромленную комнату, приближаясь к Страннику, но, казалось, не замечали его. И Странник почувствовал, что его страх сменяется яростью. Сохраняя спасительную неподвижность, Странник осторожно повел плечами, высвобождаясь из плаща, и впился в приближающихся врагов напряженным взглядом, в котором не осталось ничего, кроме ожидания схватки.

Подспудно он даже жаждал боя, иначе зачем бы он пошел навстречу этим безликим убийцам? Он не знал, есть ли у него хотя бы один шанс на победу, но зато понимал, что если в этом мире возможно чудо, то он способен его сотворить. Он осторожно расправил грудь, и кожаный плащ сполз на сгибы локтей. Где-то на грани сознания вдруг зазвучал бессловесный голос – или это была его собственная мысль? – который произнес; «Они ограничены рамками своего собственного мира. Ты – нет».

Он распрямил руки, и плащ с легким шорохом начал падать вниз – двое Артификсов уже подошли к Страннику на расстояние нескольких шагов, обходя его с боков, а третий держался чуть сзади. В тот момент, когда соскользнули рукава, Странник сжал правую руку на кожаной подкладке и взмахнул ею, отправляя в полет черную птицу с распростертыми крыльями, а сам припал к земле, как готовящийся к прыжку тигр, Застрекотал пулемет боевика, который стоял слева, – правый замешкался, и расцветающая узором сквозных отверстий черная птица опустилась на Артификса, обхватив его голову своими изрешеченными крыльями. Странник рванулся с места, выбрасывая назад подошвами ботинок комки грязи и щепотки пыли, и в два прыжка оказался возле первого из солдат, не успевшего навести на него пулемет. Открытой ладонью Странник впечатал рисунок своих линий судьбы в зеркальный пластик черного шлема, другой рукой схватил оружие противника, вовлекая безмолвного Артификса в кружение боевого танца древнего самурая, овладевающего мечом своего врага.

Движение вверх – рука скользит к спусковой кнопке, почти мечтательно задержавшись на ней, вдавливает спуск – и голова запутавшегося в плаще Артификса разлетается вдребезги, как хрустальная ваза, попавшая под чугунный лом. Движение вниз – и свободная рука ложится на приклад пулемета, чтобы круговоротом рулевого колеса сбросить с оружия беспомощные руки соперника. И напоследок – дробящий жестокий удар прикладом в забрало Артификса, от которого рассыпается сеткой трещин отраженное лицо Странника со сведенными в жесткую черту губами и горящими жаждой победы глазами. Он знал: жизнь можно купить ценой чужой смерти.

Третий боевик уже навел на Странника прицел огнемета. Не оставляя ни мига на раздумья, Странник кинулся к стене, избегая сдирающей кожу огненными лапами струи напалма, прыгнул на шведскую стенку параллельных труб, как на лестницу из железных ступеней, и взбежал по ней чуть не до самого потолка. И оставляя позади и под собой испепеляюще-жаркую струю жидкого пламени, Странник нашел тот единственный момент, когда в безумно-дерзком прыжке-полете он смог вонзить в Артификса очередь из трофейного пулемета.

Отбросив оружие, чтобы не повредить руки при падении, он приземлился в кашу из обломков кафеля, бетонной крошки и стреляных гильз, перекатился через голову и вскочил на ноги, чувствуя, как горят ободранные локти и плечи и как впились в спину острые осколки. Огнеметчик все еще стоял на ногах, целясь в Странника, и тот побежал по дуге, опережая на каждом шаге движение прицела. Добежал и схватил Артификса за обмотку скафандра, заставляя войти вместе с собой в движение по спирали. Зашипел огнемет, выплевывая очередную порцию напалма, – на этот раз в того бойца, который остался без оружия. Боевик захлебнулся беззвучным криком, утонув в огненном бутоне пиротехнического ада, а в это время Странник исторг из своих легких весь накопленный воздух с выжженным до последней молекулы кислородом в истошно-яростном вопле, с которым он сжал руки на шее Артификса, сворачивая шейные позвонки.

Когда все стихло – и отголосок крика, и барахтанье умиравшего в огне боевика, – Странник медленно опустился на землю вместе с обмякшим телом, которое он бережно держал в руках. На него накатило опустошение, и даже чувство победы, достигнутой поистине сверхъестественным способом, не в состоянии было разбудить радость в его сердце. Если такова цена жизни в этом мире, стоит ли мир того, чтобы существовать?

