# Идеальный обман

Йен Пирс

Классическое полотно Клода Лоррена «Кефал и Прокрида» украдено во время его транспортировки из Рима в Париж.

Таинственный похититель согласен вернуть шедевр за выкуп, который берется ему передать сам генерал Боттандо.

Однако после того как передача состоялась, выясняется – человек, укравший картину, был убит за день до ее возврата.

Так кто же передал картину генералу Боттандо?!

Джонатан Аргайл и «доктор Ватсон в юбке» Флавия ди Стефано, ставшая его женой, начинают расследование и с изумлением осознают: генерал скрывает от них что-то очень важное... v.1.0 – создание файла fb2 by Ustas

> Посвящается Майклу и Александру.

## 1

Пропади оно все пропадом! Флавия ди Стефано хмуро посмотрела в окно. Судя по всему, пробка была гигантская. Начиналась у пьяцца дель Пополо и заканчивалась на пьяцца Венеция. Как вы, наверное, догадались, все это происходило в Риме. Добавим, прекрасным майским утром, когда солнечные лучи, пробиваясь сквозь облака угарного газа и пыли, намекали, что день предстоит замечательный. Воздух останется свежим, и будет совсем не жарко. Казалось бы, чего уж расстраиваться. Ну застряла в пробке, так наберись терпения, посиди, поразмышляй, понаблюдай в окошко за окружающей жизнью, как все нормальные люди. Это, конечно, верно, но не многих так называемых нормальных людей шофер возит по городу за счет налогоплательщиков в «мерседесе» с тонированными стеклами. И совсем не многие в столь молодом возрасте занимают престижный пост начальника (пусть даже исполняющего обязанности) Национального управления по борьбе с кражами произведений искусства. С солидным штатом, бюджетом и всем прочим.

Но дело даже не в этом. Вряд ли кого-либо из ее коллег, начальников отделов, премьер-министр Италии ждал сейчас в своей официальной резиденции – палаццо Киджи.

В этом и состояла причина равнодушия Флавии к ласковому утреннему солнышку и вообще ко всему живому. Почему-то ужасно кусался воротник, а в голове вертелись одни и те же мысли, что у нее совершенно нет опыта общения с важными людьми и она не умеет создать о себе нужного впечатления.

Утром встала, как угорелая помчалась в душ. Потом, вместо того чтобы спокойно попить кофе, принялась лихорадочно выбирать, что надеть. Зачем-то сильно накрасилась. Посмотрела в зеркало, разозлилась, все стерла, а затем не выдержала и накрасилась снова. После чего слонялась по квартире, проверяя и перепроверяя содержимое сумки, каждую минуту, а то и чаще, подбегая к окну взглянуть вниз на маленькую площадь, не приехала ли машина. В голове возникали кошмарные видения. Вот она, не дождавшись машины, хватает сумочку и бежит на улицу. Спотыкается на булыжной мостовой, ломает каблук. Наконец прибывает на место, запыхавшись, волосы растрепаны. Можно только догадываться, что подумает премьер-министр. В общем, карьера безнадежно разрушена. И все потому, что опоздал чертов водитель. В довершение ко всему она чувствовала себя больной. В желудке творилось нечто невообразимое, да и все остальное тоже было не в порядке. Очевидно, заразилась гриппом. А может, это нервное? Да, скорее всего нервное. Сегодня предстоит пережить тот еще денек, она это знала.

– Флавия, перестань трястись. А то я тоже начинаю волноваться. – Сидящий за кухонным столом Джонатан Аргайл, уже четыре недели как ее законный супруг, а фактически – почти десять лет, поднял голову от газеты. – В конце концов, это всего лишь премьер-министр.

Флавия развернулась и метнула на него недовольный взгляд. Аргайл улыбнулся и потянулся за мармеладом.

– Зачем так переживать? Разве ты в чем-то провинилась? Шедевры Рафаэля и Микеланджело пока еще, слава Богу, находятся в музеях. Ты вчера застрелила какого-то сенатора? Признавайся.

Она наградила супруга еще одним сердитым взглядом.

– Ну вот, по глазам вижу, что нет. Так о чем беспокоиться? – Аргайл встал и сочувственно погладил ее по плечу. – Тем более что твой автомобиль уже здесь. – Он весело помахал водителю внизу.

Флавия схватила сумочку и ринулась к двери.

– И помни, главное – спокойствие, – добавил Аргайл, целуя ее у двери.

– Хорошо.

«Спокойствие, – мысленно повторяла она через тридцать минут, в очередной раз посмотрев на часы. – Значит, я на пять минут опаздываю… отсюда не так уж далеко. Пойти пешком? Тем более что меня почему-то вдруг стало укачивать в машине. Нет, подожду. Главное – спокойствие».

Наверное, в том, что Флавия так переживает, опаздывая на встречу с премьер-министром, была доля вины и Боттандо, ее бывшего начальника, перешедшего на более важную работу. Он любил формулировать универсальные жизненные законы, которые выдавал в виде афоризмов.

– Политик, – произнес он однажды за обедом, делая глоток бренди, – может испортить тебе день. Министр – целую неделю.

– А премьер-министр? – спросила Флавия.

– Премьер-министр? О, этот человек легко испортит тебе жизнь.

Шутка Боттандо в данный момент не казалась ей остроумной. Она поразмышляла, не следует ли попросить водителя пойти посмотреть, как долго это все будет продолжаться, но не решилась. Еще одно правило Боттандо: никогда не показывай, что нервничаешь, особенно водителям, они, как известно, любят болтать. Так что, подобно приговоренному, который осознал, что его участь неотвратима, Флавия глубоко вздохнула и обреченно откинулась на спинку сиденья. И вдруг на светофоре зажегся зеленый свет, машины начали движение, и вскоре впереди показался дворец. «Мерседес» без промедления пропустили во двор, а через несколько минут Флавию проводили сначала в одну приемную, затем в другую, перед кабинетом, который уже целых девять месяцев занимал премьер-министр Антонио Сабауда.

Флавия опоздала на четырнадцать минут, но ее ангел-хранитель не дремал. Премьер-министра Сабауду пришлось ждать сорок минут. Она даже набралась наглости мысленно повозмущаться непунктуальностью отдельных государственных деятелей. Когда ее пригласили в кабинет, нервозность улетучилась, благоговение перед важной персоной тоже, в желудке все успокоилось, и она пришла в свое нормальное состояние.

Кабинет оказался на удивление скромным. Флавия почти равнодушно пожала руку премьер-министру и, не дожидаясь приглашения, уселась в кресло. «Подумаешь… я ведь за него даже не голосовала». Единственное, что ее сейчас беспокоило, это сожаление, что она ярко накрасила губы.

Первые несколько очков премьер-министр выиграл тем, что не позволил себе никаких замечаний относительно ее возраста и пола. Его рейтинг поднялся в глазах Флавии еще выше, когда выяснилось, что он не намерен заводить какой-то необязательный предварительный разговор. Но затем премьер все испортил, выразив удивление, почему не пришел сам генерал Боттандо. Флавия ответила, что управлением по борьбе с кражами произведений искусства теперь руководит она.

– Но мне сказали, что начальник он.

– Номинально, да. Но активного участия в наших операциях генерал больше не принимает. Все свое время он отдает работе в Европейской комиссии.

Премьер-министр едва заметно улыбнулся:

– Понимаю. В таком случае за работу этой организации можно не беспокоиться. – Он внимательно посмотрел на Флавию. – И я уверен, синьора, что генерал передал руководство в надежные руки. Очень хотелось бы надеяться, поскольку совсем недавно произошло весьма прискорбное событие. Я рассказал бы о нем сам, но не знаю многих деталей. Всей информацией располагает доктор Маккиоли, он должен прибыть с минуты на минуту. К сожалению, именно по этой причине вам пришлось долго ждать.

Услышав фамилию, Флавия мысленно усмехнулась. Неудивительно. Алессандро Маккиоли был одним из забавных хрестоматийных чудаков, которые никогда ничего не делают вовремя, как ни стараются, и всегда наталкиваются на разного рода неодушевленные предметы, выпрыгивающие перед ними, когда они проходят мимо. В общем, типичный ученый не от мира сего, причем ученый серьезный. Так утверждал Джонатан, который в этом деле разбирался значительно лучше ее. Но, по мнению Боттандо, на должность директора Национального музея Маккиоли совершенно не годился. Его предшественник был предприимчивым, энергичным, полным решимости превратить насквозь прокисший музей в современное культурное учреждение, но вскоре все закончилось тюрьмой. Разумеется, поднялся большой переполох, и Маккиоли, который имел иммунитет к любому искушению, потому что даже не подозревал, что его искушают, показался начальству при данных обстоятельствах подходящим кандидатом. Абсолютная честность, стремление вернуть искусство к традиционным ценностям, эрудиция и тонкое понимание старины.

Все бы хорошо, но он был совершенно не способен защитить вверенное ему учреждение от бюрократов, которые урезали фонды, отпугивали потенциальных спонсоров и срывали планы по развитию музея.

