Франсуаза Саган
Сиреневое платье Валентины

Действующие лица

Валентина – дальняя родственница Мари

Серж – сын Мари, художник

Мари

Лоранс – девушка Сержа

Мэтр Флер – нотариус

Оракул – мажордом

Жан Лу – муж Валентины, кинематографист

АКТ первый

Номер в довольно дешевой гостинице две постели. Одна дверь выходит в коридор, другая – в соседнюю комнату.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Входят Серж и Валентина. Ему двадцать пять, ей тридцать семь лет. Он несет чемодан, Сделав два шага, она останавливается.

В а л е н т и н а (весело). Но здесь прелестно!.. Какой вид!..

С е р ж. На крыши.

В а л е н т и н а. Крыши – это очень красиво. Они бывают синие, розовые… Париж отсюда похож на Рим. А вам не нравятся крыши?

С е р ж. Конечно, нравятся. Как и набережные и лица. Как все, что хочется рисовать.

В а л е н т и н а. Да, правда. Мари говорила мне, что вы художник.

Вернее… хотели бы им быть.

С е р ж. Вы правильно подметили: хотел бы.

В а л е н т и н а. Согласитесь, как нелепо: десять лет я не видела своего любимого племянника, и все, о чем я могу его спросить: «Вы любите рисовать»?

С е р ж. Почему «любимого»? Значит, у вас есть нелюбимые?

В а л е н т и н а (удивленно). Но…

С е р ж. Разве кроме меня у вас есть еще племянники?

В а л е н т и н а. Нет, но это не мешает мне вас любить. (Смеется.)

С е р ж. Вам не мешает, а меня обязывает. Мне кажется, ваша кровать вот эта. Шкаф – вот. Когда моя мать вернется после своего ежедневного устрашающего визита к нотариусу, она поможет вам устроиться.

В а л е н т и н а. Почему – устрашающего?

С е р ж. Потому что она его запугивает до смерти. Что может поделать бедняга, если мой отец скончался, не приведя в порядок ни своих чувств, ни своих капиталов? Вы ее знаете лучше меня: каждое утро, как только она открывает глаза, у нее руки чешутся выцарапать глаза нотариусу.

В а л е н т и н а. Я всегда ею восхищалась.

С е р ж. Вы этим можете восхищаться?

В а л е н т и н а (пока он говорит, достает из чемодана три цветка, ставит в стакан для полоскания зубов. Живо реагируя на его слова).

Разумеется. Энергия восхитительная вещь. Я говорю об этом с полным незнанием дела. Хотя на протяжении всей моей жизни для меня это был огромный камень преткновения. Еще в школе: «недостаточно энергична. Не старается. Способна на большее». Потом на танцевальных вечерах мнение матерей: «могла бы добиться большего», И в конце концов, даже муж, в самом интимном – «способна на большее, не старается». (Смеется.) Я вас шокирую.

С е р ж. Не знаю.

В а л е н т и н а. На всякий случай, извините, пожалуйста. Мне не удается… как бы сказать.., словом, есть в жизни вещи, над которыми смеюсь только я. Не то чтобы я улавливала какие-то подтексты, боже упаси, или ассоциации, смешные только для меня одной, но жизнь, в ее самых обычных проявлениях, часто мне кажется забавной и нелепой, в то время как другие этого совсем не находят. Не знаю, смогу ли я перемениться.

С е р ж. Вы не хотите чего-нибудь выпить?

В а л е н т и н а. А здесь можно заказать, чтобы принесли в номер?

С е р ж. Нет. Но я могу сходить…

В а л е н т и н а. Нет, нет. Ненавижу утруждать молодых людей.

Насколько меня забавляет, когда вокруг меня суетится какой-нибудь старичок на террасе в Булонском лесу, на столько мне кажется недопустимым поднять с места молодого человека, одного из этих тяжеловесных мыслителей, полных дум, грозных замыслов, экстравагантных желаний. Вот он сидит, погрузившись в кресло, размышляя о жизни, воображая себе ее как, например, помещение, которое надо заполнить мебелью, или.., Я таких видела – сотни! У мужа, он продюсер. Кинематографисты! Ох, они!..

С е р ж. Неподъемные.