Тихо потрескивавшее пламя, которое деловито пожирало трупы, не могло дать ответ.


\Cyberjack


• Open file 'cyberjack.dat'

• Warning: file is hacked by Big Bad Boy

• Ex-xec-cute an-nyway?


Крекер стоял там, где его оставил Странник, не дальше и не ближе. Завидев Странника, он замахал руками и указал в узкий боковой проход, по которому они и побежали.

– Ну что? – спросил Крекер через минуту, когда они перешли на шаг, изрядно попетляв в лабиринте канализации, и отдышались. – Огреб мегабайт траблов на свою задницу? Увидел Артификсов? Как бы они теперь за нами не увязались, байты семибитовые!

– А почему нельзя вернуться наверх? – вопросом на вопрос ответил Странник, не стремясь афишировать свою победу. – Подделать документы, например. Или у вас электронные паспорта? Так это еще проще, ты же хакер.

– Ага, как же! Большого Брата не обманешь. Уж я-то знаю. Если ты внутри системы, еще можно что-то сделать, но когда тебя вычеркнули из реестра – все, сливай файлы. Доступ обрубают на фиг, и уже не пропихнешься. Ни одной лазейки. Сторожевая система держится на искусственном разуме пятого поколения, против человека он – бог. А если ты не гражданин, то наверху не проживешь и дня. Засветишься, как экзешник в пустом каталоге.

– Так-таки ни одной лазейки? – усомнился Странник. – Быть такого не может.

Парень тяжело посмотрел на Странника, но не проронил больше ни слова, пока они не пришли в небольшое убежище, где жили еще полдюжины отщепенцев. Появление двоих было встречено угрюмыми взглядами и редкими расспросами, которые удалось удовлетворить короткими бессодержательными ответами. Минуя большую комнату с закопченными стенами и потолком, в которой на выщербленном цементном полу чернели остатки костровища, Крекер и Странник прошли в небольшое темное помещение, где не было ни естественного, ни искусственного света, только отблески тусклого фонаря, стоявшего в соседней комнате.

– Сейчас. – Крекер достал откуда-то кусок мешковины, смочил бензином и обмотал вокруг прута арматуры. Поджег этот факел обильно искрящейся, но с трудом выдавливающей из себя огонь кремниевой зажигалкой – язычки пламени, поползшие по тряпке, были пропорциональны скупости руки, отмерявшей горючее. – Пошли.

Минут через десять Странник окончательно сбился с направления и перестал запоминать дорогу – оставалось надеяться, что парнишка с факелом найдет обратный путь. На все расспросы о том, куда они идут, новоявленный Сусанин отвечал скупо и расплывчато, будто отмахиваясь от докучливого ребенка, мешающего размышлять о серьезных вещах. Странник понял лишь то, что они идут к выходу наверх, хотя для этого приходилось спускаться все глубже и глубже в подземелья. Примерно через полчаса Крекер Джо остановился в раздумье.

– Что, дорогу забыл? – спросил Странник довольно сурово – факельное шествие по сырым, холодным и вонючим лабиринтам не пришлось ему по душе.

– Да нет, – ответил парень. – Просто на этом месте я всегда сбиваюсь. Софтовый модуль барахлить начинает – наверное, где-то недалеко сильный магнит наводку дает. Пошли направо – вот моя отметка.

На стене белела меловая черта. Странник догнал уверенно зашагавшего в чернильную дыру длинного коридора Крекера, тронул его за плечо.

– Софтовый модуль, говоришь?

– Ага. – Парень откинул волосы с виска, и Странник увидел, что над ухом у него металлический разъем с торчащим бугорком залитого в пластик нейрочипа. – Трехмерная карта этих анальных подвалов. А ты думал, я по памяти шпарю, не останавливаясь? Не, братан, я наверху, когда врубился, что придется в канализации ныкаться, не пожалел бабок за эту примочку. Потом дополнил кое-что – модуль перезаписываемый, можно на миникомпе все, что хочешь, туда забить. Хотел еще внешней памяти прикупить, а то родная глючить стала, инфу теряет, да бабла не хватило.

