Пол Керни
ПУТЬ К ВАВИЛОНУ

1

Теперь, оглядываясь назад, он с трудом верил в то прежнее светлое времечко, когда разум его и тело составляли единое целое, до того, как мир обрушился на него, и в одно пронзительное мгновение он потерял все, что любил в жизни. И теперь он остался один.

Да уж, у кого-то там, наверху, и в самом деле пещерное чувство юмора. Ладно, я надеюсь, вы остались довольны моим фиглярством… и раскрошенными костями, и алой болью под веками, и месяцами неподвижности, когда собираешь себя по кусочкам. И друзьями, которые так за тебя переживают. Боже правый, вот уж от чего можно умереть со смеху – как мучительно они обдумывали, чтобы сказать мне, что ее больше нет. Что она умерла. Разбилась. Из-за троса, износившегося от долгого употребления. Почему-то мне всегда казалось, что это было бы пустым расточительством – покупать новый, трос. Теперь это, должно быть, смешно. Так что умирай смеясь.

Теплый луч солнца лег ему на лицо. Он открыл глаза и увидел знакомую ленту реки и деревья на дальней стороне лужайки. Фигуры пациентов в больничных халатах казались здесь абсолютно не к месту. Как и одетые в белое медсестрички. Это так далеко от вересковой пустоши. И от орлов. И от гор.

Беркшир – самое что ни есть обжитое место на свете. Он рассеянно провел пальцами по подлокотнику кресла-каталки. Они все здесь такие старые, просто отвратительно старые. Старики и старухи, готовящиеся разлечься на шезлонгах в Борнмуте, но пока нуждающиеся в услугах учреждений Министерства здравоохранения. Чтобы потом не вывалиться из шезлонга и не уронить мороженое. Постепенный уход в лучший мир.

Как раз то, что мне нужно. Тихонечко соскользнуть в забвение с непременными мягкими тапками, и Лабрадором желтого окраса, и, возможно, с прогулками по воскресеньям. Он едва не рассмеялся, но судорога челюсти отдалась в черепе вспышками света. Он тихо, но смачно выругался, осторожно прикоснувшись рукой к металлическим спицам, вонзенным в лицо, точно иглы какой-то чудовищно неумелой акупунктуры.

Человек в Железной Маске. Это я.

Боль померкла, на лице остался лишь теплый луч солнца.

Мне, разумеется, повезло. Я должен был умереть. После падения с высоты в две сотни футов. Она умерла. Ушла навсегда, окончательно и бесповоротно. Настоящая жизнь кончилась. Это ужасно. Так мерзко. Этого не должно быть с людьми. Надо, чтобы оставалось какое-то время на приготовление к смерти, последнее «прости» и все такое. На последний поцелуй…

Вот черт, опять за свое. Безмозглый ублюдок.

Он зажал ладонью глаза, пока они не стали сухими. Пока голова не затрещала от боли снова.

Ладно, уж лучше эта проклятая боль. Жизнь – это стерва, вероломная стерва.

И за тысячу лет отсюда – смеющийся звонкий голос:

– А потом еще женишься на одной!

Правая рука легла на рычаг управления, и вот, – рывками и со скрипом, – он уже вырулил во внутренний двор, петляя туда-сюда, чтобы не врезаться в пациентов, прикованных к креслам.

Эй вы, отставные банкиры, держитесь теперь за свои подкладные судна!

А дальше, прямо по курсу, фигура в белом; поднос с бутылочками и пилюлями взметнулся в воздух; столкновение, испуганный женский вскрик.

О, черт. Он понесся дальше, немой и глухой. Пилюли рассыпаны по одеялу, по шее стекает какое-то липкое, точно сироп, лекарство.

– Мистер Ривен, вернитесь! Что вы такое творите?!

Нужно что-то придумать для этой штуковины. Довести ее до ума. Может быть, поставить движок помощнее. А то не нравится мне, как она ползает. Жалкое подобие пары ног.

Он остановился и терпеливо ждал, пока дородная медсестра не подошла к нему.

О, Боже. Ну и ножищи… у буровой вышки и то изящней.

– Мистер Ривен, я не раз и не два уже говорила вам насчет ваших гонок на кресле. Вы что, вообще меня не слышите? Здесь, в Центре, есть пациенты и кроме вас, и большинство из них – старые люди. Что если бы вы врезались не в меня, а в кого-то из них? Ведь по вашей вине мог бы произойти несчастный случай!

Поговори мне еще о несчастных случаях, корова жирная. Поговори мне еще о какой-то вине.

– Я вас вывезу на лужайку. Уж там-то вы не сумеете набедокурить. Будьте паинькой. Посидите, погрейтесь на солнышке, пока оно светит. Вы должны радоваться возможности побыть на воздухе, мистер Ривен. Я так понимаю, вы вообще такой человек, который долго дома не усидит…

Это – да. Бегать, прыгать, карабкаться по горам. Страсть к движению и свежему воздуху едва меня не убила.

– Ну вот. Можете тут сидеть, наслаждаться солнцем. Через час будет ланч. Я за вами приду, а вы пока нагуляйте себе аппетит.

С тем она и ушла, чайки – за ней, в воздухе – запах нагретой солнцем травы. Ку-ку.

Боже мой. Даже если уйти на инвалидность… это не может быть до такой степени скучно!

Он опять дернул за рычаг в подлокотнике кресла, но двигатель не тянул на заросших травою рытвинах. Кресло его проползло пару футов и встало с каким-то зловещим скрипом.

Ой. Должно быть, опять забыл выжать сцепление. Вот интересно, а можно на этой штуковине ехать по трассе? Или хотя бы по проселку. Я вполне мог бы пристроить сзади своего золотистого Лабрадора… Вот гадство, я и свистнуть-то ему прилично теперь не в состоянии.

Он сидел, жмурясь от солнца и унылых мыслей, пока снова не разболелась башка, потом вздохнул и уставился взглядом на свои колени. Такие худые, скрюченные, даже под одеялом заметно. Теперь в них больше металла, чем костей. Мы его соберем, будет как новенький, даже лучше, чем было… Давай-ка следующего; этому ноги мы вставили.

Ладно, еще часок чудного южного воздуха, а потом сестра Бисби Волосатые Руки, – Та-Кого-Нужно-Слушаться-Беспрекословно, – оттащит тебя на ланч местных гурманов: парные котлетки с фруктовым пюре. Или – если повар настроен на авантюры – может быть, небольшой такой бифштекс или жареные почки с деликатной капелькой кетчупа. А потом мы отъедем в салон, нюхнем ихнего ликерчику, хлопнем наших болеутоляющих и будем ждать ужина, после которого весело отмаршируем в постельку. Жизнь замшелого сквайра из глубинки.

Подожди-ка минуточку, а вот и Моулси, полоумный старикашка, идет поздороваться. Невменяемый абсолютно. И единственный, кто со мной разговаривает. Ну, привет, Моулси. Так на какой мы сегодня планете?

Лицо старикана похоже на мятый коврик, красное, что печеное яблоко, но с сияющими голубыми глазами, – голубыми, как озеро под безоблачным небом. Он немного пожевал пустым ртом, потом скосил глаза и прошептал:

– Стало быть, вы не исчезли. Вы еще здесь?

Нет, старый дурак. Меня нет. Я – глюк.

– Я почему, знаете, спрашиваю: я подумал, что теперь вы ведь можете в любой день сорваться, и что тогда будет там… Ведь вы же там были. – Еще понизив голос, он украдкой огляделся. – Только мы с вами знаем. – В его голосе, огрубелом от виски, явственно проскальзывал акцент шотландских горцев и какой-то еще другой, неуловимый. – Мы с вами там были, и там оно все и есть.

Когда-нибудь, Моулси, я как следует врежу по твоему большому красному носу. Ты достал меня. Ты и твои чертовы кельтские сумерки. Пропитанный спиртным жук навозный, который зажился на этом свете.

– Но вы не волнуйтесь. Я знаю, вы никому не скажете. Вы ведь вообще говорить не можете. Я знаю. Вот почему никто с вами не разговаривает. Они считают, что у вас крыша поехала вместе с голосом… и у меня тоже, они считают. – Он хохотнул, и молодые, озорные искорки мелькнули в его глазах. – Ну да ладно. Мы пока сохраним наш секрет, да, мистер Ривен? Какое-то время? Пока время есть, время терпит… – он вдруг умолк. – Что-то в последние дни в голове у меня все смешалось, в старой моей голове. Там, на Скае, в Мингнише было лучше… ветер, соленый запах моря. Лучше, чем дома, у меня дома.

Угу. Тебе, может быть, там и лучше. Но я уже вряд ли вернусь домой.

– Я испаряюсь. Мне уже пора. Эти проклятые санитарки… – И он отправился прочь, через лужайку, к больничному комплексу.

Пока время есть, время терпит.

При помощи движка и здоровой руки Ривену удалось вырулить кресло обратно во внутренний двор, хотя к тому времени, когда он добрался наконец туда, голова его так болела, что, казалось, взорвется. Все правильно, сволочи, все путем; и не вздумайте мне помогать. А то еще будет у вас обострение язвы…

Черт возьми, башка прямо раскалывается. Держу пари, череп сейчас треснет.

Пациенты уже подтягивались к корпусам. Время ланча. Пригревало осеннее солнце, а внизу, где блестела полоска реки, ивы клонились к воде. Ветви их окунались в поток, на ветерке кружились и падали в воду их узкие желтеющие листья. Ему нравилось сидеть там, где берег отлого спускался к песчаному пляжу и дно отражало солнечный свет. Типичный южный уголок, – сонный, тихий, теплый. Он с сожалением оглянулся. Как хороню было бы посидеть там сейчас. Но старик вернул его к северному настроению. Настроению серого камня, папоротника и торфа. Самому что ни на есть препоганому настроению, ибо еще мгновение – и он вновь окажется на вершине Сгарр Дига и в ужасе взглянет на оборвавшийся трос.

В комнате отдыха включили музыку. Несколько секунд он слушал, – лицо его судорожно подергивалось, – а потом рывком рычага подтолкнул свое кресло и въехал внутрь, насвистывая про себя, вглядываясь в иные горы.

Горы. Спинной хребет мира. На севере – черные клыки Гресхорна, выступающие из-под белизны снега, такие высокие, что теряются в бесконечности облаков, а основанием припадают к земле, громадные и угрюмые, как свирепые великаны в тайном сговоре с северным ветром. Эти зубы дракона громоздятся над зеленым простором предгорья, – утесы над пропастью, далекие, как и река на ее дне, что отделяет их от людей, возделывающих поля и сады на пологих склонах.

И на западе, вгрызаясь в небо, вздымаются вершины. Здесь они уже не такие суровые, но выщербленные и обветренные каменистые осыпи, скалистые отроги, густо заросшие горным вереском. Они выходят на равнину пологими грядами хмурого камня, простираясь на сотни миль к югу, где волны моря бьются о берег, кроша твердь.

На востоке еще один заслон гор поднимается ввысь цепью утесов, расколотых и насупившихся подо льдом и снегом, которые ниже и дальше на восток переходят в пустынные просторы песка и камня, где солнечный свет рассеивается, а заросли кустарника, иссякнув, обращаются в холодную и бесплодную пустыню.

Горы. Они образуют три стороны света, а четвертой служит бескрайнее серебристо-синее море. Внутри подковы гор – зеленый и радостный мир, покрытый морщинками долин, быстрых, прозрачных рек и лесами – дремучими, непроходимыми, нетронутыми человеком. Просторный, теплый и чистый мир в солнечной дымке. Мир роскошный и яркий, щедрый, как летний ливень, и безмятежный, как полдень золотой осени.

И мир этот существует только в воображении калеки, который насвистывает в тишине больничного дворика.

Ланч – аппетитное мясо и овощи на тарелках других пациентов – на его тарелке имел вид кашицы неопределенного цвета, которую он осторожно втянул в свой разбитый рот. В столовой стоял гул. Все вокруг него вели неумолчные разговоры. Здесь питались те пациенты, которые могли уже кое-как передвигаться. Всем остальным доставляли пищу прямо в постели.

– Не хотите ли еще, мистер Ривен? – Он поднял глаза и с выражением страдания поглядел на молоденькую медсестру. Та рассмеялась.

– Намек понят. Хорошо еще, что вы не ворчите, как мистер Симпсон. – Она отвернулась.

Боже, полжизни за кружку пива.

С тех пор, как он в последний раз выпивал, прошел уже не один месяц. Ему сейчас запрещают употреблять алкоголь – постоянно колют какие-то наркотики. Сама мысль о том, чтобы напиться, одновременно и привлекала, и вызывала отвращение; хотя – и он не питал относительно этого никаких иллюзий, – теперь наклюкаться так, чтоб на ногах не стоять, он никогда не сможет. Он и без этого встать не может. Иногда, правда, ему хотелось напиться так, чтобы уже ничего не помнить; провалиться во тьму без видений и снов, где не будет этого обрывка, потертой веревки, что качается перед глазами. Но ведь могло быть и по-другому. Что если все вернется, даже более отчетливо, как наяву?

Он влил в себя остатки жидкой пищи, не ощущая вкуса. Напротив него какой-то мужик средних лет неспешно и обстоятельно поедал свою порцию с таким видом, что, даже случись сейчас землетрясение, он бы, наверное, не увеличил темп, но и не перестал есть. Ривен чувствовал себя загнанным в угол. Наркотики, это дурацкое кресло, жидкая пища, почтенный возраст всех тех, кто его окружает. Он огляделся и наконец-то заметил Дуди, санитара, в противоположном конце комнаты. Ривен помахал ему рукой.

Дуди, негритос из Лондона, – бывший военный, как и сам Ривен, – состоял когда-то на Королевской военно-медицинской службе. Этакий бесшабашный рубаха-парень. Так и светится беззаботностью.

– Здорово, сэр. Как у нас самочувствие?

Ривен беспомощно приподнял брови и приставил указательный палец к виску, щелкнув большим и средним, как курком.

– Вот блин… Это всегда успеется. Не вешайте нос. Чуток продержитесь еще, я вас вытащу! – Он отошел пошептаться с дежурной сестрой и тут же вернулся обратно. – Пойдемте, дружище. Пусть этих старых пердунов откармливают на убой, а мы выберемся на воздух.

Он снова вывез Ривена на улицу, в голубой с золотом день с рекой и деревьями на заднем плане. Ривену вдруг стало как будто легче дышать. От постоянного сидения в кресле ему уже начало казаться, что его легкие сморщились и скукожились. Когда-то, давным-давно, ему довелось немало побегать. Он мог пробежать не одну милю. И легкие работали как кузнечные мехи. Но все его прежние жизненные силы остались там, в пропасти под горой.

– Нате, возьмите-ка, сэр, – Дуди протянул ему карандаш и блокнот. – Утром вы их специально оставили, да? Но я вас понимаю. Иной раз, наверное, очень не хочется с ними возиться.

«Иногда мне так легче», быстро нацарапал Ривен на листке блокнота.

Иногда… Он помедлил. «Иногда мне бывает на все наплевать».

Дуди непривычно серьезно взглянул на него.

– Но ведь на самом же деле – нет, правильно? Все так говорят, но вы, сдается мне, из тех немногих, кто понимает, что в действительности это не так.

Карандаш безмолвствовал. Дуди подался вперед:

– Теперь уже скоро, сэр. Очень скоро из вас повынимают эти поганые спицы. И вы сможете есть нормально, и говорить, и блевануть мне на халат, если вам это будет приятно. – Он вдруг оглянулся через плечо и заговорщически склонился к Ривену. – И что самое главное, мне удастся тогда влить в вас немного пивка. – Он улыбнулся, на мгновение лицо его стало еще безобразней, и обменялся с Ривеном рукопожатием.

Чудо в перьях. Это ты не даешь мне сойти с ума.

Здравомыслие – штука шаткая; неустойчивый мостик между светом и тьмой. Он вспомнил скалы, проносящиеся мимо него вверх. Он удостоился зрелища, которое редко открывается тем, кто потом сможет о нем рассказать.

Он видел смерть.

Я здесь, с ухмылкой сказала Смерть. Я всегда рядом. Я терпелива и поджидаю конца каждой истории. Незваный, но непременный гость.

Очевидно, конец его истории еще впереди.

Ривен безотчетно улыбнулся. Он был готов встретиться с ней и пожать ее руку. Она забирала его с собой. Туда, куда он отправился бы охотно.

Печаль, вновь вскипев, прорвалась наружу. Неумолимая в своих решениях. Она раздражала его, постоянно захватывая врасплох. Недостойно. Нечестно. Так никогда не бывает в хороших книгах – в его книгах; но книги кончаются, время проходит, и даже печаль становится невыносимо скучной.

Он мотнул головой, – насколько вообще был способен ею двигать, – пытаясь выкинуть из нее и запах вереска, и журчанье горного ручья. Перед мысленным взором стояло лицо: смуглая девушка с густыми бровями и решительно сжатым ртом. Очень молоденькая. Кто она? Возможно, одна из его героинь. Дева из страны преданий и грез.

Неутомимое воображение – штука подчас утомительная.

Он развернул свое кресло. Дуди болтал с одной из медсестер. Лицо ее подозрительно напоминало лицо той девушки.

Это уж слишком. Даже для неутомимого воображения.

Дуди повернулся к нему:

– Похоже, сэр, вас назначили на прием к главному костоправу. Я сейчас вас отвезу.

Ривен кивнул. Улыбка сестры осталась без ответа.

Раз назначили, надо идти. Хорошо-хорошо. Бодрые обещания, это уж непременно. Черт с ним, пусть правит. А вранье он пропустит мимо ушей.

Ривен не заметил, что Моулси наблюдает за ним из тени веранды. И что лицо старика на мгновение стало лицом молодого наблюдательного мужчины.

– Ну, Майкл, вы, похоже, делаете успехи… еще последний укольчик… ну, вот и все.

Он видел лишь яркий свет над головой. Чувствовал ловкие руки, обрабатывающие его лицо; легкий скрежет металла о кость. Как у зубного врача. Странно ощущать, как расслабляется челюсть. Ощущать, что возможно движение.

– Замечательно. Похоже, и шрамика не останется. Если и ноги у вас заживут точно так же, вы еще посмеетесь потом… – Ободряюще улыбнувшись, хирург умолк. – Можете поговорить. Но осторожнее поначалу. Никаких резких движений. Давайте-ка…

Получается. Бляха-муха, ведь получается же!

– Я могу говорить, – хрипло выдавил он. В первый раз за столько месяцев он услышал свой голос. Ему пришлось поднапрячься, чтобы сдержать слезы. Она была последней, кто слышал его – его голос.

– Вам не больно? Не ощущаете неудобства? За исключением общей онемелости, я имею в виду.

Он покачал головой. Как обычно – не больше.

Доктор склонился над ним. Седовласый, орлиный профиль. Большие очки в черной оправе.

– Эй, док, а вы не такой уж урод, в самом деле. – Он усмехнулся, не обращая внимания на боль, что пронзила челюсть.

– Да и вы, в общем-то, тоже. Теперь. Уже почти совсем не похожи на телеантенну. Попробуйте сесть.

Он сел. Нижняя челюсть тут же заныла. Странно так ощущать ее вес, больше ничем не поддерживаемый, – точно маятник, подвешенный к подбородку. Он почувствовал, что у него потекла слюна, и вытер рот здоровой рукой.

– Боже мой, как будто всему учишься заново.

– Так и будет, еще денек-другой, пока вы не привыкнете.

– А все остальное?

Доктор помедлил.

– Боюсь, придется еще подождать. Какое-то время. Вам пока рано начинать ходить, но рука теперь с каждым днем будет набирать силу. Дайте лишь время…

Время. Ну что ж, у него полно времени.

Слова у него получались громоздкими, неуклюжими, как булыжники, без углов и зазубрин. Точно увязшие в грязи. Он продолжал таскать с собой блокнот. На тот случай, если ему станет вдруг слишком уж тяжело говорить. Или же если тот, кто попытается его понять, окажется непроходимой бестолочью. Дуди, только Дуди понимал каждое слово и частенько ругал Ривена за то, что тот специально шамкает ртом и глотает слова.

– Теперь, когда с вас уже сняли этот шлем пыток эпохи освоения космоса, вам следовало бы расстараться и разобраться с этой старой коровой Бисби, сэр. А то она думает, что у вас все собаки сидят не на привязи, если вы понимаете, что я имею в виду. Вот с кем чертовски приятно поговорить. Она знает кучу умных слов: аспирин, например, и еще – эластопласт.

Ривен рассмеялся. В первый раз за столь долгое время он рассмеялся, пусть даже мышцы лица разболелись ужасно.

Белая бесформенная масса – сестра Бисби – вплыла в палату, словно тяжело груженый корабль на всех парусах. Дуди закатил глаза:

– Вот, черт побери, дождались. Предполагается, что я сейчас должен вытирать чью-то задницу, или лизать полы, или как там?

– Дуди, по-моему, ты сейчас должен быть в другом месте? – насупилась сестра Бисби. – Уж не в прачечной ли?

– Да, мэм, туда-то я и направляюсь, – отозвался Дуди и, уходя, подмигнул Ривену. Даже когда он уже скрылся за дверью, сестра Бисби по инерции продолжала хмуриться ему вслед, но лицо ее вновь стало добродушным, когда она повернулась к Ривену. Взбила подушки за его спиной, обращаясь с ним точно с дитем неразумным.

– Надеюсь, мистер Ривен, вы себя чувствуете хорошо, потому что к вам пришли. Солидный такой господин, очень внушительный с виду, да. Адвокат, я так понимаю, или что-нибудь в этом роде. Я только устрою вас поудобней и сразу его приглашу. Ваш блокнот при вас? Хорошо. Пойду, позову его.

Ко мне пришли. Поболтать с Майклом Ривеном, снова обретшим голос. Не было печали.

Посетитель. Пухленький коротышка в строгом костюме, сидящем на нем как-то очень уж неуютно, как на корове седло, точно ему – то есть, костюму, естественно, – хотелось тихонечко улизнуть куда-нибудь подальше отсюда. С квадратным, бодро-румяным лицом и волосами, постриженными почти по-военному коротко, посетитель мог бы быть кузнецом или старшим сержантом, если бы не эта мягкость взгляда. На лице его сияла улыбка, нацеленная на Ривена. Он выбросил руку вперед.

– Привет, Майк.

Ривен пожал ему руку. Улыбка наощупь пробралась наружу, к губам.

– Привет, – отчетливо произнес он. Человек этот – его редактор, повивальная бабка всех его книг. Которые Ривен писал, когда мир был юным.

Хью – так его звали – пододвинул стул и уселся подле кресла Ривена. Стул царапнул по полу. Хью, казалось, избегал смотреть Ривену в глаза.

Боже мой! Неужели это так страшно?

Наконец он решился и поглядел на Ривена. Пожал плечами:

– Вот черт. Даже сказать нечего.

– Да, – отозвался Ривен. Слово вышло чистым как стекло.

Хью махнул рукой.

– Предполагалось, что я тебе выдам должную порцию сочувствия, а потом, выждав для приличия некоторое время, стану расспрашивать, как там с твоей писаниной. – Он усмехнулся, и на мгновение весь его облик стал каким-то мальчишеским. – У меня пересохло в горле. Язык такой, знаешь, черствый, словно вчерашний хлеб. Подобные вещи… они легче проходят под культурным воздействием алкоголя. Но это табу, как мне сказали.

Ривен кивнул.

– Я бы душу, наверное, продал за кружку пива.

Лед сломался. Хью заметно расслабился. Оглядевшись по сторонам, он достал из кармана одну из своих жутко вонючих сигарет и с наслаждением закурил.

– Наркота. Понимаю. Я говорил с твоим доктором. Судя по дозам, что они в тебя тут вливают, ты давно должен был отлететь как бумажный змей… – Он вдруг умолк и принялся созерцать свою тлеющую сигарету. – Мне так жаль, Майк. Тебя… ее. Что так все паршиво вышло. Но что такое сказать, чего еще не было сказано? Ты знаешь, как я к ней относился, Майк. Я обожал ее. Очаровательная была женщина, восхитительная. Такая потеря.

Ривен снова кивнул. Скорбь не только обременительна. Она банальна до пошлости. Общедоступна.

– Я знаю, – сказал он. Слова как будто сваливались с неуклюжих губ. Голос его, звучал как из приемника, у которого подсели батарейки.

– Оставим это, Хью.

Над пальцами редактора вился дым.

– Хорошо, что ты левша.

Ривен нахмурился. О чем речь? Но потом понял. Моя здоровая рука. Моя «пишущая» рука. Вот она – ирония судьбы.

– Я теперь не пишу. Уже сколько времени не пишу… давно, Хью.

Хью, смущенный, кивнул.

– Честно говоря, другого я и не ждал. Тебе нужно время. С моей стороны было бы просто бесстыдно разглагольствовать тут о корректурах или дальнейших планах… – Но, судя по его виду, Хью хотелось сейчас обсудить именно эту тему. – Ты теперь быстро идешь на поправку, вот что самое главное. Еще на прошлой неделе ты вообще не мог говорить. Врачи считают, что скоро ты поправишься окончательно… Мы тебя не торопим.

Ты, черт возьми, прав.

– Хотя вот есть одна вещь, Майк… твоя третья книга. Общественность, знаешь ли, требует… последняя в трилогии. Фанаты твои завалили нас письмами.

Ривен фыркнул, напугав самого себя. Фанаты! У меня есть фанаты. Бог ты мой!

В ответ Хью улыбнулся.

– Я понимаю. После несчастного случая продажа твоих книг выросла вдвое. Такова человеческая натура – непостижимая и временами сволочная. Случилась трагедия, настоящая, в жизни, и вдруг всем приспичило читать твою беллетристику. Лично я не смог бы объяснить этот странный феномен.

Смех застрял комком в горле Ривена, казалось, еще немного – и он просто подавится смехом.

– Я, может быть, опишу все это в следующей своей книге, – прохрипел он. Глаза его блеснули.

Утес на Скае. И сам он, сидящий на каменном выступе. И безжизненно повисший трос. Он все еще слышал крик. Ее крик.

Почему это казалось особенно ужасным, что она при падении выкрикнула его имя?

– Мне очень жаль, – повторил Хью, ерзая на стуле. Потом посмотрел на часы. – Я пойду. Ты, вполне обойдешься без всей этой мутотени. Позвони мне, когда… когда немного придешь в себя. – Он встал и, по-видимому, хотел опять подать руку, но потом передумал. – Я пойду, – повторил он снова. – Ты держись тут, Майк. – После чего, не оглядываясь, ушел. Ривен принялся теребить рычаг управления в подлокотнике кресла.

Почему, интересно, эти штуковины наводят на людей такой ужас? Сидишь вот в такой, и ты уже вроде не человек, а какой-то железный кентавр. И люди отводят глаза. Пусть Дэн Дэйр лопнет от зависти. Это Майкл Ривен собственной персоной – на своих самых крутых реактивных салазках.

Он направил кресло к окну и выглянул наружу.

Осень. Осень на Скае. Папоротник скоро станет совсем-совсем бурым. Ты успеешь еще застать первый снег на Квиллинских высотах. Не верится даже, но и там, наверху, ноябрь бывает на удивление теплым.

– Какой-то он кислый был с виду, этот ваш визитер, – весело объявил Дуди. Он толкал перед собой тележку, нагруженную бельем для прачечной, и резко затормозил подле кресла Ривена.

– Сейчас бы бренди, – рассеянно отозвался Ривен. – Крепкого бренди. И много.

– А я-то думал, что вы уже вроде избавились от этой пагубной привычки. Пребывание в больнице все же имеет свои преимущества.

Ну да. Преимуществ не счесть.

– Дуд, какое сегодня число?

– Двадцатое ноября. Вот ведь гадство, эти чертовы простыни меня заколебали. Наш старый говнюк, мистер Симпсон, снова ведет себя, скажем так, небрежно. Можно было бы предположить, что уж банкир должен контролировать свою задницу. Да только вот светофор у него не горит, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Получается, я здесь четыре месяца. Боже правый!

– Дуди, а сколько ко мне приходило людей с тех пор, как я сюда поступил?

Дуди помедлил, соображая.

– Да куча народу. Заходили сюда частенько. Просто вы никого не видели. Валялись в беспамятстве. – Тут он сморщил лоб. – И вы ни разу не сказали, почему не хотите их видеть.

Воспоминания. Сочувствие. О боги!

Он снова уставился в окно, глядя на реку и прибрежные ивы. Однажды он заметил, как там промелькнуло что-то синее – зимородок. Зимородок, лето…

Как он пробрался сюда, ко мне?.. Белый кит, разумеется. На что это было похоже? Ну, да, адвокат. Вот она – личина респектабельности. Старина Хью.

– А знаете, сэр, как ни странно, в последнее время вы стали таким молчуном, прямо ужас. Раньше, когда с блокнотом, вы были гораздо разговорчивее, чем теперь, когда у вас снова есть голос. – Дуди с сомнением поглядел на Ривена, сжимая в руке ворох льняных наволочек.

Взгляды их встретились.

– Ладно, Дуд, ты же понимаешь, в чем дело, да? – печально проговорил Ривен.

Дуди мотнул головой.

– Это просто симптом алкогольного голодания.

– А-а! – Дуди глубокомысленно кивнул и направился прочь, толкая перед собой тележку. – Теперь, когда вы слезаете с наркоты, уж я позабочусь о том, чтобы вы получили необходимую терапию, мистер Ривен, сэр…

2

Медицинский Центр в Бичфилде – дорогая лечебница санаторного типа для тех, кто предпочитает, чтобы за ними ухаживали в частном порядке. Не будучи заведением, определяемым термином «привилегированный», Центр поощрял, если так можно сказать, «крупный калибр» клиентуры. Похоже, одной из главнейших задач этого учреждения была ненавязчивая подготовка наиболее привилегированных представителей старшего поколения к неумолимо надвигающемуся переходу в мир иной. Так что артрит, ревматизм и старческий маразм стояли в самом начале списка недугов, представленных внутри этих белых стен. Случай Ривена представлял собой вопиющее отклонение от нормы, но его все равно приняли в Центре радушно. У него было какое-то имя в литературе: он написал два добротных романа в жанре «фэнтези», которые прошли вполне сносно и принесли ему скромный, но все же приличный доход, – на жизнь, по крайней мере, хватало, – да иногда еще Ривен брался за подворачивающуюся работенку, чтоб приток средств не прерывался. Но лишь иногда. Его родители всегда мечтали о том, чтобы сын получил «приличное» место, и хотя они, прямо скажем, не прыгали от восторга по поводу службы в армии, но это, по крайней мере, еще не выходило за пределы их представлений о приличной работе. Однако Ривен уволился из армии в чине лейтенанта, решив, что ему уже хватит армейской службы сполна. Дело нужное, да, и полезное, но не на всю же жизнь! Тем не менее Ривен гордился тем, что был солдатом; служба, во-первых, реализовала его ребячью мечту, а во-вторых, дала ему время подумать. Так что начальство Центра в Бичфилде даже осталось довольным тем, что заполучило его к себе, пусть поведение его иногда выглядело несколько эксцентричным. Тот факт, например, что он не хотел принимать посетителей. Или наотрез отказывался общаться кое с кем из персонала. Но ведь он пережил двойную трагедию: гибель жены, тяжелейшие увечья. Так что его можно понять. В общем, пока его страховая компания исправно платила за пребывание Ривена в Центре, на все его странности смотрели сквозь пальцы. Врач-консультант, доктор Лайнам, частенько заглядывал к Ривену с неизменной улыбкой. Он был из той породы мужчин, которые курят трубку с неподражаемой неумелостью, но мужественно продолжают ее мусолить. Наверное, он когда-то решил для себя, что к тому времени, когда вернется в свой домик в Котсволде, он все же ее освоит, трубку. К пациентам своим он относился с тем же самым рассеянным расположением, которое питал и к своей собаке, что вовсе не делало его плохим врачом, просто у пациентов возникало чувство неловкости за то, что, приставая к нему со своими болезнями, они тем самым как бы нарушают спокойное и размеренное течение его жизни.

За Ривеном, кроме того, присматривали две медсестры: сестра Бисби и сестра Коухен. Бисби – великодушная и милосердная воспитательница, ходячий пережиток викторианской эпохи. Лицо ее больше всего походило на неотесанный валун нежно-розового цвета. Волосы она убирала назад и так туго их стягивала, что Ривен не сомневался: если она их распустит, лицо ее тут же обвиснет складками кожи, как у бладхаунда.

Сестра Коухен, в противоположность Бисби, была молода и стройна. В ее озорные глаза Ривену почему-то было больно смотреть.

Имелся также кое-какой санитарный персонал на подхвате. И небольшой поварской штат. Дуди – вроде как и уборщик, и санитар по совместительству, а иногда еще помогает на кухне. Похоже, никто в Центре толком не знает, каковы обязанности Дуди. И вообще, кем он тут числится.

В девятнадцать лет, дослужившись до чина капрала, он добровольно ушел из армии, не дожидаясь повестки в военный суд за избиение офицера. Дело было в Ирландии. Его группа набрела на какой-то странный с виду автофургон. Разведка сообщила, что в этом фургоне содержится подозрительное устройство, и группу Дуди загнали на наблюдательный пост на холме, чтобы держать под контролем окрестность. А потом вдруг возник командир роты и стал орать, чтобы они спустились к колымаге и проверили ее. А когда Дуди отказался, тот обозвал его трусом и еще всяким нехорошими словами… в общем. Дуди его нокаутировал, офицера. И буквально через пару минут в фургоне взорвалась бомба. Тогда-то Дуди и попросился на Королевскую военно-медицинскую службу. Он неплохо справлялся с работой, но у того офицера оказались обширные связи. Вот так и вышло, что в возрасте двадцати лет капрал Дэвид Дуди оказался не у дел. Обученный в армии двум, так сказать, специальностям: убивать людей и врачевать. И это – как он любил повторять – вполне логично. Для армии.

– И вот теперь я здесь, – заключал он обычно, – подтираю им задницы, этим чокнутым старикашкам, и стараюсь держаться подальше от нашего Сталина в белом халате.

– Замечательная погода, просто чудо, – объявила сестра Коухен. – Настоящая золотая осень.

Ривен кивнул. Она толкала его кресло через лужайку на задворки Центра. Его укутали с головы до ног, чтобы он не замерз, на колени набросили одеяло, но на улице было тепло и ясно, а над ивами вились скворцы. Как весной.

– Я пока вас оставлю. Вернусь через десять минут, чтобы вы не простыли. Все в порядке, мистер Ривен?

Он снова кивнул и даже выдавил улыбку.

А у нее длинные волосы, интересно, когда она их распускает… тьфу, черт.

Он сидел, слушая плеск чистой струи и вскрики скворцов. Небо над головой такое чистое, по-зимнему чистое. И хотя времени после полудня прошло немного, солнце уже начало потихоньку клониться к закату, удлиняя тени в дымке бледно-оранжевого света.

Рука легла Ривену на плечо. Явно не рука сестры. Он резко обернулся. Моулси.

– Ну вот, мистер Ривен, – старик лукаво огляделся по сторонам. – Я слышал, вы снова можете говорить.

– Угу. – Это ты, Моулси, именно ты ткнул меня снова в это дерьмо. Ты мне напомнил про Скай. И уж калека увечный я там или нет, теперь я заткну твой фонтан.

Персонал в Бичфилде буквально помешан на гигиене, но о старике никак нельзя было сказать, что он чист и тщательно вымыт; наоборот, от него исходил запах земли и пота. Моулси как-то удавалось избежать их предупредительного внимания. И, уж во всяком случае, Ривен ни разу не видел, чтоб старика сопровождала сестра или кто-то из санитарок. Сейчас в нем шевельнулось какое-то странное тревожное чувство. Здешний медперсонал как будто и не подозревает о существовании Моулси.

Тот вновь огляделся по сторонам. Как всегда, старикан насторожен. Он что, не хочет, чтобы его тут видели? Ривен нервно заерзал в кресле.

– А вы здесь давно уже, Моулси? – спросил он.

Старый шотландец пропустил вопрос мимо ушей. – Мы знаем тайну, мы вдвоем, – сказал он, и снова в провинциальном его говорке мелькнул этот странный акцент, который Ривен никак не мог уловить. – Но вы не волнуйтесь, я умею хранить тайны.

– Что еще за тайна? – раздраженно спросил Ривен.

– Да ладно вам, мистер Ривен, не смейтесь над стариком. Вы ведь родом из Эйлин-А-Шео. И вы знаете, что там таится в горах над морем, где водопад низвергается на Мыс Волчьего Сердца.

Да он же тронутый. С приветом. Полоумный, как кенгуру.

Но лицо старика стало вдруг проницательным и озорным, взгляд тут же сосредоточился. На мгновение его губы как будто сжались, и в этот миг Ривену показалось, что Моулси вовсе не старый. Но уже в следующую секунду это впечатление пропало.

– Когда вы, наконец, выздоровеете и снова сможете ходить, не забудьте, что нужно вернуться домой. В конце нам всем нужно вернуться домой, – серьезно проговорил Моулси. – Потому что вы нужны там… там, где горы встречаются с морем. В его голубых глазах промелькнули искорки. – Там еще многое надо сделать.

Ривен увидел, что к нему уже направляется сестра Коухен. Проследив за его взглядом, Моулси скривился и тихонько выругался себе под нос.

– Ну, мне пора сматываться, – буркнул он. – Пора снова пройти по Северной Тропе. Не забывайте запах моря, мистер Ривен, и как кричат кройшнепы на вершинах Черного Квиллинса. Не забудьте об этом здесь, на юге, где воздух тяжел от дыма, а затхлая вода пахнет гнилью. Помните, куда вы должны вернуться.

Он опрометью бросился прочь по высокой прибрежной траве в сторону больничного корпуса и налетел на какого-то пациента. А потом растворился под сенью деревьев, и только слабый запах земли и пота еще задержался в воздухе, подтверждая, что это было не наваждение.

– Все хорошо, мистер Ривен? – сестра Коухен, была, как обычно, приветлива.

– Кто он такой, черт возьми? – спросил Ривен, думая о своем, хотя Коухен уже взялась за ручки на спинке его каталки.

– Кто?

– Этот старик… шотландец. Он постоянно ходит один.

– Здесь, в Бичфилде, нет никаких шотландцев, мистер Ривен. Только один ирландец, и сейчас он собирается ужинать. Что-то похолодало, вы не находите?

Ривен поежился. Но не от холода.

В последнее время, когда стало рано темнеть, он почти все вечера проводил в комнате отдыха. Пациенты развлекались просмотром телепередач, игрой в карты и безобидной болтовней. Ривен читал. Честно пытался «держаться в струе» современного потока «фэнтези», как сие называл его постоянный редактор. Иной раз он задавался вопросом, а будет ли он снова писать – хоть когда-нибудь. Но каждый раз, когда ручка касалось бумаги, тут же его мозг охватывало какое-то оцепенение, которое парализовало его или же обращало каждое написанное им слово в ерунду. Никудышную ерунду. Приближалась зима. Изнывая от безделья, он кое-как коротал долгие осенние вечера в ожидании перемен к лучшему. За исключением Хью, Ривен не общался ни с кем из своей прежней жизни. «Прежней» он называл ту жизнь, что была до того, как все сломалось. Теперь ему уже даже не верилось, что раньше вообще была жизнь. Насмешливый командир боевого подразделения, любовник, муж и писатель. Это был кто-то другой.

Он глянул в окно. Туда, где во тьме бежала река. Где скрылся Моулси.

Предстояла еще одна мрачная ночка. Что ж, не первая и не последняя. Сколько ночей миновало с тех пор, как я побывал на Скае впервые? То посещение, забыть которое невозможно. Я тогда еще не ушел из армии. Той зимой. Давным-давно.

Он наблюдал, как дикие гуси с криком садятся на воду. Последние отблески солнца уже растворялись во тьме хребта, придавая облакам, что сложились в вечернем небе «елочкой», бледно-розовый оттенок. Закат бросился в озеро, и рябь на воде засверкала.

Ноги он промочил; костерок догорал вместе с закатом. «Посуда» стояла тут же, под боком. Жестянки, почерневшие снаружи, внутри – жирные от тушенки с кэрри. Потом, попозже, он вымыл их в ручье.

Палатки не было, а дождь вроде бы собирался. Он не особенно доверял своей спально-походной хламиде. Запрокинув голову, он глядел в темнеющее небо и отдирал от пальцев смолу. Он не замечал шума моря: уже не одну ночь он спал на берегу. Он слышал лишь ветер, зарождающийся у горных вершин… и еще пронзительные крики гусей на озере.

Так бы гадов и убил. Он оскалился на костер и свои сапоги, от которых шел слабый пар. Потом лег навзничь, ощущая, как дождевые капли покалывают запрокинутое вверх лицо. В эту ночь ему опять предстояло промокнуть до нитки. Пару дней назад он проснулся буквально закоченевшим. Морозно, а ночи уже долгие. И все удлинялись. Но, хорошо еще, снег не валил. Только горы были присыпаны снегом. Те самые горы, куда ему надо подняться. Завтра он начнет восхождение.

– А знаете, сэр, у меня иногда возникает такое чувство, что, если б не я, вы бы, наверно, давно уже вырыли себе норку поглубже и забились туда. Что вы тут делаете, интересно? Сидите, глядите в пространство…

Вздрогнув, Ривен оторвал взгляд от окна и увидел, что Дуди пристально наблюдает за ним с выражением крайнего неодобрения. Он покорно развернул кресло.

– Я, в общем, явился не просто так. – Дуди зашел за каталку и взялся за ручки. – Мы отправляемся в гости к волшебнику, то есть ко мне, старому шельмецу… Но если кто-нибудь спросит, я везу вас в сортир. – Он выкатил кресло Ривена из комнаты отдыха, прочь от грохота телевизора. Потом, озираясь по сторонам, словно он вышел в патруль, потащил Ривена по коридору, немелодично насвистывая.

– Могу я спросить, что происходит, или это государственная тайна? – с раздражением буркнул Ривен.

Дуди расхохотался.

– Сегодня, сэр, поскольку уж вам прекратили колоть наркоту, мы с вами нарежемся до коматозного состояния.

Наконец они остановились у двери в кладовку. Дуди торжественно вытащил связку ключей и, отперев дверь, отвесил Ривену поклон. Ривен, дернув за рычаг, вкатился внутрь.

– Что там у нас? Уж не пещера ли гребаного Алладина? – спросил Дуди, закрыв за собой дверь. И включил свет. Ривен разразился смехом. На столике в центре захламленной комнатушки стояло шесть упаковок пива и бутыль ирландского виски. Также имелись в наличии две пивные кружки и два низких стакана.

– И только не говорите, что я чего-то недосмотрел. Уж я позаботился, чтобы пиво как следует охладилось, – самодовольно ухмыльнулся Дуди.

Ривен потянул за колечко – банка отозвалась шипением.

– Музыка, – сказал он и опрокинул содержимое банки в кружку. Дуди тут же присоединился.

– Энн Коухен нас прикроет, – объявил он, – так что мы можем не переживать насчет нашей коровушки в оловянных штанах.

– Как тебе удалось протащить это все в здание?

Дуди сделал приличный глоток и на секунду прикрыл глаза.

– Плевое дело. Я таскаю корзины в прачечную. Бельевые корзины, они здоровенные. Можно туда положить что угодно. Я, наверное, сумел бы сюда протащить группу кордебалета в полном составе, если б это понадобилось.

Ривен жадными глотками осушил полкружки и, запрокинув голову, уставился в потолок на одинокую лампочку.

– А знаешь, Дуди, сегодня я хотел бы уклюкаться в дым…

– В доску, – предложил Дуди.

– В сосиску.

– До поросячьего визга.

– До полной отключки.

– Итак, за забвение, сэр. – Они звонко чокнулись.

Они бесшумно крались по улицам. На лице в камуфляжной раскраске выделялись лишь белки глаз. Он опустил руку вниз, подавая знак. Группа продвигалась уверенно; четверо рядовых слились с тенью дверных проемов, винтовки их выпирали из защитных чехлов. В темноте их можно было бы принять за переполненные мусорные мешки, сваленные на крыльце. Легонько потрескивала рация. Вокруг хмурились темные мертвые окна и закрытые наглухо двери. Кое-где окна были забиты досками, кое-где выбиты. Забрехала собака. Откуда-то издалека донеслось слабое жужжание запоздалого автомобиля.

– Эй, один-ноль, прием, я – ноль. Проверка связи. Перехожу на прием.

Он надавил на кнопку и сразу же ощутил давление микрофона на горле.

– Один-ноль-альфа, все о'кей. Перехожу на прием.

– Я – ноль. Вас понял.

Они вышли на перекресток, освещенный янтарным мерцанием единственного фонаря. Все вокруг было усыпано битым стеклом; обгорелый остов автомобиля, служившего вчера баррикадой, прижимался к обочине, черный и искореженный. Они перебежали через опасно освещенное пространство, гуськом – по одному, и каждый потом сдерживал дыхание в темноте на той стороне.

Они шли дальше по темному узкому переулку, мимо брошенных домов и исписанных стен. Один из солдат случайно задел ногой камень, и тот покатился по мостовой. Остальные застыли в испуге, осыпая его безмолвными проклятиями.

А потом ночи не стало. Ослепительная вспышка света. Мощный толчок сбил их с ног и выдавил воздух из легких. Через мгновение раздался грохот, сверху обрушился град раскрошенного камня и пыли. Головной дозорный, – тот, который шел первым в цепочке, – исчез. Его просто засыпало.

Ривена отбросило на противоположную сторону улицы. В руках у него ни с того ни с сего выстрелила винтовка, хотя он был уверен, что она стоит на предохранителе. Он лежал в куче битого кирпича, на краю разворошенного садика, и думал: ну вот, кажется, я поимел МВМС.

Из дома чуть дальше по улице стали стрелять. Вспышки, треск. Пули ложились совсем рядом. Он нажал кнопку рации.

– Один-альфа, прием…

Ему пришлось отползти: тротуар у него перед носом взорвался.

– Бельшам! Джонсон! Джордж! – заорал он, как-то смутно, словно бы издалека, осознавая, что Джонсон был у него дозорным и, вполне вероятно, теперь уже никогда никого не услышит.

В рации что-то трещало; голос прозвучал совсем рядом:

– Бельшам здесь, сэр. Джордж ранен. А где Пит, я не знаю!

– Один-альфа, прием… – он огляделся по сторонам, – угол Креггана и Вишингвелл-стрит. Двое раненых. Находимся под огнем как минимум одного противника. Высылайте отряд СБР. Перехожу на прием.

– Я – ноль, вас понял. СБР высылаем. Конец связи.

Он осторожно выглянул из-за забора, что окружал его садик. Вспышки и треск прекратились. Автоматчик, похоже, решил сделать ноги.

– Бельшам! Мать твою, где ты есть?

– Здесь, сэр; сразу за гаражом.

Он рванулся туда. Бельшам стоял на коленях над лежащим ничком Джорджем и яростно раздирал его камуфляжную рубаху. Ривена вдруг замутило.

– Куда его ранило?

– В грудь, сэр. Я справлюсь.

– Ладно. Пойду погляжу, что там с Питом. – Пригнувшись, он выбрался к тому месту, где их настиг взрыв. Куча раскрошенного камня перекрывала дорогу. Он едва не споткнулся об искореженный корпус рации, а потом нашел то, что осталось от его головного дозорного. Ривена вывернуло в тот самый момент, когда лендроверы СБР вырулили в переулок у него за спиной.

Свет лампочки стал ярче, гора пустых банок – выше, разговор – громче.

– Ну и как оно было в первом батальоне? – спросил Ривен.

– Лафа, расслабуха. А в третьем?

Ривен громко рыгнул.

– «Смирно! Ать-два!» Там не любили ирландцев.

– А ведь забавно так вышло, что мы с вами служили в одном полку, сэр.

– Только я – в Ирландии, а ты – в Белизе.

– Почему вы ушли из армии?

– Женился.

– Надо же, блин. Прошу прощения, сэр.

Ривен махнул рукой.

– Да ладно, теперь уж без разницы. – Он криво усмехнулся. – Жизнь – это стерва. – Он уставился в пустую свою кружку. – Без разницы, – пробормотал он опять.

Дуди подлил и себе, и Ривену. При этом немного пролил. Шмыгнул носом.

– А какая она была, ваша жена?

Ривен так и смотрел сквозь кружку, легонько покачивая головой.

– Моя жена. Черт возьми. – Он моргнул. – Высокая. Смуглая и высокая. Совсем как девчонка. У нее брови сходились на переносице. Я называл ее ведьмой. – Он улыбнулся воспоминаниям. – Ведь она меня околдовала. Дженнифер Маккиннон с острова Скай… Остров Неба… Остров Туманов по-гэльски… да что там… – Он прикончил очередную порцию несколькими глотками. Пустая кружка пустила зайчика в электрическом свете. Ривен причмокнул губами. – Чертово пиво… что плохо – с него быстро отходишь.

Дуди торжественно откупорил виски. Молча чокнувшись, оба влили в себя по стакану. Ривен почувствовал, как крепкая жидкость обожгла горло, – словно бы возвратилось что-то давно утраченное. Комната легонько качнулась.

– Черт возьми, – повторил Ривен, пока Дуди разливал по второй. – А хороша гадость.

– Дерьма не держим, – подтвердил Дуди и, шмякнув бутылку на стол, грозно уставился на нее. – А если и держим, то высшего сорта.

Они опрокинули по второму стакану, как и в первый раз – точно воду. У Ривена глаза понемножку сходились в кучку, – со зрением творилось что-то неладное. За спиной у Дуди – окно, за окном – только темень ночи, но Ривен мог бы поклясться, что на мгновение в окне возник чей-то смутный силуэт: странная такая фигура с заостренными ушами…

Господи, и это с двух-то стаканов!

Дуди тихонечко затянул песню, – армейский марш, состоящий в основном из изощренной непечатной лексики, – Ривен с энтузиазмом принялся ему подпевать. Вместе они составляли вполне приличный дуэт для сбора милостыни. Ривен махал в такт здоровой рукой и сбил-таки свой бокал на пол. Бокал разбился. Они осоловело уставились на осколки. А потом в дверь постучали. Дуди с Ривеном переглянулись.

– Я лишь калека убогий! – запротестовал Ривен. – Это все он! Он заставил меня!

Дверь открылась, и вошла сестра Коухен.

– Вы еще здесь? А нельзя ли немного потише?

Мгновение Дуди тупо смотрел на нее, а потом на него снизошло озарение.

– Да это ж наш ангел-хранитель. – Он икнул. – Наш дозорный. На берегу все спокойно, Энн?

– Да вы же оба лыка не вяжете, – пробурчала сестра Коухен.

– Я – да, – рассеянно отозвался Ривен.

– Дуди, бога ради, ты ж напоил его вусмерть… Через час Бисби-старушка идет на обход. С санитарками я еще справлюсь, но с ней – нет. Нужно его отвести в палату.

Дуди отсалютовал ей с блаженной улыбкой на своем безобразном лице, а потом – очень медленно – повалился на пол. Сестра Коухен молча склонилась над Ривеном и отобрала у него кружку.

– Ну, давайте я вас отвезу, а то как бы, не вышло больших неприятностей. – Бросив последний отчаянный взгляд на отключившегося Дуди, она вывезла Ривена из кладовки.

– Сестричка… – жалобно запричитал Ривен. – Сестричка…

– Ну что еще? – шикнула на него она, с опаской оглядываясь через плечо.

– Мне бы пописать, сестричка…

– О Боже! Вы что, издеваетесь?

Ривен молча мотнул головой. Она прикатила его в уборную, которой пользовались ходячие пациенты Центра.

– Придется мне вас поддержать. Ну, давайте. – Она легко приподняла Ривена – он похудел ужасно – и едва ли не на себе подтащила его к писсуару. И держала его, пока он облегчался.

– Это за столько месяцев в первый раз. Чтобы я стоял прямо, – сказал он. А потом вдруг как-то болезненно ощутил, что она женщина. Прикосновение ее, запах ее волос. Он сжал зубы и только кивнул, когда она спросила его, закончил ли он со своими делами. Она опять протащила его на себе и усадила в каталку, как маленького ребенка.

– Ну, вот. Теперь я могу отвезти вас в постель. – И она улыбнулась ему, заправляя под шапочку выбившуюся прядь волос.

Он отвернулся и прошептал:

– Вы уж меня извините.

Она рассмеялась и покатила кресло по коридору.

– Мужики есть мужики, ничего не поделаешь. Но завтра утром, мистер Ривен, помяните мое слово, голова ваша просто вас возненавидит. – Она уложила его в кровать. – Жить вы, я думаю, будете, но только, на вашем месте, я бы не стала в ближайшем будущем повторять этот эксперимент. Давайте-ка спать. Мне еще нужно что-то придумать с этим болваном Дуди.

Выключив свет в палате, она ушла. Он лежал в темноте с открытыми глазами.

Забвение все же не наступило.

Ривен закрыл глаза.

Мокрый снег хлестал его по лицу, в скалах свистел ветер. Ледоруб выскользнул. Он вонзил его глубже, подтянувшись вверх и нащупав опору для ног. Он уже ободрал руки в кровь об острые выступы камня. Руки заледенели. Сильный ветер грозил сорвать его с утеса. Прикрывая глаза от ветра, он наощупь карабкался вверх.

Зачем? Для чего?

Нога в тяжелом ботинке приподнялась, ища трещину или выступ в покрытом льдом камне. Снег набился во все щели в его одежде, – в каждую складочку. Снег лип к шее, забивал уши.

Я все равно это сделаю. Потому что…

Поскользнулся. Молниеносно потерял равновесие, вскрикнул. Оскалил зубы в беспомощной ярости. Но все-таки удержался; побитый бураном, он удержался.

Упрямый кретин.

Лицо, на которое он смотрел, было худым и бледным. Скулы выпирали вперед, так что глаза, казалось, ввалились в темные впадины, хотя взгляд этих серых глаз был спокоен и тверд. Светлые волосы прикрывали шрамы на лбу, а подбородок зарос бородой точно такого же, как и волосы, цвета. Рука задумчиво поскребла бороду.

Боже правый. Вот он я. Новый я. А где же прежний бравый широкоплечий солдат? – Он отвернул свое кресло от зеркала над раковиной и покатил его по направлению к коридорчику, который вел во двор.

Он не отличался громадным ростом, но был, что называется, крепко сбит. По крайней уж мере. А теперь похож на гнилую палку от швабры.

На улице было морозно и ясно. Туман, утром поднявшийся от реки, к полудню рассеялся. Он поглядел через лужайку. Туда, где клонились ивы и поблескивала вода.

Сегодня нужно немного развлечься.

– Как у вас голова, мистер Ривен? – поинтересовалась сестра Коухен, бесшумно подойдя к нему сзади.

– Бывало и лучше. Но, с другой стороны, бывало гораздо хуже… Как Дуди?

– Взял выходной. У него прихватило живот.

– Ой! Надеюсь, что ничего серьезного?

– Что-то я сомневаюсь.

– У вас не было из-за нас неприятностей, сестричка?

Она покачала головой.

– В конце концов я просто закрыла Дуди в кладовке, чтоб он проспался как следует. Хорошо еще, что его там не вывернуло. Утром я его выпустила, и он тут же рванул в уборную. Похоже, он, бедный, терпел, скрестив ножки, не час и не два. – Она рассмеялась. – Ну, мне надо идти, готовить мистера Симпсона встретить новый день. – Она легонько коснулась его плеча, задержав на мгновение руку, и ушла.

Ривен еще посидел на месте, подставляя лицо прохладному ветерку и наблюдая, как посредине лужайки, в купальне для птиц, вздорят скворцы. Потом включил двигатель, и кресло с грохотом покатилось по внутреннему двору. Он въехал в траву; его боевой конь глухо ударился и протестующе всхлипнул. Ривен, дернув ручку, продолжал ехать вперед, но уже чуть медленнее. Движок кресла громко протестовал. Каталка тряслась и колыхалась, попадая в рытвины и ямы, – лужайка была вовсе не такой ровной, какой казалась с виду. Кресло опасно накренилось, и Ривен бесславно остановился на последнем крутом уклоне перед рекой. Он выругался и попытался отъехать назад, но спохватился поздновато. Каталка свалилась набок, и Ривен глухо ударился о землю. Ноги буквально взорвались болью.

– Черт возьми!

Влажная от росы трава прильнула к его щеке, в ноздри ударил запах земли. Ривен выбрался из-под каталки и даже сумел сесть. Лицо и руки перепачкались. Земля забилась под ногти. Ноги вязли в одеяле, – спутанный клетчатый клубок на траве.

Ты безмозглый говнюк, Ривен. У тебя что, в самом деле, садистские наклонности – издеваться над собственным телом?

Он огляделся. Из Центра его не видно – закрывает бугор. Река – ярдах в пятидесяти отсюда, за плакучими ивами. Ноги его и рука пылали от боли.

Он попытался выправить кресло, но оно было слишком тяжелым и упало не очень удачно. А силы пока не хватало. Слабость эта взбесила его. Он ударил по траве кулаком. Здоровой рукой.

Кретин! Урод! Ни на что не годный ублюдок!

Очень вовремя пошел дождь. Начался он бризом измороси от ив, сырым ветерком, шевелящим легонько его волосы, потом обратился во влажный туман, наползающий на землю, и, наконец, – в нормальный бесконечный осенний дождь. Струи били по глазам. Рубашка промокла. Ривена разобрал желчный смех.

Как всегда, одно к одному, твою мать!

Он пополз, скребя здоровой рукой по размокающей земле.

Ярдов сто, не больше. Господи Боже ты мой, в Сэндхерсте столько раз ползал на брюхе, – раз десять, – при всем боевом снаряжении. Давай, Ривен, слизняк. Мужик ты, в конце концов, или мокрая курица?

Он выбрался на бугор и прилег в изнеможении, судорожно глотая воздух. Вниз по склону стекала вода. Он продрог до костей. Поднял глаза к низкому пасмурному небу, из которого продолжали сыпаться дождевые капли, а затем принялся вглядываться сквозь серую пелену в сторону Центра. Помахал рукой фигурам в окнах.

Ну давайте, маразматики. Хотя бы один из вас должен меня увидеть.

Он уронил голову в грязь.

Только этого не хватало. Умереть от переохлаждения в этом паршивом Беркшире. Впрочем, я еще раньше умру от стыда.

Он снова пополз. Теперь он поставил себе целью добраться до купальни для птиц и больше уже не смотрел на корпуса Центра. Он ощущал, как все тело постепенно немеет. Дождь постепенно переходил в мокрый снег.

Зима расстаралась – выбрала самый удачный момент для своего прихода.

Кто-то к нему подошел по размокшей земле, – в белых туфельках, – чьи-то руки подхватили его.

– Что с вами, мистер Ривен? Что стряслось? – его подняли с земли, и он оказался лицом к лицу с сестрой Коухен. Ривен с трудом улыбнулся.

– Очень во-время, черт возьми, вы подоспели.

Она была без своей медицинской шапочки, мокрые волосы облепили лицо. Он не мог на нее смотреть и закрыл глаза.

Над ним склонилось лицо в обрамлении темных, почти черных, волос. За окном – сияние солнца, отраженного от снега. На глаза навернулись слезы, он моргнул, и лицо словно бы встало в фокус.

Серьезные карие глаза. На губах – сдержанная улыбка. В черных волосах, длиной до плеч, запутались солнечные зайчики.

– Как вы себя чувствуете? – Тихий голос. С заметным шотландским акцентом.

Он лежал на кровати, укрытый яркими разноцветными одеялами. За спиной у девушки было окно, в окне – чистая синева небес. Он слышал, как ветер воет в стропилах.

– Я… думаю, ничего. Где я?

– Недалеко от Гленбриттла, – мягко, певуче проговорила она. – Мы нашли вас вчера вечером, вы лежали на западной осыпи Сгарр Дига. Нам показалось, что вы разбились. Ваш фонарь горел. Лежал рядом с вами. Так мы вас и нашли.

Он прикоснулся к повязке на голове и выдохнул воздух, не разжимая губ.

– Теперь я вспомнил. У меня сорвались кошки, и я полетел вниз. – Он поморщился. – Боже правый, как же я остался жив еще после этого?

– У вас сильные ушибы, и вы поранили голову, но в остальном вы здоровее меня. Может быть, вид у вас сейчас неважнецкий, но скоро вы будете в полном порядке.

Он приподнял брови и не без труда сел на постели. Девушка помогла ему. Он скривился: ушибленные места отозвались болью.

– Вот уж повезло.

– Тут не везенье, тут просто чудо, – отозвалась она и помогла ему встать с постели. Он в замешательстве обнаружил, что одет в старомодную ночную рубашку.

– Это единственное, что мы сумели для вас подыскать, – не без озорства улыбнулась она. Залившись румянцем, он встал. Девушка приобняла его за талию, поддерживая на ногах. Она была почти одного с ним роста. Голова закружилась – он пошатнулся, и она прижала его теснее. Он почувствовал аромат ее волос. Ему захотелось вдруг поцеловать ее, но он удержался и лишь спросил, как ее имя.

– Дженнифер Маккиннон. Отца моего зовут Кэлам Маккиннон. И это наш дом.

– А я Майкл Ривен. Спасибо вам.

Она пожала плечами.

– Не могли же мы, в самом деле, оставить вас там валяться. Пойдемте посмотрим, какой путь вы проделали вниз по Дигу. – Она подвела его к окну.

Снаружи все было покрыто ослепительно белым снегом. Горы громоздились уступами, насупленные и суровые; там, где ветер и крутизна не давали закрепиться снегу, из белизны выступал темный гранит. Ривен взглянул на выщербленную осыпь. Вот по ней он скатился вниз. Кубарем.

– И я после этого остался жив?

– Ну да, – тихо проговорила она. – Я так думаю, не у каждого бы это получилось. И чего вы полезли наверх в самую непогоду? За вами что, злая собака гналась?

Лицо его помрачнело.

– Возможно. Та, что гналась за мной всю дорогу. С самого юга. И до сих пор еще гонится.

– Это просто безобразие. Именно безобразие, по-другому и не назовешь. Вам уже столько раз было сказано, мистер Ривен, не выезжать в своем кресле на эту лужайку. Теперь нужно еще вызывать электрика, чтобы оно заработало снова. А пока вам придется лежать в постели… это, будем надеяться, как-то убережет вас от бед. А вы хотя бы раз подумали о персонале Центра, мистер Ривен? Мне непонятно ваше отношение. Вам бы надо пересмотреть его, иначе я буду вынуждена обратиться к вашему лечащему врачу и поговорить с ним серьезно относительно целесообразности вашего здесь пребывания.

Выдержав паузу, сестра Бисби продолжила:

– Вы мне ничего не хотите сказать?

Ривен продолжал молча смотреть в окно. Там была ночь; дождь стучал по стеклу.

– Ну что ж, больше я не желаю терять с вами время. Здесь есть пациенты, которым я действительно нужна, мистер Ривен.

С тем она и ушла. Ее уши, казалось, дымились от праведного возмущения.

Он лежал, тупо глядя в потолок, не в силах прогнать те видения, когда сестра Коухен тащила его в палату. Ее руки, обхватившие его…

Боже мой, вот и все, что мне нужно. Приступ лихорадки.

Оконное стекло дрожало под напором ветра. Он закрыл глаза и услышал вой штормового ветра в Квиллинских горах, крики кроншнепов, шум моря.

Я здесь валяюсь четыре месяца. Даже не был на похоронах. В беспамятстве пролежал в больнице, пока меня собирали по кусочкам.

Его кресло починили только через неделю. Все это время Ривен лежал в постели и оборонялся от наплыва воспоминаний. Дуди частенько к нему заглядывал и поддразнивал насчет утреннего похмельного синдрома и высшего пилотажа на инвалидной каталке. Сестру Коухен Ривен почти и не видел. О нем заботилась сестра Бисби. Либо в гордом молчании поджимая губы, либо изрекая совершенно бесспорные замечания о погоде, которые обычно приберегала для больничных старых мухоморов. Еще она говорила с ним про Рождество, которое уже приближалось и которое вынудило Ривена лютой ненавистью возненавидеть сестрицу Бисби. Слишком ярки были воспоминания о последнем Рождестве.

Доктор Лайнам осмотрел Ривена на предмет прогрессирующего выздоровления нижних конечностей, каковые были объявлены им «вполне даже здоровыми». Постукивая по столу своей трубкой, добрый доктор настоятельно порекомендовал Ривену опробовать их через пару дней и посмотреть, как они заработают. Словно бы речь шла о новом автомобиле.

Дуди с сестрой Коухен решили взять на себя эту задачу и поднять Ривена с постели. Они раздобыли ему ходовую раму и принялись «выгуливать» Ривена по больничному коридору. Каждый шаг давался ему с огромным трудом; руки и ноги дрожали, в висках стучало, на лбу выступил пот, глаза застилал туман. Больше двадцати ярдов он сделать не смог. В палату пришлось возвращаться в кресле.

– Вы не волнуйтесь, сэр, – сказал Дуди. – Этот, как там его, тоже не сразу строился, верно? Если вы будете в состоянии, завтра мы можем попробовать еще раз.

Ривен слабо кивнул. Сестра Коухен заботливо подоткнула ему одеяло.

– А если хотите, завтра можете отдохнуть. Все зависит от вас.

Он все же сумел улыбнуться ей. Я такой слабый. Как недоутопленный котенок. Мои ноги разбиты, что называется, вдребезги. Боженька миленький, смогу ли я когда-нибудь ходить сам, как все нормальные люди?

Он ничего не мог с собой поделать: в голову так и лезли мысли об армии. Как он носился там и скакал, ползал по-пластунски и совершал марш-броски. Долгие переходы. Почему все, что ему нравится делать, неизбежно подразумевает «общую мобильность организма»? Все эти прогулки по холмам, все подъемы к вершинам гор. Как-то он представил себе, что будет делать, если вдруг лишится ног. Тогда он решил, что будет писать книги. Что он полностью погрузится в творческий процесс. Но теперь… даже этого выхода у него нет. Теперь он в ловушке.

Он остался один. Как в самом начале: один. Многого добился, многое сам же отринул, и что осталось? Только одно: то, что было вначале.

Огромный мир превратился в какую-то зыбкую, неясную тень.

Утешение или, быть может, помеха.

Было время, когда мир книг, мир его воображения, находился совсем рядом, – протяни только руку, – словно дожидался его, и Ривену достаточно было просто обернуться, чтобы заглянуть в глаза… кого-то, кто явственно присутствовал в его комнате, и увидеть ответную улыбку в этих глазах. Он сотворил мир, населенный простыми, искренними людьми, которые понимали добро и зло как исключительно черное или белое, безо всяких полутонов. Там, в его книгах, все было намного проще. В его книгах существовали высокие снежные горы и синее море; первозданный, нетронутый мир, где всегда оставалось место для тайны… и даже, быть может, для магии. Было в том мире что-то от Ская. Камень и вереск. И чистый воздух. Примерно то, о чем говорил Моулси. И еще – великолепные, пусть и придуманные персонажи: люди, живущие в этом мире так же естественно, как люди в мире реальном водят автомобили, играют в гольф или потребляют спиртные напитки. Он едва не погубил себя, пытаясь доказать, что он такой же, как они. Это они побудили его стать солдатом. Это они гнали его наверх, в горы. Пока он не сорвался и не нашел у подножия горы эту девочку, которая стала его женой. Он потерпел неудачу в горах, но он продолжал писать, продолжал сочинять истории об этих людях – истории, наполненные борьбой и славой, благородством, вероломством и любовью. О да. Но он все же, по-своему, предал этот воображаемый мир, отдав свою любовь существу из мира реального. И он вовсе не был уверен, примут ли они его обратно теперь, когда он терзается потерей, столь огромной, что жизнь его опустела, когда у него не осталось ничего, кроме этих книг и персонажей, в них действующих. С самого начала он думал, что ему, кроме них, ничего больше не нужно, но теперь… теперь многое изменилось. Ему так хотелось, чтобы мир был проще и чище, но Ривен чувствовал: он сам замутил, залил грязью и кровью все то, что дало ему воображение.

Он больше не может писать. Ему не о чем писать. Совсем.

Ривен вообще никогда не отличался терпением, и его успехи в попытках научиться ходить – как бы бурно ни восхваляли их «инструктора», Дуди с сестрой Коухен, – для него самого были подобны успехам при проходке тоннеля через горный массив швейной иголкой. Ривен ужасно злился и раздражался, смутно осознавая, что его пребывание в Бичфилде подходит к концу. Такие мысли страшили его. Он даже представить себе не мог, что будет потом.

Ничего, мы все обдумаем в будущем году. Этот уже на исходе.

– Уже на Рождество, сэр, вы у нас сможете совершать забеги на длинные дистанции; если кто из сестер станет вас доставать, вы всегда сумеете спастись бегством, – изрек Дуди, наблюдая, как Ривен ковыляет по коридору со своей ходовой рамой. – Впрочем, сдается мне, Энн и так никого к вам не подпустит, – с хитрющей ухмылкой добавил он.

Ривен остановился и обернулся.

– Хватит юродствовать, Дуди. Я теперь шлеп-нога на железных болтах, и мне следует привыкать к этой дряни.

Дуди замотал головой.

– Идиотина. Должно быть, вам при падении головку зашибло.

Ривен, шатаясь, как пьяный, толкал раму вперед.

– Я… не могу, Дуд.

Дуди сменил тон.

– Тогда, похоже, нам с вами опять предстоит нализаться, сэр. Вы сейчас вряд ли в том состоянии, чтобы всю ночь напролет танцевать.

Интересно, когда-нибудь я смогу танцевать?

Он решительно опустил раму и подтянул за ней свои ноги.

Пелена белизны, покрывавшая горы, постепенно опускаясь к морю, сходила на нет. Море сияло в лучах зимнего солнца, беззвучно мерцая под замершим без движения холодным пространством. Он вдыхал студеный воздух. Снег под ногами тихонько поскрипывал в тишине. Его ушибы болели.

– Бла-Бейнн, Сгарр-Алисдайр, Сгарр-нан-Гиллеан… – мелодичным голоском проговорила девушка, указывая рукой, затянутой в перчатку, на зазубренные ледяные пики, что громоздились вокруг. Названия звучали как языческое моление.

Ривен пристально поглядел на нее. Лицо ее раскраснелось на морозце, в карих глазах мерцали искорки, влажные губы слегка приоткрылись.

Перехватив его взгляд, она вдруг зарделась.

– Знаете, это невежливо – так откровенно пялиться. – Но она продолжала улыбаться:

– Наверное, – ответил он просто, – но меня впечатляет пейзаж… с тобой.

Они рассмеялись; смех их слышали горы. Ему хотелось прикоснуться к ее лицу, но он заставил себя отвести глаза, чтобы невольно не выдать взглядом напряжения своих мыслей.

– А шумный и суматошный Белфаст далеко-далеко отсюда, – сказал он, глядя, как пар их дыхания растворяется в морозном воздухе.

– Угу, – сказала она. – Я вообще не люблю города. Ненавижу их. Даже Эдинбург. А Лондон – особенно. Горы и море, они у меня в крови. Я пропитана ими насквозь. Настоящая девчонка со Ская.

– Девчонка со Ская, – повторил он, точно опробуя слова. Звучало великолепно.

Она развернулась, – снег скрипнул под ногами – и указала рукой на восток.

– Вон, видишь Бла-Бейнн? Который нависает над Слайгаханской долиной, а она прорезает Квиллины насквозь. Там, где долина открывается к морю, находится старое пастбище, Кемасанари, и там у отца есть небольшой домик. Это лучшее место на свете. Никаких дорог, только тропинка, что проходит под хребтом к Торрину. Я там провожу каждое лето.

– Я его видел. Останавливался неподалеку, по дороге в Гленбриттл, – Ривен выдавил кривую улыбку. – Дул такой ветер, что дождь летел горизонтально, а если встать лицом к морю, то нельзя было дышать.

Она улыбнулась.

– Да уж. Здесь приходится ко всему быть готовым.

На этот раз побуждение было неодолимым: он прикоснулся к ее щеке, провел ладонью по волосам.

– Мне бы очень хотелось жить здесь и не возвращаться на юг. Чтоб мне незачем было возвращаться.

Она смотрела на него с улыбкой, которую он успел уже изучить. Застенчивая, заговорщическая улыбка: один уголок рта немного приподнят. Она легонько коснулась пластыря у него на лбу.

– Тогда погости здесь еще, – сказала она.

Бичфилд потихонечку продвигался к Рождеству через темное средоточие зимы, и даже больные прониклись тем, что зовется праздничным настроением. Ривен, впрочем, держался особняком, не принимая участия в хлопотах. С отвращением он наблюдал за тем, с каким воодушевлением больничные старички взялись за изготовление бумажных гирлянд и прочей ерунды. Он теперь проводил много времени, сидя у какого-нибудь окна, выходившего на реку, с нечитанной книгой на коленях, стараясь по возможности избегать доброжелательного внимания персонала – даже Дуди. Чтобы не думать о Сгарр Диге, он думал о вершинах, что были и выше, и дальше.

«К востоку от западного хребта, севернее сурового моря, земля горбилась холмами и ниспадала в Долы и моховые низины, заросшие вереском. Пастухи в Долах пасли стада, крестьяне обрабатывали ячменные поля – житницы хлеба и пива. Жители Долов держались особняком и сходились друг с другом только для купли-продажи, а зимой еще – чтобы защитить дома от волков и иного изголодавшегося зверья. В каждом Доле была своя древняя крепость: у слияния рек или на тучной земле. Эти крепости, опоясанные торфяным валом и каменной стеной, строили еще первые поселенцы – пришельцы с севера. У жителей каждого Дола был свой Рорим, – оплот и твердыня, – дом властителя Дола и его войска. Воины Долов сражались со Снежными Исполинами, гриффешами, оборотнями и прочими тварями, которых немногим доводилось видеть вблизи, – лишь мельком, за темным окном, глухой ночью…»

Ривен моргнул. Почти слово в слово он повторил про себя отрывок из своей книги. В сознании его это звучало почти столь же торжественно, как мог бы звучать стих из Библии. Он уставился в ночь за окном, словно бы выглянул из бойницы крепости. Может быть, Моулси сейчас там? Моулси – не пациент, это ясно.

Что-то зашевелилось в зарослях ив у воды – низкорослая фигура, перебегающая от одной тени к другой. Ривен приподнялся в кресле. Собака. Какой-нибудь беспризорный пес подбирает объедки.

Вот он опять… нет, это другой. Еще один пес. Теперь Ривен не сомневался уже: их двое – крадущихся в густой тьме под обнаженными кронами деревьев. Ему стало как-то не по себе. Собаки, только и всего. Но он чувствовал на себе их взгляды. Они терпеливо ждали в ночи и глядели, не отрываясь, на освещенные окна больничных корпусов.

Собаки… да. Но они пробудили в нем страх. Древний, забытый страх.

Воображаю черт-те что и сам себя довожу до психоза. Так и свихнуться можно.

Собаки… но они так похожи на волков.

– Приближается Рождество, мистер Ривен, а вы как тот гусь, который вовсе не разжирел, – проговорила сестра Коухен у него за спиной. Она неодобрительно окинула взглядом его костлявую фигуру. – Нам бы надо постараться и немножечко вас откормить. И особенно теперь, когда вы совершаете все эти свои прогулки.

– Прогулки! – воскликнул Ривен. – А я и не знал, что это так теперь называется.

– Это только начало, мистер Ривен, и у вас замечательно все получается. Как я вижу, вы твердо намерены встретить Рождество на ногах.

Ривен склонил голову.

– Вы часто бываете ночью на улице? – спросил он, ощущая себя идиотом.

Вопрос, кажется, озадачил ее.

– В такие холодные ночи не особенно тянет на улицу. Когда кончается моя смена, я пулей несусь к машине и еду домой. Но почему вы спросили?

Он помрачнел.

– Просто так. – Его самого так тянуло на улицу, в ночь, к холодному мерцанию реки. Как будто что-то звало его туда. И в то же время он знал: ничто сейчас не заставит его выйти во тьму в одиночку.

Что это? Больное воображение?

Ничего. Все это просто фигня. Не будь идиотом.

Сестра Коухен вдруг положила руку ему на затылок, руку нежную и легкую, точно перышко. Прохладные пальцы. Он вдохнул льняной чистый запах ее медицинской формы и застыл. Челюсти непроизвольно сжались. Ее лицо внезапно обратилось в лицо той молоденькой смуглой девушки, которая была недавно в его видениях. Он отшатнулся от ее руки. Сестра тихо вздохнула и потрепала его по плечу.

– И что вы сидите тут в одиночестве? Почему бы вам не присоединиться ко всем остальным? Они так все оживились с приближением Рождества. Как детишки, в самом деле.

Он отрицательно покачал головой, и через мгновение она ушла. Обратно к теплу и свету комнаты отдыха.

В ту ночь он увидел сон.

Был настоящий мороз. Снег густой пеленой укутал землю. Близ заснеженных холмов река казалась серой и тяжелой, точно клинок меча. В первый раз за столько веков Исполины спустились с гор.

На третий день после того, как они вышли из Рорима, поднялась снежная буря; мир обратился в клубящуюся пустоту белизны. Они долго искали укрытие на подветренной стороне холма и, наконец, набрели на скопление валунов, которое худо-бедно спасало от ветра. Они сидели там, а вокруг их укрытия образовался снежный занос, и воровски крадущаяся стужа уже проникала под их меховые плащи. Их было трое. Первый – смуглый и худощавый, второй – могучий, коренастый и рыжебородый, а третий – весь в шрамах и хромой, – вероятно, сам Ривен.

Именно Смуглый встрепенулся первым, вскинул голову и, прищурившись, вперил взгляд в бьющуюся на ветру завесу снега.

– Что там такое? – тут же спросил его Рыжебородый. – Ты что-нибудь видишь?

Смуглый поморщился.

– Даже не знаю. Может быть, ничего… тень на ветру. – Но теперь они все молча уставились в вихрь метели покрасневшими от усталости глазами.

– Что за тень? – спросил Ривен, растирая сведенные болью ноги.

– Огромная, – коротко отозвался Смуглый, и Ривен выругался.

Тут до слуха донесся хруст снега – все трое мгновенно замерли.

– Слышите, – выдохнул Ривен.

– Заткнись! – прошипел Смуглый.

Они умолкли на долгое время, отмеряемое тревожным биением сердца. Ветер немного унялся, стало потише. Снег бесшумно падал на землю. Они снова услышали этот звук – шорох движения чего-то огромного по глубоким сугробам. И еще, может быть, прерывистый шум дыхания.

– С какой стороны? – спросил Рыжебородый.

За спиной у них камень ударил о камень. Трое, как один, развернулись в ту сторону.

Что-то поднялось из снега, подобно серой стене: десяти футов ростом, бледное ото льда и вьюги. На бесформенном лице, точно шары голубого огня, горели два глаза, размытая тень исполинской руки мелькнула в воздухе и отбросила Рыжебородого ярдов на десять. Ривен в ужасе закричал.

– Бежим! – проорал Смуглый, выдернув меч из ножен, но Ривен не мог даже сдвинуться с места. Снег, глубиной по колено, обратился в лед, сковав его ноги. Он увидел, как Смуглый отлетел в сторону, словно поломанный прутик, а потом голубые огни – глаза Исполина – надвинулись на него. Они его знали.

– Никогда не женись на девице, у которой брови сходятся на переносице, – сказал Исполин голосом Дженни и рассмеялся. Смех, чистый, как звон колокольчика, утонул в шуршании снегопада.

Ривен закричал.

Ночь была тихой-тихой. Так кричал он или нет? Единственный звук, который Ривен сейчас различал, – бешеное биение крови в висках. Ноги его запутались в одеяле. В окно лился таинственный, сверхъестественно яркий лунный свет. Ривен сел на постели, потирая шрам на виске. Дверь в палату была закрыта. Если он и в самом деле кричал, то, скорее всего, никто не услышал его. Хотя нет: дежурная сестра должна была услышать.

Только сон, слава Богу.

Но Исполин ведь был из его книги. Одно из любимых его чудищ. А те два человека… откуда-то он их знал.

– И что за чушь, – пробормотал Ривен вслух.

После сна во рту остался какой-то неприятный привкус. Ему не давало покоя свербящее чувство тревоги, в чем-то схожее, но все же отдельное от миазмов печали, с которой он непрестанно боролся. Действительно, а какая сейчас погода на Скае? В такую ночь, как сегодня, море сияет лунным светом, а волны с тихим плеском набегают на гальку.

Вот проклятье.

Он опустил ноги с кровати и потянулся за одеждой и костылями. Сон как рукой сняло. Холодный пол, подобно горному льду, остудил ноги. Ривен потряс головой. Уже сказочные великаны являются во сне. А что будет дальше?

Стуча по линолеуму костылями, Ривен доковылял до окна и забрался в кресло. Сад снаружи обратился в серебряно-серую вязь, между деревьями темнели омуты тени, в лунном свете холодно мерцала река. С некоторой тревогой он всмотрелся в густые тени у реки, но сегодня собак там не было. Или волков, если на то пошло. Он улыбнулся. Воображение – это одно, а паранойя – совсем другое.

Воспоминания уже подкрались вплотную, но он сердито прогнал их прочь и принялся думать об иных вещах. О своих книгах. Теперь он припомнил, что во второй у него было два персонажа, похожие на тех двоих из сна, но он никак не мог вспомнить их имена, и это его раздражало. И великаны, что жили на вершинах гор, – Снежные Исполины, – создания ледников, в самую лютую пору студеных зим спускающиеся в низины для разбоя…

Лунный свет залил лужайку и превратил ее в безупречное снежное поле. Ривен скривился. Зима. Ему никогда уже не освободиться от зимней стужи. Слишком много дверей в закоулках его сознания намертво вмерзли в стены и закрыты теперь для него. Корка скрипучего льда затянула воображение. Мое средство к существованию, угрюмо подумал он и вспомнил слова Хью. Значит, фанаты на взводе: ждут – не дождутся завершения трилогии. Ну что ж, если он все же сподобится сесть за стол и начать писать, ему будет что рассказать им.

Но там, в том мире заснеженных гор, ледовых великанов и отчаянных рубак осталась Дженни.

Он отшатнулся от этой мысли. Время лечит, с горечью напомнил себе Ривен. Вот только когда мне достанет мужества снова вернуться домой? Он припомнил бредовые речи Моулси. «Помните, куда вы должны вернуться». Тебе легко говорить, старый шельмец, полоумный.

Он с силой ударил кулаком левой руки по подлокотнику кресла. Ну давай же, Ривен. Что там было дальше, с тем солдатом? Куда пошел он?

Когда он учился в Оксфорде, там был один бывший зеленомундирный офицер, крайне доброжелательный джентльмен, который однажды повел свой отряд в атаку, распевая англосаксонскую «Мальдонскую битву». И это каким-то странным образом завершило круг: миф сошелся с реальностью и сам обратился в реальность.

Вот почему я и начал писать. Чтобы создать свой миф. Но реальность всегда найдет способ посмеяться над создателями мифов.

Дверь распахнулась, Ривен встрепенулся как заяц, – он едва ли не ждал, что в палату к нему вломится неуклюжее ледяное чудище с пылающими глазами. Но то была сестра Коухен. В своей белой форме она казалась ему призраком.

– Мистер Ривен, почему вы не в постели?

Он пожал плечами.

– Не мог заснуть.

Она легонько коснулась его руки. Пальцы ее были теплыми-теплыми.

– Да вы же холодный как льдышка! Давайте-ка я помогу вам лечь.

Он покачал головой.

– Да все в порядке, сестричка.

Некоторое время она изучала его, стоя в тени сбоку от окна.

– Дурные сны?

– Возможно. Откуда вы знаете?

Ему показалось, что она улыбнулась.

– Я время от времени к вам заглядываю, когда вы спите. Это моя работа. Вы кричите во сне, мистер Ривен.

Ривен тихонько ругнулся себе под нос и снова уставился в окно.

– Это, черт побери, не спектакль.

– Мне очень жаль.

– Всем очень жаль. А мне не нужна жалость. Я хотел бы, чтобы меня оставили наконец в покое. – Он закрыл глаза. – Прошу прощения.

– Все просят прощения, – тихо проговорила она.

– Я действительно виноват. Иногда я бываю невыносимо сварливым. – Он помедлил. – И сквернословом. – Дженни всегда бесилась, когда он ругался.

– Не имеет значения, – сказала она и уселась на подоконник. Лунный свет очертил ее серебристым контуром, и лицо ее стало непроницаемым в этом свете. Ривен поймал себя на размышлениях о том, сколько ей может быть лет.

– Вы будете снова писать? Когда-нибудь? – совершенно неожиданно спросила она.

Он не ответил, и она продолжала:

– Я читала ваши книжки. Очень красивые книжки. Все горы, и кони, и сильные немногословные люди.

Он невольно рассмеялся.

– Вы закончите эту историю? Напишете третью книгу?

Он промолчал, потому что в горле был комок. Эта история прикончила меня. Мое участие в ней завершилось. Мое и Дженни. Теперь в ней будут другие персонажи. Он почувствовал, как к глазам подступают слезы.

– Слизняк, – пробормотал он еле слышно.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Послушайте, я совсем не хотела… вот черт. – Она вдруг подалась вперед и крепко прижала его голову к себе, так что слезы его намочили ей шею. Он сжал зубы. Держись, дружище. Сквозь ее медицинский халат он ощущал мягкую упругость ее груди.

Она отстранилась, оставив его в каком-то странном опустошении.

– Я, пожалуй, пойду, – проговорила она. – Меня будут искать на вахте. Вам не нужна помощь?

Он покачал головой.

Она словно бы в нерешительности посмотрела на него, потом снова подалась вперед и быстро поцеловала покрытый шрамами лоб.

– Это обычная процедура по уходу за болящими? – с деланной легкостью в голосе спросил он.

Она резко выпрямилась.

– Если я вам понадоблюсь, просто нажмите на кнопку вызова.

– Гораздо удобнее, чем свистеть, – улыбнувшись, заметил он.

– И постарайтесь не переохлаждаться. Я загляну к вам попозже, проверю. И смотрите мне: чтобы вы лежали в постели и спали. Спокойной ночи.

Он проводил ее взглядом до двери. Спокойной ночи, девчонка.

– Мне уже скоро пора отправляться, Дженни.

Огонь потрескивал в очаге, торфяные брикеты разваливались и вспыхивали неверным оранжево-голубым пламенем, отбрасывая на стену у них за спиной причудливые тени.

– Я отсутствовал десять дней.

За окном снова поднялся ветер; стекла в окне дребезжали под напором ветра, рвущегося с вершин к морю. Со Сгарр Дига, по крутым склонам, кровоточащим и избитым. Порывистый, судорожный ветер, – он то ревел, то внезапно смолкал. Попеременно.

– Тебя кто-нибудь ждет? – тихо спросила она, не отрывая взгляда от пламени. Волосы ее переливались в мерцающем алом свете очага.

Он с горечью усмехнулся.

– Едва ли, но у меня еще есть незаконченные дела. Я не могу здесь остаться насовсем. – Он повернул голову, чтобы лучше видеть ее лицо, обращенное к нему в профиль. – Хотя мне бы очень хотелось.

Не глядя на него, она положила ладонь ему на руку.

– Майкл? Тебе действительно нужно вернуться назад?

– Я должен вернуться. У меня увольнительная на две недели.

– Но ты мог бы остаться здесь. Это место как раз для тебя, и папе ты нравишься.

Он не ответил. Светотень мечты поднялась из огня и замаячила перед ним, дразня. Разве не мечтал он о чем-то подобном?

– Еще на две недели, – сказал он.

Дженни улыбнулась и склонила голову, прислушиваясь к завываниям ветра.

– Ладно, времени, думаю, хватит…

Ривен спал, теперь уже без сновидений. Снаружи сквозь легкие облака изливала свой свет луна, и края облаков тоже были в световой виньетке. Кто-то – темнеющая в ночи фигура – ждал терпеливо в тени деревьев. Двое волков примостились у его ног. То были зимние волки, громадные, серые, будто призрачные в лунном свете.

3

Сколько Ривен себя помнил, еще ни разу не было настоящего снежного Рождества. И в этом году декабрь тоже выдался ненастным и хмурым; сильный порывистый ветер трепал ветви ив и рябил поверхность обычно спокойной реки. В корпусах уже появились разряженные елки и блескучая мишура.

– Они еще не то удумают, обрядят меня Санта Клаусом, – ржал Дуди.

К концу ежедневной пытки утренней «прогулкой» Ривен обычно выматывался до такой степени, что какое-то время лежал в постели пластом. Иногда рисовал, – в основном лошадей и пейзажи, – а иногда предавался размышлениям. Было так заманчиво вновь удаляться в тот, другой, мир, распростершийся буйной зеленью внутри подковы гор; в мир, где все обустроено так, как он любит. Было так приятно пусть на короткое время забыть о своем разбитом теле и пройтись по широким Долам пешком – и чтобы ноги повиновались тебе – или проехать верхом на послушном коне в компании тех, кого сотворило твое воображение.

Их было много, и они были такие разные. Он, как пилигрим, делил дорогу со всеми, кто появлялся в его сознании, ненадолго составив ему компанию в пути, а потом уходил своей дорогой – прочь от людей. Фермеры и пастухи, коробейники и бродяги, прекрасные дамы и воины с тяжелым взглядом. Они возникали в его воображении, облаченные в кожу и полотно, пахнущие землей и потом, благоухающие духами и ароматными пряностями. Хмурая серость декабрьских дней лишь подчеркивала яркие краски их одежд.

Он объехал тучные Долы вдоль и поперек: торфяные болота и древние крепости, где препоясанные кушаками воины стояли дозором на бастионах. Он останавливался на постоялых дворах, где пиво покрепче вина, и горячий ячменный дух опалял его горло. Он вслушивался в долгие рассказы путешественников о далеких краях, что лежат по ту сторону гор, но сам не рассказывал ничего – ему уже нечего было рассказывать. Он только слушал, и наблюдал, и дивился. Дни напролет проводил он с Гвионом, трактирщиком, опекавшим своих постояльцев, словно те были детьми неразумными, чья обширная лысина сверкала то здесь, то там, подобно зеркалу, при свете свечей, зажигаемых по вечерам. Ривен напивался почти до бесчувствия с Рыжебородым из сна. Как обнаружилось, тот представлял собой истинный кладезь доморощенной мудрости, замешанной на неиссякаемом юморе. Звали его Ратаган. Были там и другие. Молодой человек с голубыми глазами и язвительным изгибом губ разглядывал Ривена в упор, без улыбки, и чесал за ушами двух прирученных волков, которые всегда его сопровождали. Его звали Мертах: Мертах – меняющий облик, Мертах-оборотень. И красивая дама – одетая в черное демоница на рьяном коне… тут его грезы рассыпались, и оставался лишь дождь, терпеливо стучащий в окно.

Он не переставал изумляться. Ведь все они – персонажи его собственных книг, и все же там, в его грезах, они жили своей, независимой от него жизнью, и у каждого была своя история, которую он мог поведать другим. Они были ему спутниками и друзьями, и в конце концов лица их стали Ривену знакомы, даже привычны, как, например, лицо Дуди или сестры Коухен. Они помогали ему отгонять черные воспоминания, и лишь когда не являлись в течение дня, отчаяние вновь подступало к Ривену, вонзаясь во все его болячки.

– Опять вы, сэр, – сказал ему Дуди.

– Что я опять?

– Грезите наяву.

Ривен потер глаза.

– Тогда займи меня чем-нибудь.

– Уж я-то найду, чем вас занять.

– Только, пожалуйста, не предлагай мне выделывать эти долбаные гирлянды. Уже к двенадцати годам вся эта мутотень успела мне изрядно поднадоесть.

Дуди покачал головой.

– Вы таким вредным становитесь, до невозможности.

Ривен нахмурился.

– Все равно Санта Клаус не принесет мне в подарок на Рождество то, чего я хочу.

Потом воцарилось молчание.

– Я знаю, сэр… только этим ее не вернешь. Давайте. Дадим миру шанс.

Ривен рассмеялся.

– Почему нет? Ведь он мне давал столько шансов. – Он похлопал Дуди по руке. – Ты извини, дружище. В следующий раз, когда ты застанешь меня таким невыносимым, можешь пнуть меня так, чтоб я летел через весь коридор.

– Это уж непременно. Напоминаю на всякий случай: я однажды уже отлупил офицера.

Рождество устраивалось, вероятно, для самых старых и самых немобильных обитателей Бичфилда. Персонал Центра приложил немало усилий, чтобы все было по первому разряду: утром для желающих отслужили мессу. Ривен к числу желающих не относился. Тем не менее, он сподобился нарисовать две открытки – для Дуди и сестры Коухен. Странно, но он все еще рисовал вполне сносно. Но вот писание – не столь инстинктивное мастерство – никак ему не давалось.

В его «прогулках» наблюдался некоторый прогресс; разумеется, до бега и прыжков было еще далеко, но несколько дюжин шагов он проделать уже мог. Теперь Ривен уже не колупался с ходовой рамой и вполне управлялся одним костылем. Ему двадцать восемь, но выглядел он лет на сорок с этой своей бородой, согбенной спиной и костылем. С каждым днем лицо, глядящее на него из зеркала, становилось все мрачнее, а недавно легшие в уголках рта морщины – глубже.

Спицы в его ногах до конца жизни обеспечат Ривену писк металлодетекторов в аэропортах, шрамы на лице никогда не исчезнут полностью, но тело его все же боролось за выздоровление и целостность, без особой помощи со стороны его духа. Жуткие головные боли донимали Ривена все реже и стали менее острыми, а боли в ногах то и дело сменялись просто ощущением слабости.

По случаю Рождества Дуди с сестрой Коухен притащили ему здоровенную бутылку эля.

– Это согреет вас в зимние вечера, сэр, – подмигнув, сказал Дуди. Акварели Ривена, конечно, не шли ни в какое сравнение с таким роскошным подарком, хотя и Дуди, и сестра Коухен выразили по их поводу самый что ни на есть бурный восторг.

Рождественское утро, рождественский день и рождественский вечер прошли с Ее Величеством по телевизору и пациентами, счастливо клюющими носом перед оным. Потом пасмурный вечер сменился ночью, на сем Рождество и закончилось. Священная ночь миновала и стала съеживаться в ожидании следующего года. В ту ночь Ривен трупом лежал на кровати и отчаянно отражал натиск воспоминаний, гнал их прочь от себя, пока не затер в самый темный уголок подсознания. Наутро та долгая и упорная битва сполна проявилась в усталости и угрюмом выражении лица.

Потом, как водится, наступило каникулярное затишье, которое обычно длится до самого Нового Года. Дуди и сестра Коухен взяли вполне заслуженные выходные. Ривен понаблюдал за тем, как они уезжают вместе: Дуди вызвался подвести сестру Коухен до станции. В общем, Ривена препоручили заботам сестры Бисби. Отчасти он был даже рад. Потому что те двое тянули его обратно, в полноценную жизнь, а он пока еще не был готов к этому.

Старые друзья, в основном еще по Оксфорду, прислали ему поздравительные открытки; не забыли его и армейские сослуживцы. Он часами сидел над ними и размышлял, он еще не был готов поверить, что все эти люди сохранили на него какие-то притязания. Внешний мир сделался для него лужайкой и рекой в обрамлении ив; всего остального просто не стало. Как только он начинал думать о чем-то, что лежало вне этих пределов, занавес начинал подниматься, обнажая за собой тьму.

Одним серым утром, пробираясь через комнату отдыха к туалету, Ривен наткнулся на пациента, который читал его книгу. Сначала ему это доставило удовольствие, на мгновение он даже возгордился, но потом его вдруг охватила какая-то жуткая паника, как будто враги ворвались в его укрытие или раскрыли его маскировку. Тот мир, который создал он сам, который когда-то вдохновлял его на творчество, на поступки… а теперь кто-то другой бесцеремонно тащит его сюда. Сначала сестра Коухен, а теперь вот этот старикан. Как же он может исцелиться, ведь Дженни была и в том мире тоже, в каждом написанном Ривеном слове, столь же явственно, как если б она улыбалась за каждой строкой? Когда старик пошел завтракать, Ривен потихонечку слямзил книжку и унес ее к себе в палату.

«Пламя древних». Первая. Та самая, которую начал писать еще мальчишкой и забросил потом, пока не встретил ее. Радостная книжка. История со счастливым концом. Он тогда еще верил в счастливый конец.

Он открыл книгу.

«Тот край был суров, но плодороден и даже обилен. В Долах, в уголках, укрытых от северных ветров, вызревал добрый ячмень. Капуста тоже родилась на славу; густые и сочные травы на лугах под покос нежились под теплым солнцем. Холмы словно бы продирались из-под земли сквозь долы, как огромные и неуклюжие гранитные кроты, – они были покрыты громадными валунами, поросшими мхом и пожухлой травой. Росшие здесь вереск и терновник искорежил леденящий сиверко; деревца и кусты походили на злобных калек, пусть увечных, но закаленных, как и сам камень, на котором они примостились.

Там и расположился Горим. Рорим Раларта – твердыня южных Долов. Он опоясывал невысокий пологий холм. Одни утверждали, что холм этот насыпали люди, другие – что он был здесь всегда. Крепостная стена спускалась в широкую долину, где петляла река и стояли хутора людей Дола. Прямые межи разграничивали поля, стада паслись на обширных лугах. Из труб домов и постоялых дворов, коровников и кузниц тянулись в чистое небо струйки сизого дыма. Ветер доносил до реки суетливый шум базара. Точно цветастое лоскутное одеяло, базар покрывал склоны холма ниже Рорима: там покупали и продавали, торговались и вздорили.

За пределами Дола Раларта мягкими увалами вздымались холмы, а на горизонте, в туманной дымке смыкалась с небом зубчатая цепь суровых гор. Испещренные щебнем холмы, утонувшие в вереске и зарослях грубых нагорных трав: простор для ястребов и канюков – парить над ним в вышине, для волков – рыскать в поисках добычи, для оленей – с опаской с опаской щипать траву. Южные склоны холмов покрывал лес; словно темное тихое море, он венчал каменистые высоты сосной и елью, пихтой и буком. На опушках встречался и дуб, а поляны утопали в буйных зарослях папоротника и куманики. У леса было имя – Лес Скаралл; дом для диких тварей. А еще дальше на юг, за лесом, плоскогорье обрывалось ступенчатыми гранитными утесами, которые языками между ущельями выходили прямо к морю, что непрестанно билось о бастионы тверди в своей бесконечной битве.

Конный отряд появился с севера, ветер дул всадникам в спину, справа от них догорал закат уходящего дня. Десять всадников на крупных конях темной масти были облачены в кожу, проклепанную металлом, и препоясаны синими кушаками. Их мечи тяжело бились о бедра, с седел свисали пустые мешки из-под провизии.

Завидев Рорим Раларта, всадники остановились и привстали на стременах, чтобы получше разглядеть громадную чашу Дола, на дне которой сгущались сумерки. Освещенные окна мерцали, словно самоцветы, издалека доносилось мычание коров, которых сейчас гнали с пастбищ в хлева.

– Снова дома, – с удовлетворением произнес рыжебородый гигант, Ратаган. – Я же говорил, если мы поторопимся, то поспеем еще до заката.

Смуглый худощавый мужчина с резко очерченными чертами лица согласно кивнул.

– Хотя лошадок придется за это отблагодарить. И все-таки, как хорошо, что эту ночь мы проведем, наконец, под крышей.

– И за крепкими стенами, – добавил Ратаган и окинул взглядом цепь холмов. – А то как-то мне надоело отбрыкиваться от голодных волков. Я волчарами сыт по горло, надо немножко передохнуть.

– Стало быть, Мертаха ты теперь станешь обходить за милю? – спросил Смуглый с улыбкой, которая была подобна блеску ножа в тихих сумерках.

Ратаган рассмеялся, голос его гудел в бороде.

– Эти его дворняги! Да они от собственной тени шарахаются. Наверно, мамаша у них – овца, отбившаяся от стада. Но видок у них грозный, надо признать.

– Мертах говорит, что обличье – это все, – заметил Смуглый.

– Да уж, ему виднее… на то он и оборотень, Меняющий Облик. Предвкушаю, сколько он выставит пива за все эти сказания, которые я подсобрал!

– Тебе их и рассказывать, – улыбнулся Смуглый. – Ну, ладно, хватит стоять, кони простудятся. Что-то холодно на ветру, а нам еще нужно проехать одну-две мили до того, как совсем стемнеет.

Они тронули лошадей, и маленькая кавалькада начала спуск по склону увала к огням Дола, все ярче горящим в сгущающейся темноте».

Да. Но иногда темнота наступает так быстро, что приходится останавливаться.

Ривен закрыл книгу, затем – глаза, но вечерние лесистые холмы из другого мира продолжали стоять перед его мысленным взором. Он медленно встал, опираясь на свой костыль, и направился в комнату отдыха, чтобы оставить свое творение там, где оно лежало раньше.

Если Рождество вышло праздником для самых дохлых пациентов Бичфилда, то Новый Год предназначался для тех, кому до могилы – по выражению Дуди – пока еще больше пяти мизинчиков. На праздники многие пациенты разъехались по домам, но немало осталось и в Центре. Персонал тоже собрался, дабы обеспечить больным должный уход.

– Ну что ж, сэр, – объявил Дуди, вернувшийся с выходных накануне Нового Года, – я твердо намерен отметить праздник, как бы там ни возникала старая корова Бисби. Апельсиновый сок, мать моя женщина! Мы с Энн попытаемся раздобыть доброй выпивки для ребят, которые могут себе позволить. Вы бы, сэр, изумились изрядно, узнав, сколько народу здесь воспряло духом при одном только упоминании крепкого пойла.

Новый Год. В Шотландии это всегда – событие. Встречи старых друзей, новые знакомства и все такое.

В тот день сестра Коухен вывезла Ривена в кресле на лужайку. Он слушал вполуха ее щебетанье про Новый Год, про грандиозную вечеринку и про тиранию Бисби, но почти не улавливал смысла слов.

Было прохладно, но дождь все же перестал, и сквозь облака стал просвечивать диск солнца. Река с шумом несла свои полные воды, захлестывая прибрежные камни и отражая бликами солнечный свет.

– Скоро появятся подснежники, – сказала сестра Коухен. Ветер растрепал ее волосы, но она вновь убрала их под шапочку. – А за ними и нарциссы. По всему берегу. Зрелище впечатляющее. – Кресло остановилось. – Но вас, наверно, уже здесь не будет, чтобы все это увидеть, мистер Ривен?

Он пожал плечами.

– Возможно. Я уже вроде как снова весь сросся. У меня нету повода здесь задерживаться. – И мне еще многое нужно сделать. – Он заставил себя улыбнуться. – Скажу точно под Новый год.

– Новый год. Что ж, в этот раз я не давала себе никаких обещаний, так что, при всем желании, я не смогу их не сдержать, как я обычно и делаю. Дуди вот обещает исправиться, хотя я ни разу еще не встречала поросенка с крыльями. Я так думаю, старушка Бисби решится-таки вытащить кочергу, которую она проглотила.

Ривен от души рассмеялся.

– Мистер Ривен?

– Да?

– Знаете, если хотите, можете называть меня просто Энн. Меня так многие называют, из пациентов.

– Спасибо. Значит, Энн.

– Вот и хорошо. – Она подняла глаза к небу. – Кажется, дождь собирается. Лучше я отвезу вас в палату. Нельзя допустить, чтоб пациент промок. – Развернув кресло, она покатила его к корпусам.

Праздничный ужин был не столь грандиозен, как на Рождество, зато гораздо оживленнее. Сегодня персонал и пациенты ужинали вместе, и на ривеновском конце стола, где расположились Дуди с сестрой Коухен – Энн, – царило самое настоящее веселье. На столе перед ними стояли бутылки, вполне невинные с виду, но с достаточно горячительным содержимым. Результатом этого были шум, и гам… и недоуменные взгляды сестрицы Бисби в их сторону.

Какой-то колдун от электроники соорудил устройство, выводящее бой Биг Бена на настенные громкоговорители. Когда праздничный ужин закончился и волшебное мгновение приблизилось, все собравшиеся притихли. Ривен откатил свое кресло от стола и занял позицию у окна, что выходило в сад, теперь скрытый тьмой.

Замечательная новогодняя ночка.

Звезды сияли так ярко, что даже отсюда, из помещения, он разглядел Сириус. Ему так хотелось на улицу – снова побыть одному в тишине, как частенько бывало прежде. Свет в комнате притушили, громкоговорители начали тихонько потрескивать. Раздался голос, вещающий о громадных толпах, наводнивших Трафальгарскую площадь, и о представлении у фонтанов. Дуди отплясывал джигу с какой-то старушкой, которая светилась от радости. Судя по ее виду, старушенция не танцевала уже, наверное, лет тридцать. Сестра Коухен присоединилась к ним на пару с восьмидесятилетним старцем, который в другое время лежал бы себе в теплой постельке и изводил всех своим нытьем.

Забили куранты – танцы тут же прекратились. Ривен встал, сжимая в руке бокал.

Девять, десять, одиннадцать… На последнем ударе он осушил свой бокал и поднял его к потолку.

За тебя, моя красотка. С Новым Годом!

Когда он уходил из комнаты, Дуди целовал сестру Коухен. Пациенты, по новогодней традиции, по-старчески чмокали друг друга. Трясущиеся руки сплелись, и зазвучало «Доброе старое время». Мелодия летела за ним по пятам, пока он выбирался на улицу, к безмолвной ночи и холодным звездам, к лужайке и тихо струящейся реке.

Трава была влажной и мокрой, так что продвигался Ривен медленно. Устав, он остановился и попытался определить созвездия. Орион со сверкающим своим поясом. Ковш Большой Медведицы и Полярная звезда. Яркая Венера низко над горизонтом и сияющий Юпитер. В прежние времена они ему были проводниками. И теперь они тоже вели его, как будто время могло повернуть вспять, и он опять оказался на Скае, и его сердце еще не разбилось, и рядом был кто-то, кто любит его.

Река отражала Млечный Пусть и словно лилась через край под обнаженными ветвями ив. Ривен уселся на землю и стащил ботинки слегка дрожащими от усталости руками. Потом – носки. Студеная роса приятно холодила босые ноги.

Поначалу речная вода обожгла его холодом, но потом жжение сменилось жарким покалыванием. Он стоял, позволяя ему – этому восхитительному ощущению – подниматься от ног по телу, и смотрел на звездный купол неба. Купол как будто вращался в бархатной темной безмерности. А он, Ривен, стал его центром, осью вращения. Он понял: время его в Бичфилде истекло. Наступило время уйти. Время вернуться в горы.

4

Ривен возвращался в Кемасанари не для того, чтобы писать свою книгу. Он просто пытался рассеять призраков, исцелить себя. Он Думал так: если он и возьмется писать, то это будет одним из средств его исцеления, но он не был уверен, что это средство понадобится. Как бы то ни было, он все же едет туда, на поезде, – все его вещи собраны в рюкзаке, который валялся теперь у его скрюченных ног, – Бичфилд остался за полдюжины графств отсюда, и новый год раскрывался перед Ривеном как загадочный цветок.

Ночь в поезде. Он не побеспокоился даже о том, чтобы взять билет в спальный вагон; это было уже своего рода традицией – добираться до Ская с максимумом неудобств. Казалось, от этого, по контрасту, Квиллины при взгляде на них через Саунд-оф-Слит становились еще более прекрасными и притягательными. Он глядел в серое марево за окном. Если так будет и дальше, то я вообще ничего не увижу, – только эту бесконечную изморось.

Проехали Карлайл и вместе с ним – Англию. Движение поезда убаюкивало Ривена. Он задремал. Несколько часов спустя он пробудился от своего судорожного сна, ощутил боль в ногах и увидел, как над нагорьем разливается свечение рассвета. Кое-где холмы уже были покрыты снегом. Интересно, спросил себя Ривен, а есть ли снег на островах. В первый раз за все время пути ему пришло в голову, что добраться до домика будет, наверное, не так-то просто. Придется топать через перевал, выбора нет. Вряд ли он там отыщет кого-то, кто потащит его на себе.

В Маллейге он сошел с поезда в пасмурное утро и добрался пешком до гавани, – благо от станции было рукой подать. У причала качались рыбачьи лодки и какие-то транспортные катера. Над головой кричали чайки; Ривену казалось, что с тех пор, как он слышал крик чаек последний раз, прошли годы. Он поднял глаза и увидел большой особняк, абсолютно неуместный на покрытом пожухлым папоротником каменистом склоне горы, что возвышалась над гаванью. Ривен повернулся в сторону моря – за проливом в туманной дымке угадывался Скай. Он снова вернулся сюда, в край моря и камня.

Он подоспел как раз к полуденному парому и, ступая на палубу маленького суденышка, испытал странное чувство, больше всего похожее на суеверный страх. Вновь оказаться так близко. Это ли нужно ему сейчас? Но он уже принял решение.

Всю переправу Ривен простоял на палубе; свежий ветер играл его бородой. Уже приближался Армадейл, заросшее лесом местечко в низине. Отсюда еще долго-долго пилить на автобусе, а потом – на своих двоих через перевал.

Плыви, мой челн…

Палуба качалась под ногами, за кормой носились и резко кричали чайки. Зачем он вернулся сюда? Его мутило при одной только мысли о Кемасанари, мертвом, – как мертва она, – о вещах ее там, внутри, как они были оставлены тем летним утром. Мрачное настроение черным вороном кружилось над его головой, опускалось ему на плечо.

Быть может, Моулси был не так уж прост.

Едва ступив на мол Армадейла, Ривен стал беспомощной жертвой изощренных причуд островной системы автобусного сообщения. Впрочем, ему все-таки удалось добраться до Бродфорда без особой головной боли. Здесь можно будет подсесть на почтовый автобус, который проходит через Торрин; но сначала Ривен заглянул в отель и подкрепил дух свой и тело глоточком-другим виски Маклеода. Умение потреблять крепкие напитки относится к жизненно важным навыкам современной общественной жизни, и за то время, что Ривен провел в Шотландии, он изрядно поднаторел в этом искусстве.

Маленький красный автобус, развозящий по острову почту, как обычно, опоздал. Водитель его не узнал, за что Ривен был ему искренне благодарен. Он промолчал всю дорогу, пока автобусик кружил средь холмов, пробираясь на юго-запад к Торрину. Для Ривена это было путешествие в прошлое. Месяцы, проведенные им в Центре, казались теперь серым туманным сном, от которого он, наконец, пробудился.

И вот, наконец, его взору открылся перевал: горные склоны, бурые от пожухлых зарослей папоротника, вершины кряжа засыпаны снегом. Ривен смотрел на них, вдыхая свежий горный воздух всей грудью и теребя в руках палку. Поблизости от остановки очень кстати оказалась чахлая рощица орешника, Ривен вырезал себе настоящий посох, пригодный для горной тропы, и начал свое долгое восхождение. Ветер нес с собой промозглую изморось, и уже через пару минут все тепло виски выветрилось. Ривен мерно шагал, наклонившись вперед и пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

Узкую тропку пересекали шумные ручейки, и вскоре Ривен промочил ноги. Спина и подмышки уже вспотели, хотя лицо и уши мерзли под холодным ветром. На мгновение остановившись, он выпрямил спину и вгляделся в подъем впереди, стараясь не обращать внимания на боль в ногах.

Я, должно быть, с ума сошел.

Но он снова двинулся вперед, опираясь на ореховый посох. На склоне холма паслись коровы. Не переставая жевать свою жвачку, они оглядели Ривена с выражением спокойного любопытства. Он прошкандыбал мимо и бросил взгляд на хмурое небо.

Похоже, оно готовилось разразиться чем-то действительно неприятным. Ривен знал этот кряж, эту тропу. Все повороты ее и изгибы, подъемы и спуски, заболоченные низины, по которым нехотя стекали в долину черные торфяные воды. Вот только тело, которое брело по тропе, изнывая от боли, было ему незнакомо. Новая, неизвестная прежде слабость сопровождала его восхождение, как будто он шел по этой тропе в первый раз, ничего не зная об усилиях, необходимых для идущего по ней.

Он пересек снеговую границу, дождь обратился теперь в мокрый снег, который, падая, скапливался на камнях и на вереске, затем сползал слякотью, а сверху снова валили свежие белые хлопья. Тихий, погожий денек, сказал бы Кэлам со своей вечной трубкой во рту и глазами, которые привыкли видеть погоду похуже. Но Кэлам умер, опередив дочь свою лишь на год, умер ясной лунной ночью, сломленный грузом бездействия, которое сердце его отказалось выносить. И пес его жалобно выл, свернувшись у ног хозяина.

Ривен добрался до перевала и уселся на камень; внизу, словно бы выцветшая в сгущающейся темноте и кружащейся метели, простиралась Слайгаханская долина. За долиной громоздились горы, а слева шумело море, бесконечной пенистой лентой набегая на берег. Ну да. Тихий, погожий денек; но следующая ночь будет отнюдь не тихой. Он растер свои ноги. Изуродованный и одинокий. Такой одинокий. Только упрямство и, быть может, еще привычка к военной дисциплине удерживали его от того, чтобы не разрыдаться, как удержали от слез тогда, в Ирландии, когда прямо под носом у Ривена взрыв разметал на куски его капрала, или когда он узнал, что Дженни мертва.

И он снова видел ее как живую – ветер треплет ее волосы, а она смеется и поторапливает его. Вниз по склону этого увала, на который он сейчас взобрался. Ривен направился дальше, проклиная свои бедные ноги, и грязь, и слякоть, и зиму, но больше всего – себя.

Спуск оказался гораздо труднее подъема: икры болели, колени ныли. Ему приходилось глубоко втыкать посох в размокшую землю, хвататься за вереск и камни. Склон был настолько крут, что тропа петляла причудливым серпантином. Ручьи теперь текли почти прямо вниз, часто пересекая извилистую тропу. Его промокшие ноги уже больше не ощущали никаких неудобств от сырости, но боль донимала Ривена. Ему казалось, что спицы в ногах у него сдвигаются с места, винты врезаются в мышцы, металл царапает по кости.

Пока Ривен спускался, снег опять перешел в дождь. Студеный, мелкий, нудный дождь, разбрасываемый порывами ветра с моря. Внизу, в заливе, ревели волны и крошились о мыс в белой ярости. Ривен обвел взглядом прибрежную луговину, и ему показалось, что он разглядел темное пятнышко на том конце залива – домик.

Перешагивая один из ручьев, он поскользнулся на влажном камне и упал, и покатился вниз по склону. Цепляясь руками за камни и стебли травы, он смог удержаться только перед черной торфяной топью; еще бы дюйм, и он въехал бы туда лицом. Он полежал там с полминуты, пока вода болота не успокоилась и в ней не возникло его отражение, потом поднялся на четвереньки, при этом руки его по запястья погрузились в тину. Промокший до нитки и весь черный от грязи, Ривен заставил себя встать и, проклиная свое упрямство, продолжить свой путь вниз по склону сквозь дождь и ветер.

– Ты погляди только, какое сегодня море. Синее-синее, – сказал он и остановился на вершине, засунув большие пальцы между лямками рюкзака и плечами.

Она поглядела на него. Ветер немилосердно трепал ее длинные черные волосы.

– Летом оно всегда синее или бирюзовое. И спокойно-сонное, гладкое, как зеркало. Хорошо, что здесь, наверху, нет мошкары. – Сняв рюкзак, она бросила его на землю. – Давай пару минуточек передохнем.

Он тоже снял свой рюкзак.

Ветер несся по склону неритмичными волнами, пригибая траву, сверкающую на солнце каплями росы. В суровом бледно-голубом небе плыли белые косматые облачка. День выдался ясным и свежим; воздух был прозрачным, точно хрусталь. На самом краю горизонта виднелись каменистые пики Квиллинской гряды.

Они лежали в хрустящем папоротнике. Волосы Дженни разметались как веер. Она откинула их с лица и, повернувшись на бок, привстала, опершись на локоть. В небе, пронзительно вскрикивая, кружил одинокий кроншнеп. Облака стали темнее и то и дело набегали на-солнце. Должно быть, над морем копился дождик, готовясь вылиться на гористую преграду.

Дженни заерзала.

– Знаешь, люди – как времена года, – рассеянно проговорила она. Ривен нахмурился. Она лежала теперь на животе, подперев подбородок руками. Его лицо приняло озадаченное выражение, и в глазах Дженни вспыхнула искорка смеха. – Правда-правда, – сказала она. – Кто-то – зима, кто-то – лето, кто-то – весна или осень.

Он рассмеялся. Она взъерошила ему волосы.

– А я кто, по-твоему? – спросил он.

– А ты балда, – рассмеялась она в ответ.

Он сгреб ее в охапку и держал, не давая вырваться, но она продолжала брыкаться.

– Балда! – победно выкрикнула она и завертелась в его объятиях, но вырваться так и не сумела. Наконец она успокоилась и затихла. Ветер, несущийся по холмам и швыряющий чаек как листья, разметал ее волосы. Они улыбнулись друг другу. Лишь несколько дюймов разделяло их лица.

– А ты, – проговорил Ривен, затаив дыхание, – ты весна с порывистым ветром, и цветением вереска, и грозой… – Он легонько коснулся губами ее губ. – И осень с богатой жатвой.

И снова губы их встретились. В папоротнике и вереске шуршал ветер. Облака и тучи громоздились на небе, загораживая солнце.

Было темно. Он брел по колено в грязи, отмечающей нижний край склона. Заснеженная изломанная кромка хребта выделялась на фоне темнеющего неба. Облака поднялись вверх, и дождь почти прекратился. Скоро взойдет луна. Ривен продрался через заросли камыша, покрывающие низину. Боль в ногах превратилась в ослепительный свет в мозгу.

Самое трудное позади, дружище. Осталось только обойти залив.

Дождь, наконец, перестал, но соленый ветер швырял брызги моря в лицо Ривена, жаля кожу, привкусом соли ложась на губы. Белая пена и лунный свет омывали берег, далеко в море уходили белыми барашками волны.

Ривен уже выбрался из грязи заболоченной низины на гальку, его ноги съезжали с крупных голышей, посох стал ненадежной опорой. Он задел посохом ракушку странной формы; открылась нежданная бледность перламутра.

Тяжело дыша, Ривен остановился. Отсюда уже можно было отчетливо разглядеть домик. Темный дом, за ним – нагромождение гор, а справа – бескрайняя ширь моря и неба, сливающихся на горизонте.

Ни света. Ни огонька.

Печаль накатила волной, потом отступила прочь. А он остался таким же холодным, как галька у моря.

Приехали, твою мать.

Он вонзил посох в землю и сделал еще шаг, прикрывая глаза правой рукой от брызг соленой воды. Штормовой ветер рвался с моря в долину. Ривен представлял себе, как ветер бьется о ставни, воет в трубе. Как хлопает калитка.

Эта калитка. Этот порог.

Он долго возился с ключами, застрявшими в кармане. Ветер безжалостно рвал с него одежду – окоченевшего, ни на что не способного.

Наконец, дверь открылась.

Он стоял, едва держась на ногах, в дверном проеме, за спиной – рев черного с серебром моря. Дверь ударилась о стену, и ветер ворвался в дом, просвистев мимо Ривена, взметнул кучку золы в давно остывшем камине, прошелестел бледными страницами книги, оставшейся недочитанной. Потрепал рукав джемпера, брошенного на стуле. Брошенного ею.

«Он мне не понадобится… сегодня очень жарко, я в нем задохнусь. Давай, Майкл, пройдемся, пока еще солнышко светит». – И вскрики чаек снаружи.

Он закрыл за собой дверь, захлопнув ее перед носом настырного ветра; комната вновь стала мертвой, темная комната. Только сквозь оконные стекла лился лунный свет.

Он швырнул на пол рюкзак и посох и сам упал на каменный пол. С одежды стекала вода, влажные волосы липли ко лбу. Из сумрака на каминной полке на Ривена смотрела их фотография, два медных подсвечника холодно блеснули дуэтом. А там, на его рабочем столе, – пишущая машинка и толстая пачка бумаги, придавленная круглым камушком, найденным на берегу. И большая кофейная чашка.

«– …Но я еще не закончил…

– Передохни. Твоей голове очень не помешает сейчас свежий горный воздух».

Вот тут, у двери, высокие сапоги. И еще прогулочные его ботинки и пара ботинок поменьше. Он рассеянно прикоснулся к шнуровке, потом отвернулся и встал на ноги.

Как я устал. Господи, как я устал.

Он прошел через комнату и уставился в черный камин. Здесь когда-то зажигали огонь. Он тащит торф, щурясь от солнца и ветра, бросает его в камин. Тепло первых язычков пламени гладит его по лицу. Внезапно его охватил приступ ярости.

– Мне это не нужно. Боже милостивый, мне это не нужно! – Он ударил кулаком по каминной полке с такой силой, что та задрожала, взгляд его упал на фотографию, и Ривен отшатнулся. Дверь в спальню осталась открытой. Придавленный обрушившимися воспоминаниями, он заковылял туда.

В спальню. Где разобранная постель и разбросанные подушки. На одной до сих пор еще осталась вмятина от ее головы. И ее ночная рубашка лежит поперек кровати.

Теплый комочек волос и плоти, пахнущий лавандой, свернулся калачиком в его объятиях, чуть-чуть хмурясь во сне. Холодные пальчики ее ног тычутся ему в ноги, чтобы согреться. Нос уткнулся ему в плечо.

Из груди его вырвался странный звук, нечто среднее между рыданием и рычанием. Он уже чувствовал, как знакомые черные крылья безнадежности бьются в опасной близости от его головы, но все равно встал на постель коленями и сжал обеими руками ее рубашку. Ее запах давно уже ушел, но Ривен все равно прижал рубашку к лицу и упал на холодный матрас. Так и не сняв мокрой одежды, он сжался на кровати и спрятал голову под подушку, чтобы не видеть, не слышать канонады морского прибоя, завывания ветра, скрипа петель и стука ставней опустевшего дома.

Кэлам набил трубку прямо пальцем, ставшим за долгие годы такого использования бурым и огнеупорным, и выпустил струйку сизого дыма сквозь сжатые зубы. – Итак, ты, стало быть, намерен жениться на ней, – проговорил он спокойно, не отрывая взгляда серых глаз от морских волн, выгоняемых бризом на берег.

– Да, – подтвердил Ривен.

Кэлам носил старый твидовый пиджак, латаный-перелатаный: шляпа его, как обычно, была надета набекрень. На его худом морщинистом лице выделялись проницательные глаза, которые спокойно глядели на собеседника, а уголок его рта, почти постоянно занятый трубкой, то и дело весело приподнимался, выдавая смешливый и добрый нрав. Вот и теперь уголок его рта был приподнят, пока Кэлам обдумывал предложение этого ирландского солдата, который, в прямом смысле слова, одним зимним вечером свалился почти им, на голову и потом наезжал к ним с завидной регулярностью.

– Ты уволишься из армии? – спросил он.

– Да, и по возможности побыстрее.

– Кое-где бы, наверное, сказали, что в наши дни это уже старомодно: просить у отца руки дочери, – в серых глазах Кэлама вспыхнул огонек.

– Может быть, но вы – вся семья Дженни. И это важно.

Кэлам одобрительно кивнул. Глаза его сузились, следя за полетом кроншнепа над береговой кромкой, длинный изогнутый клюв кроншнепа был отчетливо виден в вечернем свете, – силуэт на фоне темнеющего неба.

– Ее мать была удивительной женщиной, – наконец, сказал он, оторвав взгляд от птицы. – Дженни, она из того же теста. Таких, как она, очень мало.

– Я знаю, – тихо сказал Ривен.

Кэлам выдохнул дым.

– Да, ты знаешь. Я знаю об этом, Майк. – Он улыбнулся. – А как насчет приданого?

– Что?

– Если ты начал в такой старомодной манере, то нужно уж выдержать тон до конца.

– Нет, Кэлам. Вовсе не нужно…

– Вам ведь нравится Кемасанари, тот домик; вам обоим.

– Ну, да.

– Он, правда, порядком обветшал, нужно там кое-что подремонтировать, ну уж от ветра-то и дождя он защитит.

Ривен улыбнулся. В первый раз за все время беседы Кэлам посмотрел ему в глаза, и морщины его расправились.

– Как насчет тяпнуть по маленькой, дабы смочить вечерок?

– Почему нет?

И они вернулись к дому, где через открытую дверь лился вечерний свет и ждал ужин, приготовленный Дженни.

Он проснулся на рассвете, продрогший и с болью во всем теле. Открыл глаза и пошевелился. Боль в ногах отдалась огнем в голове. Он сел и увидел, что стало с постелью: вся сырая, в грязи, простыни смяты.

– О Боже.

Он потер руками лицо и посмотрел пустыми глазами вокруг.

Вот я и здесь.

С трудом он встал. Кружилась голова. Повсюду вокруг, как следы кораблекрушения, бросались в глаза ее и их общие вещи. Они глядели на Ривена с туалетного столика, из гардероба, со стен и полок. Осиротевший дом совсем выстыл в одиночестве. Изо рта у Ривена шел пар.

Он остановился и прикоснулся рукой к фотографии, на которой они были сняты вдвоем, – еще одна царапина на душе, – а потом двинулся в гостиную. Рюкзак его съежился в луже у двери, рядом валялся посох. Ривен поднял ореховую палку и провел ладонью по ее гладкой поверхности. Это его успокоило. Действительно, у него здесь есть что-то, не имеющее никакого касательства к прошлому.

Он огляделся. Когда-то дом этот был для него самым счастливым местом на свете. Родное гнездо. Когда-то, но не теперь. Ривену захотелось поджечь его. Она бы это поняла. Однако пришлось удовольствоваться решением подмести и вычистить камин. Когда взгляд его упал на давно остывшие угли, останки последнего зажженного здесь огня, Ривен понял, что ему вовсе не хочется их выметать. Они стали реликвией. Но хранить такую реликвию больно. Он пересилил себя, преисполнился яростью вызова и выкинул их. От одежды его теперь шел пар, но он даже не замечал этого. Здесь слишком многое живо, слишком много напоминаний. Ривен тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

Он вскипятил воду в чайнике и сварил себе кофе, старательно избегая мысли о своей походной фляжке, наполненной виски. На это еще будет время, потом. Утро выдалось пасмурным и унылым. Ветер так и не унялся. Моросил дождик. Солнце только мельком выглядывало из-за быстро несущихся облаков. Шум моря был слышен даже внутри дома.

Все скоропортящиеся продукты давным-давно испортились. Ривен безразлично просмотрел свою писанину: ему попалось несколько страничек с карандашными поправками, замечаниями, и едкими шуточками, нацарапанными на полях рукой Дженни. Она частенько этим занималась – правила потихонечку его рукописи.

Он поспешно отвернулся. Еще так близко. Совсем недавно. Быть может, потом. Но не сейчас. Он выудил свой рюкзак из лужи и развесил вещи сушиться у камина. Как всегда, языки пламени зачаровали его. Чайник громко засвистел. Он налил кружку и глотал обжигающий кофе, собираясь с духом.

Итак, за работу.

Он начал со спальни. Собрал все ее вещи; их вещи. Свалил все в кучу: фотографии, плюшевого мишку, одежду и обувь, гребенку с приставшими к ней черными волосами. Куча росла, Ривен методично опустошал шкафы и буфеты. Даже под кровать заглянул. Потом точно так же прошелся по остальным комнатам. Фотография с каминной полки тоже полетела в кучу, оставив после себя брешь.

Ривен собрал все вещи-напоминания, сложил их в большой гардероб и запер дверцу, с треском провернув ключ. Ключ положил на каминную полку. В камине гудел огонь, сыпля искры на каменный пол. Наконец, он снял сырую одежду и повесил сушиться. Ривен бросил взгляд на свои ноги. Бледные, тонкие, все в шрамах. Не без горечи он вспомнил о своих прежних пробежках и восхождениях в горы, после чего надел сухие брюки и безучастно зашнуровал свои прогулочные ботинки.

У камина, в сухой одежде, он почувствовал себя гораздо лучше и принялся вынимать из рюкзака продукты. Сахар намок, и Ривен положил его у плиты. Свой ореховый посох он пристроил у камина, подтащил поближе к огню деревянную скамейку с высокой спинкой и сел.

И что теперь?

На глаза опять попалась машинка. Ривен выругался. Эта чертова писанина все еще там. Ладно, он ее сожжет потом. Может быть.

Он окинул взглядом комнату. Теперь ничто не указывало на то, что она вообще была. Жила. Кроме могилы в Портри и, возможно, пятен крови на камнях Сгарр Дига – Алой Горы. Впрочем, дожди и снега давно уже смыли кровь.

И теперь ничего не осталось.

Это несправедливо. Просто несправедливо.

Он взял посох и вышел из дома; там его встретило суровое море и свинцовое небо, и волны с шипеньем набегали на гальку.

Он принялся собирать всякую всячину, выброшенную на берег прибоем, отчасти – в силу привычки, отчасти – затем, чтобы отвлечься от мрачных раздумий. Прошлой ночью был шторм, и добыча выдалась богатой. Неизбежные садки для рыбы, обрывки лески, пластиковая бутылка, несколько обтесанных деревяшек и дохлый тюлень. Серый тюлень; у него было срезано полголовы, так что с одной стороны на Ривена глядел мертвый все еще влажный глаз, – карий, – а с другой щерился оголенный череп. Должно быть, задело винтом. Он пнул тюленя, туша грузно перевалилась со спины на брюхо.

По привычке Ривен сложил добычу у дома. На северной стороне не было окон. Ветер легонько дернул его за бороду. Ривен машинально поскреб пятерней подбородок.

Он тщательно вычистил домик, подмел и протер влажной тряпкой каменный пол, вынес проветрить постельное белье и подушки. Торфа здесь более чем достаточно, до конца зимы хватит с избытком, – дом пустовал давно. В воде недостатка нет, поблизости протекает ручей, надо только немного подняться вверх по течению, куда не доходит прилив. Единственное, с чем могут возникнуть проблемы, – так это с едой, как всегда было в Кемасанари. Здесь, правда, есть неплохой погреб с большой морозильной камерой, подключенной прямо к генератору, но за долгие месяцы, пока дом простоял заброшенным, агрегат этот пришел в негодность. Ривену пришлось повозиться, перебрать двигатель генератора и привести его в более-менее божеский вид, после чего двигатель весело забубнил.

Всю ночь и на рассвете в долине вопили олени-самцы. Древний, первозданный клич. Глядя в пламя очага, повернувшись спиной ко тьме снаружи, Ривен слушал их вопли, словно какой-то пещерный житель на заре истории, пережидающий зиму.

Берег моря в том месте, где стоял домик, был крутым и каменистым; зимой дорога к Лох-Корайску и Гленбриттлу была просто жуткой, особенно у Крутой Пади, которая и в лучшее время года представляла опасность для путников. Ривен принялся заново знакомиться с этим местом, взбираясь на обломки скал и утесы, что нависали над пенящимся морем – насупленные и суровые, дозорные Квиллин. Большей частью он шел по оленьим тропам, иногда – на четвереньках, карабкаясь по каменным выступам, заросшим вереском. С вершины утеса высоко над головой Ривена взмыл в небо орел; перья на его крыльях растопырены, точно пальцы.

Потом, когда силы его уже были на исходе, Ривен остановился и постоял, привалившись к заросшему мхом валуну, пока огонь в ногах у него не унялся и он не смог идти дальше. Он пытался заставить себя быть сильным и делал это, может быть, излишне жестко, не позволяя себе никакой, даже маленькой, слабости. Он измотал себя до предела, но зато получил вознаграждение – забвение, – как только в тот вечер его голова прикоснулась к подушке. Он твердо решил продолжать в том же духе, не давая себе послабления. С каким-то садистским удовлетворением он специально выбирал самые сложные маршруты вдоль каменистого берега и предгорьям.

На следующий день он пошел к Лох-Корайску и увидел в озере выдру. Ее темная голова то погружалась в воду, то выступала из нее, и сначала он принял ее за тюленя, но потом разглядел в цепких лапках буек, оставленный рыбаками, и остановился понаблюдать. Зверюшка утягивала буек под воду, потом разжимала лапки, и он выпрыгивал на поверхность. Выдра забавлялась буйками, снова и снова, в каком-нибудь десятке ярдов от каменистого берега. Ривен смотрел на эту картину безлюдного горного озера с забавляющейся выдрой как зачарованный, и пошел домой, только когда совсем проголодался.

Чтобы как-то поправить плачевную ситуацию с едой, Ривен разыскал в чулане свою винтовку 22 калибра и отправился поохотиться. Побродив по долине с полчаса, он наткнулся на куропаток и подстрелил двух, а затем еще зайца; потом погода испортилась, и Ривену пришлось вернуться. Дома он общипал, освежевал и выпотрошил свою добычу, причем проделал все это едва ли не с удовольствием. Он давно уже не использовал это свое умение – не было случая. Он припомнил промозглые биваки в Дартмуре, как они там пытались зажарить тощего зайца на жалком костре. Навыки выживания, так это называлось. Всем была противна такая игра в выживание, но, как это обычно бывает в армии, потом, за пивком в столовой, об этом было приятно вспомнить.

Он прервал на мгновение свою кровавую работу у раковины, ощутив внезапную боль одиночества. И не только из-за Дженни. Он понял вдруг, что тоскует по своей юности. Юность! Он громко фыркнул. И юность давно ушла, и до пенсии еще далековато, но ощущение старости появилось. Он запихал почти всю добычу в морозильную камеру и принялся колдовать над бульоном из потрохов. Во время работы Ривен тихонько насвистывал, а потом ветер снаружи стих, и он вскинул голову. Ветер больше не громыхал по долине. Снаружи теперь доносились только легкие вздохи моря: его любимая колыбельная. Тихий плеск волн и пыхтение маленького дизельного генератора. Ривен прислушался к тишине – кто-то невидимый и бесшумный стоял у него за спиной. Он резко обернулся, – руки в крови зайца и куропаток, – но за спиной была только стена с дверью и шипение огня в очаге. Генератор вел свой приглушенный монолог; море тихонько вздыхало.

Но ведь что-то его заставило обернуться.

Он поспешно отошел от раковины и схватил свой ореховый посох, продолжая прислушиваться. Ничего. Только обычные звуки ночи. Где-то вскрикнул кроншнеп, пролетел под окнами и умчался прочь.

А потом генератор умолк.

У Ривена перехватило дыхание, когда свет в кухне стал меркнуть и, наконец, погас совсем. Теперь единственным освещением было шафрановое сияние огня камина. Все затихло, осталось только два звука: плеск волн, набегающих на берег, и потрескивание огня в камине.

Ривен вышел на крыльцо. Ночь была тиха, в чистом небе только что народилась новая луна. Галька хрустнула у него под ногами. На берегу, у самой воды, виднелась черная туша мертвого тюленя. Тишина и покой. Не было даже легонького ветерка.

Звездная, безлюдная ночь. Рука Ривена, сжимающая посох, расслабилась. Чертов генератор. Ривен круто повернулся – ему показалось, что он краем глаза ухватил какое-то движение у ручья, – и на мгновение остановился в нерешительности. Потом смачно выругался. Туманы с гор тебе в бороду, псих.

Ривен запустил генератор по-новой, не обнаружив, впрочем, никаких причин для такого сбоя, и когда вернулся в дом, в кухне уже сиял свет. Ему показалось, что в доме как-то странно пахнет. Он сморщил нос; но его обоняние, похоже, едва уловив этот запах, тут же привыкло к нему, и запах исчез. Мускусный запах животного. Должно быть, убитой им дичи.

Ривен вернулся к своей работе у раковины.

5

Писать – это рисовать на чистой бумаге, выдавливая кровь из собственных пальцев.

Постепенно они вновь выступали из тумана и становились ясны и отчетливы, все его персонажи. Они долго отказывались выходить на бумагу из-под клавиш машинки, не позволяя ему запечатлеть себя на листе, только их тени ложились ему на плечи, когда он сидел за столом и без особой надежды стучал по клавишам.

Он замыслил описать стремительное возвышение и падение властителей, сражения за власть в дикой зеленой стране своих книг, осады и битвы, и трагическую любовь, которую он так пока и не мог в полной мере представить себе.

Нет, бесполезно. Все это уже не воплотить в жизнь.

Мир его книги стал безжизненным и плоским, а герои – марионетками на неумело размалеванной сцене. Картины, которые он создавал, тускнели прямо на глазах, как цветник после заморозка. Воображение его растворилось в ледяной беззвездной мгле. Битвы смелых, сильных и великодушных людей обращались в кровавую бойню: бессмысленные стычки, после которых на снегу оставались горы трупов. Волки терзали тела убитых, копоть пожаров повисла в воздухе. В отчаянии он стучал пальцами по клавишам, но из-под них выходили только мертвые слова. Наконец, ему пришлось остановиться.

Я – время года, подумал он. Я – зима в ожидании весны. И мне еще долго ее ждать.

Потянулись угрюмые, мрачные дни. Целыми днями Ривен сидел за столом, глядя в окно на долину и навязчивое нагромождение гор. Он наблюдал, как ссорятся чайки над трупом тюленя, и жалел, что не закопал его. Потом он склонял голову и снова пытался вызвать жизнь из клавиш машинки. Но как этот дохлый тюлень, повествование его источало только трупный запах.

Он вышел на воздух, ища поддержки у морского простора и свежего ветра. Со своим теперь неизменным ореховым посохом он спустился к ручью и, усевшись на валуне у воды, принялся потягивать виски из фляги.

Он рассеянно оглядел скопление камней на той стороне ручья, причудливый узор лишайника, темные влажные пятна мха, понаблюдал за кружением песчинок на перекате. Виски согрело его, обожгло пустой желудок; в голове слегка поплыло. Ривен растер колени. Чайки прекратили свой шумный спор и улетели прочь, образовав в небе над морем восьмерку.

Он снова уставился на валуны. Узор лишайника изменился; он менялся прямо на глазах. Ривен прищурился, угадывая очертания и силуэты. Лошадь, башня, корона, лицо… Худощавое смуглое лицо с резкими чертами, черные бусинки глаз, остренькая бородка, и губы в усмешке – как щель.

– Боже правый!

Он вскочил на ноги, пустая фляжка, глухо стукнув, упала на землю. Перед глазами все поплыло, Ривен буквально впился взглядом в валун… но там был только лишайник и пупырчатый гранит. Он зажмурил глаза и зажал их пальцами.

Не стоит пить до обеда.

В тот вечер он сел у камина и тщательно вычистил винтовку. Он провозился с ней дольше, чем обычно. Во-первых, ее давно уже нужно было как следует вычистить, а во-вторых его успокаивало ощущение гладкого деревянного приклада в руках, ему хотелось выбрать воображаемую мишень в сумерках на берегу. Ему всегда нравились ружья. Он любил разбирать их и чистить – кроме тех, конечно, случаев в армия, когда чистка оружия превращалась в нудную работу. Это было священнодействие с реальным результатом. Доставляющее удовольствие.

Он передергивал и очищал затвор, пока окончательно не убедился, что на нем не осталось ни ржавчины, ни сажи. Потом зарядил магазин и дослал патрон в ствол. Он до сих пор еще не был уверен в том, что увиденное им сегодня днем не было просто игрой воображения…

Пришла ночь. Ривен задремал в кресле, убаюканный треском огня и шумом прибоя. Винтовка лежала рядом с ним на полу, масло на ней поблескивало в неверном свете пламени. Он не включал электрический свет, в колеблющемся пламени камина огня лицо его – худое, заросшее бородой – обратилось в резкий горельеф, сумрачный свет подчеркнул шрамы на лбу и морщины у глаз и у рта, которые не разгладились даже во сне.

Тепло очага уняло боль в ногах, а мерный плеск волн за окнами умиротворил его; обычное хмурое выражение лица во сне сгладилось. Он дышал глубоко и ровно. Торф в очаге осыпался с шуршанием, выгорая; стропила легонько поскрипывали под ветром.

Раздался какой-то едва различимый звук. Ривен приоткрыл глаза.

У очага кто-то сидел. Молча сидел, глядя в огонь.

У Ривена перехватило дыхание. Кресло под ним скрипнуло. Воздух, не находящий дороги из легких, громовым раскатом отдался у него в висках. Он отважился приоткрыть глаза пошире, заставляя себя дышать ровно и тихо. Сердце его, казалось, вот-вот выскочит из груди – бьется, будто рыба, выброшенная из воды.

Рука потянулась к огню – погреться в тепле, пальцы шевелились от удовольствия. Потом вновь раздался тихий звук, очень похожий на вздох, и тень на камине – сотканная из мрака и отблесков пламени – передвинулась ближе к очагу. Ривен явственно увидел лицо в обрамлении черных волос, брови, сходящиеся на переносице… а затем ему на глаза навернулись слезы и заслонили видение; Ривен решил, что спит и видит сон.

Внезапно лицо повернулось к нему, и Ривен теперь увидел нищенскую его худобу, грязь на щеках, спутанную копну черных волос; он почувствовал слабый мускусный запах плоти, который пропал, как только Ривен определил его. Но глаза… эти глаза. Они пристально смотрели на него словно бы сквозь черную пропасть потери и кошмарных видений. Они глядели ему прямо в глаза из-под сходящихся на переносице бровей, и Ривен задохнулся, не веря.

Мгновение или, может, столетие они смотрели друг на друга, как когда-то давным-давно. Была у них такая привычка: смотреть друг другу в глаза ясной ночью, когда в камине трещит огонь и ветер с воем носится по долине. Она обычно садилась у самого очага и поднимала к Ривену лицо, и глаза ее смеялись. А потом очаг остыл, и место ее опустело.

Но в этих глазах не было ничего… Почти ничего. Ни намека на узнавание. Словно это была лишь безжизненная оболочка прежней Дженни. Пустая оболочка.

И все же это была она. Здесь, в его сне.

– Дженни… – выдавил он. Она вдруг рванулась, пробежала через комнату, шлепая босыми ногами по полу, лязгнула дверной щеколдой и пропала в ночи.

Он бросился следом за ней, веря и не веря. Ночь встретила его глухой черной стеной и швырнула в него пригоршнями дождя, едва он выскочил за дверь.

– Вернись! Дженни, ради Бога, вернись!

Но берег был пуст, волны набегали на гальку и, шипя, отступали, ветер трепал его волосы.

Вернись…

Там, у самой воды, валялся дохлый тюлень. Ривену показалось, что что-то плеснуло на мелководье. Ветер был влажен и прохладен, в просвете туч невообразимо огромного небосвода светилась одинокая звезда. Ноги Ривена сделались ватными, по всему телу разлилась слабость. Он привалился к дверному косяку и закрыл глаза.

Звезды вращались над головой, Большая Медведица понемногу уходила к северу, приближалась полночь.

Поставив винтовку поближе к камину, он уселся у догорающего огня. Ему хотелось уехать домой, но теперь у него не было дома. Такого места, которое он мог бы назвать своим домом. Любой дом теперь для него будет чужим.

Но ведь не тронулся же он умом. Он ее видел; он слышал, как стукнула щеколда. И дверь ведь была открыта, когда он бросился следом за ней, а он точно помнит: дверь он закрывал. Она была здесь. Он не спал.

Быть может, цыганка? Бродяжка? Какая-нибудь заблудившаяся девчушка?

Здесь? У моря, в этих горах?

Он попытался вспомнить получше ее лицо. Смутное впечатление смуглой худобы. Босые ноги… в такое-то время года! Но эти глаза… Глаза Дженни. Глаза, захватившие его душу.

Просто не может быть.

Вероятно, это кто-то из гостиницы на той стороне долины… скорее всего, заблудилась. Он потряс головой, прогоняя наваждение. Куда, интересно, она побежала глухой, темной ночью? Наконец, он заснул, прямо на стуле, уронив голову на грудь. Одна рука свесилась на пол.

Он проснулся наутро, почти не ощущая затекшее тело. Кряхтя и кривясь, Ривен встал, проклиная холод в доме и пустоту очага. Его уже тошнило от болезненной слабости, от одиночества, но точно так же тошнило и при одной только мысли о людях.

Еще один серый день.

Изморось, как обычно. Небо занавешено свинцовым пологом облаков. Горы, похоже, приготовились снова накинуть вуаль тумана.

От дождя тоже мутит.

А вдруг будет снег. Холодрыга такая – как раз для снега, хотя здесь, у берега моря, снег ложится очень редко. Может быть, горы снова завалит снегом. Может быть, облака разойдутся, и удастся увидеть небо.

Ривен повернулся на стук в окно: на него глядело лицо, заросшее бородой. Глядело и улыбалось. Губы задвигались, но из-за стекла слов не было слышно. Подхватив винтовку, он распахнул дверь.

На лице пришельца – вспышка мгновенного изумления; едва уловимое выражение замешательства промелькнуло и тут же исчезло.

– Прошу прощения. Я вас напугал?

Ривен проследил за взглядом незнакомца и в смущении опустил винтовку. Ему вдруг стало стыдно. Гостеприимство – давний обычай на этом острове.

– Простите, просто вы так неожиданно появились. – Какое-то время они оба молчали, каждый как будто оценивал про себя другого. Эти размышления, казалось, наполнили воздух, а потом громовой раскат вспорол небо и пронесся волной по долине. Ривен вздрогнул.

– Похоже, суровый будет денек. Еще утром было видно, как гроза собирается, – проговорил незнакомец. Голос его звучал тихо и ровно; в нем проскальзывал какой-то неуловимый акцент, хотя Ривен не сомневался: он уже слышал такой акцент раньше. – Могу я зайти на минутку?

Ривен попятился, освобождая проход.

– Да, конечно. – В этот момент на землю упали первые капли дождя.

– Благодарю, – незнакомец вошел и закрыл за собой дверь. Одет он был по-походному, с рюкзаком. – Последнюю пару недель я только и делал, что карабкался по горам. Я здесь уже второй раз. – Рюкзак шлепнулся на пол. – Но в первый раз дом пустовал, и я залег спать в том сарайчике на задах. Я подумал, что это, скорее всего, летний домик. И не ожидал, что здесь кто-то будет. Вы здесь живете?

– Я здесь живу, – эхом отозвался Ривен. – Просто я… уезжал.

– А-а. Понятно. – Теперь уже дождь барабанил вовсю.

– Да. – Он взглянул за окно. – Гроза чуть-чуть за мной не поспела. – Посмотрел на ноги. – Ботинки новые. Стер все ноги. У меня там волдыри, здоровенные, как рыбьи пузыри. – Он поднял глаза. – Ой, я извиняюсь… у него была закрыта. – Протянул руку.

– Меня зовут Байклин Варбутт. – Сухое, твердое рукопожатие, слишком крепкое для таких тонких, изящных пальцев.

– Байклин?

Смех звонкий, как колокольчик.

– Именно. Так звали какого-то древнего моего предка, вот меня и назвали в честь него. Ответственные родители. Здесь меня зовут просто Байкер.

– А я Ривен, Майкл Ривен.

Он вроде бы где-то слышал уже это имя? Оно показалось Ривену как-то странно знакомым, словно сон, который не можешь припомнить.

– Очень рад познакомиться… и спасибо, что вы впустили меня. Вы не будете против, если я задержусь, пока не закончится дождь? – И снова улыбка.

Держись, Ривен.

– Нет. Нет, конечно. – Он приободрился. Ему давно не приходилось играть роль радушного хозяина. – Если хотите, можете снять ботинки. – Опять громовой раскат, на этот раз ближе, громче. – Я сейчас растоплю камин. – Пока незнакомец. Байкер, возился со своей обувью, Ривен отошел к камину, не забывая при этом украдкой поглядывать на нежданного гостя.

Была в нем какая-то непреходящая опрятность: как бы неотъемлемая часть всего его облика, а не то чтобы он именно сейчас старался не испачкаться. Быть может, это его аккуратная борода и ясные глаза придают ему франтоватый вид, независимо от аккуратности в одежде. Кисти рук у него правильной формы, стопы – маленькие, фигура – крепкая, ладная, как тело оленя. Одет по сезону, тепло, но, казалось, зима никак на него не влияет. Судя по виду его, он вообще никогда не страдал от каких-то там волдырей на ногах, или усталости, или чего-то подобного. О таких говорят: он так и пышет здоровьем. И улыбка у него всегда наготове. Ривену он не понравился, просто так, безо всякой разумной причины, и ему, Ривену, стало даже немного стыдно за себя: это похоже на то, как больной человек недолюбливает здорового. Но было и что-то еще – другое, – что его беспокоило. Неуловимое, словно дымок от тлеющего торфа. Если бы только он смог вспомнить!

Огонь заплясал в очаге, согревая Ривена и распространяя мягкие волны тепла по комнате.

Много всего происходи!. Слишком много всего. Он не хотел ничьего общества… пока еще не хотел.

– Ну вот, уже лучше, – проговорил Байкер, пошевелив пальцами ног. Снова грянул гром, дождь забарабанил по оконным стеклам. Ривен уставился на горящий торф в очаге, снова уйдя в себя.

– …должен сказать, что вы очень любезны, пустив к себе незнакомого человека. – Смуглый гость встал и приподнял ботинки свои за шнурки. – Куда мне их поставить?

– У двери будет в самый раз. – Не глядя на гостя, Ривен мешал кочергой угли и наблюдал, как искры улетают в черноту дымохода.

– Ничего, что я спрашиваю, но вы ведь не здешний, вы из-за моря, да?

Ривен кивнул.

– Да. Северная Ирландия.

– Понимаю. Перебрались сюда, полагаю, чтобы забыть обо всех треволнениях. И никто вас за то не осудит. Место там, что и говорить, трагическое.

Ривен яростно ткнул кочергой в угли.

– Вы, наверное, голодны. Сейчас я чего-нибудь соображу. – Он поднялся, но тут же нахмурился и не сдвинулся с места. Встал к камину спиной и вытянул руки к теплу. Байкер рылся в своем рюкзаке.

– Это не вы вчера проходили по склону, который ведет к ручью?

Байкер поднял глаза.

– Ну да, я там был. Вы меня видели?

– Мне кажется, и вы меня видели. Вы мне еще улыбнулись.

Эта улыбка.

– Я, может быть, и улыбался, дружище, но едва ли кому-то конкретно. Видите ли, я, когда поднимаюсь в горы, обычно смотрю под ноги, а а не по сторонам…

Ривен, заметив, как бегают у Байкера глаза, понял, что тот солгал.

– Неплохое у вас ружьишко, – продолжал Байкер, кивнув на винтовку. – Охотитесь?

Ривен молча кивнул.

– Вы, когда шли сюда, случайно не встретили смуглую девушку?

Байкер, похоже, встревожился, но овладел собой. Казалось, он обдумывает ответ.

– Нет, не встречал. Она что, здесь живет?

– Нет. Я не знаю… где она живет. – Он ощутил какое-то смутное беспокойство. Как будто привидение прокралось в дом и дышит ему прямо в затылок. Нервным движением Ривен вытер руки о рубашку.

Должно быть, я просто привык быть один.

Он отправился на кухню разогревать вчерашний бульон из местной дичи. Было слышно, как гость ходит по гостиной. Ривен едва поборол желание выглянуть украдкой в приоткрытую дверь.

Вновь прогремел гром, в окне промелькнула вспышка молнии.

– Здесь всегда так зимой?

– Не всегда. Хотя часто штормит.

– Но вы, как я вижу, мужественно встречаете все невзгоды, – отозвался Байкер.

Ривен на мгновение застыл, сморщив лоб, а потом снова принялся мешать бульон.

К вечеру буря совсем рассвирепела. Дождь почти перестал, зато ветер выл и свистел, точно локомотив, проносясь по прибрежным утесам. Ривен нашел себе занятие: уселся за машинку и бездумно стучал по клавишам – всякую ерунду, лишь бы не разговаривать с гостем. Детские стишки, рифмованные обрывки, что угодно. Один стишок так настойчиво привязался к нему, буквально звенел у него в голове, доводя до бешенства, и Ривен никак не мог от него избавиться:

Сколько миль до Вавилона?
Два десятка, вероятно.
Я успею до заката?
Ты успеешь и обратно.
Коль ходок хороший ты,
Будешь здесь до темноты.

– Хороший стишок, мне нравится, – раздался голос из-за спины. – Древний такой стишок, да?

Байкер, или Варбутт, или как он еще себя там называет, заглядывал Ривену через плечо – так всегда делала Дженни – и читал, что тот печатает. Ривен буквально вспыхнул от ярости.

– А вам-то какое дело?

– Прошу прощения. – Байкер отступил с выражением искреннего сожаления. – Я знаю, как это раздражает… я и сам не люблю, когда мне вот так заглядывают из-за плеча.

Ривену очень хотелось треснуть его машинкой по голове, но он лишь выругался себе под нос и, пробормотав: «ничего», – вернулся к своей «работе». Он так и не понял, сердится он на себя или на Байкера.

Немного выдержки. Я ведь могу быть повежливее, разве нет? Клавиши машинки запнулись, остановились.

Мать твою.

Он явно был не в настроении. Да что там, он просто вышел из себя. Сие плачевно. Но так уж устроены люди – сами доводят себя до белого каления.

Он поднялся из-за стола. Байкер сосредоточенно читал книгу. Ривен мог бы поклясться, что читает тот вслух: губы его беззвучно складывали слова. Ривен тряхнул головой, а потом пошел на кухню и притащил бутыль зля и два стакана. Один он поставил перед Байкером, а сам уселся со своим стаканом у камина прямо напротив гостя.

Пора уже восстановить доброе имя гостеприимных горцев.

– Вот, – сказал он, наполняя стакан Байкера янтарной жидкостью. Потом налил и себе. – Я, наверное, не слишком хороший хозяин, но зато у меня припасен добрый эль. Хорошо согревает, по крайней мере.

Байкер улыбнулся. Первая искренняя улыбка.

– Благодарю. Кто-нибудь скажет тост?

– Слайнт.

– Что?

– Слайнт. На гэльском: пей до дна! Вот послушайте, «слоунш». Я, вероятно, произношу на ирландский манер. Гэльский шотландцев звучит немного грубее.

Байкер приподнял стакан.

– Ну что ж… значит, слайнт и за вашу удачу.

– Да попадете вы на небеса за час до того, как дьявол прознает о вашей смерти, – сказал Ривен и осушил свой стакан. Потом снова наполнил его, не забыв подлить и Байкеру. – Как-нибудь перебьемся, и эль нам в этом поможет. Как говорится, прогонит волков со двора.

Байкер глянул в окно, потом рассмеялся своим сухим, словно бы нарочитым смехом и отхлебнул глоток.

– И давно вы тут обитаете?

– Прилично, – ответил Ривен, глядя в огонь. – Только я… уезжал.

– Да. Вы говорили.

– Говорил? – Ривен потягивал крепкий напиток. Ему было тепло и спокойно. Все как будто бы встало на свои места. – Я служил в армии. – Он всегда это говорил. Он заметил, что это позволяет людям отнести его к четко определенному слою общества.

– То есть, вы были офицером?

– Всего лишь четыре года. Потом я уволился и поселился здесь.

Осторожнее, Ривен; этого хватит. Дальше не нужно.

– А что вы печатаете на машинке, не считая детских стишков?

– Да так, одну книгу. А что вы такое читаете?

– Да так, одну книгу. – Байкер, однако, не показал Ривену обложку. – Стало быть, вы – писатель.

– Да. То есть, был. – Вот, черт. Что я несу?

– Что, надоели истории?

Нет. Похоже, что это я им осточертел. Они просто бегут от меня без оглядки, и я не могу их догнать.

– Можно сказать и так. – Он слушал вой ветра, а внутри поднималась волна жгучей жалости к самому себе. Он мрачно глядел в свой стакан и сердито моргал, проклиная себя.

– Здесь, должно быть, одиноко. – Ривен ничего не ответил на это. – Я бы на вашем месте хотя бы собаку завел для компании. – Голос Байкера звучал беззаботно, но Ривен знал, что тот пристально наблюдает за ним. Эль уже улетучился из головы, и Ривен вновь почувствовал себя неуютно. Кто он вообще такой, этот тип?

– А чем вы занимаетесь, Байкер?

Тень удивления пробежала по его лицу.

– Ну, в основном пустяками. Просто брожу себе с места на место.

Ривен не без труда подавил раздражение. – Но вы же кем-то работаете? Что-то делаете? – Но уж точно не кирпичи кладешь.

Байкер пожал плечами.

– Да все делаю, лишь бы платили. – Он поставил стакан и от души потянулся. – Я понимаю, не мне это говорить, но уже поздно, а я хочу завтра выйти пораньше. Если вы не против, то я бы сейчас завалился спать.

Ривен встал, сообразив, что придется оставить гостиную с камином гостю.

– Надеюсь, что пол здесь не слишком жесткий.

– Ну, бывало и хуже. Где только ни приходилось спать. Спокойной вам ночи. И спасибо за выпивку.

Ривен неопределенно махнул рукой и отправился в темную спальню, прихватив с собой бутылку.

– Спокойной ночи. – Он закрыл за собой дверь, отрезая сполохи огня, и сел, зевнув, на кровать. Байкер прав. Уже поздно. Да и выпил он хорошо.

Ривен поставил бутылку на пол у кровати, разделся и лег. Подкатила знакомая боль: здесь без Дженни. Он еще долго слушал рев ветра и грохот волн, а когда, наконец, заснул, спал на этот раз без сновидений.

Пение птиц, солнечный свет, льющийся в комнату через окно. Он улыбнулся, заслушавшись. Пение птиц и плеск моря.

С добрым утром, Ривен. Спасибо, и вам того же. Из кухни доносился запах жарящегося бекона. Ривен с удовольствием потянулся. Она…

Мертва, Ривен. Мертва. Это вчерашний твой гость. Чувствует себя как дома. Он лежал, слушая крики чаек и наслаждаясь потоками животворного света, что струились сквозь оконное стекло. Он подумал о том, что хорошо бы остаться в постели, пока Байкер не уйдет восвояси, но это не очень удобно. К тому же, запах бекона звал и манил.

Ривен встал и прошаркал на кухню, зевая и почесывая затылок.

– Ты как любишь яйца? – спросил его Байкер.

– Что? А, ну да, в виде яичницы. – Он запнулся. – Но у меня нет яиц. И бекона тоже, раз уж на то пошло.

– У меня с собой были кое-какие запасы. Так что я тоже на что-то сгодился. В знак благодарности за ночлег. Ничего?

Ривен наполнил чайник.

– Да нет… очень даже замечательно. Правда. Продолжайте. Мне, пожалуйста, пару яиц. Спасибо. – Просыпайся, лентяй.

Он еще раз потянулся и вышел на улицу. К соленому свежему ветру и отблескам солнца, разлитым на поверхности моря.

Вот теперь это похоже на весну. Дженнино время года.

– Кушать подано, – позвал Байкер.

Ривен еще мгновение постоял, глядя на море. Знакомые слова как будто ужалили его. С добрым утром, моя девчонка. Надеюсь, ты чувствуешь солнце. Где бы ты ни была.

– Остынет.

Он поспешно вернулся в дом, где на столе уже ждал горячий завтрак.

– Хороший денек, а? – Байкер, сиял, как медный таз. Похоже, энтузиазм его был заразителен. И солнце заливало всю комнату. Ривен сдержанно улыбнулся, ощутив укол прежнего беспокойства.

– Прелестный. – Ривен уже начал думать, что Байкер, может быть, не такой уж и мерзкий тип. Особенно после того, как приготовил завтрак.

– Я собираюсь сегодня дойти до Гленбриттла, – сказал Байкер. – Отсюда вдоль берега миль, наверное, четырнадцать будет. По хорошей погоде это не очень много. Я уже тут ходил, так что дорогу немножко знаю. Вот только меня несколько беспокоит Крутая Падь.

Ривен пил чай. Дружелюбие буквально переполняло его.

– В такую погоду ее пройти нетрудно. Нужно только быть поосторожнее, вот и все. Я как-то даже прошел там осенью под дождем, когда камень был мокрым и скользким, и пер на себе рюкзачок фунтов на шестьдесят.

– Правда?

Ривен прикусил язык. Пари держу, этот мужик забирался на Эйгер и теперь тихо ржет надо мной про себя.

– Я думаю там пока остановиться, в Гленбриттле, в какой-нибудь гостинице. А потом собираюсь попробовать свои силы на Алой горе… Сгарр Диг, так она называется.

Ривен отставил свою чашку.

– Только вы поосторожнее с этой горой. Знаете, как еще ее называют?

Байкер покачал головой.

– Неприступный пик.

– Я понимаю… да, – задумчиво проговорил Байкер. – Я слышал, там кто-то в прошлом году убился.

Ривен молча намазывал маслом хлеб.

– А почему бы тебе не пойти со мной?

Ривен вздрогнул и поднял глаза.

– Что?

– Пройтись со мной вдоль берега. Ты можешь быть моим проводником. Денек выдался замечательный, и ты вроде сейчас ничем таким срочным не занят, если мое замечание тебя не обидит. Я собираюсь остановиться в Слайгахане. Пробуду там пару дней. И приглашаю тебя со мной. В конце концов, должен же я отплатить тебе за гостеприимство.

– Зимой Гленбриттлский отель закрыт, – сказал Ривен и понял, что отчаянно ищет пути к отступлению.

– Ну и ладно, у меня есть… палатка. – Складывалось впечатление, что Байкер, прежде чем произнести, очень тщательно подбирал слово. Ривен молчал. Снаружи громко кричали чайки. Вероятно, опять ссорятся из-за тюленя.

– А почему бы и нет? – наконец, сказал он. – Мне это только на пользу пойдет. Но на Сгарр Диг я не полезу. – Байкер как-то странно взглянул на него, но и рта еще не успел раскрыть, как Ривен поднялся из-за стола. – Ты давай, мой посуду, а я пойду соберу рюкзак. Я быстренько.

И он скрылся в спальне, не дожидаясь ответа Байкера.

6

Дженни назвала бы этот день чудесным. Воздух был так прозрачен, что со склона мыса виднелся Скай в сиянии залитого солнечным светом моря, а чуть дальше за ним – темные утесы Рама. Ривен сел и, улыбаясь, всей грудью вдохнул чистый, прохладный воздух. Байкер прав: это именно то, что ему сейчас нужно. Снять паутину. Открыть окна настежь.

Мне так нравится это место.

Байкер внимательно изучал карту.

– Это вот мыс Альфат, – сказал он. – Мыс Волчьего Сердца. То есть, самую трудную часть мы прошли. Хотя засветло до Гленбриттла нам уже не добраться.

Ривен не слушал его. Сейчас ему больше всего хотелось впитать в себя этот вид, сохранить у себя в памяти, как сверкающий драгоценный камень.

Это стоит того, чтобы жить, Дженни. Пока способен еще помнить такое, все это стоит того, чтобы жить. Наконец, он повернулся к своему спутнику.

– Если мы пройдем по этой тропе чуть дальше, то выйдем к дубовой рощице на склоне. Оттуда можно будет подняться на плато. За рощей тропа не такая крутая. Дальше будет водопад. Как только мы до него доберемся, сразу начнем подъем. Плато ровное почти всю дорогу до Лох-Бриттла, разве что заболоченное местами. Идти там легко даже когда темно.

Байкер сложил карту.

– Тебе она не нужна, как я вижу, – проговорил он со своей неизменной усмешкой.

Ривен с трудом оторвался от великолепного пейзажа и машинальным движением растер ноги. Они затекли и немного побаливали, но похоже, что до Гленбриттла дотянут. Настоящее испытание еще впереди: подъем на плато. Он поднялся, по опыту зная, что истинное удовольствие никогда не следует затягивать надолго, и, больше ни разу не взглянув на море, сосредоточился на тропе впереди. День уже угасал. Они слишком много времени потратили на переход вдоль берега. В основном из-за слабости Ривена. А вот выносливость Байкера вызвала у Ривена невольное восхищение с завистью пополам; этот смуглый парень уже сейчас был бы, наверное, в Гленбриттле, если бы шел один. Правда, была у него одна странность. Ривен давно уже заметил, что его спутник часто достает свою карту и пялится на нее совершенно невидящим, рассеянным взором. Непонятно, зачем она ему нужна.

Они миновали группу прибрежных скал, потом пробрались сквозь рощицу чахлых дубов. Им было жарко и неудобно, тем более, что каждый пер на себе тяжелый рюкзак. Ривен был из тех путешественников, которые, прежде чем выйти из дома, набивают рюкзак по завязку – мало ли что может понадобиться в дороге. Он захватил с собой даже яркий нейлоновый трос, хотя твердо знал: больше никогда в жизни не даст втянуть себя в ситуацию, когда понадобится эта штука. Но привычка – вещь странная.

– А вот и водопад, – сказал Байкер, когда они выбрались, наконец, из зарослей. Вышли они почти к тому месту, где Ривен видел выдру. Он обвел взглядом озеро, но сегодня в волнах его не было ничего, даже буйка.

Они на мгновение остановились, и Ривен сумел, наконец, перевести дух.

– Местность за Гленбриттлом называют Мингниш, – проговорил Байкер, – а сам Скай называют еще Эйлеаном, что значит Остров Туманов.

– Больше похоже на остров измороси, – раздраженно пробурчал Ривен. Собственная физическая слабость бесила его.

– Странные такие названия. Они вроде не все из гэльского.

– Да, не все. Здесь, на этих островах, были когда-то поселения викингов. Так что много названий осталось от них.

– Викинги, надо же! – Байкер, похоже, искренне изумился. – Ты имеешь в виду этих рослых блондинов с дальнего севера, в шлемах с рогами и с такими здоровенными топорами?

– Они были совсем не такими, – раздраженно отозвался Ривен.

– Я думал, они пришли из-за моря. Ну уж никак ведь не из Шотландии?

– Норвежцы постоянно совершали набеги на этот берег. Им принадлежали Оркнейские и Шетландские острова и весь край за Пентленд-Фертом.

Байкер присвистнул.

– Ничего себе бродяги.

– Они открыли Ньюфаундленд.

– А я всегда думал, что его открыл… этот испанец.

– Колумб приплыл в Карибское море спустя целых четыре века.

– И откуда ты все это знаешь?

Ривен пожал плечами.

– Из программы колледжа. Но мне казалось, что это все знают, насчет Колумба. Как он искал заднюю дверь в Индию.

Теперь уже Байкер пожал плечами.

– Так мы поднимаемся или нет? – спросил он, вдруг потеряв интерес к разговору. Ривен кивнул. Для такого самоуверенного и явно неглупого человека, каким он казался, Байкер выказывал более чем странные представления об истории и географии. Или, может быть, просто это его не интересовало.

Склон горы был так крут, что временами им приходилась взбираться на четвереньках. Этот подъем стоил Ривену немалых трудов и невыносимой боли. Закусив губу, он карабкался и совсем ничего не видел, только камни и море внизу, да желтую траву под носом.

– Да, нелегко, – резюмировал Байкер. – Но это последний бросок, дальше уже будет легче.

Ривен хмыкнул, выражая согласие, при этом ему хотелось лишь одного: передышки. Он запыхался, пот заливал ему глаза.

Наконец, они добрались до вершины. Там неожиданно стало теплее. Ривен сбросил рюкзак и навзничь упал на траву. Небо очистилось, облака остались только на горизонте. Почти как летом. Байкер внимательно изучал тропу. Потом наклонился и принялся рыться в своем рюкзаке.

Ривен сел, огляделся и смачно выругался.

Никакого Лох-Бриттла не было и в помине, как, впрочем, и Квиллинской гряды. Скай просто пропал. Его не стало. Перед Ривеном, насколько хватало глаз, простирались невысокие холмы, – буйная зелень свежего папоротника и золотистая россыпь лютиков, – словно залитое солнцем безбрежное желто-зеленое море света и тени, что разлилось до горизонта, где возвышались малиновые вершины: где – голый камень, где – сверкающая струйка водопада, где – темные пятна деревьев. Привольный край под высоким небом. Неподвижный, тихий. Только ветер слегка шевелил траву. Далеко-далеко на западе, – или там, где еще только что был запад, – виднелся синий силуэт исполинского горного кряжа. Очень далеко. Но Ривен все равно инстинктивно определил: они, эти горы, были намного выше самой высокой вершины в Шотландии. Снег на их склонах переливался на солнце.

Пьянящий весенний ветерок ласково шевелил его волосы. И еще запах… Похоже, в этом краю неизвестно, что такое завод или бензиновый мотор. Запах травы, цветов, свежего папоротника, тонкий аромат смолы, принесенной из хвойных лесов на склонах гор, – запах весенней цветущей земли. Запах ворвался, как глоток целебной родниковой воды. На мгновение глаза защипало от слез. А потом, словно темная туча, поднялась волна смятения, подкатив к горлу комком.

– Боже мой!

Он повернулся к Байкеру – посмотреть: может быть, у того тоже глюки. Его спутник наблюдал эту волшебную картину, развернувшуюся перед ним, с выражением, больше всего похожим на восторг.

– Байкер, что это такое? Ради Бога, где мы?

Тот рассмеялся.

– Успокойся, Майкл Ривен. Незачем так волноваться.

По спине Ривена пробежала дрожь. Ему стало страшно.

– Кто ты такой? – Голос его тоже дрожал. – Что это? Что ты наделал? – Он внимательно рассмотрел зеленые холмы впереди, потом оглянулся и увидел знакомый каменистый холм, откуда он наблюдал за выдрой, водопад, низвергающийся прямо в море.

– Ничего я не делал, – ответил Байкер.

– Кто ты? – заорал Ривен и внезапно все понял. Едва только Байкер ему улыбнулся, он узнал его. И узнал этот край.

«…зеленый и радостный мир, покрытый морщинками долин, быстрых, прозрачных рек и лесами – дремучими, непроходимыми, нетронутыми человеком…»

Нет. Должно быть, я просто умом тронулся.

– Я Байклин Варбутт, наследник владений Рорима Раларта, твердыни людей из Долов.

«Тот край был суров, но плодороден и даже обилен. В Долах, в уголках, укрытых от северных ветров, вызревал добрый ячмень…»

Нет. Быть такого не может.

– Это просто невозможно, – прошептал Ривен.

– Это твоя страна, – мягко проговорил Байкер. – Вот она, здесь. Наяву. Перед нами. – Он широко раскинул руки. – Порождение твоей фантазии. Наяву.

Голова Ривена закружилась. Его мозг, казалось, раздваивался, и два параллельных потока мыслей нейтрализовали друг друга: одна часть мозга усваивала сказанное Байкером, пытаясь понять, какой в нем таится смысл, а другая – беззвучно вопила, целиком отвергая услышанное и увиденное. Ривен встретился взглядом с человеком, с которым они уже были вместе, когда на них напали Снежные Исполины. С человеком, который в книгах его был принцем… Вот он стоит в походных ботинках и красной куртке с капюшоном. Байклин Варбутт, наследник Рорима Раларта.

Которого он выдумал. Которого нет и никогда не было.

Он зажмурил глаза, не желая об этом думать. Но мысли его уже понеслись бешеной гонкой в голове, пытаясь найти во всем этом какой-то смысл. А та часть существа Ривена, которую обычно определяют как здравый смысл, продолжала тихонько скулить в растерянности.

– Этого просто не может быть, – промолвил он тихим, но твердым голосом. А потом осторожно поднялся – ноги были какие-то ватные – и с опаской взглянул на Байкера.

– Как такое могло случиться? Как я здесь оказался? Куда делся реальный мир? Что происходит?

– Слишком много вопросов. Боюсь, я не сумею ответить на все. Я постараюсь, конечно, тебе объяснить, что смогу, а остальные ответы получишь потом. Потерпи.

– Отвечай! – закричал Ривен, в его голосе уже слышались нотки истерии. Ноги его подкосились, и он упал на траву.

Чушь какая-то. Просто вздор. Я, наверное, тронулся. Или слишком увлекся. Или где-то я круто ошибся:

– Ты не сошел с ума, – сказал ему Байкер. – Попытайся принять все, что ты видишь здесь… просто прими это. Ты уже здесь. Я хорошо себе представляю, что ты сейчас должен чувствовать. Мы все это знаем, все, кто прошел сквозь одну из Дверей.

– Что за двери еще? – простонал Ривен.

– Мы с тобой прошли сквозь Дверь из твоего мира в мой… с Острова Туманов, который вы называете Скаем, сюда. В Мингниш.

– Мингниш, – повторил Ривен. – Но ведь это на Скае.

– Край по ту сторону гор Квиллина. Я знаю. Но это наше название нашей земли.

– «Нашей»? – переспросил Ривен, выдохнув весь воздух из легких. – В моих книгах нет никакого Мингниша. Я ничего так не называл.

– Не все подчиняется твоему воображению, – отозвался Байкер. – Я прочел твои книги, Майкл Ривен. Здесь, в этом мире, есть много того, о чем ты даже не упомянул. – Лицо его вдруг помрачнело. – И каждый день появляется что-то еще.

О Боже.

Ривен указал рукой в том направлении, откуда они пришли: вниз, на знакомый мыс и на водопад.

– Но вот же он, Скай. Море, берег. Все это есть в моем мире. Оно существует.

– Да, существует. Но ты не сможешь вернуться обратно по этой дороге. А если попробуешь, то очутишься на берегу южного океана… нашего океана, не вашего. Двери открыты только в одну сторону.

Ривен сидел, обхватив голову руками.

– Но должно же быть какое-то всему этому объяснение. Квантовая физика, теория относительности или что-нибудь в этом роде. – Он поднял глаза. – Так ты говоришь – этот мир соответствует описаниям его в моих книгах?

Байкер кивнул.

– В основном.

– И у вас тут есть огромные волки, и Снежные Исполины, и все остальное?

– Да. Более чем достаточно.

– И… все герои моих книг, – голос Ривена дрогнул.

– Ратаган, Мертах, Гвион… и ваш покорный слуга. Все здесь, – мягко проговорил Байкер. Ривен буквально почувствовал, как волосы у него поднялись дыбом.

Дженни.

– А смуглая женщина… или девушка? Черт. – Теперь он вспомнил. Та девушка в пустом прибрежном доме, которая не была сном.

– Нет, – поспешно ответил Байкер. Слишком поспешно.

– Должна быть, – упорствовал Ривен. Матерь Божья, ну что я такого сделал? – Нет, – решительно сказал он. – Я не согласен. Это вообще возмутительно. Я не знаю, чего тебе от меня надо, но ты ничего не получишь, так вот и знай. Все: я ухожу домой, и ты меня не остановишь.

– Ты не сможешь вернуться по этой дороге, – сурово отрезал Байкер.

– Если тебе это так нравится, то ищи приключений на свою голову, а меня, пожалуйста, оставь в покое. – Ривен подхватил свой рюкзак и решительным шагом направился вниз по склону горы.

– Все равно ты не сможешь вернуться! – крикнул Байкер ему вдогонку.

А вот поглядим, огрызнулся про себя Ривен.

Смуглый вздохнул и принялся распаковывать свой рюкзак.

Пока Ривен спускался к мысу и восвояси поднимался обратно, уже успело стемнеть. Ноги разболелись ужасно. Его охватила дрожь – после захода солнца заметно похолодало. В небе сияли далекие – но странные – звезды. Байкер, закутанный в теплый плащ, ждал Ривена наверху у весело пылающего костра. Ривен сбросил рюкзак на землю и прорычал:

– Сукин сын, – а потом повалился без сил у россыпи золотых углей. Ему было уже наплевать, Скай это, Англия или волшебная страна Оз. Ой вымотался совершенно и, кажется, растянул себе ногу во время подъема. Так что когда Байкер, одетый теперь в черную кожу и препоясанный перевязью с мечом, укрыл его плащом, Ривен не стал протестовать.

Костер тихонько потрескивал, ветерок, дующий с моря, пригибал пламя к земле. Его отблески отражались в глазах Байкера, пристально наблюдающих за Ривеном.

– Проголодался, наверное?

Ривен молча кивнул. Обернув руку полой плаща, Байкер снял с огня небольшой, давно почерневший котелок и поставил перед Ривеном. Бульон. Тот склонился над котелком, вдыхая аппетитный запах. Потом заморгал, глаза наполнились слезами, откуда-то из глубин его существа поднялось глухое рыдание. Он пытался перебороть себя, но казалось, что оно разорвет ему грудь, и всхлип все же вырвался наружу. За первым последовал и второй; Ривен в отчаянии вцепился в котелок, не ощущая ожога от горячего металла.

– Господи Боже, – язык Ривена разбух во рту. Прекрати. Прекрати пускать слюни, парень. Но золотистые в отблесках пламени слезы уж потекли по его щекам. На окруженном стеной ночного мрака пятачке у костра теснились и подступали к нему незримые причудливые фигуры. Ривен еще раз всхлипнул, заскрежетав зубами. Что-то болезненное шевельнулось внутри, что-то надломленное давно, и Ривен испугался, что боль эта убьет его.

Наконец, он взял себя в руки, налил бульон в кружку и выпил ароматную, горячую жидкость. Потом растянулся на траве, пристроив рюкзак под голову, и уставился в ночное небо.

– Байкер, – прошептал он. – Что со мной творится?

На лице смуглого человека читалась жалость, которая в любой другой ситуации взбесила бы Ривена.

– Если бы я это знал, я нашел бы ответы и на многие свои вопросы. Вопросы жизненно важные. Давай пока что не будем об этом. Тебе нужен хороший отдых, да и ответы на все вопросы лучше приходят при свете дня.

Неужели? – спросил себя Ривен и вперил взгляд в синюю тьму за пределами круга света. Он вдруг испугался того, что принесет ему утро.

– А как ты попал на Скай? – спросил он Байкера.

– Через другую Дверь. Что в северных горах… – Байкер умолк в нерешительности.

– Гресхорн.

– Да. Он самый. Там есть гора, называется Стэйр. У самой вершины ее – каменистый провал, через него можно пройти из Мингниша в ваш мир… на Остров Туманов.

– А как все это началось? Почему? Как вы нашли эти двери? И что вам понадобилось от меня?

Байкер лишь покачал головой и подбросил в огонь сухой вереск. Ярко вспыхнуло пламя, Ривен почувствовал тонкий запах горящего вереска.

– Это долгая история. Я расскажу тебе, но не сегодня… – при этом он бросил на Ривена такой взгляд, что тот сразу понял: спорить бесполезно. – Завтра я попытаюсь тебе объяснить… кое-что… – Он вздохнул, и печать усталости легла на его лицо. – Это не так-то легко объяснить. Но у тебя есть право знать. Да что там: ты должен знать. А сейчас тебе надо поспать. Я немного еще посижу, покараулю, хотя звери вряд ли полезут к костру.

– Звери? – переспросил Ривен.

– Давай спать, – отозвался Смуглый.

Рассвет был ярок и холоден, солнечный свет серебрил влажные камни и росу на траве, отражался от завесы пурпурных облаков на западном горизонте. Холмы звенели пением птиц, но никаких других звуков не было.

Проснувшись, Ривен лежал еще пару минут, глядя в небо. Байкер был уже на ногах и возился теперь у догоревшего костра. Даже сквозь спальный мешок Ривен ощущал сырость раннего утра. Больные ноги ломило. А ведь еще предстоит идти. Да уж, сегодня прогулочка будет адом.

Нет, то была не зима. То вообще было совсем не то место, откуда Ривен вчера начал свой путь. Все это действительно с ним происходит. На самом деле. Реальное, как капли росы на траве или поднявшийся ветер, который разогнал облака, открыв синее-синее небо… ни разу в жизни не видел Ривен такой синевы. Ничего, что напоминало бы о шумной и чадной цивилизации. Никаких автомобилей. Никакого индустриального шума и дыма. Воздух был прозрачен, как сверкающий в солнечном свете алмаз.

Это не Скай. Это вообще не Земля.

Ривен на мгновение прикрыл глаза, решив, что это сон. Байкер обещал объяснить ему все сегодня. Побыстрей бы уж.

Морщась, он сел. Смуглый спутник его уже разжег костер, в котелке закипало какое-то варево.

– С добрым утром, – сказал ему Смуглый. – Надеюсь, спалось тебе хорошо.

Ривен кивнул и выполз из спальника.

– А разве тебе не положено жарить кролика на вертеле и все такое?

Байкер попробовал свою стряпню и, похоже, остался доволен.

– В данный момент эта штука гораздо удобнее, потому что не требует особых хлопот. Нам сегодня с тобой предстоит пройти не одну милю.

Ривен не сдержал слабый стон. Только этого мне не хватало. Тут он заметил, что рюкзак Смуглого куда-то делся, а вместо него появились кожаный вещевой мешок и короткий меч в ножнах. Ривен потряс головой, отгоняя наваждение.

Я не верю. Мечи и всякое колдовство.

– Может быть, я должен к тебе обращаться «принц Байкер»? – спросил он, воюя со шнурками ботинок.

Смуглый улыбнулся в ответ.

– Мы здесь, в Мингнише, не церемонимся. Байклин вполне сойдет. Слово «принц» встречается лишь в твоих книгах. Оно не совсем соответствует моему титулу в этой стране.

– Прошу прощения, – буркнул Ривен. – В следующий раз я постараюсь все сделать правильно. – Он полез в свой рюкзак. Прежде всего нужно выпить кофейку. Без кофе он не жилец. Байклин наблюдал за ним с искренним интересом, ложку за ложкой отправляя в рот свой жуткий завтрак.

– Что это за дрянь у тебя? – спросил Ривен, когда кофе сварился.

– Бобы с ветчиной по-охотничьи, – невозмутимо ответил Байклин. – Подходящая штука из вашего мира, которую я просто не мог упустить.

Ривен отхлебнул свой кофе.

– А ты хорошо знаешь мой мир?

– Я провел там немало времени. Поначалу мне было очень неуютно и жутко, я все боялся, что не сумею оттуда выбраться и никогда уже не вернусь домой. Это я нашел первую Дверь. Совершенно случайно. А вот ту Дверь, через которую можно вернуться, мне пришлось искать очень долго… ту самую Дверь, через которую мы с тобой прошли.

Ривен нахмурился.

– Что за чушь! Какой в этом смысл? Как такое могло случиться? – В голове его это не вмещалось, а в голосе слышны были нотки истерии, но ему было уже все равно. Он был совершенно сбит с толку. В реальной жизни такого просто не может быть. В другом мире. Его мире, черт побери.

Байклин покончил с завтраком и встал.

– Нам пора уже выходить. Поговорить можно и по дороге.

Они быстро собрались. Байклин завязал вещевой мешок и закрепил на перевязи меч. Ривен уставился на него во все глаза. Он бы, наверное, рассмеялся, если бы не побоялся задеть Байклина. А еще через пару минут только черный кружок от костра говорил о том, что кто-то здесь останавливался на ночлег, да и его Байклин прикрыл травой и забросал камнями. Они зашагали на север.

Ривена восхищала дикая красота этого края. Ближе к полудню воздух прогрелся; он уже обливался потом, вещевой мешок тянул плечи, ноги ныли, не переставая, – но несмотря на все это, на душе у Ривена было спокойно и даже приятно. Ему нравился этот простой пустынный пейзаж, не тронутый, не обезображенный человеком. Не было здесь ни дорог, ни телеграфных проводов или следов самолетов в небе. Никаких свалок мусора. И почти никаких звуков. Если бы не шелест ветра и пение птиц, этот край можно было бы назвать безмолвным. Здесь даже тише, чем там, в уединенном доме у моря, где непрестанно шумели ветер и волны. Все было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство – видеть все это, не говоря уж о том, чтобы шагать в этом пейзаже, – само по себе уже бред, сумасшествие. Ривен решительно взялся за Байклина.

– Ты обещал рассказать мне, как это все завертелось… почему ты пришел на Скай. И зачем меня притащил сюда.

Смуглый вздохнул.

– Да, обещал. – Он умолк на мгновение. Лицо его стало непроницаемым. – История долгая и запутанная, так что придется тебе запастись терпением. Я не слишком хороший рассказчик. Вот Ратаган, тот другое дело. – Он быстро взглянул на Ривена. – Но ты и так уже знаешь об этом.

Ратаган, здоровенный рыжебородый детина. Пьяница… балагур. Ривен знает его. Да, конечно.

– Ну что ж, начну, как говорится, с начала.

А началось это в прошлом году, в самый разгар лета. Я бродил по северным холмам, что по ту сторону Талскера… – Ривен хотел было что-то сказать, но Байклин жестом остановил его. – Замечательный был денек лютики, легкая дымка, спеющий ячмень. И мне вдруг взбрело в голову подняться на Алую гору и поглядеть на все это сверху, я ведь не просто так там ходил. В то время я подрядился на службу к барону Квириниусу, вроде как бы проводником и разведчиком, хотя почти ничего и не делал. Та весна была мирной, лето – изобильным. Погода держалась прекрасная, так что прогулки в горах не доставляли совсем никаких хлопот. Зимой, понятно, другое дело. Так вот, я поднимался по западному склону. Солнышко припекало. Я нашел один уступ в скале, укрытый от ветра и не очень доступный. Там-то я и уселся. А потом, не прошло и четверти часа, меня сморил сон. – Байклин надолго замолчал. Лицо его оставалось таким же непроницаемым.

– Разбудил меня крик; кто-то падал. Потом я услышал еще один крик. Кто-то кричал от боли. Но я никого не видел, хотя кричали, похоже, совсем-совсем близко. Я огляделся и что, ты думаешь, я увидел? Крошечную долину внизу, – такой вообще нет в Мингнише, – а в долине несколько домов. Я таких в жизни не видел. А передо мной висела такая яркая цветная веревка, обернутая вокруг валуна. Я потянул и без труда вытащил ее. Конец оказался оборванным.

– «Майкл!» – вот что выкрикнул женский голос. Голос той, которая падала. Но это я уже вспомнил потом. А тогда я подумал, что мне просто напекло голову. Но я все равно не забыл.

Я зажмурил глаза, а когда снова открыл их, то опять оказался на Алой горе, где все мне было знакомо. Вот только все словно бы замерло. Ветер стих, земля как будто приумолкла. Ни птичьего крика, ни жужжания пчелы. А люди в долине побросали работу свою на полях и все, как один, воззрились в небо, потому что по небу разлилось сияние, похожее на кровоподтеки. И даже солнце поблекло в сравнении с этим сиянием. Тишина буквально оглушила меня. Я выбрался из-под карниза скалы и понесся вниз со всех ног, насколько вообще можно нестись по крутому склону… Но еще до того, как настала ночь, туча, черная, как смола, затянула собой все небо. Ветер поднялся снова, он нарастал и нарастал, – бури такой никогда еще не было прежде. Кое-кто утверждал, что настал конец света. Ячмень ветром прибило к земле. Молнии так и разили людей и скотину. А потом хлынул дождь, точно на землю обрушился потоп. Реки вышли из берегов, затопили поля. – Байклин прищурил глаза, взгляд его где-то блуждал, далеко-далеко, в воспоминаниях. Рука сомкнулась на рукояти меча.

– Вот так она и началась. Большая Зима. Лето умерло, снег покрыл землю еще до осени; дикие звери повылезли из своих горных берлог и принялись рыскать в поисках добычи. И Исполины – никто уже даже не помнил, когда они появлялись в Долах в последний раз – вышли из снежных своих убежищ, наводя ужас на Роримы. Волки выли у самых ворот Талскера. Мингниш умирал.

Я вернулся на юг, домой… в Рорим Раларта. Там все было засыпано снегом. Лютая зима заморозила землю, и никто не мог этого объяснить. – Он опять на мгновение умолк. – Никто, кроме меня. Я, кажется, понял, в чем дело. Я рассказал о догадках своих Варбутту – моему отцу, – а потом снова ушел на север. В этот раз Мертах пошел со мной. Мы направились вдоль Великой Реки, а затем пошли по ущелью к перевалу. Мы скользили по камням и тонули в снегу. Наконец, у перевала мы прошли через Дверь. И оказались на вершине горы под названием Сгарр Диг, на Острове Туманов. Так мы впервые вдохнули испорченный воздух вашего мира…

Он замолчал и понурился.

– Что и говорить, переживание не из приятных. Странно, но оказалось, что мы говорим на том же языке, на каком говорили и люди на Острове… на каком ты писал свои книги. Только звуки у нас были немного другие, но нас все равно понимали. У Мертаха получалось лучше, он почти в точности скопировал их акцент, людей с острова.

Мы жили как нищие или воры. Чтобы жить, приходилось красть. Нам, впрочем, хватало. Мы даже одежду сумели добыть подходящую. Но настоящей проблемой были зверюшки Мертаха. Надо же было их где-то прятать.

– Зверюшки? – переспросил Ривен.

– Волки, Майкл Ривен. Мертах повсюду таскает с собой двух волков: Флейта и Барабан, его любимцы.

– Погоди-ка…

Но Байклин покачал головой.

– Дай мне закончить, иначе я вообще ничего не сумею тебе рассказать.

Во всяком случае, мы частенько наведывались во всякие питейные заведения на Острове, и в конце концов нам удалось разузнать, что случилось в тот летний день на склоне Алой горы. Женщина разбилась насмерть, мужчина сильно покалечился. Мы узнали, как звать мужчину. Ну а дальше уже было проще простого взять след. За тобой пошел Мертах; золото Мингниша облегчило ему путь на юг. А я остался на севере и начал искать еще одну Дверь, которая привела бы нас обратно домой. А он в это время искал тебя.

– И нашел. – То ночное видение: волки под сенью ив. Значит, ему не почудилось. Он действительно видел их.

– Да. Когда он уверился окончательно, что ты вернешься на Остров, он и сам поспешил обратно. Как он добирался, рассказывать долго: то пешком, на своих двоих, то на этих машинах, внутри которых передвигаются ваши люди. А Флейта с Барабаном создавали ему всю дорогу сложности. – Байклин хохотнул. – Скажу тебе, бывали они в переделках. Но все закончилось благополучно. Они вернулись и сообщили, что ты и сам вскоре сюда вернешься.

Но Мертах принес с собой кое-что еще, Майкл Ривен. Он принес твои книги, мы без труда прочитали их, ведь мы могли говорить на вашем языке. И когда мы прочли их, они нас ошеломили. Нам стало понятно, что тот твой несчастный случай, твоя утрата, они как-то связаны с тем, что происходит на нашей земле. Каким-то образом ты связан с Мингнишем. И, что еще важнее, каким-то непостижимым образом ты явился причиной всех тамошних перемен к худшему. Над этим стоило поразмыслить.

Ривен рассерженно встрепенулся, но Байклин не дал ему заговорить.

– Это еще не все. Неподалеку от Сгарр Дига, вблизи моря, что в вашем мире, я нашел Дверь обратно. В Мингниш.

– Как? – резко спросил Ривен. Он чувствовал, что ответ очень важен. Байклин смотрел куда-то в сторону, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Когда я бродил по горам, я случайно столкнулся с темноволосой девушкой. Я незаметно пошел за ней и видел, как она исчезла, пройдя через Дверь. Возможно, она сейчас здесь, в Мингнише.

– Ты подлец! – взорвался Ривен. Взгляд его потяжелел от гнева. – Ты знал о ней! Все это время ты знал! И знал, что она значит для меня!

– Прости, – сдерживаясь проговорил Байклин. – У меня не было выбора.

– Это моя жена! Но ведь она умерла. То есть, так думали.

– Я знаю. И я знаю, как тебе больно. Но попытайся принять это. Просто принять и все. Так будет легче. Может быть, от деяний твоих теперь зависит жизнь многих людей, друг мой… и даже судьба всего мира.

– Только избавь меня от торжественной проповеди, Байклин.

Итак, получается, Дженни здесь. Может быть, бродит по этим холмам, среди диких зверей, совершенно одна.

Печаль и тоска тошнотой подкатили к горлу. Как она узнала, что он вернулся в их дом? И почему, почему она от него убежала тогда?

Он пнул травянистую кочку. Это все сумасшествие… Бред. Он расхаживает по миру, которого не существует. Который есть лишь в его книгах. И жена его – погибшая – снова жива.

Боже правый!

Ему пришлось остановиться и прислониться к валуну. Ноги не держали его.

– Не могу… не могу я принять это, Байклин. Для меня это слишком. Так не бывает.

– Да, – согласился Смуглый. – Но тем не менее это так.

– Это неправильно. Несправедливо. Она умерла. Господи, неужели же на земле нет ничего святого? Она же была мне женой.

– А это моя страна.

Ривен резко повернулся к нему.

– Это твоя страна? Тогда где этот снег и лед? Где Исполины и волки? Насколько я вижу, здесь все прекрасно, как в раю… или я, может быть, что-нибудь упустил?

Байклин, похоже, растерялся. В первый раз.

– Да, я понимаю, о чем ты, – сказал он. – Я не могу этого объяснить. Когда я был здесь в последний раз, вся земля была укрыта снежным саваном и скована лютым морозом. Но тебе же здесь нравится, правда, Майкл Ривен? Тебе приятно идти здесь, по этому краю?

– Да. Ну и что?

– Возможно, это и есть объяснение. Возможно.

– Черт возьми! Я, по-твоему, кто? Заклинатель погоды?

– Может быть, – мягко проговорил Байклин и пошел дальше. Через минуту Ривен догнал его, чертыхаясь про себя на чем свет стоит.

– Куда мы идем? – спросил он.

– В Рорим Раларта… куда же еще? И нам еще дня два пути, никак не меньше. Так что лучше не будем задерживаться, Майкл Ривен. И молись, чтобы погода эта продержалась. До того, как стемнеет, нам нужно пройти немалый путь.

И Ривен покорно поплелся следом за Байклином. А что еще ему оставалось?

В ту ночь пошел дождь, тихий, как шепот на похоронах. Они сидели у костра, свет дня медленно угасал, и капли дождя запутались серебристым туманом в их волосах. Этот костер Байклин зажег при помощи кремня и кресала. Ему пришлось повозиться – воздух был влажным. Поужинали они консервами из запасов Ривена, потом закопали мусор и сидели, завернувшись в плащи, в полном молчании глядя в огонь. Дождь моросил беспрестанно. Тихая, мирная ночь. Нет, подумал Ривен, земля эта скорбит вместе с ним, и в горле его застрял комок.

– Байклин, – позвал он тихонько, и его зов вплелся влажным узором в мягкий шелест дождя. – Расскажи мне какую-нибудь историю.

Байклин поднял глаза, – на лице его бесшумно скользили тени, но в глазах отражался свет пламени.

– Нет, это ты – Сказитель, – возразил он. Ривен безнадежно помотал головой и уставился на догорающие угольки. Искры рассыпались веером, когда Байклин подбросил хворосту в костер.

– Мне почти нечего и рассказывать, – сказал он. – У нас, в Мингнише, мало сказаний. Хотя я знаю одну историю, очень древнюю, про мирканов.

– Про мирканов? – Теперь Ривен вспомнил. – Мирканы – солдаты, воители.

Байклин поморщился.

– Нет, не воители. Они солдаты и только солдаты. – Он вдруг нахмурился и поджал губы.

– Когда-то и я был солдатом.

– Да, ты говорил. Но мирканы рождаются, солдатами и солдатами умирают. Я расскажу тебе эту историю, чтобы ты знал. Потому что ты скоро их встретишь. – Байклин подправил костер. А потом начал свою историю:

– Жили-были на севере Исполины, громадные, точно утесы. Среди них были добрые, были и злые, ибо так уж в мире заведено – нет худа без добра. Но Исполины и есть исполины, если добры они, то беспредельно добры, если же злы… – Байклин пожал плечами. – В общем, был среди них один, жил он в горах за Дан Дринаном, и был он ужасно злым, просто воплощение Зла. Он поработил людей из ближайшего Дола и заставлял их платить ему дань. Он отбирал у них скот. И их женщин, чтобы было чем поразвлечься. Он крушил стены, которые они возводили с таким трудом. И убивал их мужчин. Просто так, для забавы. Короче, были они несчастны, те люди за Дан Дринаном. Но кто же станет спорить с Исполином?

Итак, Исполин этот – Мирка, так он себя называл, хотя его звали многими именами, – преисполнился, наконец, такой гордыни, что взбрело ему в голову, чтобы черты его запечатлелись навечно на лицах людей из Дола. И он заставил их сделать свое изваяние. И чтобы было оно в полный рост. Горных гномов он тоже заставил работать, ибо искусны они в резке камня, да и покрепче людей… но забыл он, что гномы сильнее сердцем и не прощают обид, но жестоко мстят за них. В общем, они изваяли громадную статую, и вид ее впечатлял всякого. И нависла она над Долом, и тень ее накрыла дома людей. Когда Исполин поглядел на статую, что, ты думаешь, он увидел? А увидел он, что камень повторяет его облик до мельчайших деталей, вплоть до дубины, которую он неизменно носил с собой. И был он доволен весьма. Но когда Исполин внимательнее вгляделся в лицо изваяния, он увидел, что не лицо это вовсе, а свиная морда, с малюсенькими такими глазками, кривыми зубами и длинным рылом. Тут он разъярился, и рев его, точно гром, прокатился по Долу, устрашая людей. А что он сделал потом? Он замахнулся своей дубиной, размером с вековое дерево, и обрушил ее на статую, да так, что та разлетелась на куски… Но эти обломки камня окружили Мирку-Исполина со всех сторон. И каждый осколок разбитой статуи стал солдатом с суровым взглядом и руками могучими, точно камень. Испугался Мирка-Исполин и упал замертво. Со временем тело его и кости удобрили почву, и с тех пор Дол этот стал самым богатым во всем Мингнише. А солдаты, умертвившие Исполина, назвали себя мирканами и разошлись по всем Долам Мингниша, дабы защищать людей от Зла. И по сей день мирканы, едва ли не единственные из всех, живущих здесь, оберегают Долы от напастей. От лютых зверей, что спустились с гор.

Байклин замолчал. Костер уже догорал.

– Вот и вся история. – Он поднял взгляд к небу. – Похоже, к утру мы промокнем до нитки. Ты давай-ка, поспи, а я покараулю еще немножко.

Но когда Ривен проснулся вдруг, ни с того, ни с сего, в глухой предрассветный час, Байклин стоял рядом с обнаженным мечом в руке, подняв лицо вверх, будто охотничий пес, напавший на след.

– Что такое? Что-то не так?

– Кажется, все нормально. Просто ветер подул с другой стороны, запах какой-то странный. Нет, ничего. – Байклин убрал меч в ножны. – Но мы все равно выйдем прямо сейчас, не задерживаясь. А позавтракаем где-нибудь в другом месте.

Пальцы Ривена окоченели и не хотели слушаться. Байклин помог ему собраться в предрассветном полумраке.

В чистом небе сияло солнце, тепло его приятно согревало больные ноги Ривена. Сырая одежда быстро высыхала.

Если идти и дальше, я просто свалюсь. Никакие спицы такой нагрузки не выдержат.

Интересно, сколько они прошли за последнюю пару дней. Ривен долго вычислял, но в конце концов бросил это дело, когда обнаружил, что складывает несовместимое: мили, пройденные на Скае, с расстоянием, которое они одолели здесь, в Мингнише.

Просто прими все, как есть.

– Там, впереди, дым какой-то, – заметил Ривен и бросил взгляд на Байклина. Тот, казалось, был доволен.

– Вижу. Но ты не волнуйся. Нас ждут. – Поднятая рука отмела все расспросы. Про себя Ривен обругал его последними словами, но вслух не сказал ничего.

Еще одна миля – и они вышли к костру, вокруг которого расположилась небольшая компания. Две зверюги, – что-то вроде больших серых собак, они сидели на задних лапах и внимательно изучали вновь прибывших, принюхиваясь к ветру, – и два человека. Они встали, едва только Байклин с Ривеном приблизились: первый – громадного роста, широкоплечий, второй – невысокий и хрупкий, с фигурой подростка. Они широко улыбались.

– С Острова Туманов он явился, и вид у него был ужасен, даже страшней, чем в тот день, когда он родился на свет, – сказал тот, что поменьше. Одет он был в льняную рубаху, в нечто похожее на овчинный тулуп и в кожаные штаны. Из-за плеча у него торчала рукоять меча. На загорелом лице сияли голубые глаза. Два волка тихонько устроились у его ног.

Ривен нахмурился.

– Мертах, от тебя несет, как от дохлой овцы жарким летом, – весело парировал Байклин, одной рукой похлопав его по плечу, а вторую протянув волкам. Те дружелюбно ее облизали, потом обнюхали его и Ривена, – незнакомые запахи, – желтые их глаза были остры и внимательны. Ривен буквально похолодел, когда влажный, прохладный нос волка ткнулся ему в ладонь.

– А как же я, ах, ты, лисье отродье? Неужели же нет у тебя доброго слова для Ратагана? – Здоровенный детина был тоже наряжен в овечий тулуп, перевязанный вокруг пояса синим кушаком. За кушак заткнут топор. На лице его, грубом, как дикий камень, лежали морщинки, но не от возраста, а от смеха; рыжая борода топорщилась во все стороны. Он сгреб Байклина в объятия, приподнял его, точно ребенка, и так тряхнул, что у того лязгнули зубы.

– Собачья ты шкура! – выдавил Байклин. – Сказал бы я тебе, если б знал, что ты трезв… – Тут гигант бросил его на землю. Байклин приземлился легко, по-кошачьи, и внимание тех двоих тут же переключилось на Ривена. Он даже грешным делом подумал, что его сейчас тоже швырнут, как какой-нибудь половичок.

– Так ты все же привел Сказителя, – сказал Мертах. – Он сейчас выглядит поздоровее, чем тогда, когда я в последний раз его видел. – Он вышел вперед и низко поклонился Ривену. – Мертах Моул, к вашим услугам, Майкл Ривен. Приятно видеть вас у нас, в Мингнише. Мы так вас ждали.

– Моулси! – в изумлении воскликнул Ривен.

Мертах улыбнулся. Белые зубы резким контрастом блеснули на загорелом лице.

– Он самый. – Он согнул плечи, словно старик, и проговорил с шотландским акцентом: – Как вы сегодня, мистер Ривен, хорошо себя чувствуете?

Ривен в изумлении разинул рот.

– Вы здесь одни, или еще кто-то есть? – спросил Байклин Мертаха.

– Сейчас, пока мы тут балаболим, за округой приглядывают два миркана, – отозвался тот. – Их знание леса просто прискорбно, но в лугах и холмах они ориентируются неплохо, так что если за нами вдруг будет погоня, они быстренько от нее избавятся.

Байклин приподнял бровь.

– Мирканы. Язык у тебя, должно быть, подвешен изрядно, раз ты сумел убедить их влезть в это дело.

Мертах вдруг посерьезнел.

– Многое здесь изменилось, пока тебя не было, Байклин. Снег сошел, но даже теперь мало кто отважится просто так подняться в горы. Погода стала получше, да, но это не значит, что горные твари прекратили свои набеги.

Байклин поморщился.

– Мы еще это обсудим, потом. Когда будем дома. У меня есть что сказать Варбутту.

– Боюсь, у него тоже есть что сказать, – проговорил Ратаган, затаптывая костер. – С тех пор, как ты ушел, он стал мрачнее тучи. В Рориме тоже многое изменилось.

– Но разговор об этом может пока подождать, – прервал его Мертах. – Нам пора в путь; хотя до ночи еще далеко, впереди у нас много миль.

Байклин кивнул. Ратаган и Мертах подхватили свои мешки, и небольшой отряд двинулся в путь. Волки вприпрыжку неслись впереди. Продвигались они быстро: утро было прохладным, местность – достаточно ровной. Голова Ривена буквально гудела от вопросов, но он давно уже понял, что лучше пока помолчать.

Сегодня четверг. А вчера была среда, а позавчера я был еще на Скае. Ел вместе с Байклином на завтрак яичницу с беконом. Было чудесное утро. Просто чудесное.

Вот они: порождения твоей фантазии.

Но что здесь творятся? Возможно ли это? Что со мной происходит?

7

Они шли весь день, причем в темпе, очень мучительном для Ривена, так что в конце концов он начал чувствовать себя каким-то затравленным пленником. Вот почему он обрадовался сумеркам, хотя с наступлением темноты на горизонте появилась зловещая темная полоса.

– Скаралльский лес, – пояснил Байклин. – Немало мы отмахали. Переночуем здесь, а уже завтра к вечеру будем в Рориме Раларта. – Он поглядел на Мертаха. – А где мирканы?

– Присоединятся к нам чуть позже. Если мы разобьем свой лагерь на южной опушке леса, они без труда нас найдут.

Через час они добрались до опушки леса. Ратаган тут же вынул из-за пояса свой топор и встал на страже, пока остальные готовили лагерь к ночлегу. Флейта с Барабаном улеглись на землю и дышали, раскрыв пасти и высунув языки, как собаки. Желтые глаза их мерцали в полумраке.

Вскоре после того, как запылал костер, послышался шорох опавших прошлогодних листьев, и два человека, словно бы выросли из-под земли у костра. Ривен едва сдержал вскрик изумления – так внезапно они появились – и во все глаза смотрел на первых встреченных им мирканов.

В его книгах это были суровые неразговорчивые солдаты, нанимающиеся на службу к властителям Долов. Короче, наемники. Однако, судя по тому, что рассказывал Байклин, их роль была более сложной. Они с оружием в руках защищали Добро от Зла. Ему было странно наблюдать за ожившими героями своих книг, – людьми и характерами, созданными его фантазией, – наблюдать, как они ходят, жестикулируют, разговаривают; все равно, что попасть внутрь фильма. Но самое, может быть, странное во всей этой истории, – что персонажи его жили собственной жизнью, проявляли такие черты характера, каких и в помине не было в его книгах. Они были, подумал он, более цельными, более полными, что ли. Впрочем, жизнь всегда полнее любого искусства. И еще вопросы не давали Ривену покоя. Это он создал Мингниш и каким-то непостижимым образом вдохнул в него жизнь, или он просто – опять неведомо как – извлекал информацию для своих книг из уже существующего мира?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.