В а л е н т и н а. да. Я, наверно, слишком много говорю. А вы где спите?

С е р ж. Там. (Указывает на дверь в смежную комнату.) Тут же, за этой дверью. Если мама будет на вас нападать, сразу что-нибудь кидайте, туфлю, например… И я тут как тут. (В первый раз улыбается.) Мне иногда удается нагнать на нее страху.

В а л е н т и н а. На Мари?.. Вы меня удивляете! Мы вместе прожили пятнадцать лет, у тети Андре, словом, у нашей общей старенькой тети, о которой вы, конечно, слышали… да? Так я могла напугать Мари только.., в ее воображении.

С е р ж. Как это?

В а л е н т и н а. Понимаете, что касается лягушек, улиток, засунутых в чулки, привидений в ванной она была в сто раз сильнее меня. То есть, она была хладнокровнее, что ли… ей были непонятны мои страхи, вы улавливаете мою мысль? Я же, например, если мне каким-то чудом удавалось поймать ежа, тут же представляла себе, как Мари об него укалывается, пугается, и меня бросало в дрожь. Я не могла выдержать. Словом, я ставила себя на ее место.

С е р ж. А теперь?

В а л е н т и н а. А теперь у меня нет ежа, мой мальчик. (Смеется.)

С е р ж. Так как же это все-таки – в воображении?

В а л е н т и н а. Я рассказывала ей, какой ужас я испытывала, когда ставила себя на ее место, рассказывала ей о том страхе, который переживала за нее, о том, до какой степе ни она, в моем воображении, могла испугаться моего ежа. В реальной жизни она бы его просто схватила и выбросила в окно, но в конце концов я ее так убеждала, что она начинала чувствовать себя на моем месте – то есть, на своем. Боже мой, так о чем мы говорили?

С е р ж. О ежах.

В а л е н т и н а. Что за тема? Знаете, мой муж обожает темы. Он говорит, что я не знаю, что такое тема. Он говорит, что я не умею поддержать разговор. Но, в конце концов, поддерживать нужно того, кто сам не держится на ногах. Но! Но… Если разговор… или кто-нибудь другой… падает к вашим ногам – и бог свидетель, к моим падали часто, не будете же вы сразу ставить его на место, не так ли?

Должно быть мгновение, передышка, когда разговор замирает, теряет силы, ловит ртом воздух и сердце разрывается от жалости. (Заразительно смеется, Серж – тоже.)

С е р ж. Я вас представлял себе иной.

В а л е н т и н а. Не верьте первому впечатлению, К счастью для вас или к несчастью, но я всегда! неизбежно! в конце концов становлюсь такой, какой меня хотят видеть.

С е р ж. Это уже кое-что.

В а л е н т и н а. Что ВЫ этим хотите сказать?

С е р ж. Можно вообще никогда не стать не только таким, каким тебя хотят видеть другие, но даже самим собой.

В а л е н т и н а (смеясь). О!.. Самим собой!

С е р ж. Что значит – о!.. самим собой!?

В а л е н т и н а (нежно). Ничего. В том-то и дело, что ничего не значит. Что может значить дыхание, лицо, неясная надежда, хорошо сидящее платье, что еще?.. В чем тут я сама…

Входит Мари. Вид у нее решительный. Она снимает и бросает на диван очки, затем сумку и внезапно обнимает Валентину.

Мари…

М а р и. Валентина, ты бледная. Откуда ты? Бедный Сержик, нотариус кошмар. Трус и болван словом, идиот. Хватается за голову обеими руками с фальшивыми манжетами– но ведь головы-то нет. Это не человек, одна видимость.

На нем строгий костюм, говорит он – как будто умирает от усталости, он меня убивает. Я больше не могу, Валентина, сядь. А ты, Серж, незаметно удались.

Нет, останься. Все равно, она тебе все расскажет. И бог знает, в каких словах. Ну, в общем, рассказывай…

В а л е н т и н а (испуганно). Что?

М а р и. Ты знаешь – что. Что и на этот раз у твоего мужа очередная любовница. И что, как всегда, он попросил тебя на некоторое время уехать из дома. И что, как всегда, ты согласилась. Лишний раз прокатишься в Монте-Карло или на Балеары, с твоей обычной милой улыбкой. Не так?

В а л е н т и н а. Ты думаешь, все так просто…

М а р и. Все всегда – просто. С тобой. Это общеизвестно. Тогда почему ты заявляешься ко мне сюда, в эту жалкую гостиницу, в то время как я десять раз звала тебя в Рошфор, где по крайней мере приличный дом?

В а л е н т и н а. Представь себе… Ты знаешь, как это бывает…

Даниа, приятельница Жан Лу, сейчас у нас. Прекрасно.

М а р и (сардонически). Прекрасно.

В а л е н т и н а. Жан Лу дал мне чек, понимаешь, очень мило, огромный: на гостиницу в Монте-Карло. Так вот, я чек поставила…

М а р и. Ты чек ему оставила?..

В а л е н т и н а. Да нет… Поставила. Поставила и проиграла. В железку у Белени, в день отъезда.

М а р и. Ах, теперь ты еще и играешь! Ну, браво! Но, Валентина…

В а л е н т и н а. Ничего мне не говори, я в отчаянии. Так глупо пошла ва-банк, Я позвонила к тебе в Рошфор. И попала на старую мадам Дюпэн, которая мне все и рассказала. Что у тебя есть шансы выручить наследство Юбера…

М а р и. Жоржа.

В а л е н т и н а. Бог знает почему, но мне всегда казалось, что твоего мужа звали Юбер. Словом, что ты продала Рошфор и наняла знаменитого адвоката Флера, что ты здесь. Словом…

М а р и. Только ты всегда так говоришь «словом».

В а л е н т и н а. Как говорю?

М а р и. Никак! Ты всегда говорила: «словом», В конце концов, ты получила же мое письмо. В ожидании наследства Жоржа, а не Юбера никакого Юбера я никогда не знала – мы живем здесь, Серж, который вернулся из колоний три месяца назад, и, как ты видишь, – я, Твоя постель – вот. Оставайся с нами сколько захочешь, До тех пор, на пример, пока за тобой не приедет Жан Лу.

В а л е н т и н а. О! На этот раз все кончено. Мне ему больше нечего сказать.

М а р и. Так уж и нечего?.. Ну что ж, будем стариться вместе. Вместе росли, вместе будем стареть.

В а л е н т и н а. Скажи откровенно, я вам не помешаю? Как у тебя с деньгами?

М а р и. Не волнуйся. Если бы Жорж не пообещал той женщине, что все оставит ей… мы бы жили в «Рице», а не в этом отеле «Акрополь»!..

«Акрополь», что за название…

В а л е н т и н а. А я как раз говорила Сержу, что отсюда пре красный вид.

М а р и. Вид… Если в жизни что и прекрасно, Валентина, так это то, что не снаружи, а внутри. В своем доме. То, чем ни с кем не надо делиться.

Хотя, по правде сказать, стремление поделиться тебе всегда было присуще в высшей степени.

С е р ж. Дорогая мама, у вас с каждым днем развиваются и такт и вкус.

М а р и. Ты…

Они меряют друг друга взглядами.

В а л е н т и н а (быстро перебивая). Нет, ты понимаешь, Мари, ты подумаешь, что я.,. хм… притворяюсь, но меня, правда, скорее, забавляют эти увлечения Жан Лу.

М а р и. У тебя всегда были странные забавы.

В а л е н т и н а (краснея). Я хочу сказать… Словом, скорее, должно было быть наоборот… Потому что, знаешь, я тебе скажу, поверь мне, я, правда, лучше его, физически, во вся ком случае. Понимаешь, он начинает сдавать, и пить надо бы ему меньше, словом, мы как бы меняемся местами.

М а р и (потрясена). Неужели?

В а л е н т и н а. Разумеется, в нем больше жизненной силы, больше постой, как это он называет? – уменья жить. Именно, уменья жить. Словом, он говорит, что жизнь сочный плод, в который надо вгрызаться… а вместо этого только и делает, что ходит по зубным врачам. Словом, не могу же я на него сердиться за то, что он перепутал наши роли.

М а р и. Прекрасно. А у тебя никогда не возникало желания забрать себе его роль?

В а л е н т и н а (удивленно). Изменять ему? Боже мой, нет, конечно. Ты же знаешь, я его очень люблю.

Мари (передразнивая). «Я его очень люблю», С е р ж. Почему все-таки вы не хотите поменяться ролями? Вы думаете, в любом случае пьеса будет сыграна?

В а л е н т и н а. А вы так не думаете?

Серж. Нет.

Она заинтересованно смотрят друг на друга.

М а р и. Ох, как многозначительно и сколько туману! Прекратите! Имей в виду, что для Сержа жизнь – сплошная трагедия. Нам не до веселья, каждый день на повестке дня критика моих взглядов. Скоро дойдет очередь и до тебя.

Увидишь. И узнаешь, какая на нас лежит ответственность. О! Молодое поколение шутить не любит. Кто подписывал Мюнхенские соглашения? Я! Кто не помешал истреблению миллионов людей на войне? Я! Кто развязал войну в Алжире? Я!

С е р ж. Не берите все на себя – ночью глаз не сомкнете.

М а р и. Я сплю хорошо.

Серж хочет что-то сказать, но затем, пожав плечами, уходит из комнаты.

В а л е н т и н а. Ты его обидела.

М а р и. Надулся – пройдет.

В а л е н т и н а. Какая у тебя была необходимость посвящать его в мою личную жизнь? Все-таки это мой племянник, и мне бы не хотелось…

М а р и. Боишься, что «твой племянник» не будет испытывать к тебе должного уважения?

В а л е н т и н а. Во всяком случае, мне бы не хотелось, что бы он испытывал ко мне чувство жалости...

М а р и. Это еще почему?

В а л е н т и н а (удивленно). Потому что он мальчик.

Пауза.

М а р и. Ты не изменилась.

В а л е н т и н а (развешивает свои платья, оборачивается). В каком отношении?

М а р и. «Мальчик»! Еще в двенадцать лет… Что ты до сих пор продолжаешь в них находить?

В а л е н т и н а. Ну как же… привлекательность.

М а р и. Как я раньше не догадалась. Есть люди, всю жизнь которых можно выразить в нескольких расплывчатых словах. Для тебя что ценно: привлекательность, тюльпаны, балконы, развлечения, лень.

В а л е н т и н а (живо), Ну нет, извини, пожалуйста. Я ни когда не была ленивой. Что хочешь, только не это. (Начинает раскладывать вещи быстрее.)

М а р и (сидя). Шляпки… Кстати, не укладывай их на мои чулки, мне завтра придется их перекладывать. Нет, и туфли я тоже завтра надену.

В а л е н т и н а. Прости меня, я никогда не умела наводить порядок.

М а р и. Да, «лень»– неточное слово. Чувствую я, что пока не вытряхну из нотариуса своих денег, придется терпеть, стиснув зубы. (Помогает Валентине.)

В а л е н т и н а. Ты права, так удобнее.

М а р и. Да? (Смеется.)

В а л е н т и н а. А чем Серж занимается?

М а р и. Рисует для рекламы. Разумеется, он хотел бы быть Ван Гогом, ты заметила, какой у него зловещий вид?

В а л е н т и н а (перестав раскладывать, садится на кровать и смотрит, как Мари распаковывает ее вещи). Я его понимаю. Я тоже хотела бы быть Ван Гогом. Или Вагнером.

М а р и. Почему?

В а л е н т и н а. Не знаю. Наверно, потому, что они создавали красоту и притом своими собственными десятью пальцами. (Рассматривает свои изящные руки.)

М а р и (останавливается перед ней с руками, полными вещей). Мне иногда кажется, что ты надо мной смеешься. (Посмотрев на недоумевающую Валентину, отходит к шкафу.)

В а л е н т и на (задумчиво). Ты говорила о тюльпанах… Знаешь, сейчас выводят удивительные сорта. У моего торговца цветами, то есть, бывшего торговца, часто бывают светло-голубые, восхитительные, В день отъезда я как раз хотела их купить. Но у меня было слишком много вещей. Такая жалость!

Тебе бы они очень понравились, М а р и (стараясь держать себя в руках). Скажи мне, Валентина. Помимо того, что твой муж тебя выставил, что ты проиграла миллион в железку и что твой цветочник выращивает голубые тюльпаны, неужели за два года в твоей жизни больше ничего не произошло?

В а л е н т и н а. Я знаю, я не умею рассказывать. Но, по существу, ведь и ты тоже не умеешь.

М а р и. А! Я не умею?

В а л е н т и н а. Боже мой, ну конечно, нет. Я не знаю, на пример, тяжело ли ты перенесла смерть Юбера – прости, Жоржа, я не знаю, волнует ли тебя, как складывается жизнь у твоего сына, я не знаю, можно ли опротестовать завещание твоего мужа, что из себя представляет в деловом смысле твой нотариус, как ты себя сейчас чувствуешь, ведь ты уже восемь лет страдаешь печенью, удалось ли тебе выгодно продать Рошфор, можешь ли ты..

М а р и (кричит). Перестань! Что на тебя нашло?

В а л е н т и н а. Мне надоело, что все требуют, чтобы я разговаривала серьезно. (Отворачивается.)

М а р и. Валентина! Валентина, у тебя слезы на глазах.

В а л е н т и н а. Да нет, да нет.

М а р и. Валентина… Валентиночка, родная, не плачь. Тебе будет очень хорошо с нами, уверяю тебя. Я так рада, что ты к нам приехала, Валентина.., Валентина, я тебя чем-нибудь огорчила?

Входит С е р ж с рисунком в руках.

С е р ж. Что происходит? Ты больше не кричишь?

М а р и. Нет.

С е р ж. Ну и ну… (Останавливается рядом с Валентиной, стоя щей к нему спиной.) Разумеется, это ты ее обидела?

М а р и. Разумеется. И Мюнхенские соглашения – тоже я.

С е р ж (Валентине). Мадам,..

М а р и. Она тебе тетя. Или почти.

С е р ж. Не называть же мне ее «тетей», В ее возрасте.

М а р и. Зови ее как хочешь, хоть «мадам Валентина», но утешь ее. Я не могу, чтобы она плакала. Пойду куплю чего-нибудь на обед. (Уходит.)

Серж становится на колени перед Валентиной, затем, не зная что делать, в нерешительности встает.

С е р ж. Может быть, я чем-нибудь могу вам помочь? Я понимаю. Ничего удивительного: утешить вообще никогда никого нельзя. Обрадовать, развеселить, понять – и то невероятно трудно. Но когда рядом плачет почти незнакомый человек..,

В а л е н т и н а. Я очень сожалею, это —нервы.

С е р ж. Ну и что, что нервы? Что может быть важнее нервов? А мы на них столько наваливаем. (Улыбаясь.) Ритм со временной жизни, недопустимый уровень шума, погоня за часовыми стрелками, перегрузки, загрязненность парижского воздуха, автомобильные гудки.

Валентина начинает смеяться, и он тоже.

В а л е н т и н а. Обожаю избитые фразы. А еще какие вы знаете?

С е р ж (радостно). Вот, пожалуйста: нависшая угроза, потеря понятия о человечности, гигантские скачки науки, сделка с совестью, стирание граней, потеря корней…

В а л е н т и н а. Эта мне больше всего нравится. Не дадите мне носовой платок? Они где-то там, ваша мама положила их на место.

С е р ж. Ну, тогда не найти… Возьмите мой, хотя он грязный.

В а л е н т и н а. Правда. (Сморкается.) Как это у людей могут быть всегда чистые носовые платки?

С е р ж. Они не плачут.

В а л е н т и н а. Значит, вы тоже плачете?

С е р ж. Нет, нет. У меня просто насморк. Посмотрите, кстати, какой я забавный сделал рисунок для ингалятора. Правда, мило? И кроме того, это заказ.

В а л е н т и н а. Очень мило. Прекрасная мысль, сейчас весь Париж простужен. (Поворачивает рисунок, рассматривая его с разных сторон.)

С е р ж. Почему вы плакали?

В а л е н т и н а. О! Я… даже не знаю. Мне кажется, мне вдруг показалось, что ваша мама права.

С е р ж. В чем?

В а л е н т и н а. В отношении моей жизни, истории с моим мужем, во всем этом. Я, конечно, не должна мириться, мне надо что-то делать. Мне все говорят.

С е р ж. А вы от этого страдаете? Я имею в виду оттого, что он… так себя ведет.

В а л е н т и н а. Откровенно говоря, я не знаю. Бесспорно, я его очень люблю, но я не понимаю, как это можно… Вы знаете, мы женаты очень давно, у него очень трезвый взгляд на вещи, в то время как я, словом…

С е р ж (смеется). Словом.., Я считаю, что когда люди больше не любят друг друга и ничего не могут друг другу дать, надо расставаться.

В а л е н т и н а. Но, говорю вам, я его люблю. А потом, что можно давать друг другу?

С е р ж. Доверие, теплоту, искренность.

В а л е н т и н а. Но я ему очень доверяю, он очень приятный человек, и мы друг другу не лжем.

С е р ж. Я говорю о вещах более серьезных.

В а л е н т и н а. Я это чувствую. Мне всегда трудно найти с людьми общий язык. А вам?

С е р ж. За редким исключением. Землю в основном населяют изворотливые болтуны, которые пользуются словами, как разменными монетами, о которых они заранее знают, что они фальшивые.

В а л е в т и н а. Мне совершенно необходимо привести себя в порядок…

Боже мой, как я выгляжу! (Тщательно пудрится перед зеркалом, задумчиво.) Вы понимаете, я лично всегда склонна находить всех людей очаровательными.

С е р ж. Это зависит от того, чего вы от них ожидаете. Если вы цените ум, смелость или искренность, то таких немного.

В а л е н т и н а. Но очень много мягких, знаете, и нежных в глубине души, но с ними плохо обращаются.

С е р ж. Тогда они начинают всего бояться и становятся такими же орангутанами, как и все остальные.

В а л е н т и н а. Орангутанами или орангутангами?

Входит М а р и, у нее в руках корзинка.

М а р и. Тебе, кажется, лучше. Вы говорите об обезьянах?

В а л е н т и н а. Да. В орангутанге есть на конце "г" или нет?

М а р и. Понятия не имею. Единственное, что я знаю, это что один из них мой нотариус. Внизу мне передали записку. Я должна быть завтра у него чуть не на рассвете! За стол! Принеси стол, Серж.

Серж уходит.

Мы едим на его святом рабочем месте, Я купила печеночный паштет и курицу… Как ты, не против?

В а л е н т и н а. Обожаю. И ужасно хочу есть.

М а р и. Для разнообразия поешь не так, как дома. Киношники и богема едят только несъедобные вещи семгу, икру, бифштексы. Только кое-где в старых ресторанах да в простом народе еще понимают толк в настоящей еде. Наваристый суп, куриное жаркое. Вот поймешь, когда мы пере едем на улицу Бак.

С е р ж (возвращаясь). На улицу Бак?

М а р и. Да, я вам еще не успела сказать. Я сняла квартиру на улице Бак. Роскошную. Восемь комнат, дайте только выиграть этот проклятый процесс…

Они садятся за стол.

С е р ж. А если не выиграешь?

М а р и. Ты что, шутишь? Ты что же думаешь, нам всю жизнь жить в отеле «Акрополь»? Нет и нет, мой мальчик. Положись на свою мать: я проиграла войну в сороковом году, я проиграла кампанию в Северной Африке, но проиграть процесс против любовницы твоего отца я просто не имею права. Восемь комнат, сплошной полумрак. Никакого вида, боже сохрани. Широкие окна, кислород, поездки за город – оставим это парижанам. Мы будем жить в Париже, как в Рошфоре, – по-бальзаковски. В сумерках и в тишине. В крайнем случае беседовать. Надеюсь, ты не любишь телевизор, Валентина?

В а л е н т и н а (рассеянно). Телевизор?

М а р и. Она даже не знает, что это такое. Превосходно.

В а л е н т и н а. Чудесно. Мы будем носить шелковые платья мышиного цвета, никогда не будем знать, какой сегодня день, а когда мы умрем, через два месяца нас найдут соседи. Боюсь только, что такой образ жизни не слишком подходит для молодого человека.

С е р ж. В настоящий момент у нас осталось три франка и один шанс из десяти получить наследство. Мне пока рано впадать в панику.

М а р и. Серж заведет себе спортивную машину, если захочет, и будет болтаться по ночным кабаре, если захочет. Будет жить в духе времени, если этот дух ему приятен. (Усмехается.) Впрочем, мой мальчик, скорее, склонен к созерцательному образу жизни.

В а л е н т и н а. А если он женится?

М а р и. Поселится в новостройке, будет читать отвратительные вульгарные газеты, сменит спортивную машину на семейный «Пежо». По воскресеньям будет приезжать к нам с детьми есть фазана с шампиньонами. Для разнообразия.

С е р ж. Но я стану королем рекламы. Весь Париж будет оклеен моими афишами, и у моей жены будет светлая норка.

В а л е н т и н а. Темная. Сейчас больше носят темные.

С е р ж. Она этого не будет знать, Я ей скажу, что вы – со странностями. Я ей скажу: «Знаешь, Валентина была такая красивая».

Она ему улыбается.

М а р и. Вы витаете в облаках. А я говорю, как будет на самом деле.

Занавес

СЦЕНА ВТОРАЯ

Та же декорация. В а л е н т и н а сидит за столом спиной к зрительному залу и что-то делает. Входит С е р ж.

С е р ж. Что вы делаете?

В а л е н т и н а (вздрогнув). Ничего, ничего, так – забавляюсь.

С е р ж. А что вас забавляет? (Идет к столу.)

Она встает.

В а л е н т и н а. Это не очень интеллектуально, это переводные картинки. Я всегда их обожала, но дома никогда не переснимала. Стеснялась горничной.

С е р ж. Они все сдвинуты.

В а л е н т и н а. Потому что вы вошли и меня испугали. Малейшее неверное движение – и все испорчено.

С е р ж. Простите меня.

В а л е н т и н а (сухо). Пустое, но в следующий раз, будьте добры, не входите без стука. (Поворачивается к нему спиной и садится.)

С е р ж (поражен ее реакцией). У вас странные увлечения.

В а л е н т и н а. Возможны два варианта, мой мальчик. Или я восклицаю:

«Как это глупо, не правда ли, в моем возрасте?» и жеманничаю и так далее, или я упрекаю вас в том, что из-за вас все испортила – что как раз соответствует тому, что в действительности я чувствую.

С е р ж. Согласен. Но разрешите все-таки задать вам один вопрос?

В а л е н т и н а. Какой?

С е р ж. Когда в последний раз вы переснимали переводные картинки?

В а л е н т и н а. В последний? Разумеется, в Монте-Карло, полгода назад.

С е р ж. И за такой короткий срок вы совсем разучились? (Склоняется над ее плечом.)

В а л е н т и н а. Не ехидничайте. Это вам не к лицу.

С е р ж. А что мне к лицу?

В а л е н т и н а. Быть молодым человеком, который страдает от того, что не может писать картины, что не может разрешить одним махом все мировые проблемы и так далее и тому подобное. На худой конец, даже быть влюбленным в меня.

С е р ж. За две недели я не нашел на это времени. Пожалуйста, не сердитесь.

В а л е н т и н а. Напрасно просите. (Смеется.)

С е р ж. Если уж быть откровенным до конца, пока мама бегала от нотариуса к нотариусу, я приобрел приятную привычку· принимать здесь, в ее отсутствие, одну молодую особу. К ней ходить я не могу, а приглашать куда-нибудь, при моих финансах…

В а л е н т и н а. Боже мой… я вам мешаю?

С е р ж. Нет, нет! Просто я хотел вас предупредить, так как она с минуты на минуту должна прийти.

В а л е н т и н а. Но вы же закроете дверь?

С е р ж. Разумеется. Но я боялся, как бы вам вдруг не захотелось взглянуть на мои эскизы – или попросить носовой платок.

В а л е н т и н а. Вы будете с ней…

С е р ж. Это не исключено.

В а л е н т и н а. Что ж… (Пауза.) Вы хоть сложили свои бумаги и рисунки? Вы не можете себе представить, как на некоторых женщин неприятно действует беспорядок у любовника.

С е р ж. Она сама наводит порядок.

В а л е н т и н а. Ну, тогда она из другой половины.

С е р ж. Половины чего?

В а л е н т и н а. Женщин. Вот. (Показывает бумагу.) Этот прекрасно вышел. Только барашек горбатенький.

С е р ж. Да. И пастух без ноги. Но вообще невероятный прогресс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.