– Круто, – заметил Странник. – И что, у вас все с этими штуками ходят?

– Да ты что! – махнул рукой Крекер. – Разъем только в подпольной лаборатории можно сделать, а уж софт для него достать – целая проблема, хоть сам пиши. У нас же нейротехнологии под запретом, за одно это тебя Артификсы сцапают. А я к тому же за хакерство под аннигиляционную статью попал.

– Так тебя должны были уничтожить? Как врага общества?

– Ну да. Но я же хакер – я успел свалить, когда жареным запахло. Жаль, правда, что засветился по-ламерски.

– Суровая у вас система – чуть что, аннигиляция, и никакого перевоспитания?

– Политика общества, – пожал плечами Крекер. – Большой Брат считает, что рациональнее потратить ресурсы на добропорядочных граждан, чем перевоспитывать преступников. И кстати, почему «у вас»? У нас. Ты-то сам из города, не под землей же ты родился?

– Ну да, – замялся Странник. – Но у меня вроде как память отшибло – ничего не помню до того, как в канализацию попал.

– Наверное, ты кривой софт поюзал, – сказал Крекер. – Бывает. Смотри, мы почти пришли.

Он остановился перед маленькой узкой лестницей, уводившей куда-то в глубь каменной глыбы, которой закончился коридор.

– Посвети мне, там внизу дверь, – сказал Крекер, передав факел Страннику, и спустился на несколько ступеней вниз.

Странник молчал, пока парень возился с запорами массивной железной двери, которая натужно завизжала, поворачиваясь в петлях. Зато когда они прошли, нагнувшись, под низкие своды и очутились в небольшой круглой комнате, Странник не смог сдержать удивленного вздоха.

Стены и потолок комнаты были облицованы панелями из материала, напоминавшего черный кварц. Они тускло светились, отражая свет факела и создавая равномерное освещение в походившей на черный шар комнате. Но еще большее удивление вызывал сооруженный посреди пола из гладких каменных плит колодец восьмиугольной формы, залитый непроницаемо черной жидкостью, даже не отсвечивающей, а будто проглатывающей свет. Это была не вода, не нефть, не что-либо еще – сама абсолютная пустота как будто сгустилась в этом месте, и жидкостью Странник назвал ее только потому, что привык видеть в колодцах воду.

– Видал? – ухмыльнулся Крекер, нагнувшись над колодцем, в котором ничего не отразилось. – Киберпространственный портал. Начало и конец нашего мира. Скелет всей информационной модели.

– Почему ты так решил? – спросил Странник не столько для того, чтобы оспорить Крекера, сколько чтобы получить дополнительную информацию.

– Здесь миникомп работает. Без питания, без подключения к сети – просто работает, и все. Я могу общаться с моими приятелями, которые остались наверху, могу посылать письма в правительство и рассказывать им, какие они на самом деле уроды, могу узнавать новости и слушать радиопередачи. И все это без каких-либо средств связи. Я проверял – миникомп работает только в этой комнате. Да и потом, я много чего разузнал, разной информации нагреб в сети.

Он воткнул факел в углубление в стене и уселся прямо на пол, скрестив ноги. Вытащил из-за пазухи пластиковую тетрадку ноутбука, раскрыл ее жестом фокусника и пробежался пальцами по клавишам.

– Помнишь, я говорил тебе, что здесь находится выход на поверхность? В общем, это не совсем так. Это действительно выход, но... я не знаю, как он работает.

Странник осторожно присел на край колодца, наклонился к нему – ничего рассмотреть внутри по-прежнему не удавалось.

– Я ничего твердо не знаю, одни лишь предположения, – пробормотал Крекер, и в глазах его появилось выражение, похожее на детскую обиду. – Понимаешь, вернуться наверх невозможно. Там ты преступник, на тебя все охотятся, бывшие друзья будут шарахаться от тебя как от чумы; Артификсы возьмут твой след, едва лишь ты вступишь в контакт с кем-нибудь из зарегистрированных граждан. Для того чтобы вернуться в систему, нужно изменить свои файлы так, будто ты заново родился, а это означает кучу оверрайтов, доступ ко многим базам данных – самому крутому хакеру это не под силу, даже если он внутри системы, а не снаружи, как я. Большой Брат может упустить тебя в реальном мире, но в киберпространстве он бог, ведь на его стороне ИскИн – думающий компьютер. Но есть шанс, что можно пройти через точку входа. И эта точка находится вот здесь.

Он тоже подошел к колодцу, оперся руками о край. Странник заметил, что пальцы левой руки у хакера почти черные.

– Что с рукой?

– А это я пробовал залезть в колодец, – горько улыбнулся Крекер. – Пальцы ничего, только чувствительность потеряли. Но это потому, что я сразу же вытащил руку. Сунул бы голову – и привет.

Он коротко засмеялся.

– Эта штука никого живого не пропустит. Войти в нее – верная смерть, ведь только тогда ты сможешь родиться заново, а иначе возникнет парадокс – человек, живущий в двух телах одновременно.

– А если ты все-таки пройдешь, что тогда? – спросил Странник.

– Что тогда? Ты родишься заново и снова окажешься внутри системы, чистый, как младенец. Но при этом сохранишь свою память и навыки, и, я надеюсь, даже это, – Крекер щелкнул себя по разъему над ухом. – Но только здесь не пройти, пока колодец заполнен Черной Водой.

– Черная Вода?

– Да. Но в зависимости от формы называют по-разному.

В руках Крекера неизвестно откуда появился предмет, более чем неожиданный в таком месте. С длинной рукоятью из резиновых колец и ременной петлей, с узким серебристым лезвием и клыками зазубрин, источающий тяжесть и холод закаленной стали альпинистский ледоруб. Крекер перехватил рукоять, примериваясь для удара.

– В этом есть своя логика, – сказал он, прищурясь, как ковбой перед стрельбой. – Вход в кибертуннель нельзя взломать с помощью программ и паролей. Но зато это можно сделать обычным ледорубом!

На последних словах он размахнулся и обрушил удар в пустоту колодца. И бесформенная поверхность вдруг сверкнула вспышкой полированной стали, отражением искаженного лица Крекера и сосредоточенно-внимательного Странника, пошла сеткой трещин от того места, где вскипел белой пеной кристальной крошки шрам от удара – и тут же волной мелкой ряби снова растворилась в небытии. Ледоруб отскочил с тугим звоном, дождь мелких осколков брызнул из-под лезвия.

– Черный Лед. Самая лучшая защита от взломщиков. Кто бы мог подумать, что несчастному хакеру, убежавшему в подземелье без запасных батареек к миникомпу, придет в голову взять с собой ледоруб?

И он ударил снова. Удар был направлен наискось, так что целая россыпь черных осколков хлестнула по каменному полу. Странник заметил, что в углу лежит горка черной пыли, – Крекер, проследив его взгляд, кивнул.

– Сметаю в кучу. Твердые и холодные, пораниться можно. Я здесь четыре месяца, уже немало нарубил. И-эх! – Он снова ударил по черному зеркалу, лишь на мгновение обретшему форму от соприкосновения с лезвием.

– А почему ледоруб? Огнем растопить не пробовал? – спросил Странник.

– Все пробовал, – отозвался Крекер. – Ничто другое эту хрень не берет. Вычерпать ее невозможно, любой предмет просто проваливается сквозь нее и исчезает – я целую кучу камней натаскал, думал, удастся завалить колодец – ничего не вышло. Только этот стальной клык делает дело. Обычные ножи тоже не годятся. К тому же работа продвигается не слишком быстро, так что, если ты захочешь мне помочь, я возражать не буду.

Он ударил снова. В комнате ощутимо запахло чем-то едким, напоминающим запах сгоревшей изоляции.

– А откуда ты знаешь, что этот колодец имеет дно? – спросил Странник. – Почему ты вообще уверен, что это колодец Возрождения?

Крекер опустил ледоруб, повернул к Страннику лицо, взмокшее от пота, с воспаленными, покрытыми кровяной сеткой капилляров глазами. Над дрожащей верхней губой появилась бусинка крови – ударил осколок.

– А во что я должен верить? В то, что я, как и все остальные, сгнию в этом вонючем подземелье? Или что меня убьют Артификсы? Или прикончат другие бродяги из-за куска хлеба? Я не хочу просто сдохнуть, как червяк! Я вернусь в систему и устрою свои дела по-умному. Я стану богат и свободен настолько, чтобы жить по правилам и при этом плевать на них! Я обману систему и стану самым крутым хакером этого чертова мира! Я выживу, в конце концов!

Он перевел дыхание и оправил волосы. Добавил, уже спокойнее:

– Почему я так уверен, что колодец даст мне вторую жизнь? Но ведь это точка схождения, это же очевидно, Точка, где информационная модель мира соприкасается с ее физической оболочкой. Ты ведь наверняка изучал в школе космологию. Диалектика объективного идеализма. Первичность информационной структуры признана всеми существующими доктринами. И такая штука, как точка схождения, описана во многих трудах, а ее существование доказано у Винера – Макинтоша. Наверное, они сами ее видели, А если это не так – тогда остается только закоротить мозги или сжечь хард-диск.

Крекер снова взялся за ледоруб.

– Я сломаю этот лед, – процедил он сквозь зубы.

Странник вытащил из кармана очки с тонированными стеклами. Оправа треснула, но еще держалась.

– Возьми, – сказал он. – Глаза от осколков защищает.

Парень молча взял очки. Пока он их надевал, Странник встал на край колодца.

– Значит, рождения не бывает без смерти, – сказал он тихо, так что даже Крекер не услышал. – Что ж, если это защита, защита от тех, кто родился в этом мире, тогда я пройду. Ведь я-то уж наверняка родился в другой реальности.

Он набрал воздуха в легкие.

– С праздником тебя, Странник. С днем перерождения.

И шагнул в колодец, полный необъятной тьмы.

## Folder III

C: \Program Files\Нелицензионное ПО

\Victory

• Open file Victory.gone'

• Error: no such file or directory

• System confused: maybe file Victory' is gone?


Виктория – удивительная девушка, напрочь лишенная каких-либо связей с действительностью, необычайно привлекательная и с каким-то непостижимым взглядом на жизнь. Несмотря на то что мы встречаемся уже достаточно давно, я с трепетом ожидаю новой встречи, теребя в руках букетик цветов и поминутно поглядывая на часы. Каждое свидание как первое – а все потому, что не знаешь, что на этот раз взбредет Вике в голову.

И вот она появляется – сердце застывает, трудно сказать, от счастья или опасения провалить любовный экзамен. Для чего она мне нужна, ума не приложу – есть же у меня Маринка, надежная, добрая, спокойная подруга. А для чего я нужен Виктории, я – обычный офисный работник со скромной зарплатой – просто не понимаю. Ей бы ездить в лимузинах и ходить в казино под руку с денежными тузами. Именно это нравится большинству девушек, похожих на нее.

Грива черных волосы рассыпается поверх откинутого капюшона легкой шубки, облегающей стройную фигуру; ноги в лосинах и высоких сапогах несут девушку изящной поступью фотомодели. На лице, аристократически бледном, точеном, словно камея из слоновой кости, лежит умеренная косметика, оттеняющая огромные блестящие глаза, которые смотрят дерзко и загадочно. Такие женщины рождаются для того, чтобы быть царицами. Что она нашла во мне?

– Салют, малыш. Как дела у нашего льва триггеров и интерраптов?

– Нормально, – улыбаюсь я. – А у тебя все хорошо?

– У меня дела, как погода на Кот д'Азюр. Великолепно, но временами бывают циклоны, Но не сегодня, – сверкает она зубами, белыми как... ну как жемчуг, не иначе.

– Пойдем в клуб? – предлагаю я. – Хочешь танцевать?

– Потом. Давай пройдемся – хочется подышать свежим воздухом.

Удивительно, но я так мало о ней знаю. Где она живет, на какие средства, чем занимается, кроме того что ходит по клубам, картинным галереям, уличным выставкам и джазовым концертам, – не знаю. Совсем немного ведаю о ее привычках и увлечениях. Но зато мне очень хорошо известно, что с ней не бывает скучно – Вику не надо развлекать, она сама найдет развлечение для нас обоих.

– Достань мне звезду с неба, а?

Вот это я и имею в виду. Придется теперь изворачиваться, ведь если я скажу: «Это невозможно», она обидится. Ага, на рекламном плакате изображены звезды. Залезаю на столб, к которому подвешен баннер, и перочинным ножиком вырезаю звезду. Не совсем то, что она имела в виду, но сойдет. Вика смеется.