Когда директор музея вошел, Флавия сразу увидела, что он очень расстроен. Доктор Маккиоли сунул в карман поношенного пиджака велосипедные брючные зажимы. После чего премьер-министр представил его Флавии. Потом Маккиоли сел и стал внимательно разглядывать свои ладони.

– Может, начнем? – произнес Сабауда.

– Что? – встрепенулся Маккиоли. – Ах да.

– Расскажите, пожалуйста, синьоре о своей проблеме.

Некоторое время доктор Маккиоли сидел, ссутулившись, потирая нос. Внутри у него, видимо, шла титаническая борьба. Он уговаривал себя начать, но боялся. Очевидно, ему казалось, что стоит только заговорить, и на голову повалятся всевозможные неприятности. Наконец набравшись смелости, он выпалил:

– У меня украли картину! Вернее, у музея. Ее похитили.

Флавии это показалось странным. Понятно, он расстроен. Когда у вас крадут картину, это, конечно, скверно, но… банально. Картины пропадают постоянно, и процедура хорошо налажена. Вы звоните в полицию. Они прибывают, делают свое дело, а потом проходит время, и вы о своей потере постепенно забываете, осознав, что снова увидеть свою картину вам вряд ли удастся. В общем, ничего необычного. При чем же здесь премьер-министр?

– Сожалею, – произнесла Флавия.

Видимо, бедный Маккиоли воспринял ее слова как-то по-своему и надолго замолчал.

– Эту выставку мы готовили пять лет. – Он заговорил, решив, что окольным путем идти легче. – Посвященную председательству Италии в Европейском союзе, которое начинается через пятнадцать дней. Хотели, чтобы на ней было представлено искусство всей Европы. Однако кое-кто, – он метнул взгляд в сторону стола, за которым сидел премьер-министр, – пытался придать ей националистический характер.

– Только чтобы напомнить о нашем вкладе в мировую культуру, – мягко промолвил премьер-министр.

– Во всяком случае, получить работы из музеев других стран было не просто, – продолжил Маккиоли. – Правда, к тому, что случилось, это отношения не имеет…

Премьер-министр оказался более терпеливым, чем можно было предположить. Но и он в конце концов демонстративно вздохнул. Этого оказалось достаточно, чтобы подтолкнуть блуждающие мысли Маккиоли в нужном направлении.

– Но нам все же удалось взять во временное пользование работы, какие мы хотели. Естественно, большую часть экспонатов выставки будут составлять произведения живописи, скульптуры и графики из итальянских музеев, но значительное количество нам передали зарубежные музеи и частные владельцы. Должен заметить, многие картины в нашей стране выставляются впервые.

– Мне это хорошо известно, – произнесла Флавия, теряя терпение, которого у нее оказалось меньше, чем у премьер-министра. – Наше управление несколько лет участвует в подготовке выставки. На прошлой неделе мои сотрудники сопровождали партию картин из аэропорта в музей.

– Да. Вы проделали большую работу, несомненно. Но, к сожалению…

– Одна из картин украдена. Так?

– Да.

– Когда?

– Вчера, после полудня.

– После полудня? Но почему вы сообщаете лишь сейчас?

– Понимаете, тут такое дело… в общем, я не знал, как поступить…

Премьер-министр бросил взгляд на часы, догадываясь, что если ничего не предпринять, то беседа продлится до вечера, и Маккиоли толком ничего не объяснит.

– Позвольте мне ввести синьору в курс дела. И поправьте меня, пожалуйста, если я неправильно изложу детали. Итак, картину похитили вчера, примерно в половине второго. Во двор музея задним ходом въехал небольшой грузовик. Остановился у помещения, где складировались прибывшие картины. Из кабины вылез человек в плаще с накинутым на голову капюшоном и заставил охранников вынести одну картину и положить в кузов. А затем уехал. Верно?

Маккиоли кивнул. Флавия беспокойно заерзала в кресле, заговорила о том, что упущено время, остывают следы, но премьер-министр прервал ее:

– В ваше управление, синьора, не позвонили, потому что грабитель оставил записку с требованием ничего не сообщать полиции.

– Он хочет выкуп?

Премьер пожал плечами:

– Пока не ясно. Но уверен, скоро мы что-то подобное от него услышим.

– О какой картине идет речь?

– Клод Лоррен, «Кефал и Прокрида», – неохотно проговорил Маккиоли.

Флавия чуть не охнула.

– За которую правительство дало официальные гарантии?

Маккиоли кивнул.

Поразительно, подумала Флавия. Не шедевр, хотя лично ей картина всегда нравилась. Она была известна во всем мире тем, что ее многократно похищали. Аргайл, несомненно, описал бы работу Клода Лоррена лучше, но и Флавия смогла вспомнить кое-какие детали. Изящный рисунок, эффектный контраст света и тени. Произведение было написано в тридцатые годы семнадцатого века по заказу итальянского кардинала. Затем ее присвоил герцог Моденский, обнаружив после боя в обозной повозке. Через несколько лет она оказалась в руках одного французского генерала. Во времена Французской революции ее украли, но позднее Наполеон захватил картину в Голландии в качестве трофея. В тридцатые годы двадцатого века ее похитили воры, в сороковые она попала к немцам, а после войны, в пятидесятые и шестидесятые годы, ее похищали три раза. Наконец в начале семидесятых последний владелец продал картину Лувру в надежде, что там она сохранится. Так оно и было до тех пор, пока картина не прибыла в Италию.

– Теперь вы понимаете суть проблемы, – продолжил премьер-министр. – Для меня это особенно неприятно, поскольку я лично гарантировал ее сохранность. Кроме того, выставка должна стать одним из самых значительных культурных событий в Европе. Если картину повредят, это будет ужасно, и еще ужаснее, если новость о похищении появится в прессе. Вполне возможно, что тогда остальные учреждения, предоставившие нам картины, откажутся от участия в выставке. Но даже если этого не случится, наш престиж будет сильно подорван. Мы выставим себя на всеобщее посмешище.

– Я понимаю. Но если потребуют выкуп, вы заплатите?

– Сложный вопрос. Дело в том, что законы нашей страны запрещают это делать. Официально нельзя платить выкуп за похищенных жен и детей, а уж за картину – подавно.

Премьер-министр замолчал и испытующе посмотрел на Флавию, видимо, ожидая, что она скажет что-нибудь путное.

– Значит, перед нашим управлением стоит задача найти картину? – промолвила она.

– В принципе да, и я был бы за это вам очень благодарен, но в данной ситуации расследование надо вести крайне осторожно. Сколько человек вы предполагаете использовать?

Флавия на секунду задумалась.

– Поскольку время ограничено, придется задействовать всех. Но никаких гарантий успеха я, разумеется, дать не могу.

– Но вы могли бы гарантировать, что информация не просочится в прессу?

– В течение примерно шести часов.

– Этого недостаточно, ведь сохранение тайны необходимо. Допустим, вы добьетесь успеха и быстро вернете картину, но, если все станет достоянием газет и телевидения, престижу нашей страны будет нанесен большой ущерб.

– Ну в таком случае я сдаюсь. Активные поиски вести нельзя из соображений секретности, платить выкуп запрещает закон. Что же мне в таком случае остается делать?

– Да, выкуп мы заплатить не можем. Правительство не имеет права использовать деньги налогоплательщиков. И никакие государственные служащие не могут принимать участия в выплате выкупа. Я выразился ясно?

Да, он выразился ясно, но Флавия не зря много лет провела рядом с Боттандо.

– Очень жаль, – вежливо произнесла она, – но я ничего не поняла. Извините.

Премьер-министр насупился:

– Поясняю. Первое: вы используете все возможности, чтобы вернуть картину без какой-либо огласки. Второе: я не имею права и не буду использовать общественные деньги для выплаты выкупа.

– Так.

– Но если преступникам заплатит какое-либо частное лицо… я хочу сказать, что если кто-нибудь пожелает нарушить закон во имя того, что он ошибочно сочтет полезным для общества… этому я, разумеется, воспрепятствовать не смогу, хотя буду сожалеть, что подобное случилось.

– Понимаю.

– Прошу ежедневно информировать меня о ходе расследования. По мере развития событий вы будете получать соответствующие указания. И вынужден повторить: секретность прежде всего.

– Но это требование свяжет мне руки.

– Уверен, вы справитесь.

– А если я обнаружу какой-нибудь нестандартный способ вернуть картину?

– Вам придется себя сдерживать. Риск утечки информации должен быть сведен к минимуму. – Премьер-министр встал. – Пожалуй, на сегодня все. И будьте любезны каждый день сообщать мне о продвижении расследования.

Через две минуты Флавия и Маккиоли вышли в приемную. Флавия была озадачена инструкциями премьер-министра, а директор музея, казалось, вообще находился в прострации.

– Ну что ж, – деловито проговорила Флавия, – вам придется рассказать мне подробнее о случившемся.

– Что?

– О вооруженном ограблении музея. Припоминаете?

– Да-да. И что вы хотите знать?

– Как связаться с этим человеком? Если мне удастся найти деньги, надо знать, как договариваться.

Маккиоли удивленно посмотрел на нее:

– Какие деньги? Вам только что сказали, что этого делать нельзя.

Флавия вздохнула. Святая простота. Маккиоли не прикидывался. Он действительно считал, что им строго предписано не выплачивать никакого выкупа. Работать с ним будет очень трудно.

– Вы правы, – промолвила она. – Не будем это обсуждать. Но вы упомянули, что грабитель оставил записку. Там что-то содержалось о вероятности установления контакта?

– Нет.

– Я могу ее увидеть?

– Она у меня в кабинете.

С несмышленым ребенком, наверное, беседовать было бы легче.

– В таком случае давайте отправимся к вам в кабинет.


Поездка почти через весь город заняла сорок минут, которые они провели в полном молчании.

– Вот эта записка, – сказал Маккиоли, оказавшись в своем кабинете. – Но здесь очень мало информации.

Флавия взяла у него листок бумаги. Об отпечатках пальцев и прочей ерунде беспокоиться не было смысла. Верно. Всего пять коротеньких слов. Можно лишь восхититься лаконичностью грабителя.

«Я дам о себе знать».

Она откинулась на спинку кресла и задумалась. Что отсюда вытянуть? Набрано на компьютере, но кто в наши дни не имеет доступа к подобным устройствам? Бумага стандартная, для принтеров, какую каждый день покупают по несколько миллиардов листов. Нет, автор позаботился о том, чтобы для нее здесь не было ничего полезного.

– Теперь расскажите о самом ограблении.

Маккиоли пожал плечами:

– Что можно добавить? Грузовик небольшой, как у торговцев овощами и фруктами. Грабитель был одет под Леонардо да Винчи…

– Что? – удивилась она. Маккиоли произнес это таким тоном, словно каждый день музей посещают люди, одетые в костюмы епископов и художников эпохи Возрождения.

– Ну, понимаете, на лице у него была маска, какие продаются в сувенирных магазинах. В паре с соответствующим головным убором. Был, конечно, и пистолет. Хотите на него посмотреть?

– Пистолет? – Флавия подняла на него усталые глаза. Удивляться чему-либо уже не приходилось.

– Уезжая, он его уронил. Вернее, бросил. В человека, который положил картину в кузов. Правда, вначале он угостил его шоколадными конфетами.

– Какими конфетами? – прошептала Флавия.

– Ну, у него была такая коробочка шоколадных конфет. Я думаю, бельгийских. Знаете, какие продаются в специальных магазинах. Перевязанная ленточкой.

– Где они?

– Что?

– Конфеты.

– Охранники съели.

– Понимаю. Сахар нормализует давление, а оно у них, несомненно, поднялось от страха. Что еще вытворял грабитель?

– Больше ничего.

– Я хочу поговорить с охранниками.

– Вам придется это сделать.

– Что вы имеете в виду?

– Но кто-то же должен сказать, чтобы они хранили молчание о происшедшем.

– А вы им не говорили?

– Естественно, говорил. Но меня здесь никто не слушает.

Флавия вздохнула:

– Ладно. Приведите их сюда. А потом покажете пистолет.

Она решила сразу прижать их строгостью. Не только потому, что сегодня у нее не было настроения церемониться. Просто другого способа заставить этих людей серьезно воспринимать молодую женщину не существовало.

– Итак, – произнесла она, когда двое мужчин вошли и сели, – слушайте меня внимательно. Два раза повторять не будут. Я начальник управления по борьбе с кражами произведений искусства, расследую ограбление. Вы двое – главные подозреваемые. Понятно?

Охранники промолчали, но по бледности их лиц Флавия поняла, что до них дошло.

– Я намерена быстро вернуть картину. Очень важные люди требуют, чтобы не было никакой огласки. Если кто-нибудь из вас двоих проболтается о том, что здесь произошло, я лично позабочусь, чтобы, во-первых, вас отправили в тюрьму за соучастие в преступлении и действия, препятствующие совершению правосудия; во-вторых, сделаю так, чтобы вас отсюда уволили, и, в-третьих, прослежу, чтобы вы нигде не получили никакой работы. Ясно?

Ребята побледнели еще сильнее.

– Так вот, избежать этих весьма нежелательных последствий можно. Для этого следует помалкивать. Тогда не придется потом жаловаться на судьбу. Не было вчера здесь никакого ограбления. Вы меня поняли? Никакого. Надеюсь, я ясно изложила?

Флавия могла бы гордиться своей речью, которую произнесла с холодной убежденностью большого начальника, способного стереть несчастных в порошок. Однако любой человек после минутного размышления догадался бы, что все это блеф. На самом деле она вообще ничего не могла им сделать. Но музейные работники были слишком подавлены, чтобы это заметить. Вероятно, у них хватит ума прислушаться к ее угрозам. Это единственное, на что надеялась Флавия.

Все выяснится в ближайшие несколько дней, а вот пока пользы от них добиться не удалось. Свидетели из этих парней никудышные по причине непроходимой тупости. Их описание ограбления мало чем отличалось от того, что уже рассказали премьер-министр Сабауда и Маккиоли. Они добавили лишь, что фургон был белый и не «фиат», а грабитель – среднего роста и имел выговор римлянина. Флавия отпустила их через двадцать минут, еще раз предупредив о молчании, и попросила Маккиоли показать пистолет.

Директор музея держал его в сейфе, в полиэтиленовом пакете. И непомерно гордился собой за этот пакет.

– Вот, – произнес он, осторожно кладя оружие на стол. – Нам повезло, что он не выстрелил, когда упал на землю.

Флавия вдруг почувствовала, что сейчас заплачет. Выпадает иногда в жизни денек настолько гнусный, что не знаешь, как его пережить. Она достала носовой платок, взяла пистолет, посмотрела на него несколько секунд и приставила к виску.

– Синьора! – встревоженно крикнул Маккиоли. – Что вы делаете?!

Флавия нажала на курок. Кабинет директора музея огласила приятная мелодия, которую позднее сотрудница бухгалтерии, большая любительница оперы, идентифицировала как тему из второго акта оперы Верди «Бал маскарад». Генерировало эту мелодию маленькое устройство, помещенное в рукоятке бутафорского пистолета.

Флавия открыла глаза, пожала плечами и бросила пистолет на стол.

– Маска Леонардо да Винчи и этот поющий пистолет скорее всего были куплены в одном магазине. Конфеты в другом. Если нам удастся их найти, то появится какая-то нить. – Она убрала пистолет в сумку. – Я вам позвоню.

Через пять минут она опустилась на заднее сиденье машины, мрачно бормоча что-то себе под нос. Посидела немного и приняла решение. Предписания предписаниями, а посоветоваться кое с кем обязательно надо. Она велела водителю ехать к зданию Европейской комиссии.

## 2

Несмотря на беспокойное утро, Флавия думала сейчас не об исчезновении картины, а о своем наставнике, генерале Таддео Боттандо, который отправился в почетную ссылку в мрачный пригород, застроенный в тридцатые годы. Он томился здесь уже год, возглавляя некое помпезное учреждение под названием Европейская комиссия, ничего общего не имеющее с обычной полицейской практикой. Флавии к тому же казалось, что в этих местах вряд ли найдется достойный ресторан. А ведь Боттандо любил хорошо пообедать.

Здание, где размещалось Национальное управление по борьбе с кражами произведений искусства, давно требовало ремонта, но зато было красивым, и здесь кипела жизнь. А вот пригородная империя Боттандо хотя и поражала воображение богатством, но выглядела уродливой. На входе потребовалось пройти ряд серьезных проверочных процедур, как в самых секретных правительственных учреждениях. Полы покрывали толстые ковры, двери неслышно распахивались и захлопывались с помощью электронных устройств, во всех кабинетах гудели компьютеры, а каждый сотрудник, похоже, одевался только в шикарных бутиках. Где же еще заниматься мировыми проблемами, как не в этом раю? «Бедняга Боттандо», – подумала Флавия.

При встречах генерал неизменно храбрился, а Флавия ободряюще улыбалась. У них всегда было все прекрасно. Этакое ритуальное притворство. Он рассказывал о своих замечательных проектах, которые скоро осуществятся, она шутила по поводу того, во сколько все это обходится налогоплательщикам. Но факт оставался фактом. Возраст Боттандо уже ощущался заметнее, разговоры стали скучноватыми, а шутки – принужденными.

Чувствовалось, что в это дело генерал душу не вкладывает. Он часто брал отгулы, чего никогда не случалось ранее. В общем, мало-помалу спускал все на тормозах, расслаблялся. Готовил уход. Было ясно, что проработает он здесь еще от силы пару лет и непременно уйдет в отставку, хотя на своей прежней должности начальника управления по борьбе с кражами произведений искусства даже об этом не думал. Генерал принадлежал к таким людям, которые не мыслили своего существования в отрыве от работы.

Наверное, повышение Боттандо было задумано специально, чтобы потихоньку расслабить его до состояния, когда он сам решит отправиться на заслуженный отдых. Сейчас он находился на половине пути.

Теперь Флавия приезжала к нему уже не по делам. Она руководила управлением год и окрепла настолько, что больше не нуждалась в его постоянных наставлениях, как в первые месяцы. Боттандо это отметил, и был рад за нее. В последний раз генерал приезжал несколько месяцев назад под предлогом посмотреть какие-то старые дела, а на самом деле проверить, все ли тут в порядке. Большую часть дня он провел, слоняясь по кабинетам, читая случайные бумаги, болтая с сотрудниками в коридоре и надолго отлучаясь с ними в бар, чтобы выпить. Значит, никакой срочной работы там у него не было. Иногда – правда, пока лишь иногда – Флавия его немного жалела. Она очень надеялась, что милый Боттандо не подозревает об этом.

Но на сей раз причины выдумывать предлог для встречи не было. На нее взвалили странное, неприятное дело, и требовалось поговорить с опытным человеком. Она уже догадывалась, какой прозвучит совет, но все равно хотела его услышать.

Боттандо вышел из-за стола, нежно поцеловал ее в щеку и воскликнул:

– Милая Флавия, если бы ты знала, как я рад тебя видеть! Не часто ты балуешь меня своими визитами в этой провинции. Чем могу быть полезен? Полагаю, ты приехала не только, чтобы усладить взор благосостоянием нашей организации?

Она улыбнулась:

– Конечно, мне нравится наблюдать за работой хорошо смазанного механизма, но сегодня мне понадобился ваш мудрый совет.

– Всегда готов служить, – ответил генерал. – Надеюсь, проблема реальная, а не придуманная специально, чтобы я не чувствовал себя ненужным?

Черт возьми, он заметил. Флавия покраснела.

– Однажды вы сказали, что премьер-министр может испортить мне жизнь.

– Да, действительно может. Особенно, если ты станешь у него на пути. А что у тебя общего с премьер-министром?

После краткой преамбулы относительно неразглашения тайны она рассказала ему все. Боттандо внимательно слушал, хмыкая, почесывая подбородок и посматривая в потолок, как в старые добрые времена. Флавия видела, как постепенно его глаза начинают поблескивать, словно в фонарик вставили свежие батарейки.

– Да, – удовлетворенно произнес генерал и откинулся на спинку кресла. – Очень интересно. Теперь ясно, почему тебе понадобилось услышать мое мнение.

– Во-первых, я не до конца понимаю, почему премьер-министра так взволновала пропажа картины.

– Тебе следует принять его объяснение, – задумчиво проговорил Боттандо. – Правительство очень серьезно относится к председательству Италии в Европейском союзе. Насколько я помню, в предвыборной программе Антонио Сабауда объявил своими главными приоритетами закон и порядок. А теперь, после пропажи картины, может получиться так, что за его спиной все будут хихикать. Разве какому-нибудь политику захочется выглядеть глупо? Они очень чувствительны к подобным вещам и часто выдают личные интересы за национальные.

– Очевидно. Но меня тревожит, что в случае неблагоприятного исхода я окажусь крайней.

– Никаких письменных указаний ты от него не получила?

Флавия грустно усмехнулась. Боттандо продолжил:

– Я так и думал. И единственным свидетелем вашего разговора был старик Маккиоли, податливый, как кусок листового свинца. – Генерал помолчал. – Например, все сложилось плохо. Известие о пропаже картины появилось в газетах. Разразился большой скандал. Премьер-министр возмущается твоим бездействием. А?

Флавия кивнула.

– Но может получиться гораздо хуже. Ты начнешь собирать деньги для выплаты выкупа, а через некоторое время об этом сообщат газеты. Тогда наш премьер-министр будет просто в шоке. Как же так, начальник Национального управления по борьбе с кражами произведений искусства занимается такими вещами. Собирается платить выкуп.

– За это меня упекут в тюрьму.

– Да, дорогая, на два года, если не пришьют коррупцию и сговор.

– А если все сложится хорошо?

– Если все сложится хорошо, и тебе удастся отыскать картину, то будет считаться, что ты просто добросовестно выполнила свои обязанности. Впрочем, об этом никто не узнает. Но учти, премьер-министр очень давно вертится на нашей политической кухне, у него много врагов, и, чтобы выжить, ему постоянно приходится изворачиваться. Он по определению должен быть очень коварным. Вот смотри. Предположим, тебе удалось найти деньги, заплатить выкуп и вернуть картину. Все это сделано только для того, чтобы он, Сабауда, не выглядел дураком на международной сцене. Закон нарушен, но премьер, разумеется, посмотрит на это сквозь пальцы. Об этом будете знать только вы двое. Но он может задуматься: а что, если тебе вдруг захочется немножко на него надавить? Слегка пошантажировать. Полагаю, он скорее всего станет воспринимать тебя как потенциальную угрозу и примет соответствующие меры. Придумает что-нибудь, премьер в таких делах большой специалист. Поручит сфабриковать на тебя компромат, который до поры до времени будет лежать под сукном, но случись что, и тебя уволят за некомпетентность. Это в лучшем случае. А могут, как я уже сказал, пришить коррупцию или нечто подобное. В общем, премьер-министр действительно способен испортить тебе жизнь.

Флавия чувствовала, как сжимается сердце. Все это она знала, но произнесенное вот так, вслух, настроения не поднимало.

– Ваши рекомендации?

Боттандо хмыкнул:

– Сначала давай рассмотрим варианты. Их всего два. Первый: ты организуешь утечку информации. Премьер обрушивает на тебя свою ярость, в ответ ты обещаешь ему не останавливаться ни перед чем и так далее. Это исключает перспективу тюрьмы в будущем, но почти наверняка означает окончание многообещающей карьеры. Второй: сделать все, как предписал он. Тоже скверно, по очевидным причинам. Маккиоли под присягой подтвердит, что тебя специально предупреждали, что платить выкуп противозаконно.

– Негусто получается.

– На данный момент – да. Скажи, а откуда могут появиться деньги для выкупа?

– Понятия не имею. Например, какой-нибудь очень богатый патриот неожиданно войдет в комнату с чековой книжкой в руке.

– Вообще-то случается всякое. Предположим, деньги нашлись. Что дальше?

– Картина возвращается на место. Затем начинается охота за грабителями. Ведь в конце концов они могут проделать этот трюк снова.

Боттандо покачал головой:

– Неразумно. Потому что после всего тебе нужно затаиться. Выполнить лишь то, что предписано, и не более.

– Но я не вполне понимаю, что мне предписано.

– Пойми, коварству можно противопоставить только еще более изощренное коварство. А если тебе изложить это все на бумаге? Потом заверить у адвоката. Тогда в случае необходимости ты вытаскиваешь бумагу и машешь ею. Вот, смотрите, я поняла инструкции премьер-министра так-то и так-то.

Флавия хмыкнула точно так же, как обычно Боттандо, когда она предлагала какой-нибудь неприемлемый вариант. Он мягко улыбнулся. Ему тоже было немного жаль Флавию. Ведь чем выше пост занимаешь, тем больше на тебе ответственности.

– Я не решаюсь просить вас о помощи…

Боттандо усмехнулся:

– Дорогая моя. Конечно, мне очень хочется тебе помочь, но я уже стар для того, чтобы бегать на встречу с похитителями с чемоданами денег в руках. А кроме того, у меня сейчас сложная ситуация.

– Что такое?

– Флавия, – генерал сделал скорбную гримасу, – мне здесь скучно. Невероятно. Я сижу за этим столом уже год и перекладываю бумажки. Отдаю распоряжения людям, которые отдают распоряжения другим людям, а те время от времени проводят какие-то оперативные акции, но большую часть времени тратят на разработку рекомендаций международным организациям. И я решил, что хорошего понемножку, и собрался уйти в отставку. Пенсия у меня будет много меньше, чем ожидалось, но на жизнь хватит. Поэтому рисковать мне сейчас никак нельзя. Что касается советов, то пожалуйста, в любое время, но активно помогать я тебе смогу, когда выйду в отставку.

– Жаль, что вы покидаете работу, – промолвила она. – Мне будет очень вас не хватать.

– Ты обойдешься, не сомневаюсь. А я уже решил. Даже самая интересная работа в конце концов приедается, а то, чем я тут занимаюсь, интересным не назовешь. Ты наверняка это заметила. – Он замолчал. – Кстати, шоколадные конфеты, ты сказала, были бельгийские?

– Да.

– Хм…

– Почему вы спросили?

– Просто так. Уточняю. Видимо, я, как всегда, переоцениваю роль деталей.

Флавия посмотрела на часы и встала. «Опаздываю, опаздываю, опаздываю. Неужели так будет всегда? Постоянные встречи, спешка? Нет времени просто сесть и спокойно побеседовать. Наверное, проработав в таком темпе несколько десятков лет, я тоже захочу с этим распрощаться».

Она обняла Боттандо, пообещала, что обязательно приедет к нему за советом, и направилась к своему автомобилю. Водитель крепко спал на заднем сиденье. Счастливый, подумала она, прежде чем разбудить его.

## 3

Домой Флавия приехала раньше Джонатана. Разделась и шагнула на веранду с бокалом вина. Теперь, когда ее повысили, а Джонатан наконец нашел постоянную работу, они смогли позволить себе снять приличную квартиру. Там же, в квартале Трастевере на правом берегу Тибра, четырехкомнатную, с высокими потолками и верандой, выходящей на тихую площадь. Если вытянуть шею, то можно даже разглядеть кусочек знаменитой церкви Санта-Мария делла Виттория. Роста у Флавии не хватало, но у Джонатана получалось, и это его необыкновенно радовало. Приятно было сознавать, что церковь где-то там, совсем недалеко. Домовитой хозяйкой Флавия не была, но здесь она старалась по мере сил поддерживать порядок. Может, это уже возраст такой наступает?

Она ушла с работы пораньше, поскольку там поразмышлять не было никакой возможности. Непрерывно трезвонил телефон, в кабинет постоянно кто-то забегал что-нибудь спросить или дать подписать. Обычно ей это не мешало, но сегодня хотелось подумать в тишине. Лучше всего – на веранде.

Она смотрела на здание напротив, цвета охры, где располагались магазины. Люди входили, потом выходили с покупками, и это ее почему-то успокаивало.

Итак, разговор с Боттандо в практическом плане ничего не дал. Совет пригнуть голову и затаиться, конечно, дельный, но уж очень противно. Значит, что ни сделай, все опасно. Премьер-министр просто положил ее голову на плаху и замахнулся топором. Случись что не так, обвинять будут только ее. Как же, начальник управления! Хотя прошел год, а ее еще не утвердили. И можно легко избавиться, без шума, суеты. Просто объявят, что с такого-то числа на эту должность назначен некий более опытный специалист.

Ну что тут можно сделать? Ровным счетом ничего. Не станет же Флавия шастать по офисам богатых итальянцев, спрашивая, нет ли у кого чемодана лишних денег. К тому же сбор благотворительных средств в ее обязанности не входит. В наше время этим занимаются все директора музеев. Почему бы не намекнуть Маккиоли? Он недотепа, но, если потребуют выкуп, может, поговорить с ним серьезно?

Через час явился Аргайл. В относительно хорошем настроении, если учесть, что у него было три семинара, на которых он пытался вбить в головы студентов элементарные знания по истории искусств. Он плюхнулся в кресло рядом с Флавией, чтобы вместе полюбоваться живописным видом. Понаслаждавшись, спросил, как прошла встреча с премьер-министром. Вспоминать сейчас не хотелось, и она, в свою очередь, поинтересовалась, как продвигается работа над тезисами.

Для Аргайла это был больной вопрос. Он преподавал в университете историю искусств. Работа для него подходящая, но, помимо аудиторных занятий со студентами, она предусматривала написание научных и методических статей. А еще лучше, если преподаватель издавал книгу или две.

Эта повинность Аргайла ужасно раздражала, он питал стойкое отвращение ко всякой никчемной писанине. Но никуда не денешься, подобные требования существуют в университетах всего мира. Он переворошил свой архив и слепил две банальные статьи, которые сдал в заштатный журнал. Думал, все, так нет, недавно случилась другая напасть. Через месяц в Ферраре собиралась научная конференция, и кафедра поручила ему сделать на ней доклад. Теперь надо срочно готовить тезисы.

Аргайл расстроился. Во-первых, у него совершенно не было материала, а во-вторых, одно дело – тиснуть статью в журнале, который никто не читает, и совсем другое – стоять перед аудиторией и нести откровенную бессмыслицу. Он снова пожаловался Флавии, что до сих пор не может ничего придумать, а она постаралась его успокоить.

Наконец Аргайл выдохся и сменил тему:

– Тебе сегодня звонили.

– Кто?

– Мэри Верней.

Флавия поставила бокал и посмотрела на мужа. Неужели того, что было сегодня, недостаточно? И еще эта Мэри Верней, профессионалка, специализирующаяся на краже картин. Она вроде отошла от дел, во всяком случае, так заявила Флавии, когда та ее застукала в последний раз. Но прежде Мэри уже заявляла подобное.

– И что?

– У нее дом где-то здесь, в Тоскане. Она спрашивает, можно ли вернуться. Есть ли у тебя к ней какие-либо претензии? Если есть, то она продаст дом и останется в Англии, а если нет, то с удовольствием вернется и будет в нем жить. Я пообещал, что спрошу. – Аргайл улыбнулся. – Не смотри на меня так. Я всего лишь передаю сообщение. Казнить вестника совсем не обязательно.

Флавия хмыкнула:

– Можно подумать, мне нечего делать, кроме как успокаивать пожилых воровок.

– Да, сейчас у тебя забот предостаточно.

– Почему ты так решил?

– Ну, во-первых, ты совсем не слушала забавную историю о кофеварке в преподавательской. Потом еще анекдот о туристе, на голову которого упал кусочек Пантеона. Ты даже не улыбнулась, хотя он довольно остроумный и в другое время наверняка вызвал бы у тебя смех. И наконец, ты дважды окунула оливку в сахарницу и съела, даже не заметив.

Вот, значит, почему у оливки такой странный вкус. Флавия вздохнула и рассказала Аргайлу о том, как провела день. К концу повествования он тоже окунул свою оливку в сахар. В отличие от Флавии ему она показалась довольно вкусной. Он понял, что история с кафедральной кофеваркой бледнеет по сравнению с ситуацией, в какой оказалась жена. Совет Аргайла ей не понравился.

– Ты уже несколько дней жалуешься на желудок, – сказал он. – Давай сходим к Джулио, это недалеко, и он положит тебя на неделю в больницу. На срочное обследование. Подозрение на язву или гастроэнтерит. Можешь во всем обвинить меня, что, мол, я плохо готовлю. Он будет рад помочь. А ты отсидишься в тихом мирном месте, пока это дело не уляжется. Отдохнешь, почитаешь. А?

Джулио – их приятель, врач, живущий в этом квартале, очень любезный человек, и Флавия не сомневалась, что он поможет. К тому же ее желудок, как и остальные внутренние органы, в последнее время вел себя удручающе скверно. Правда, в данный момент полегчало, наверное, результат благотворного действия вина. Но она не могла взять и вот так улизнуть, и Аргайл это знал.

– Не глупи. Если ты хочешь помочь, то расскажи лучше об этой картине Клода Лоррена.

– Там нечего особенно рассказывать. Пейзаж. Размеры картины, против обычного у Лоррена, небольшие, поэтому она популярна у воров.

– А кто такие Кефал и Прокрида?

Аргайл пожал плечами.

– Мифологические персонажи, которые путешествуют с холста на холст для придания респектабельности. Лоррен совершенно не умел писать людей. Руки и ноги длинноваты. Задницы не на том месте, где нужно. Но он должен был их написать, чтобы его воспринимали всерьез.

– А что у них за история?

– Понятия не имею.

Больше Флавия ничего не спросила, и Аргайл сменил тему.

– Как Боттандо? Ты по нему скучаешь?

– Ужасно. Он мне как отец. Неприятно сознавать, когда нечто, что ты считала неизменным, вдруг на твоих глазах исчезает. И он тоже совсем не рад своему уходу. Я думаю, генерал не так предполагал закончить свою карьеру.

– Мы должны сделать ему подарок.

Флавия кивнула:

– Ты уже что-нибудь придумал?

– Нет.

– Я тоже.

Они помолчали.

– Так что мне передать Мэри Верней? – спросил Аргайл.

Она вздохнула:

– Не знаю. Но в нашей стране так много воров, что ничего не изменится, если будет одним больше. По крайней мере нам точно известно, что к похищению картины Клода Лоррена она отношения не имеет.

## 4

Конфликтовать с женой Аргайл не хотел и не мог, тем более что официальными супругами они стали совсем недавно. Но его немного обидело, что она отмахнулась от его совета. Беспокоило и взвинченное состояние Флавии после встречи с премьер-министром. Странно, ведь до сих пор он поражался именно ее спокойствию. Если бы таким делом пришлось заниматься ему, он бы наверняка пребывал в стрессе. Благо на теперешней работе, когда торговля произведениями искусства превратилась в хобби, самое плохое, что могло произойти, – потерять конспект лекций. Аргайл уже подготовил к продаже большую часть своей коллекции, и связанных с этим переживаний теперь, кажется, должно хватить до конца жизни.

Оставалось еще несколько десятков картин, в основном приличных. Вначале Аргайл сомневался, продавать их самому или переложить заботу на дилеров. Подумывал даже оставить картины себе. Наконец принял решение отправить на аукцион в Лондон, где за них могли дать больше. Особой ценности картины не представляли, однако для получения разрешения на вывоз пришлось оформить множество различных бумаг, с которыми Аргайл провозился последние несколько месяцев. Сейчас волокита почти закончилась, картины аккуратно упаковали в ящики и готовили к отправке. Осталось уладить лишь формальности.

Удивляться волнению Флавии не следовало, тем более что существующие в Италии идиотские бюрократические порядки могли вывести из себя даже самого уравновешенного человека, но ведь прежде с ней такого не случалось.

Флавия не восприняла совет Джонатана серьезно, все мысли в тот момент были заняты загадочной историей похищения картины Клода Лоррена. На работе приходилось делать вид, что все нормально. Утром она сразу позвонила премьер-министру в надежде вытянуть более определенные указания. Разговор был долгим, но опять пришлось услышать тот же категорический запрет на выплату выкупа и туманные намеки на каких-то людей, которым он не может помешать это сделать. Положив трубку, Флавия подумала, что разговор записывался на пленку, которую, если понадобится, используют против нее. День начался скверно, а продолжение оказалось еще хуже. Собственно, не происходило ничего. Похититель пока не объявился, и никаких требований о выкупе выдвинуто не было. Но если он сделал это не ради денег, то для чего? Флавия не понимала, почему он медлит. Ведь время работает против него. Даже самый тупой вор – а его вряд ли следует относить к таковым – должен сообразить, что выжидать неразумно. Это увеличивает риск провала. А если о похищении сообщат газеты, цена выкупа сильно упадет.

Спрашивается, как в такой ситуации поступить? Привлечь к расследованию сотрудников она не могла: не имела права разглашать даже сам факт ограбления музея, не говоря уже о деталях, но, к счастью, недавно в управление прислали стажера, Коррадо. По словам сотрудников, очень толкового. Флавия его вызвала и, как только он переступил порог кабинета, сурово объявила, что оперативная работа – не только быстрая езда в машине с проблесковым маячком и последующее задержание подозреваемых, но и копание в архивах и сидение за компьютером. Стажер заметно помрачнел.

– Пока вы показали себя с очень хорошей стороны. – Флавия слегка улыбнулась. – Но в нашей работе главное – аналитика. Умение продумать операцию на много ходов вперед. Вот что самое трудное. Поэтому я хочу, чтобы вы попрактиковались на каком-нибудь условном деле.

– Что значит условном? – В голосе Коррадо звучали едва скрываемые нотки неудовольствия.

– А то, что подобная ситуация может возникнуть в любой момент. Вы захватили с собой блокнот? Прекрасно. Записывайте. Итак, вводная: вооруженное ограбление в музее, преступник-одиночка похитил картину.

– Какую?

– Не важно. Я же сказала, что дело условное.

– Понятно.

– Через день звонит, требует выкуп. Платите, а не то…

Коррадо кивнул.

– Так вот, ваша задача: провести аналитическую работу, в результате которой на моем столе должен появиться наиболее полный список лиц, способных на такое деяние. Вы знаете, с чего начать?

– Включу компьютер, – бесстрастно произнес стажер, – просмотрю все файлы, где зафиксированы похожие ограбления… ну и так далее.

Флавии было его немного жаль. Но в любом случае в полицейском деле теперь от просиживания штанов за компьютером никуда не денешься.

– Ну что ж! – оживленно воскликнула она. – Подход более или менее верный. – И добавила тоном школьной учительницы: – Пожалуйста, не ропщите. Для вас это очень полезное упражнение. Главное, чтобы оно было выполнено качественно. И чем раньше, тем лучше. Если нет вопросов, можете идти.

Разговор немного развеселил Флавию, но ненадолго. Она съела сандвич, выпила чашку кофе, собиралась выбросить в урну обертку, и тут вошла секретарша – забавно, как быстро можно привыкнуть к наличию секретарши, – с сообщением, что звонит журналист из «Маттино». В принципе ничего необычного. Несколько журналистов звонили регулярно, интересуясь, нет ли чего новенького, пользуясь тем, что Флавия была с ними любезнее, чем в свое время Боттандо. Этого звали Этторе Доссони. Она его не знала, хотя фамилию где-то слышала. Во всяком случае, о кражах произведений искусства он прежде не писал.

– Я собираюсь подготовить статью о работе правоохранительных органов, – промолвил он вкрадчиво. – В некоторых музеях иногда выставляются картины, привезенные из-за рубежа. Верно?

– Бывает такое, – сухо подтвердила Флавия.

– Меня интересует, насколько надежно их охраняют. И что происходит, если картину похитят?

– Тема любопытная, – проговорила Флавия бодро, – но материала у меня для вас нет. Привозных картин из наших музеев не похищали уже много лет.

– Знаю, – быстро согласился он. – Но разве у вас не должен быть разработан план действий на подобный случай?

Доссони нравился ей все меньше.

– Никакого специального плана нет, – заявила она. – Мы просто начнем расследование. Как обычно.

– А если грабители потребуют выкуп?

– Возможно, вам не известно, – сурово заметила Флавия, – но платить выкуп наши законы запрещают.

– Вы хотите сказать, что не стали бы платить?

– Лично я? С какой стати? Это не наша компетенция. Мое дело – передать требование похитителей вверх по инстанциям. Как можно быстрее. Только прошу меня не цитировать. Вы прекрасно знаете, как там среагируют. Это же незаконно.

Флавия постаралась поскорее от него отвязаться и, помрачнев, откинулась на спинку кресла. Этот тип явно забрасывал удочку. Кто-то что-то сказал, но недостаточно для того, чтобы слепить сенсацию. Вот он и зондирует почву. Предполагаемых источников утечки информации три: из музея, из канцелярии премьер-министра или человек, связанный с грабителем. Гадать, какой именно источник сработал, бессмысленно. Флавия сняла трубку, чтобы выяснить, записывался ли ее разговор с журналистом. Ответ получила через десять минут. Нет, не записывался. Вот скоты! Распустились после ухода Боттандо. Флавия вдруг вспомнила вчерашний дельный совет Аргайла, и настроение испортилось окончательно.


Аргайл сидел дома и предавался грустным размышлениям. В их отношения с Флавией неизменно вмешивалась работа, но они прекрасно ладили уже многие годы. Достаточно сказать, что за все время у них случилось лишь несколько незначительных размолвок. Флавия была постоянно занята, ездила в командировки, порой возвращалась домой в дурном настроении. Аргайл относился к этому терпимо. Ничего не поделаешь, такая у нее работа. Взамен работа Флавии обеспечивала его постоянной пищей для раздумий. Аргайл неоднократно давал жене толковые советы и очень гордился тем, что она их принимала. После ее повышения эти трехсторонние отношения (он, Флавия и ее работа) существенно усложнились, не в последнюю очередь из-за того, что теперь ей пришлось больше времени проводить за письменным столом и меньше заниматься непосредственным расследованием краж произведений искусства. Она, как и ранее Боттандо, сидела в кабинете, оценивала степень риска той или иной операции, выискивала ловушки. В ней появилась скрытность, даже подозрительность. Кстати, Боттандо, – Аргайл это с интересом отметил, – уйдя с должности, стал немного похожим на нее прежнюю. Был одержим яркими, правда, не всегда приемлемыми идеями.

В общем, особых проблем у них никогда не возникало. Обычно Флавия появлялась вечером и с увлечением рассказывала о делах на работе. А вчера впервые информацию из нее пришлось буквально выжимать. Аргайл был убежден, что, связываясь с этим делом, Флавия неоправданно рискует. Да, такова ее работа, да, вести это дело ей поручил сам премьер-министр, но существовал способ увильнуть, и отказываться от него было, с его точки зрения, непростительной глупостью.

Аргайл решил, что, когда вечером Флавия вернется, он снова хорошенько на нее надавит. А пока, лежа на диване, обдумывал, за какое из текущих дел взяться в первую очередь. На посторонний взгляд – пустая трата времени, но для него важно сначала принять правильное решение. Он мысленно блуждал от одной проблемы к другой. От подготовки тезисов к конференции к проблемам, связанным с вывозом картин за границу, и дальше, к еженедельной поездке за покупками, а потом обратно к началу.

Неожиданно в процессе размышлений у него возникла идея подарка Боттандо по случаю ухода в отставку. Можно, конечно, купить что-нибудь обычное, что дарят отставникам, но Аргайла это не устраивало. Он любил генерала, и тот тоже относился к нему с большой теплотой. Аргайл знал, что будет скучать по старику почти так же, как Флавия. И вот сейчас придумал ему превосходный подарок.

В последний раз они встречались втроем давно. Аргайл был в квартире Боттандо впервые. Тот редко приглашал гостей. Обычная холостяцкая квартира, где генерал только ночевал. Они пробыли там не более двадцати минут, прежде чем отправиться в ближайший ресторан. Выпили немного, поболтали.

Аргайл с удивлением увидел над камином, который Боттандо не топил, картину. Она была здесь единственным предметом, не имеющим практического назначения. Всю жизнь Боттандо занимался розыском украденных картин, но для себя никогда их не покупал.

Картина показалась Аргайлу очень интересной. Написана маслом на тонкой доске, сорок шесть на двадцать восемь сантиметров, в приличном состоянии. Сюжет: Мадонна (необыкновенно красивая) с младенцем. Младенец парил над ее головой. Нетрадиционный подход художник распространил и далее, добавив еще две коленопреклоненные фигуры. Конечно, были видны следы неуклюжей реставрации, однако картина производила впечатление. Джонатан не удивился бы, увидев ее в каком-нибудь европейском музее. По его оценке, она могла быть написана в восьмидесятые годы пятнадцатого века в Центральной Италии. Впрочем, специалистом по этому периоду он не являлся.

– Что это?

Боттандо недоуменно посмотрел на картину, словно впервые увидел.

– Ах это? – Он улыбнулся. – Подарок, очень давний.

– И очень интересный, – добавил Аргайл. – А кто автор?

– Понятия не имею. Вряд ли кто-нибудь из выдающихся, я думаю.

– Откуда она?

Генерал пожал плечами.

– Не возражаете, если я на нее взгляну? – спросил Аргайл и начал снимать картину со стены, не дожидаясь разрешения.

Более внимательный осмотр подтвердил, что это подлинная старина. Кое-где краска отслоилась, заметно несколько царапин, но в целом для картины пятнадцатого века состояние неплохое. Аргайл перевернул ее. Никаких поясняющих надписей, лишь внизу сбоку приклеена бумажка с коллекционерским штампом в виде домика, а рядом номер, написанный выцветшими чернилами, – 382. Такой штамп Аргайл видел впервые. Он сделал соответствующие пометки в блокноте, который всегда носил с собой для подобных случаев (одно из немногих проявлений организованности), и повесил картину на стену. Для искусствоведа, особенно занимающегося экспертной оценкой картин, такие отметки бывших владельцев являются весьма полезными, но единственный приличный словарь коллекционера, изданный семьдесят пять лет назад, был неполным. К тому же сейчас он безнадежно устарел, и толку от него мало. Иногда Аргайл тешил себя мыслью издать свой словарь – у него накопился очень интересный материал – и тем самым обеспечить себе место в пантеоне славы. «Я это нашел в Аргайле», – скажет какой-нибудь искусствовед много десятилетий спустя. «Ах в Аргайле», – уважительно произнесет второй. Только вряд ли он решится проделать такую большую работу.

И теперь, через девять месяцев, Аргайл вспомнил штамп на обороте картины. Вот это будет подарок. Он установит авторство картины, выяснит, кто ею владел, где, когда, и преподнесет Боттандо в виде небольшого отчета. Вряд ли от этого генералу будет какая-то практическая польза, но все равно иметь такие сведения приятно. Подарок оригинальный. Лучше, чем какая-нибудь гравюра или акварель, какие покупают для украшения кабинетов.

Для начала можно проштудировать иконографию. Мадонна с летающим над головой младенцем символизировала непорочное зачатие уже в раннем христианстве. Двое преклонивших перед ней колени – либо жертвователи, либо родители. Непорочное зачатие могло быть написано для монахов-францисканцев, которые являлись первыми распространителями идеи, что Мария родила Иисуса, не совершив греха. Имя художника неизвестно, трудно даже определить школу. Небольшой коллекционерский штампик – все, чем располагал Аргайл. Но из маленького желудя вырастает могучий дуб. Аргайл позвонил в Англию, Эдварду Бирнесу, у которого прежде работал. Тот пообещал поспрашивать. Надежды было мало. Он всегда обещал и редко что выполнял.

Странно, но на сей раз факс от Бирнеса пришел буквально через час. Вначале – предложение относительно одной из картин, какие Аргайл выставил на продажу. Клиент соглашался купить за приемлемую цену. Ниже – следующая приписка:

«Мне удалось поговорить с несколькими стариками, которые еще кое-что помнят. Они единодушно считают, что штамп в виде домика принадлежит Роберту Стоунхаусу. В период между двумя мировыми войнами он собрал весьма ценную коллекцию. В шестидесятые годы она развалилась. Я просмотрел каталоги продаж и нашел нечто похожее. Там сказано, что это „флорентийская школа, конец пятнадцатого века“, хотя если учесть непостоянство оценок составителей, то с тем же успехом это мог быть и Пикассо. Картина продана за девяносто пять фунтов, видимо, тогда в Лондоне ее никто не ценил. Принадлежавшая Стоунхаусу вилла в Тоскане перешла во владение какому-то американскому университету. Вероятно, они знают больше».

Примерно час Аргайл провозился с энциклопедиями, справочниками, книгами воспоминаний и прочими пособиями искусствоведов. И не зря. Теперь он располагал некоторыми сведениями относительно коллекции Стоунхауса. По крайней мере достаточными для понимания, что замечание Бирнеса о «весьма ценной» коллекции было несколько сдержанным. На самом деле коллекция Стоунхауса была выдающейся. История обычная. Дед Стоунхауса сделал состояние на джуте, а сын, «заболев» живописью, поселился в Италии на великолепной вилле. Он не только покупал картины, но и внимательно следил за состоянием дел на фондовой бирже. Потому и оказался одним из немногих, кто легко вышел из кризиса 1929 года, когда взорвался мировой рынок произведений искусства, к большому восторгу коллекционеров, которым удалось сохранить деньги.

Круг замкнулся по традиции на третьем поколении. Последний Роберт Стоунхаус унаследовал изысканный вкус отца, но, к сожалению, ничего от финансовой хватки дедушки. В результате коллекция развалилась. Картины разошлись по музеям всего мира, а виллу купил американский университет. Теперь в здании, стены которого помнили голоса выдающихся европейских художников и литераторов, располагался летний студенческий лагерь.

Все банально, и никакой зацепки. Кроме одного обстоятельства, на которое Аргайл обратил особое внимание. По слухам, второй Стоунхаус считал свою коллекцию не собранием разнородных старинных работ, пусть даже высококачественных, а художественным ансамблем, имеющим самостоятельную ценность. Каждая картина, гобелен, бронза, скульптура, майолика, гравюра и рисунок были тщательно отобраны с целью сформировать гармонию. Замечательно, хотя фактически никто этого по достоинству не оценил. И вот такое выдающееся собрание оказалось рассеянным по миру. Конечно, это была своего рода трагедия, однако закономерная.

Аргайл приготовил себе выпивку и прилег на диван обдумать то, что ему только сейчас пришло в голову. Коллекционирование можно рассматривать как самостоятельный вид творчества, его плоды подобны скульптурам из льда или песка. Они живут лишь короткое время, а затем их сдувает ветер перемен. Экономические потрясения пожирают коллекции, как коррозия – металл.

Что касается воровства, то с этой точки зрения его можно рассматривать тоже как закономерный фактор, способствующий поддержанию бесконечного процесса разъединения и переформирования художественных коллекций. «О Боже, – размышлял Аргайл, – маленький подарок генералу Боттандо дает мне возможность написать доклад к этой чертовой конференции. Таким образом я убью двух зайцев одним Стоунхаусом. Чепуха, разумеется, без каких-либо научных обоснований, но именно такое проходит на конференциях на ура. Кроме того, время летит, скоро нужно представить тезисы, а у меня иных идей пока нет».

Что касается «Мадонны», то тут он мало продвинулся. Если картина привлекла внимание Стоунхауса, то, очевидно, в ней что-то такое было. То, что она содержалась в коллекции Стоунхауса, существенно повысит цену, если Боттандо когда-нибудь захочет ее продать. Вообще исследование родословной любой картины – занятие невероятно увлекательное. Для Аргайла это маленькое хобби, заслуживающее отдельного разговора. Дело в том, что, начав, он уже не сумел остановиться. Это ведь огромное искушение – попытаться отодвинуть какую-нибудь картину с известной родословной чуть дальше в прошлое. Аргайл пока уверенно добрался лишь до 1966 года и установил фамилию предыдущего владельца. Он по-прежнему знал очень мало, но мысль о тезисах дразнила воображение. К тому же Флавия сейчас была настолько занята и раздражительна, что это даже лучше, если он уедет в Тоскану провести свое расследование. Несколько дней не будет путаться под ногами.

Аргайл нашел по Интернету номер телефона американского университета, владеющего виллой Стоунхауса, и позвонил. Там оказались очаровательные люди. Да, у них имеются бумаги Стоунхауса, с ними можно ознакомиться, если понадобится. Они будут рады предоставить их в его распоряжение на сутки. Эх, если бы всегда все было так просто! Через полчаса Аргайл уже собирал дорожную сумку, чтобы завтра без промедлений одним из самых первых поездов отправиться во Флоренцию, а оттуда – на бывшую виллу Стоунхауса.

## 5

Стажер Коррадо выполнил задание на образцовом уровне. Он не только раскопал, кто из живущих в Италии когда-либо был замешан в кражах произведений искусства, сопоставив их с теми, кто интересовался приобретением таких произведений. Затем составил другой список, куда включил тех, кто связан с организованной преступностью, и разбил их на категории по регионам, полагая, что большинство преступников ленивы и не станут ездить далеко «на работу». Отчет на сорока пяти страницах Коррадо проиллюстрировал красивыми таблицами, правда, большей частью имеющими декоративный характер, и отпечатал в двадцати экземплярах. Документ выглядел впечатляющим – ссылки на каждое дело, обширный список использованной литературы и прочее, но Флавия приняла его весьма сдержанно.

– Неплохо. – Она положила отчет на стол. – А теперь расскажите, какие открытия вам удалось сделать?

– Ни одного, – ответил Коррадо с откровенностью, достойной похвалы.

– Неужели?

– Я не нашел ни одного дела нужного нам профиля, то есть такого, где фигурировал бы преступник, в одиночку совершивший похожее ограбление. Предположение, что он мог действовать под чужой фамилией, тоже не дало результатов. Правда, просмотреть все дела мне не удалось…

– Почему? – придирчиво спросила Флавия. – Полнота в таких делах крайне необходима. Без нее…

– Потому что несколько дел отсутствовали, – быстро проговорил Коррадо, выбивая у нее из-под ног почву.

Флавия стиснула зубы. Ничто не раздражало ее больше, чем небрежность некоторых сотрудников. Главным образом потому, что в свое время она сама не отличалась аккуратностью. Заняв кабинет Боттандо, она сразу издала несколько грозных распоряжений, предписывающих непременно все дела класть на место и не ставить на них чашки с кофе. В архиве навели относительный порядок.

Но нарушения выявлялись почти ежедневно. Даже в тех редких случаях, когда папки с делами возвращались в архив, их ставили либо не в тот год, либо не в ту категорию. Иногда по коридорам отдела прокатывалось эхо негодующих возгласов, когда кто-нибудь не обнаруживал папки, которая могла разрешить его проблемы.

– Просмотрите все дела, какие остались, – велела Флавия. – Найдите их. Они где-то в отделе.

– Очевидно. Но одного нет точно.

– Откуда вы знаете?

– Библиотекарша сказала, что оно в Европейской комиссии у генерала Боттандо. Он затребовал его вчера.

– В таком случае займитесь остальными. Флавия понимала, что испортила ему настроение.

Бедный парень надеялся, что его старания будут оценены, и он вернется в группу Паоло.

– Просмотрите эти дела и будете свободны, – добавила Флавия, когда он выходил из кабинета.

Она откинулась на спинку кресла. Опять затошнило. Надо бы сходить к врачу, но Флавия боялась, что он обнаружит у нее что-нибудь плохое. Например, язву или что похуже. Об этом не хотелось даже думать.

Зазвонил телефон. Наконец-то потребовали выкуп. Ну что ж, давно пора.


Прием грабитель использовал настолько избитый, что это даже вызвало у нее подозрения. Он просто взял и позвонил в музей. Чтобы доказать свою подлинность, – поскольку серьезно разговаривать с ним поначалу не соглашались, – бедняге пришлось назвать ключевое слово – «шоколадные конфеты». Что было правильно, ведь о похищении мог знать лишь тот, кто знал о конфетах. Требование – три миллиона долларов в смешанной европейской валюте – тоже звучало странно. Для любого бандита намного проще получить весь выкуп в евро. Условия передачи выкупа он пообещал объявить завтра.

Маккиоли закончил рассказ, помолчал пару секунд и нерешительно промолвил:

– Думаю, вам следует подъехать сюда.

– Зачем? Ведь больше никакой информации нет.

– Тут на ваше имя прибыла коробка.

– Какая коробка?

– Та, которая стоит в моем кабинете. На ней написано, что она адресована вам.

– Что за чушь! – Флавия тряхнула головой.

– Коробку принес пять минут назад курьер. Откуда – не сообщил. Адресована вам, под ответственность музея.

– Не понимаю, зачем кому-то вздумалось присылать для меня посылку в музей?

Маккиоли ничего не ответил.

– Ладно. Я выезжаю. Прошу вас к моему приезду подготовить пленку с записью телефонного разговора с грабителем.

– Какую пленку?

– Вы забыли, что мы установили у вас специальное оборудование? На случай, если он позвонит. Нужно было только включить магнитофон.

– Что-то такое припоминаю, – равнодушно произнес Маккиоли.

От расстройства на лбу у Флавии выступили капельки пота.


И не зря. Телефонистка, невероятно тучная женщина, которая каждое утро должна была включать записывающее устройство, сделала это лишь в первый день. Она вовсе не оправдывалась, наоборот, ворчала:

– Неужели люди не понимают, что невозможно сидеть тут целый день, отвечать на звонки да еще следить за этим магнитофоном. Включать, выключать, менять пленки… В конце концов, не так уж много мне здесь платят. Сколько раз говорила директору, что на коммутаторе должны работать по крайней мере две телефонистки, но он меня даже не выслушал…

Флавия обнаружила, что тоже не слушает ее. Она кивнула и направилась обратно в кабинет Маккиоли.

– Записи нет? – спросил он.

– Нет.

Маккиоли улыбнулся своей извиняющейся дурацкой улыбкой, и Флавия с трудом подавила желание швырнуть в него чем-нибудь.

– Еще есть новости?

– Нашлась рама этой картины.

– Где?

– В кабинете хранителя музея. В суматохе мы забыли, что за день до ограбления картину вынули из рамы, чтобы протереть пыль.

– Понимаю. – Она помолчала. – Я, пожалуй, сейчас позвоню премьер-министру. Сообщу о выкупе.

– Я уже сделал это.

– Когда?

– Сразу после разговора с грабителем.

– И когда это было?

Маккиоли взглянул на часы.

– Пару часов назад. – Он улыбнулся. – Надо же, как быстро летит время.

Разумеется, Флавия восприняла это как личное оскорбление. Хотя в принципе никакой разницы не было, позвонил бы Маккиоли вначале ей, а она – премьеру или наоборот.

– Прекрасно… прекрасно. Так где же посылка?

Маккиоли указал на стоящую в углу большую коробку, завернутую в коричневую бумагу. Флавия внимательно ее осмотрела. Бомбы ей прежде никогда не присылали, но все случается в первый раз. В данном случае он же должен стать и последним. Но почему сюда? Она подняла коробку, которая оказалась тяжелой, словно там лежали книги, слегка встряхнула. Затем, пожав плечами, попросила у Маккиоли ножницы.

Внутри находились деньги. Много денег. Огромное количество. Просто невообразимое. Флавия быстро захлопнула крышку. Странно, но она без труда могла назвать точную сумму. Три миллиона долларов. И материализовались они в результате звонка Маккиоли премьер-министру.

– И что же там? – поинтересовался директор музея.

– Подарок ко дню рождения, который был у меня на прошлой неделе. Мой приятель – оригинал. Решил, наверное, что если я занимаюсь раскрытием краж произведений искусства, то лучше подарок прислать сюда. Придется подогнать машину прямо к двери. – Она посмотрела на Маккиоли. – Я еще хотела, чтобы вы рассказали мне историю о Кефале и Прокриде.

– Не понял?

– Ну персонажи на картине Клода Лоррена.

– А… Впервые о них упоминает Овидий, но более широко они стали известны в семнадцатом веке из пьесы Никколо да Корреджо. История запутанная. Проделки богов. Диана дарит Кефалу волшебное копье, которое всегда попадает точно в цель. Однажды на охоте он видит оленя и кидает копье. Но каким-то образом ошибается, и погибает Прокрида. Затем Диана возвращает ее к жизни. Так что конец там счастливый. А почему вы спросили?

– Из любопытства. Никогда об этом не слышала.

– Неужели? – удивился Маккиоли. – Во времена моей молодости это входило в школьную программу.

– Что?

– Мифология. Предмет особого интереса Муссолини. Поэтому ее усердно вбивали нам в головы.

– Ну я-то училась в семидесятые, а тогда все было иначе.

– Да, тогда все было иначе, – согласился Маккиоли, явно не соглашаясь, что все изменилось к лучшему. – Вы еще молоды. А вот те, кто ближе к пятидесяти, с мифологией знакомы хорошо.

– Значит, грабителя нужно искать среди пожилых, – сказала Флавия. – Хотя, полагаю, сюжет картины вряд ли имеет большое значение.

## 6

До Флоренции из Рима добираться очень просто. Нужно отправиться на вокзал, сесть в поезд, а потом смотреть в окно на пейзаж, который с каждым часом становится все симпатичнее. Неплохо, конечно, ехать в полном одиночестве, но эта мечта невыполнима. Аргайл пребывал уже в том возрасте, когда человек испытывает смутную тоску по старым добрым временам. Вот, например, зеленые вагоны. Да, грохотали они громче, там было не так просторно, но зато уютнее. Не то что теперешние быстрые, дорогие, сияющие скорые поезда, предлагающие сомнительный комфорт воздушных авиалайнеров.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания