Ричард ХЕЛЛ
ПУСТОИД

(прим.переводчика: Пустоид (в оригинале Voidoid) – слово, изобретенное автором. Сам Ричард Хелл объясняет, что Пустоид означает существо, идентичное пустоте, двойник ничто. – ТП.)

«Страшись! Ведь за тобой следит стена слепая».

Жерар де Нерваль «Золотые стихи» (перевод Ю.Денисова)

I

Вы полюбите Алабаму – и ты, и твои родители.

Но сперва полюбуйтесь на фотографию: мы на заднем дворе, смотрим в радужную дымку. Справа, едва различимое в тумане, вишневое дерево высотой в 25 футов, видны даже красные ягоды на верхушке, слева – еще одно дерево, сучковатое, старое, на нем – веревочные качели. Молодой жеребец кремовой масти проходит между двумя деревьями, а в левом нижнем углу виден край старой деревянной клетки для кур.

Алабама – как Али Баба. Здесь в полях – жимолость, и пыльная дорога, и жаркое-жаркое солнце. Желтый пейзаж начинает казаться белым. Цыпленок вылупляется из яйца. Потом бабушка возьмет топор и отрубит курице голову. И у всех будет возможность увидеть, как ведет себя курица с отрубленной головой.

Мы все время довольны и счастливы. В столовой – громадный стол, за столом – люди, шесть-семь человек. Все смеются и просят добавки, говорят: передайте, пожалуйста, масло. Солнечный свет льется в комнату, хлопает дверь-ширма. Отец говорит маленькой девочке: «Эй, нельзя», – но никто этого не замечает. (И хорошо, потому что ее мордашка, такое красивое личико, сделается безобразным, если она заплачет!)

В тени трава все еще мокрая от росы.

Позже все, кроме тебя, уезжают в город. Ты выходишь на задний двор и вдруг понимаешь, что было бы здорово подрочить. Ты такой счастливый бог… толщина плоти у тебя над ребрами составляет 2/5 дюйма. Ты женщина или мужчина? Сегодня у тебя огромный член. Самое то, чтобы выебать вишни.

Жеребец срывается с места, трясет головой, словно только что сделал неслабый глоточек виски. Хорошо бы отсюда сбежать, думает жеребец – это единственная его мысль за всю жизнь, – и убегает, быстрый, как змея, которая просто кусок веревки. Змею можно хотя бы съесть. Не надо нам никакой веревки. Кидай – не кидай лассо, все равно не поймаешь мудацкого кролика, чтобы было чего поесть в этой богом забытой пустыне… но солнце сожгло весь туман, и ты лежишь в теньке под вишневым деревом, спустив штаны до середины бедер. Хочется уравновесить пейзаж каким-нибудь грубым насилием. Берешь одной рукой член и материшься на вишни. Блядские красные ягодки загораживают все небо. И эти дебильные листья. Ты отчаянно дрочишь. Вообще ничего не делаешь. Только жиреешь, еще больше деревьев, жиреешь, еще больше деревьев, жиреешь, еще больше деревьев, бла-бла-бла навсегда. Хочу набрать целую горсть и послать тебя к черту – «мать-природа» этого не предусмотрела, правда, ты дерьмо на лопате. Думаешь, сможешь без меня обойтись? Я такое тебе устрою – век не забудешь! Забью во все твои дырки, во все твои косточки, пока тебя не приколют мои декорации, по тридцать за раз, и на этом не остановлюсь. Член у тебя твердый-твердый, ты отчаянно дрочишь правой, а левой сжимаешь свой зад. А-а-а долбоебы. Я тебя съем. Красный сок. Делаешь маленький перерыв, не хочешь кончать вот так сразу. Лицо у тебя раскраснелось. Ты снимаешь рубашку. Прохладная зелень травы под голой задницей и спиной. Ты представляешь, что кто-то подсматривает за тобой. Ну и хуй с ним – кому, вообще, нужны люди? Я – лужа в траве. Алабама, спасибо, мэм. Я лучше надену рубашку.

Ты натягиваешь штаны и застегиваешь ремень. Лежишь в траве, отдыхаешь. Из распахнутой дверцы машины наружу выкатывается человек в тачке – безголовый, без рук и ног. Интересно.

Ты видишь себя будто со стороны. Вот ты садишься, протираешь глаза, ты трясешь головой, как конь, чтобы прийти в себя, ты встаешь и озираешься по сторонам. Идешь в поля.

Непонятно откуда возникает старик с ввалившимися щеками и идет рядом с тобой. Он говорит, у него есть беззубый пес, который, если захочешь, с удовольствием отсосет дерьмо у тебя из задницы. Он очень пристально смотрит тебе в глаза. Теперь ты вышел в пустыню. Ты говоришь: «Есть здесь что-нибудь для меня?» Вытягиваешь шею, так же пристально смотришь на старика, корчишь ему обезьянью рожу и показываешь язык. Старик – кстати, поэт и драматург – густо краснеет, но быстро берет себя в руки, и орет дурным голосом ДА! ДА! ДА! и яростно чешет у себя подмышками. Но ты убегаешь. Ты – обезьяна в лесах, и останешься обезьяной еще минут 15-20, пока все не пройдет.

Пора вымыть кости. Снимаешь плоть через голову, и одновременно пейзаж поднимается, словно занавес, открывая роящуюся грязь и трепещущие внутренности всевозможных размеров, цветов и форм. Это такое особое место, где только пустые плавательные бассейны. Сухие листья кажутся крепче обычного. Ты садишься. Чувствуешь, как ветер дует сквозь ребра. Смотришь на небо, как будто только что вышел с улицы в кинотеатр. Все остальное – во тьме. Ты ложишься на землю, головой в грязь, и смотришь, как фарфоровая эпопея наследует землю. Синяя задница неба пускает ветры фарфоровых облаков, и те расходятся рябью с утонченным изяществом балерины или пшеничного поля на переполненном стадионе. Это забавно. Кто бы поверил, что все так здорово подойдет? – повторяет про себя любовник убитой женщины в пароксизмах припадочного веселья, лежа голым в кровати и сжимая в объятиях свою кожу.

* * *

Что-то растет, обретает форму.

– Мэри, откуда мы знаем, что это будет – хорошее или плохое? Мы вообще ничего не знаем. Вчера я был репортером в газете, сегодня… я в ответе за целую землю… никто никогда не узнает… может быть… что-то растет, обретает форму. Кто-нибудь видел такое прежде? Но вот оно – происходит. У меня на глазах. Уничтожить его или дать ему вырасти? Запихаю, пожалуй, в него бутылку из-под 7-Up. Интересно, откуда взялась эта штука? Появилась случайно? Или те, кто послали его сюда, сейчас наблюдают за нами? Или, может, оно разумно и само наблюдает за нами? Не важно! Если дать волю воображению, тогда мы точно сойдем с ума. Следует действовать, исходя только из очевидных фактов. Обходиться с ним так, будто оно здесь свое, пока не докажем обратного. Экспериментировать с ним осторожно. В соответствии с намеченным планом. Ведь мы с тобой – очень добропорядочные. Прикоснись к нему, Мэри, сожми его – и посмотрим, что будет. Мы замечательно повеселимся.

* * *

О, Алабама! Ты даришь нам столько счастья. Какая площадка для игр. Без единого слова ты снимаешь с себя ожерелье озер и надеваешь его мне на шею. Изумруды. Бриллианты. Рубины. Алабама, спасибо, мэм.

Но сейчас вечерний нью-йоркский свет льется на плюшевую обивку моего кресла. Квартира запущена: комья пыли под мебелью, стены все в трещинах, потолок – в разводах, обрывки скотча повсюду, полы вспучились, никакой еды нет и в помине. Внизу на лестничной площадке дрыхнет какой-то алкаш.

Когда начинает смеркаться, я включаю свет, и орды тараканов разбегаются по стенам, когда я перехожу из комнаты в комнату. Горечь скапливается во рту. Сегодня будет полнолуние. На долю секунды у меня из груди вырываются слабые язычки синего пламени. Хочется кого-нибудь удавить или что-то сожрать. Скитаясь по четырем комнатам, я умоляю со слезами на глазах – пожрать, хоть что-нибудь.

Отвратный разум вампира медленно перетекает из одной камеры пыток в другую, по пути полосуя тонкую паутинку-мембрану стен мозга бритвами, сжатыми в маленьких пальчиках на отростках крыльев (получаются длинные тонкие пузыри, похожие на красные сверкающие шары, что надуваются из разрезов на стенах), и вдруг замирает в укромной кромешной тьме, страшась затаившегося за углом ужаса. (Хотя ему, как и тысячам других, больше всего на свете хотелось бы парить в сумерках над океаном, у самой кромки воды, незримо и безобидно для всех и вся.)

Вампир, что живет один на последнем этаже в доме 173 по Элизабет Стрит, Нью-Йорк, лежит, обливаясь потом, на своих желтых простынях, его рот приоткрыт, зубы сжаты. Он смотрит на черный квадрат окна у изножья кровати и думает: «черная вдова», – [1] и повторяет про себя каждую фразу, что приходит на ум. Все оттенки отчаяния в желтой галерее. Он отворачивается и плюет на стену, а потом сосредоточенно наблюдает, как плевок медленно стекает на пять дюймов вниз по стене. Дизайнер по интерьеру.

Мне нужна компания! Я начинаю компанию по оформлению. Украшу твои артерии плевками. Я люблю тебя! У меня тоже есть чувства. Ты живешь в мире иллюзий, но послушай меня – ты будешь счастлив – мы с тобой обретем друг-друга. Попробуй что-нибудь другое – теперь ты несчастлив, правда? (Косой злобный взгляд.) Слушай – слушай, это не я говорю, не я – у меня тоже есть мать, как у всех. Меня учили завязывать шнурки. Я не хотел быть таким, какой есть. Но все равно, посмотри вокруг – чем одно хуже другого? Я сам сделал себя таким? Если да, помоги мне – если нет, присоединяйся. Кто я, высокомерный брат Господа? Или софист? Мы здесь одни, в этой Нью-Йоркской пещере, в темнице, в замке – мы вне времени…

…Сейчас мы умрем. Может быть, в этот раз мы умрем навсегда. Мы будем вместе! Что есть у других? Телевизор. [2] Здесь мы будем одни, в изысканном напряжении, предвосхищая желания друг друга. Днем мы задернем шторы и станем изучать гениталии друг друга перед зеркалом. Каждый таракан, каждый стакан, разбившийся в раковине, будет иметь значение. Мы купим помидоры и будем кататься на метро. Мы будем продавать путеводители по Алабаме.

Нас здесь ненавидят. Нас ненавидят везде. Мой сверкающий член выдается вперед. Все завидуют мертвым. Мы возмущаем их точно так же, как дети богатых возмущают детей бедняков. Мы – вдохновители евангелистов! Мы – искусители! Мы будем ненавидеть друг друга в открытую – и получать от этого удовольствие. Мы не будем ничего отрицать! (Я – рот, разинутый, как акулья пасть. Я тебя обожаю. Твои скулы, твои соски и запястья, нож…)

Люди ненавидят вампиров, потому что их не в чем винить. Вампир невиновен. Ему нечего терять. Но и вампиру хочется иногда быть другим. Он – безумец. Он лежит на кровати, парализованный полной луной, и предается фантазиям… На самом деле, когда он отведает ее крови, она больше уже никогда его не удовлетворит. Она сама станет вампиром. В моей агонии на желтых простынях. На меня сыплется мелкая пыль. Его мозг – словно смерч в пустыне. Песок попадает ему в глаза, и он матерится. Только так у меня можно вызвать слезы. Он тоскует об истинной смерти…. но именно в этом ему отказано….

О ЛЮБВИ

Говорят, тучные женщины – самые ненасытные в сексе, и я с этим согласен, хотя всякое слово, где есть «экс», сексуально. Взять хотя бы «экс»-"топор".

Сексуальная жажда вампира подобна сверкающей белоснежной пещере, где таящие стапятиградусные сталактиты капают на верхушки стапятиградусных сталагмитов. Но что делать тому, для кого любой дом только строится… они доберутся до нас… никто этого не замечает… кран раскачивается, но это видят это лишь крошечные строители, с луны земля кажется маленьким стеклянным шариком. А ты, президент Объединенных Льдов, с ножом для колки льда в офисе и вздорным бредом во всех отверстиях – что бы они сказали, увидев тебя таким? [3] Любовь не особенно идет в голову, когда ты в центре мишени. В Пятне Пустоты. Но у меня есть задание, и я собираюсь исполнить его хорошо – сделать все, от меня зависящее. Умеет ли Любовь водить машину? Она не рождается с этим умением, но ее легко обучить, как говорят о попугаях. Любовь – это бриллиантовое кольцо в сорок карат-попугаев, [4] которое спускает штаны, пока гниют его родители. [5] Эта тема мне хорошо известна, однажды я даже эссе написал.

Это правда, что для человека любовь – это все. Любовь – это вода, по которой шагал Иисус, но когда слово «вода» мелеет, и ты падаешь в добровольное одиночество, ты все равно падаешь в любовь.

Люди считают любовь экваториальным эквивалентом смерти, потому что они живут не на экваторе. [6] Любовь настолько безобъектна, что ее следовало бы назвать абстракцией, а смерть – это имя для всех абстракций. Иными словами, она вызывает в тебе желание прикинуться дурачком. Но если ты это делаешь, рано или поздно тебя все равно раскрывают, и тогда приходится начинать все с начала на новом месте, вступая в игру и выбывая из нее, пока ты жив, как шпион. Хотя в этом нет ничего плохого. Можно сказать, что гусеницы во времени – то же самое, что пчелы в пространстве.

Это была прелюдия. Сейчас ты проводишь рукой по лицу, и за эту долю секунды напряженные пристальные черты разглаживаются, как будто ты спал с открытыми глазами.

II

Следующий персонаж, с которым вы познакомитесь, вообще здесь не к месту. Он лишний. Он – пробел в книге, как будто, пока Джек и Сью разыгрывают кульминационный момент каждый в своей мыльной опере, видеокамера, что лежит на полу у них за спиной, начинает медленно подниматься, записывая и воспроизводя все, что попадает в кадр. Или как будто потом Джек и Сью наблюдают в течение сорока секунд в том же самом телевизоре настоящих бронтозавров на выпасе. Он, как внезапная пустота под ложечкой, которая возникает на людной улице при внезапном вопросе незнакомца, поравнявшегося с тобой в толпе: «А вы что… думаете?» Можно еще сказать, что этот новый персонаж имеет такое же отношение к данной книге, какое имеет отдельно взятой человек, чья жизнь, начиная с семнадцати лет, была непрестанной попыткой понять себя через пристальное наблюдение за всеми, кто хоть чем-то на него походил, к биографиям остального человечества.

Он – друг вампира, и на карнавале в Хэллоуин он – скелет. Дружба их объясняется тем, что у скелета нет крови, которую мог бы выпить вампир, а вампир вообще ничего не боится, и ему это, наоборот, даже нравится. Они подружились еще подростками. Скелета зовут Череп, а вампира зовут Рот. Они живут вместе в Нью-Йорке, и играют в рок-группе «Либертины». [7]

Оба достигли своей нынешней личностной сущности на темной стороне жизни практически одновременно, когда у них начали пробиваться усы. Теперь, когда им было по 21, оба брились всего раз в неделю, что давало Рту все основания предположить, что они и дальше будут меняться, но Череп упорно твердил, что ему очень даже неплохо и в нынешнем обличии.

Черепа зовут Каспар Скалл, [8] настоящее имя Рта – Артур Блэк.

Они живут в паутине из проводов и картинок, распиханных по четырем боксам в четырнадцать квадратных футов. Вещи здесь чистят редко. Череп может все дни напролет дрыхнуть в прохладе, лежа на диване в своих потрепанных грязных шмотках, и поднимается только, чтобы сгрести мелочь своими большими ручищами и пойти купить супа. Рот возвращается с охоты и находит его на месте. В течении первых минут пятнадцати они не говорят друг другу ни слова и даже не смотрят друг на друга, пока Артур слоняется по квартире, а Череп хлебает свой суп. Потом Рот отрывает полоску бумаги в девять дюймов шириной, растягивает ее у себя перед грудью, от соска до соска; стараясь не прикасаться к Каспару, продевает бумагу ему через грудь и вытаскивает со спины, держа за уголки двумя пальцами, большим и указательным. Череп отрывает точно такой же кусок бумаги, держит его вертикально и – тщательно избегая всякого телесного контакта, – продевает его через тело Артура подмышками. Потом они берут по паре тупых ножниц и, стиснув зубы, начинают кромсать бумагу. Они бормочут разные фразы вроде: «Кажется, здесь написано твое имя, Каспар», или " Чуть-чуть сними по бокам, пожалуйста ", или " Что ты делал сегодня в школе? "

Вскоре вся бумага, сероватая, как дешевая бумага для пишущей машинки, оказывается на полу. Просто клочки и обрезки. Просто хлам, как это принято называть. Мусор. Мусор весело скачет в корзине вместе с остатками нашинкованной моркови, покрывшейся черными точками, но давно позабытой Каспаром и Ртом, хотя оба они – любители точек и кругов. Рот особенно любит точки, Каспар – круги.

Они убирают ножницы.

Рот снова берет свои ножницы и запускает ими в окно. Друзья стоят лицом к окну и смотрят, как ножницы плашмя ударяются о стекло. Им обоим смешно. Ножницы остаются на том же месте, и Артур, смеясь, оседает на пол.

– Слушай, как смеются ножницы, – говорит Череп.

– Это что, такая интимная шутка? – спрашивает Рот.

Ни тот, ни другой знать не знают, о чем говорит ему собеседник. Они вообще никогда не знают, о чем говорят.

Вот последний их разговор, где имел место такой обмен репликами:

Рот (тыкая пальцем в яичницу): Если бы это была сигарета.

Череп: Зажевать бы сейчас одним махом добрую пригоршню табаку.

Рот: Не забудь про бумагу. В ней все витамины. Витамин А, Витамин Ф, Витамин П…

Череп: Витамин Ф предохраняет от рака.

Рот: О, да! Надо это запатентовать и отписать Главному Хирургу! Только бы не забыть. Это, как Луи Пастер: выпил кислое молоко, сблевал и сразу же выздоровел! Это войдет в историю. Как ты думаешь, сможем мы это запомнить? Давай попробуем еще раз. Так… Если бы это была сигарета.

Череп: Сигарета?

Рот: Ну да, сигарета.

Череп: Сигарета? Гм… Жалко, что я не сплю.

Рот: Ну, кто-то из нас точно спит, и это точно не я. Ой, прости! Прости! Я опять поменялся с тобой местами.

Череп: С самим собой.

Рот: Да я вот что имел в виду – понимаешь, я сказал то же самое, что ты сказал только что. Я ошибся, идентифицируя себя с тобой…

В этот момент, на входе в реальную жизнь, снова невнятные друг для друга, они вступили в пределы потенциальной ненависти. Череп говорит: «Не удивительно», – как будто, с его точки зрения, между ними не было ничего и ничего быть не могло… – Но послушай, это я на мгновение вошел в сознание Артура Блэка и запутал повествование. Прости меня, читатель. (Наша жизнь в этой зоне… нам надо работать вместе. Тебе надо знать, что сущность у этой книги – черно-белая. У Рта – черный рот, а у Черепа – белый череп, в этом они изначально согласны друг с другом. Черное и белое пребывают в состоянии взаимной ненависти на пешеходном уровне: они максимально удалены друг от друга. Замкните это расстояние в круг, и они станут бок о бок. Читать книгу – все равно, что рассматривать через увеличительное стекло полутоновую газетную фотографию. Книгу лучше всего не читать, а вспоминать. Хорошую книгу. Открой ее на любой странице и прочитай несколько строк, чтобы освежить в памяти. И тут то же самое. Взгляд на твою рискованную жизнь. Может быть, ты умрешь молодым. Я умру молодым. Суеверие. Память – это то, что связывает точки между собой. Плохой памяти просто не существует.) Тут расходятся Рот и Череп и запротоколированная история: Рот и Череп – не люди, они – объекты из плоти и крови. Сама история – стопроцентная ложь, и поэтому неуязвима. Это придуманный мир – единственное, что отделяет человека от всего остального. Он не существует, есть только имя. История – разновидность сентиментальности. Как содержание телешоу. Телевидение – это абстракция. Шутка. История – тоже шутка. Телевидение и история – центры пустоты. Это ауры, как волосы, которые можно причесывать 24 часа в сутки. Череп и Рот – силуэты, проступающие в тумане, как горячий и холодный свинец. Им обоим нравится целыми днями смотреть телевизор. Каждое слово, которое я пишу – шутка. То, как оно существует в твоей памяти и в моей – это шутка для Господа Бога. Рот и Череп – это и есть Бог. Они – падшие дельфины. Каждым своим словом, каждым действием ты плетешь сети, в которые сам же и попадешься, но они существуют только в твоем сознании, и поэтому ты в безопасности, пока ты не веришь в Бога. Если ты веришь во что-то, ты автоматически обречен. «Вера» – еще одно человеческое заблуждение. Либо ты что-то знаешь, либо нет. Черное и белое. Эти слова – дельфинья сеть для человеков – дельфин сможет вытянуть эту сеть, как свадебный поезд, как разум племен. [9] Каждое слово – пародия, и я прошу у вас прощения. Я взываю к вашему милосердию и не собираюсь переходить на личности. Череп знает, что я постоянно перехожу границы дозволенного. Артур меня презирает. Я сам загнал себя в угол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

(прим.переводчика: для русскоязычного читателя ассоциация черное окно – черная вдова может показаться несколько неожиданной, но в английском слова окно – window и вдова – widow различаются всего одной буквой, и поэтому цепочка ассоциаций окно – вдова напрашивается сама собой. – ТП.)

Вернуться

2

(прим.переводчика: может быть, это ж-ж-ж… то есть, этот телевизор… совсем неспроста. Ричард Хелл был основателем панк-группы с таким названием: Television – Телевидение, Телевизор. – ТП.)

Вернуться

3

(прим.переводчика: здесь опять игра слов office – офис и orifice – отверстие. Конечно, можно напрячься, и придумать что-то подобное и по-русски, но при замене слов изменится абсурдный-аллитеративный смысл предложения, что не есть хорошо. – ТП.)

Вернуться

4

(прим.переводчика: в английском слова parrot – попугай и carat – карат созвучны, поэтому фразу «кольцо в сорок попугаев» англоязычный читатель наверняка ассоциирует с «кольцом в сорок карат». В русском переводе я посчитала уместным объединить обе ассоциации в одно слово. – ТП.)

Вернуться

5

(прим.переводчика: Очередная игра слов: в пасаже о гниющих родителях обыгрываются похожие слова parent-родитель и parrot-попугай. Parents rot похоже на par-rot. – МЯ.)

Вернуться

6

(прим.переводчика: в английском equate – приравнивать, считать эквивалентом и equator – экватор более созвучны, чем эквивалент и экватор в руском, поэтому я позволила себе добавить к эквиваленту прилагательное экваториальный. – ТП.)

Вернуться

7

(прим.переводчика: Провокационное, но не лишенное оснований смешение либертэнов с подростками (teens, teenagers) – МЯ.)

Вернуться

8

(прим.переводчика: что и есть череп – МЯ.)

Вернуться

9

(прим.переводчика: Игра аллитераций, смыслопорождающие созвучия: bridal train-tribal brain. Для их сохранения в переводе, пришлось бы пожертвовать смыслом. – МЯ.)

Вернуться