– Эй, парень, дашь девчонку напрокат? – какие-то ребята в кожаных куртках, ухмыляясь, окружают нас.

Как некстати. Серьезных неприятностей, положим, не будет, все-таки улица людная, да и постового я недалеко отсюда видел, но ведь перед Викой я буду выглядеть слабаком, если полезу драться и бесславно получу по зубам. А какие есть еще варианты?

– А может, меня возьмете? – спрашиваю, улыбаясь. – Я тоже красивый и танцевать умею.

– Нет, парень, если тебя можно так назвать, – отвечает один из ребят. – Мы предпочитаем девушек и мотоциклы. Гомики нас не интересуют.

– Какое совпадение, я тоже люблю мотоциклы. Может, мы все-таки поладим? Вы на японцах гоняете или на американцах?

– «Харлей» – лучшая марка! – заявляет бескомпромиссно предводитель рокеров.

– Отлично! А у меня как раз лошадка стоит в паре шагов отсюда. Хотите, покажу?

Мы проходим с полсотни шагов в сторону ближайшего ночного клуба. У входа стоят, беседуя, охранник и патрульный. При нашем приближении оглядываются; рокеры тихо сворачивают в переулок.

– Как-нибудь в другой раз, – прощаюсь я с ними и оборачиваюсь к Виктории: – Я бы мог их успокоить в два счета, да только не хотелось портить тебе настроение, устраивая мордобой.

– Ничего, ты и так неплохо выкрутился, – улыбается она.

– Дипломатия – зер гут! – тут же провозглашаю я.

Мы входим в клуб и какое-то время танцуем, пьем коктейли и слушаем музыку. Потом Виктория просит меня организовать что-нибудь повеселее; я договариваюсь с музыкантами, которые играют вживую, чтобы они пустили меня на сцену. Почти полчаса мы жарим этнический рок – я на японских барабанах, парни на электронных инструментах. Публика в экстазе, Вике тоже нравится. Я ставлю парням выпивку, они благодарят меня – им же за выступление еще и деньги платят. Из клуба выхожу мокрый и уставший, но зато довольный. Вике весело, значит, и мне хорошо.

– Слава, – говорит Виктория, когда мы с ней медленно прогуливаемся по какой-то тихой аллее. – Ты отличный парень, Славик. Веселый, находчивый, не раздолбай и не зануда. Да и программист, наверное, хороший, Но почему-то ты выбрал себе не такую девушку, как я. Почему-то выбрал другую, обычную. Скажи, неужели тебе кажется, что мы были бы плохой парой? Или что твоя Марина тебе подходит больше, чем я?

Я шокирован и молчу. Ну откуда она знает про Марину? Я ведь ничего ей не говорил, общих знакомых у нас с Викой нет. Откуда? И что мне теперь сказать? Что я действительно тянусь к спокойствию и определенности, которые мне дает близость с Маринкой? Что мне не нравится бесконечная игра случая в отношениях с Викой? А так ли не нравится? Или просто голос разума нашептывает держаться проторенного, хорошо известного фарватера? А что говорит сердце, ведь принято в таких случаях у него консультироваться? В чью пользу постукивает мое четырехкамерное душехранилище?

– Вика, прости, пожалуйста. С тобой очень здорово проводить время. Но я не могу жить так, как ты, в постоянном отрыве. Мне... любому человеку моего типа нужна какая-то стабильность, опора. У нас с тобой этого нет...

Господи, какой я идиот! Сказать такое! Как язык-то вражий повернулся, как я вообще позволил ему так поворачиваться!

– Ну тогда прости и меня, – грустно отвечает Виктория. – Зря мы с тобой встречались. Я надеялась, что мне удастся разбудить в тебе жажду жизни... интересной жизни. А ты привык жить по правилам, тебе не нравится неопределенность. Что ж, тогда прощай! Видать, у нас с тобой действительно ничего не получится.

Она отнимает свою руку из моей и уходит, а я стою, как болван, и ничего не делаю. Догнать, попросить прощения, сказать, что ошибся, – нет, я даю ей уйти. Забываю о том, как весело было вместе с ней, думаю только о себе. Да, жить проще, когда все известно заранее – и в отношениях с женщиной в том числе. Но проще – не значит лучше.

Виктория ушла, а мне не всю же ночь стоять на пустой улице! Иду в бар и заказываю выпивки. Пиво, виски с коньяком, водочка с минералкой и джин с тоником – душа болит и просит забвения. Дурацкий вечер в завершение дурацкого дня. Как все нескладно получилось!

На стойку бара, у которой я припарковался, падает высохший древесный лист. Долго и тупо смотрю на него – второй раз за день, откуда они только берутся, черт их дери! – и смахиваю на пол, чтобы освободить место для очередной порции. Пить, так пить!


\Outstream


• Cannot write output file

• Out of space: disk fool?


Я дошел до дверей квартиры, с трудом, да что там, поистине с титаническими усилиями переставляя ноги. Тянуло опуститься где-нибудь на ступеньку и сжаться в маленький тихий беспомощный комок усталости и грусти, но я натужно дышал и взбирался по небольшой лестнице в парадном, как по высокогорному перевалу на штурм семитысячной вершины.

Отходняк после адреналинового всплеска, спровоцированного рандеву с начальником, вкупе с опьянением от совершенных в «Ночной мимозе» возлияний основательно ослабили подколенные связки, а отчаяние, вызванное разрывом с Викторией, вынудило рассудок вместо того, чтобы решать вопрос, как добраться до теплой постели и стакана чаю с лимоном, озаботиться другим вопросом – зачем? В смысле, кому все это надо и зачем я вообще живу?

С такими вопросами в голове очень легко все на свете послать на три буквы и очень тяжело – что-нибудь сделать, например, открыть непослушными спьяну руками дверной замок.

Открыл. Герой угасающего, как последняя утренняя звезда, сознания. Теперь войти внутрь, что-нибудь сделать, чтобы стало тепло и приятно, и отрубиться. И пусть мозги наполнит белый шум унылого завтрашнего дня. Если он наступит, этот день. Хотя сейчас мне абсолютно пофиг, наступит или нет. Несомненно, ждет меня депрессняк, но хуже, чем нынче, уже не будет, ибо я нахожусь на дне потенциальной ямы графика своего поганого самочувствия. Сто двадцать баллов по персональному дерьмометру – на сотню больше, чем у меня когда-нибудь бывало. Закрой дверь, болван! Себе говорю.

Сейчас самым правильным было бы хлебнуть горячего чая и улечься спать. Естественно, я так не сделаю. Я поищу спиртного – нажираться, так вдребезги. Знающие люди говорят, что алкоголь на определенном этапе вымывает все мысли из головы – и плохие, и хорошие; самое время проверить, так ли это, а то ведь стыдно сказать – за всю свою сознательную жизнь ни разу не напился. Но, вот беда, спиртного я дома не держу. А где его достать? Правильно, в магазине. А магазин на улице, и не работает к тому же, по случаю ночного времени. Что остается? Может быть, димедрол, употребленный не по назначению?

Димедрола у меня, конечно, тоже нет. Откуда? Аллергией я не страдаю, В детской больнице, где я лежал в третьем классе на обследовании, ребята баловались скополамином и мне предлагали, но я отказался и нажаловался медсестре. Заработал на плюшки от сверстников, правда, до выписки оставался всего один день. Позже, в институте, один парень-таджик приторговывал травкой, но в те годы я был склонен нюхать только книжную пыль. Вообще, интересный синдром – можно очень долго держаться нормальной жизни, а потом в какой-то момент при сопутствующих обстоятельствах сносит крышу, и тогда пускаешься во все тяжкие, словно святоша, которому в последний день жизни приспичило добыть путевку в ад. Ладно, дурмана мне не достать. Но есть еще Омнисенс.

В пьяном виде в виртуал выходить тяжелее – мозг увлечен собственными видениями и плохо воспринимает смоделированную реальность. Часто бывает самопроизвольный разрыв связи, когда выпадаешь обратно в реальный мир, – просто теряется концентрация на подсознательном уровне. Но глас разума – что говорит мне глас разума? Фигня все, говорит он! Сейчас выйду в сеть и нарежу в мелкие кусочки какого-нибудь тролля на Драгонлэнд-арене или подстрелю пару фрицев – ха, пару сотен фрицев! – в Блицкриг-зоне. И плевать на вирусы!

Разум, несомненно, управляет человеком. Но иногда человек напивается – и тогда разум в пролете, рулят инстинкты. А они у меня, как у всех нормальных людей, примитивные до тошноты. Подраться и потрахаться, желательно с представителем биологического вида хомо сапиенс-эротикус. Второе желание обломалось, хотя в принципе сеть кишит хакерскими порномодулями – но я никогда не задумывался о том, как их достать, не засветившись перед виртуальной полицией. Остается первое, виртуальная драка – развлечение всех недоделанных избранников судьбы. Но для чего судьба обычно избирает человека? Для пинка под зад! (Как смешно я шучу!)

Надеть наушники, очки – что там еще? Запутаться можно в этих проводах. И чего я не купил себе аппаратуру поновее, с дистанционным контактом? Деньги берег. А на что берег, спрашивается? На поездку с Викой на Сицилию? Тьфу! Поеду с Маринкой в Васюкинск. Ничего, что сердито, зато дешево. Епс, да где же эта менюшка! Ага, вот. Подводим курсор... рука дрожит, падла. Врезать бы молотком! Ничего, сейчас войдем в сеть – и начнется кровавый беспредел! На недетские игры аккаунт платный, ну да мне не жалко, хоть развлекусь. Ну, даешь коннект! Давай, давай, хост найден, идет загрузка, инициализация... Что за хрень?!

Я выпал из кресла, получив неслабый удар по мозгам, оборвавший мой примитивный и жалкий, как детский мат, депрессивно-агрессивный поток сознания. Есть такой термин – виртсатори, виртуальное просветление, когда через сеть неожиданно прорывается нефильтрованный блок информации, слишком мощный для восприятия. Поскольку в момент подключения к сети мозг находится в состоянии гиперактивности, то результатом является сильный психический шок, приводящий к потере сознания, иногда с последующей амнезией.

Самое интересное это то, что подобные выбросы информации зачастую производят некие сдвиги на уровне подсознания; многие пострадавшие открывали в себе чуть ли не экстрасенсорные способности, хотя большинство ничего не открывало, а закрывало свою нормальную жизнь, становясь психически неполноценными людьми. Так или иначе, в последнее время в связи с возросшей надежностью Омнисенса подобные случаи почти прекратились, Но мне, конечно, повезло.


\Encounter


• Openfile 'encounter.live'

• Be sure that your video codec support reality plug-in


Я обнаружил себя сидящим на полу и бессмысленно перебирающим пальцами обломки дорогой импульсной клавиатуры. И как это я умудрился расколотить ее? Осторожно проинспектировав свою голову, я отметил, что она не разделила участь клавиатуры, да и думать не разучилась, судя по копошащимся в мозгу вопросам типа: «Что это было, и откуда взялась эта тряпочка?»

Эта тряпочка, кстати, была не лоскутком воздушного шарика, а порванной рубашкой, частично еще цепляющейся за мои плечи. Я мысленно вообразил картину – бухой программист, усевшись за компьютер и трясущимися руками законнектившись, вдруг вскакивает, начинает рвать с себя рубашку и крушить клавиатуру, а потом сползает на пол с текущей изо рта слюной... Меня затошнило.

С предосторожностями, достойными гуттаперчевого мальчика, боящегося рассыпаться кучкой гремящих костей, я встал с пола. Монитор мерцал звездной ночью скринсейвера – хорошо, что я не задел дисплей во время припадка. Пусть у меня не голографический проектор, но качественный экран на светодиодах стоит тоже немало.

Я думал о всякой ерунде: о головной боли, о деньгах, отложенных на отдых, о звонке приятеля, который записан на автоответчик, и о чем-то еще, прежде чем понял, что смотрю неотрывно в монитор. Пальцы сжали край стола – дешевой доски из прессованной стружки, обклеенной фанерой. Мой монитор... исчез. Вместо него на столе – тоже еще вопрос, почему ДСП, а не качественный деревянный стол, который я купил полгода назад? – стояло какое-то допотопное чудовище, в корпусе из грязной пластмассы, когда-то серой, а теперь почти черной, с заляпанным маслянистыми пятнами экраном и уродливой задницей, в которой размещалась электронно-лучевая трубка.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания