Сергей ВЕСЕЛОВ
МОЙ ПАПА — КИЛЛЕР

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Всем известно, как ученики любят уроки. Вообще не любят.

Зато они обожают перемены, особенно большие.

Поэтому Леха Корольков, ученик с семилетним стажем, должен был бы чувствовать огромное счастье после трех больших перемен, происшедших в его жизни. Они, эти перемены, произошли в одно время, в короткий, так сказать, исторический период — летом, между седьмым и восьмым классами.

Но Корольков вместо радости чувствовал одно большое-пребольшое горе. Тройное горе, как вы правильно догадались.

Ни одна перемена Леху не устраивала. Почему? Да все очень просто. Стоит назвать эти перемены, как все станет на свои места.

Во-первых, семья Корольковых переехала на новую квартиру, которая находилась далековато… на противоположном конце города. Из этого следовало, что Леха лишился своего старого двора и старой, проверенной компании.

Во-вторых, ему, Алексею Королькову, предстояло начать учебный год в новой школе и, понятное дело, в новом классе. А это означало, что и старые приятели-однокласснички также плакали.

В-третьих, Лехе накануне переезда стукнуло 13, и весь новый учебный год он должен был провести под этим зловещим числом.

Глава I
МАТРАС С ПОДМОЧЕННОЙ РЕПУТАЦИЕЙ

«-И очень хорошо, Алексей, что мы скоро будем жить совершенно в другом месте», — часто повторяла мама накануне переезда. Ей до ужаса (мамины слова) надоел этот бандитский двор (также мамины слова), где Леха пропадал целыми днями.

Мама всерьез полагала, что двор в новом микрорайоне окажется не таким бандитским, как прежний. У Лехи на этот счет было свое мнение, гораздо более приземленное, и выражалось оно весьма простыми словами: люди везде одинаковы, и их дети тоже. И оно, это мнение, подтвердилось в тот самый день, когда Корольковы переезжали, только Леха матери ничего не рассказал, а зачем, чтобы она волновалась?

Началось это так. Грузовик укатил, оставив новоселов, их вещи и всю мебель у подъезда. Мама отправилась наверх с ключами, отец и трое его приятелей-сослуживцев, которые помогали при переезде, унесли первый шкаф, а Леха остался внизу присматривать за пожитками.

Он испытывал странные чувства, сидя на скамейке и рассматривая большую кучу вещей перед собой. Вот лежит все богатство семьи Корольковых, выставленное на всеобщее обозрение, думал Леха, незамысловатое, надо сказать, богатство. Ну, телевизор, видак — это не в счет, это сейчас у многих есть, ну, еще двухкассетник «Шарп» — тоже, в общем, ерунда, мыльница… Не впечатляет. Но среди вещей попадались такие, о которых он, Леха, и думать забыл: например, его детский трехколесный велосипед или его кроватка, в которой он спал до шести лет. Да-а, в кроватку он теперь и сидя не поместится…

И зачем все это родители потянули с собой на новую квартиру?

Или подушки с одеялами, свернутые чебуреками, и многое другое, что обычно принято даже от гостей скрывать, — лежит весь скарб теперь под открытым небом, и люди, кому не лень, на него пялятся. Вон какой-то барыга, пошатываясь, вышел пьяный из подъезда, притормозил и таким взглядом окинул кучу, будто стянуть что-то хотел. Леха только пошевелился, и барыгу словно ветром сдуло.

Чужие люди смотрят на вещи и как будто что-то тайное узнают о семье Корольковых и о самом Лехе. От этого ему не по себе. Неловко.

— Слышь, прикурить будет?

Вопрос прозвучал неожиданно, перебив все размышления. Леха мысленно вздрогнул — но лишь мысленно. Давно прошли те времена, когда Корольков с любопытством оглядывался по сторонам после подобных вопросов, адресованных непонятно кому.

— Слышь, сопляк, тебе говорят. Огонь есть?

Во второй раз голос раздался ближе, и у Лехи возникло неприятное подозрение, что обращаются к нему. Корольков и тут не поднял голову — зато его мысли вовсю стали набирать обороты. Первым делом Леха подумал, что это элементарное прощупывание.

Местные пацаны, конечно же, давно узрели новичка на своей территории, они поняли, что новичок сегодня переселяется сюда, и этот двор отныне будет не только их, но и его, — и они послали кое-кого. Послали — чтобы устроить новичку испытание!

Но его назвали сопляком, а так не полагалось. Либо здесь переиграл тот, кого послали знакомиться, либо местная тусовка состоит из одних придурков. Третьего объяснения Леха не придумал.

Во всяком случае, тот, кого называют сопляком, должен быть готов скорее умереть, чем отозваться.

— Слышь…

Скамейка едва заметно качнулась, а голос теперь прозвучал над самым ухом. Поскольку «слышь» было словом вполне нейтральным, Леха решил, что пора ему поинтересоваться личностью своего назойливого собеседника.

Корольков очень медленно, даже лениво поднял голову и как бы случайно посмотрел в ту сторону, откуда долетел вопрос.

Совсем рядом, в каком-то метре от него, стоял длинноволосый парень и нахально ухмылялся. Все в нем, в этом незнакомце, покачивалось: и пряди немытых волос по обе стороны лица, и сам парень, и его нога в рваной кроссовке «Рибок», опиравшаяся на край скамьи и покачивавшая ее. Леха сквозь прореху в пыльном кожзаменителе видел, как шевелится внутри кроссовки большой палец, обтянутый носком.

В руках парень (да какой там парень — пацан примерно одного с Лехой возраста) гордо крутил сигарету.

«Интересно, старики действительно разрешают ему курить?..», «А как долго он клянчил у них свои шмотки?» — замелькали в голове у Королькова различные мысли.

На незнакомце был черный прикид с претензией на крутизну — угольно-черные джинсы, расчетливо надорванные на коленях, и, несмотря на жару, кожаная куртка, густо усеянная заклепками и другими прибамбасами.

«Так, понятное дело. Местный абориген. Хэви-метал. Весь в заклепках, как самолет или как подводная лодка…»

— Молчишь? — пацан указал коричневым сигаретным фильтром на кучу вещей, и уголки рта его при этом опустились. — Не въехал? Столько барахла имеешь, а прикурить нету?

Презрительная гримаса растеклась в ухмылку, с которой клёпаный заглянул Лехе в глаза. Он словно наблюдал, как Леха проглотит прозвучавшие слова.

Ну уж нет!

Леха держался из последних сил, потому что «барахло» задело его даже больше, чем «сопляк», и за самое, что называется, живое место задело. Что же это такое получается? Сидел себе Корольков, никого не трогал, было ему неловко оттого, что всякие семейные вещички выставлены на всеобщий обзор, а тут появляется какой-то придурок и сует нос, куда не надо, да еще обзывает вещи барахлом, а самого Леху — сопляком.

Нет, это не просто абориген. Это ба-аль-шой абориген. Король аборигенов. «Туземец», никогда не получавший нормального воспитания.

— Что — крутой? — как мог спокойно поинтересовался Леха.

Он понимал, что если сейчас поступит необдуманно, то испортит отношения с дворовой тусовкой, представителем которой наверняка является собеседник.

Реакция у клёпаного была такая, что Леха почувствовал все основания гордиться собой. Первая фраза получилась то, что надо, длинноволосый даже рот открыл.

Мальчишка выпрямился, и Корольков увидел у него на груди крылатого Роджера без скрещенных костей, изображенного в кровавых тонах на когда-то черной, а теперь серой, застиранной, майке. У Роджера тоже был открыт рот.

Очередь была за второй фразой, и Леха быстренько ее выдал.

— Закрой пасть, — с воодушевлением произнес Корольков. — И возьми назад «сопляка»… и «барахло», понял?

На физиономии незнакомого пацана появилось задумчивое выражение. Рот он, конечно, закрыл, а потом медленно сунул сигарету в карман и снял рваную кроссовку со скамейки. Что должно было произойти дальше? Леха уже почти догадался. Краем глаза он старался следить за ладонями клёпаного, не сожмутся ли они в кулаки.

Сжались.

…И как только это произошло, Леха вскочил. Абориген, как видно, горел желанием показать, что в этом дворе места новичкам отводятся где-нибудь возле мусорки. Да не на того напал — Леха внутри кипел, а это что-нибудь да значило.

— А хочешь, вставлю?

— А не слипнется?

Последний раз Леха Корольков дрался не так давно — как раз на свой 13-й день рождения. Мама готовила стол для гостей и послала его в магазин, а Леха вернулся без покупок и денег, зато с губами, похожими на вареные сардельки в лопнувшей кожуре. Леха тогда сказал себе: все, детство кончилось. Он хныкал, когда его метелили, но так вести себя он больше никогда не будет. Он не будет бояться, не будет трястись при виде кулака, летящего ему в морду, он будет уворачиваться или выдерживать удар, а потом — давать сдачи и делать это на полную катушку. Только и всего.

…Пацан, похожий на подводную лодку, не стал забирать обратно ни «барахло», ни «сопляка». Вместо этого покрутил головой:

— Ну, шкет… — и безо всякого предупреждения врезал снизу. Леха не успел отклониться и получил под челюсть.

А дальше… На Лехе словно кнопку включили ударом, и он бросился на аборигена, забыв обо всем на дзете — кроме обещания не трусить, данного самому себе. Дальше все пошло кувырком… Абориген был выше и сильней, но высокоманевренный Корольков не позволил сделать из себя мишень.

Уже через пару минут «Рибок» «туземца» зацепился за Лехин матрас, который до поры до времени стоял, свернутый трубкой. Кто-то в общей махаловке задел трубку и сбил ее вниз; бумажный шпагат, которым она была перетянута, лопнул, и матрас развернулся. Полосатый край его аккуратно лег рядом с кроссовкой аборигена, пацан хотел сделать шаг назад, но споткнулся — и полетел пятой точкой на матрас.

— Й-ё-о-о-о-о… — Лехин противник издал звук, какой издает бормашина при долгом сверлении зуба.

Хорошо, что под аборигеном оказался матрас, иначе от удара позвоночник пацана точно вышел бы из его макушки.

Леха округлил глаза, но, сообразив, что противник дышит нормально, метнул взгляд в сторону подъезда — взрослые должны были вот-вот вернуться, а это значило, что с дракой пора было завязывать.

Лехина физиономия, кажется, не пострадала. Не повезло только с языком: Корольков сильно прикусил его во время первого удара длинноволосого. Аборигену повезло меньше — не считая заключительного падения на матрас. Корольков очень удачно навесил ему слева, и теперь рожа металлиста стремительно теряла симметрию как в геометрии, так и в цвете.

Леха перевел дух и сосредоточился.

Через секунду он вспомнил, что еще надо было сделать. Надо было спросить.

— Так как наххёт «хопляка» и «барахла»? — вкрадчиво поинтересовался Леха.

Абориген откинул с лица длинные волосы (лучше бы он этого не делал!) и… промолчал. Он внезапно обнаружил, что сидит в самом центре большого ржавого пятна, которое расплылось по матрасу лет этак десять назад.

Леха также увидел пятно — и ужасно, просто до неприличия густо, покраснел… Этим он выдал себя.

Не нужно было иметь большую фантазию, чтобы понять, откуда взялось пятно, ведь матрас был из той самой кроватки, куда Леха сейчас при всем желании не мог залезть. Да, это был тот самый матрас — на нем Леха почивал первые пять с половиной лет своей многострадальной жизни,

«И зачем родители потянули это барахло на новую квартиру? Лежит оно здесь под открытым небом, и всяк на него пялится…»

А абориген, кстати, и не думал сомневаться, кто сделал пятно на матрасе. Пацан жутко расхохотался и принялся колотить кулаками по тюфяку, словно выбивая пыль…

— Ха-ха-ха! хи-хи-хи! гы-гы-гы! Ой, не могу…

…А потом перестал хохотать так же внезапно, как и начал.

— Обмочился ты, парень, — заявил он голосом гадалки, сообщавшей, что жить клиенту осталось этак с недельку. — Обмо-чи-ился!

Металлист встал, а новосел снова сжал кулаки… Но продолжения не последовало — из подъезда вышел дядя Семен, папин сослуживец:

— Что, Алексей, заскучал небось? А, ты уже познакомился с новым приятелем?

Леха выдавил из себя что-то в том духе, что да, мол… Успел, мол… Абориген тем временем улыбнулся дяде Семену почти по-голливудски.

— Уж мы успели, — сказал мальчишка тем же голосом гадалки. —А сколько еще успеем…

И он ушел, освещая перед собой путь фонарем, поставленным Лехой Корольковым. А перед тем, как уйти, притормозил возле Лехи и тихо прошептал ему — только ему, так, что даже дядя Семен не услышал:

— Ну, Моченый, ты у меня попрыгаешь… У меня здесь все — в кулаке… Так что готовься.

Леха сглотнул слюну, вязкую, как сгущенка. Он не собирался жалеть о том, что произошло. Где-то в душе, конечно, шевельнулась холодная лягушка, но…

Если бы он показал себя трусом, было бы еще хуже.

…Потом Леха, как ни в чем не бывало, помогал взрослым таскать вещи — лишь старался при этом помалкивать, язык нещадно болел. Матрас с ржавым пятном он занес наверх в первую очередь.

Внизу оставались попеременно, чаще всего это была мама.

Родители о драке так ничего и не узнали. Насчет языка Леха что-то такое придумал — мол, прикусил, случается.

Но кое о чем не подозревал до поры до времени и сам Леха. Он не знал, что столкнулся не с кем-нибудь, а со знаменитым Мишкой Кренделем, дважды второгодником, которого боялись двор и вся школа — двор, где теперь Лехе предстояло жить, и школа, куда всего через неделю Королькову предстояло пойти учиться.

Леха не знал, что раньше Крендель чувствовал себя во дворе, как лось в заповеднике, и отпор со стороны какого-то сопляка был для Мишки настоящим потрясением.

И не знал Леха, что именно его рука врезала по Мишкиной физиономии впервые за долгое-долгое время, может быть, даже за несколько лет.

И еще он не знал, что Крендель угрозы свои на ветер не бросает.

Глава II
УТРО СТРЕЛЕЦКОЙ КАЗНИ

Ранним утром первого сентября Леха Корольков, завтракая на кухне, не только поглощал пищу, но и думал. Он размышлял о явлениях, которые бывают один раз в год. Один раз в год сады цветут. Раз в год, в ночь с шестого на седьмое июля, появляется цветок папоротника. По крайней мере, так утверждают очевидцы.

Раз в год, тридцать первого октября, в канун Дня всех святых, в гости к людям жалуют привидения и прочие обитатели потустороннего мира. Об этом наперебой кричат почти все подростковые американские фильмы ужасов.

И раз в год, первого сентября, даже самые распоследние двоечники и разгильдяи идут в школу без мученической гримасы на лице. Они радостно улыбаются и сидят на уроках тихо. Первого сентября даже они запоминают кое-какие наставления учителя.

Леха не был большим двоечником и не числился в черных разгильдяйских списках, вывешиваемых еженедельно в кабинете директора школы. Он был мрачен. На его лице наблюдалось такое же напряжение, какое царит, наверное, в Северной Ирландии или южном Ливане.

— Ты чего такой хмурый? — спросила мама. — Учиться не хочешь? Лето не надоело?

Она допивала кофе, сидя за столом напротив.

— Ма, — протянул Леха. — Как будто не понимаешь. Новая школа, новый класс…

Леха вздохнул. Нет, такими словами ей ничего не растолкуешь… А нормальное объяснение должно начинаться с рассказа о драке, которая произошла в день переезда.

Леха почти забыл давнюю угрозу пацана, но сегодня — вспомнил. Почему сегодня? Может, потому что первое сентября, и нервы с утра напряжены, как бельевые веревки после большой стирки?

Не то чтобы Корольков сидел дома все это время, — нет, он выходил на улицу по разным делам: выносил на помойку мусор, оставшийся после ремонта, бегал за хлебом в магазин… Но с длинноволосым аборигеном он больше не сталкивался.

Обо всем этом маме не расскажешь. Лучше вообще не открывать рот на эту тему.

В дверях кухни появился отец. Он только что проснулся и потому почесывался и позевывал. На нем были трусы и майка.

— Леха, Аня… Вы тут? А где мои очки? — Аня — так звали Лехину маму. Анна Ивановна.

— На холодильнике, — ответил Корольков-младший.

Отец вооружился очками.

— Как дела, герой? — спросил он у Лехи, внимательно рассматривая его. — Настало для тебя утро стрелецкой казни? В школу идешь?

— Иду, — недовольно отозвался Леха. — Доем и пойду.

— А уроки выучил?

— Выучил, па, — Леха совершенно серьезно кивнул.

Эту шутку отец повторял каждый год первого сентября.

— Па, — вспомнил Леха, — возьми у дяди Семена какой дюдик или триллер, посмотрим вечером…

— Дюдик, триллер, — отец покачал головой. — Не о том думаешь…

— Думай, Алексей, о новом кол-лек-ти-ве! — назидательно сказала мама. — Сегодня ты должен зарекомендовать себя!

— Да кому я там нужен? — с ненавистью воскликнул Леха. — Тоже мне… Лучше бы я в старую школу ходил! На метро бы ездил! На час раньше вставал!

— Чепуха, — металлическим голосом произнес Корольков-старший. — Полная чепуха. Дети везде дети. Они тебя прекрасно примут.

Леха вздохнул: и отец туда же. Ох уж эти взрослые, что они понимают?

Мама тем временем привстала и выглянула в окно. Когда она обернулась, ее глаза сияли, и Леха понял: сейчас он что-то услышит. Что-то такое, что приободрит его — конечно, в мамином понимании.

— Наверняка у тебя в школе будет та же компания, что и во дворе! — торжественно заявила мама. — Посмотри, дети из нашего и соседних домов — все идут в твою школу.

Леха едва не подавился бутербродом. Мама попала в самую точку. Новость ужасно обрадовала.

Интересно, в какую школу ходит абориген? Ходят ли вообще аборигены в школу? Леха предпочел бы, чтоб не ходили. Но пацан имел явно школьный возраст, жил не в дикой Австралии и потому должен был учиться.

— Ты посмотри, посмотри, — настаивала мама.

Леха уныло посмотрел. Ну и что? Действительно, из восемнадцати подъездов, выходящих во двор, выливалось восемнадцать ручейков, которые соединялись в широкую реку — она текла по дорожке, вымощенной плитами, прямо к зданию школы. Леху это удивило… но он поднял глаза и увидел, что к окнам прилипли родители, которые вовсю махали руками и подмигивали своим отпрыскам.

Где среди этих родителей предки того пацана в кожаной куртке? Где внизу сам пацан? Интересно, сошел ли у него синяк?

— Да, мама, в школе будет та же компания…

Мама безоблачно улыбнулась, сделала заключительный глоток и поставила пустую чашку на стол.

Алексей вздохнул и снова посмотрел в окно. Новая школа притягивала взгляд. Она стояла не так уж и далеко — прямо напротив дома, где поселились Корольковы. Три новых пятнадцатиэтажных дома образовывали букву П, внутри которой находился двор, а школа как бы запирала выход из этой буквы П.

— Все пути упираются в нее, — вдруг пробормотал Леха.

— Что? — не расслышав, спросила мать. Она уже убирала со стола.

— А? — Леха отвлекся от своих мыслей. — Нет, ничего.

Мама вытерла руки, глянула на часы и в зеркало, которое висело на кухне.

— Ну, ты готов? — спросила мама. — Пойдем.

— Куда? — встрепенулся Леха.

— Как куда? — удивилась мать. — Без четверти восемь! В школу!

— Это зачем еще?

— Надо, — сказала мама.

Сердце у Лехи упало. Мама вознамерилась сегодня его сопровождать. Ужас! Как будто ему в школе мало будет своих проблем, теперь прибавится еще и эта — мама поведет его, словно он какой-нибудь первоклашка!

— Ну к чему это, мама? — бросился уговаривать Леха. — Ты ведь уже ходила в школу, записала меня в 8-й класс «Б».., Ну да, в 8-й «Б» — я это отлично помню. Неужели я один не найду дороги?

— Сам понимаешь, — сказала мама, обувая туфли в прихожей, — должна же я быть уверена… Но ты не волнуйся, Алексей, — торопливо добавила она, видя, что сын немного нервничает. — В классе я не буду появляться. Я только скажу Маргарите Игоревне…

— Маргарите Игоревне? — растерянно повторил Леха.

— Алешка, не спорь, — донесся голос Королькова-старшего из ванной. — Мать лучше знает…

— Вообще Маргарита Игоревна ведет географию, а еще это твоя новая классная руководительница, — со знакомой безоблачной улыбкой пояснила мать. — Вот видишь, а ты и не знал. Мы подойдем к ней, я скажу, что ты — Алексей Корольков, и все. Дальше будешь один… Ну, ты готов?

Леха был готов. Он был готов еще вчера.

Если откровенно, он был готов еще неделю назад, после своего дурацкого знакомства с местным аборигеном.

— Вперед, — сказала мама. — И не забудь цветы!

Цветы.

Нет, Леха ничего не имел против них, цветы полагалось дарить женщинам на 8 Марта, ко дню рождения, да и просто так, наконец. Леха понимал, что учительнице приятно будет получить букет к началу учебного года. Но цветы в сочетании с мамой, которая конвоирует тебя в новую школу первого сентября…

— Линейку для восьмиклассников отменили, — сказала мама. — Ростя, не знаешь, почему?

Ростя — это так мама называла Лехиного отца.

— Экономят, — сказал отец уже из уборной. — У нас теперь со всем так — что не дает дохода, подлежит уничтожению, —г Послышался шум спускаемой воды.

Леха молча взял букет. Спорить с родителями было бесполезно. Лучше держать рот на замке и терпеть — как терпит любой настоящий мужчина в обстоятельствах, которые ему не по душе. Буду настоящим, просто решил Леха.

На плече у него болталась школьная сумка, а в руке он сжимал пять гвоздик, три белые и две красные. При этом Лехе казалось, что несет он в школу не цветы, а большой и тяжелый крест.

Целеустремленная мама шла в четырех-пяти шагах впереди, а он прилагал все усилия, чтобы ее не догнать и не пойти с ней вровень — потому что надеялся выглядеть в глазах окружающих самостоятельным.

И все было бы неплохо, если бы мама поминутно не оглядывалась и не напоминала:

— Алексей, шире шаг! Осталось пять минут! Алексей, не отставай!

Леха злился…

Дорога была короткой. Школа приближалась, вырастала на глазах, вознося в небо свои могучие серые стены. Она была похожа на средневековый английский замок Камелот, куда добровольно стекались рыцари, плененные в боях королем Артуром, хозяином замка, и отпущенные им под честное слово быть в замке ровно в восемь ноль-ноль первого сентября.

Одно Леху пока утешало — в разношерстном потоке школьников он не замечал длинноволосого аборигена, встречи с которым желал меньше всего.

Мама поднялась по ступенькам на школьное крыльцо, остановилась у двери и оглянулась. Под ее выразительным взглядом Леха перешел на рысь и быстро вбежал на крыльцо.

— Ма, — Леха предпринял последнюю попытку освободиться, — а тебе еще не пора на работу?

— Я предупредила вчера, что могу задержаться, — отрезала мама. — Перестань, Алексей… Веди себя как восьмиклассник.

Леха кивнул. Как она не понимает, что в первую очередь сама и мешает этому?

— Кого я вижу? — внезапно раздался голос. — Моченый пришел в школу. Моченый — восьмиклассник.

Леха как ужаленный обернулся. Так и есть — случилось самое страшное. Это был тот самый длинноволосый абориген. Он, видно, шел следом и вот — догнал их.

На этот раз, по случаю первого сентября, длинные волосы аборигена были перехвачены на затылке резинкой. Кожаная куртка уступила место джинсовой — новенькой «Райфл-супер» с четырьмя звездочками.

Леха первым делом посмотрел: как там насчет синяка? Фингал был на месте. Он по-прежнему украшал правую скулу аборигена, хоть немного и уменьшился за неделю. И синего в нем поубавилось, зато добавилось зеленого. Пацан даже попытался замаскировать его — оставил свисать со лба длинную прядь волос.

— Еще живой? — прошипел абориген. — А ты, Моченый, оказывается, маменькин сынок?

Леха быстро опустил руку с цветами — не хватало, чтобы абориген прошелся еще и в их адрес. Что-нибудь вроде того, что в школу с цветами ходят только девчонки.

Пацан хотел прошмыгнуть перед Лехи-ной мамой, но та преградила ему дорогу.

— Мальчик, ты как себя ведешь? — строго спросила она. — Тебя не учили в школе — старших надо пропускать?

Абориген засопел, а мама продолжала:

— Ну и дети пошли… Алексей, что ты стал? Мы опаздываем! — и она первой зашла в школу. А Леха сжал зубы и прошмыгнул мимо аборигена за ней…

И вновь он следовал за матерью, теперь по вестибюлю — а за ним прыгал «туземец» и шипел на все лады:

— Ну, Моченый… Конец тебе, Моченый… Уж теперь точно, конец… Маменькин сынок обоссанный…

Лехина мама этого шипения не слышала, она все так же шагала впереди, и, видимо, думала о словах, которые скажет училке, как ее… Маргарите Игоревне, когда Леха будет преподносить ей цветы.

Корольков мужественно терпел, пока не услышал «обоссанный». После этого он резко развернулся и схватил аборигена за грудки.

— Слушай, думаешь, я тебя боюсь? А как насчет второго фингала?

Так получилось, что мама секундой раньше завернула за угол и ничего не заметила.

В правой руке Королькова по-прежнему был букет, и когда Леха сжал этой же рукой отворот джинсовки, самая длинная гвоздика поломалась. Леха краем глаза проследил, как цветок падает на пол.

— Так ты понял? — быстро выдохнул Корольков в лицо аборигену.

Пацан пробормотал что-то вроде: «Моченый» — и растерянно оглянулся. Мимо них торопливо простучала каблучками какая-то девчонка. Как показалось Лехе, рыжая.

— Ты понял? — требовал Корольков ответа. — Понял, мразь, что я тебя не боюсь?

— Пусти, придурок, — зашипел —задергался абориген, — хуже будет!

Леха и «туземец» сцепились, как детали в конструкторе «ЛЕГО»

— Ты понял? В следующий раз меня увидишь — на другую сторону улицы переходи!

Парень так ничего и не успел ответить Лехе — внезапно оба услышали истошный крик:

— Алексей! Прекрати сейчас же! Алексей!

Леха оглянулся… Справедливая ярость еще клокотала в его груди… Но к нему на всех парах неслась мама. Она была красной от гнева.

Абориген нахально воспользовался моментом и, дав Королькову под дых, вырвался из его объятий. Леха опешил от такой подлости, но догонять противника не стал — рядом была мать, да и пацан в одну секунду смылся, просто как в воду канул.

Мама приблизилась к сыну медленно и немного торжественно. Она почти успокоилась, ведь Леха не собирался давать стрекача.

— У меня нет слов, — заявила мама, но тут же нашла их и продолжила: — Подумать только, он хотел идти в школу один! — Мама, сердясь, говорила о Лехе в третьем лице. — Да если бы я не пошла, вы бы тут поубивали друг друга! Что, нет?

Леха не спорил.

— Поубивали бы, — покорно согласился он, — друг друга.

— Кто это был? — спросила мама.

— Один мой старый приятель, — быстро ответил Леха. Большего маме знать не следовало.

Мама не стала вдаваться в подробности, откуда в новой школе у сына мог взяться старый приятель. Она потянула Леху на второй этаж, где по расписанию вот-вот должен был начаться урок 8-го «Б». Леха все время молчал. По опыту знал — начнешь оправдываться, хуже будет.

— Бандит, сущий бандит, — причитала мама. — Только я стала подниматься по лестнице, хватилась — нет его! Где, думаю? А он на мальчика напал! Хороший такой мальчик, аккуратный, в новой куртке…

— Я никого не трогаю, — не выдержал Леха, — если меня не трогают.

— Ты врешь, все ты врешь! — возмутилась мама. — Я же видела, кто кого за грудки хватал!.. Ну ладно, — она перевела дух. — Так и знай, я все скажу отцу. Он тебе дома всыплет.

Отец? Дома всыплет?

Леха хмыкнул. Ничего отец ему не сделает, это уж как пить дать, потому что с работы поздно придет. И вообще, отец у него — интеллигент.

Тут прозвенел звонок.

— Ну вот, опоздали! Из-за тебя опоздали, понимаешь? — Мама притопнула ногой и… заплакала. — Обещай не драться, Алексей, слышишь?!

— Обещаю, — глухо сказал Леха. Он не мог спокойно смотреть на мамины слезы.

— Ну ладно, — мама всхлипнула и бегло осмотрела сына. — Пойдем… — Но через два шага она увидела растрепанный букет и ахнула: — А гвоздика? Ты поломал ее?!

Вместо праздничного букета из пяти цветков Леха теперь держал похоронный, из четырех… Еще один прекрасный символ начала учебы в новой школе.

— Горе мое, давай сюда… — почти простонала мама.

Она забрала красный цветок, и у Лехи осталось две белые гвоздики и одна красная. С таким урезанным букетом он и подошел к двери своего класса.

Мишке Кренделю, грозе двора и школы, было не по себе — у него на первое сентября были намечены обширные планы, а этот сопляк, маменькин сынок, их нарушил. Как? Просто повстречался на пути — и готово. Алексей…

И ведь второй раз плевал Мишке в душу этот маменькин Алексей. Что-то уж слишком часто. А он, Мишка, с ним еще и за первый раз не расквитался-

Ничего. Это не заржавеет. Крендель обязательно превратит его в один большой и ходячий синяк — скорее всего, при очередной встрече. Как там говорится — Бог троицу любит? Только все нужно обставить подобающим образом, чтобы ничто не помешало, как в первый раз или сегодня утром.

Расквитаться было за что.

Неделю назад Крендель приобрел «украшение», которое вынудило его на несколько дней запереться дома. Потом Мишка стал появляться во дворе — после девяти вечера, когда темнело.

Он надевал черные очки, в которых почти ничего не видел — попробуйте носить солнечные очки вечером, при тусклом свете фонарей! Он изо всех сил напускал на себя крутой вид, выдавая очки за последнюю моду сезона — именно черные, именно в вечернее время. Когда все-таки дружки заметили фингал под его глазом, он на ходу выдумал страшную, леденящую душу историю: оказывается, к его отцу, который жил отдельно от них с матерью, на днях приходил сводить счеты некий старый знакомый по имени Бэдя, который сидел и вот недавно вернулся. Крендель утверждал, что гостил у отца как раз в то время, когда Бэдя нанес визит.

Все знали, что Мишкин отец, прокурор, расследует какие-то крутые дела.

О том, что произошло дальше, Мишка рассказывал очень мало и очень скупо. Бэдя и Мишкин отец разговаривали, но не поняли друг друга… Мишка бросился на помощь к отцу и получил эту боевую рану.

«Боевая рана» — это звучало гораздо красивее, чем «фингал».

В конце рассказа Мишка как бы невзначай заметил:

— Бэдя не один был, а с корешами.

Это вообще сняло все вопросы — стало ясно, что оба Кренделя сражались, как гладиаторы, но куда ж ты попрешь против корешей?

— Так они от вас не отстанут, — прошептал, захлебываясь, слабонервный Цыпа, один из слушателей Кренделя. — Твой пахан Бэде отходного не дал.

— Цыц, придурок, — лихо сплюнул в ответ Крендель. — Повязали мы с папаней всех… В «Матросской тишине» сейчас Бэдя.

Слушатели Мишки, его личная узкая тусовка, не вникали в подробности. Они допускали, что с Кренделем могла произойти подобная история. Когда отец крутых бандюг пасет, сынок разве может быть в безопасности?

Короче, в своей компании Крендель как-то выкрутился. Имя отца помогло. У Мишки даже возникло подозрение, что фингал поднял его авторитет.

Но не все во дворе относились к Мишке так, как его личная тусовка. Например, в доме напротив жила одна рыжеволосая девчонка, которая громко фыркнула, услышав о его боевых приключениях, и объявила во всеуслышание:

— Заливает, как всегда!

Рыжеволосой о героизме Кренделя доложил не кто иной, как Цыпа (не будем говорить об этом громко) по заданию самого Мишки. Цыпа жил в одном доме с рыжеволосой и присматривал за ней — также по заданию Кренделя, — а потом рапортовал о своих наблюдениях атаману.

Если бы в масштабах двора кто-то задумал провести конкурс красоты, первое место, несомненно, было бы забронировано за рыжеволосой. Крендель был в этом уверен. А поскольку он без скромности считал себя местным королем, его тянуло к местной королеве.

Именно эта рыжая девчонка пробежала мимо Кренделя, когда на нем в вестибюле школы повис маменькин сынок.

Мишка обязательно остановил бы ее — ого, встреча, несомненно, получилась бы очень интересной, визгу было бы на всю школу… Но, заметив рыжеволосую, Крендель повел себя совершенно непривычно. Он не ждал такого от себя. Он… смутился. Наверное, так он смутился впервые в жизни.

А потом Крендель увидел вопящую в истерике маму, спешащую к своему сынку, и с большим удовольствием сделал ноги. Стряхнув с себя Моченого, он в два прыжка заскочил в столовую, дверь которой спряталась за углом гардероба, пересек по диагонали пустой зал, распахнул другую дверь, сломя голову побежал по лестнице на второй этаж…

Он вспомнил! В этом году он должен был учиться с рыжеволосой в одном классе! Да, его снова оставили на второй год — он шел второй раз в восьмой класс, — но и в этом, оказывается, были свои несомненные плюсы. И вот о чем Мишка думал с самого утра: а что, если как бы случайно занять место поближе к ней, к рыжей? Уж тогда она от него наплачется, будьте уверены…

Идея была что надо, и Крендель мчался в школу. Но на пути ему встретился Моченый вместе с мамой, и эта замечательная идея выскочила у Мишки из головы.

«Ничего, маменькин сынок за это заплатит».

Взлетев на второй этаж, Мишка снова вспомнил о своей идее и помчался вперед…

Он появился в классе одновременно со звонком. Мишка сразу увидел рыжеволосую — и понял, что опоздал. Везде вокруг нее, как грибы, торчали однокласснички, они давно заняли все самые близкие, и не такие близкие, места и теперь корчили рожи и разве что не повизгивали от счастья.

Мишка застыл у порога. Ему ничего не стоило вытянуть какого-нибудь сопляка за шиворот с теплого местечка, но он не мог этого сделать. Не та была ситуация.

— Ха! Металл суров! Крендель! Во, блин!!! Греби сюда, у меня свободно! Давай…

Это оказался Блэкмор, один из Мишкиных дружков. На чуть вытянутой физиономии приятеля был написан откровенный восторг, и Мишка растянул губы в ответ. Но в душе Крендель был готов четвертовать дружка.

Когда пришла учительница, Мишка мрачнее тучи сидел за партой с Блэкмором.

Глава III
НЕ БОЛЬНО, НО ТЕРПЕТЬ НУЖНО

На двери класса Леха увидел табличку: «КАБИНЕТ ГЕОГРАФИИ». Нельзя сказать, чтобы за дверью стояла полная тишина, но и уж очень сильно там не шумели. Галдеж был каким-то умеренным.

— Хороший класс, — сказала мама. — Учительницы нет, а дети почти не шумят.

Лехе подумалось как раз наоборот: учительница есть, а дети всегда так шумят у нее на уроках.

— Алексей, приготовься, — сказала мама и покачала головой. — Жаль, звонок уже был… — Она осторожно приоткрыла дверь.

Леха глубоко вздохнул, чувствуя, как душа уходит в пятки… нет, куда-то еще дальше. Он изловчился и заглянул матери через плечо.

Он увидел что-то среднее между его и маминым вариантами: училка сидела за столом и что-то писала в классном журнале, а урок, по-видимому, еще не начинался.

Леха рассмотрел первые ряды парт.

Там, конечно, сидели девчонки.

Леха вытянул шею, стремясь заглянуть поглубже. Во вторых и третьих рядах он заметил несколько мальчишечьих физиономий — и с облегчением улыбнулся. Почему-то секундой раньше ему показалось, будто 8-й «Б» целиком состоит из девчонок.

Вот был бы ужас.

А что? Мама вполне могла устроить ему такой сюрприз — чтобы не рос разгильдяем, и вообще. У девчонок всегда в избытке водилась дисциплина, а Лехе ее, по словам родителей, хронически не хватало.

Мама снова потянула за дверную ручку, дверь предательски скрипнула. Девчонки на первых партах, как по команде, обернулись на звук — и Леха отскочил от двери, словно ошпаренный. Мать удивленно посмотрела на него — но в следующую минуту она уже улыбалась и делала знаки учительнице, чтобы та вышла.

— Здравствуйте, — сказала мама, когда училка появилась в коридоре.

— Здравствуйте. — Училка ответила неожиданно низким голосом и прикрыла за собой дверь. Шум стал глуше, словно на магнитофон положили подушку.

Возникла пауза — мама вспомнила, что держит в руках гвоздику, и смутилась, не зная, что с ней делать.

— Разрешите представиться, — растерянно пролепетала мама. — Корольков Алеша.

Училка удивленно вскинула выщипанные бровки:

— Что? Э-э-э… А вас как зовут? Что-то было в ней такое, из-за чего Леха вполне мог представить ее отдающей строевые команды.

— Анна Ивановна, — сказала мама. — Ой… Я к вам насчет сына. Помните? Он должен учиться в вашем классе.

Училка с пониманием кивнула, и тут Леха выступил на первый план.

— Это — вам! — сказал он, протягивая букет. И еще ему захотелось добавить что-то такое, житейское, чтобы разогнать неловкость, и он ляпнул: — Мы сработаемся!

— Алексей, как ты можешь! — не выдержала мама.

— Ничего, ничего, — пробасила училка и с интересом уставилась на нового ученика. — А ты, Корольков, почему это в первый день опаздываешь? Ну-ка, марш в класс!

Вот тебе и Маргарита Игоревна.

Как только она взяла цветы, у Королькова с души будто камень упал. Он почувствовал себя помолодевшим лет этак на пяток и даже захотел вместо класса отправиться в ближайшую песочницу.

Но нет, дудки! Перед Лехой уже была открыта дверь — кто-то скажет, гостеприимно, а по Лехиному мнению, словно акулья пасть, — и он, Корольков Алексей Ростиславович, должен был сейчас.

За шаг до порога Леха рассудил: быть представленным новому классу — это не больно, но минут пять придурком себя чувствовать придется. Это значит, стоять у доски с глупым видом и ждать, пока тебе не определят место на грядке, не воткнут туда и не забудут.

Что ж, ничего страшного, придется потерпеть.

И он появился на сцене. Под хихиканье девчонок на первых партах и взвешенное по-хмыкивание пацанов на последних.

Да уж. Кем-кем, а придурком он почувствовал себя сразу. И не простым. Леха оказался форменным придурком, потому что на нем, единственном из всего 8-го «Б», была школьная форма.

(«Ты должен выглядеть человеком! — твердила мама. Она привезла эту форму из какой-то командировки, то ли из Брянска, то ли из Смоленска. — Это тебе не просто так, это твоя рабочая одежда\»

Леха знал, что в школьном, пиджаке не один и не два кармана, а целых пять, а в штанах — еще три; всего — восемь, по всем этим карманам при желании можно много чего замечательно рассовать. Потому он и не особенно спорил насчет рабочей одежды.

Галдеж стих, и тридцать пар глаз оценивающе вонзились в новичка.

— Знакомьтесь, дети, — бархатным голосом объявила училка. — Корольков Алексей, будет заниматься с вами… С нами-..

— Моченый, — вдруг отчетливо донеслось с задней парты.

Моченый?

Леха вжал голову в плечи и остолбенел. Потом он признался себе, что страшно растерялся в эту минуту… Абориген! Неужто он? Откуда здесь взялся?

— Крендель! — рявкнула географичка командирским голосом. — Сегодня ты сам новичок, не забудь!

И если ее возглас напомнил громовой раскат, то вслед ему обрушился настоящий хохочущий ливень — впрочем, кратковременный, по воле той же Маргариты Игоревны.

«Крендель. Ну и фамилия… — думал Корольков. — И кликуху придумывать не надо».

Конечно, это был он, абориген в новой джинсовой куртке «Райфл-супер», четыре звездочки, это его башка торчала где-то там, на Камчатке! Ясно, они оказались в одном классе. Им теперь и к одной доске выходить, и одни контрольные решать, и… Короче, все прекрасно.

Правда, никто в классе не понял, почему это Крендель так странно обозвал новичка. «И на этом спасибо», — подумал Леха.

— Куда мне тебя посадить, Корольков? — протрубила Маргарита Игоревна. — А, понятно, есть тут одно теплое местечко… Трушкин!

Вскочил щуплый чернявый мальчишка с тонкой шеей. Он сидел один за партой.

— Трушкин, — ласково проворковала училка. — Принимай нового соседа…

— А он не… — волнуясь, начал Трушкин.

— Помолчи, — оборвала его училка и продолжила прежним ласковым тоном: — Видишь, и у тебя, Трушкин, сосед появился. А то все один да один… Корольков! Занимай место, что стоишь?

Лехина мама, Анна Ивановна, все еще не могла уйти на работу и наблюдала за происходящим через дверную щель. Ее глаза были круглы — но не от страха. «Эта Маргарита Игоревна умеет держать дисциплину, — восхищенно думала мама, — на нее можно положиться».

В каком-то кино Леха видел, как дебелая, свирепого вида училка ходит по рядам, помахивая длинной указкой, а на ее носу подрагивает пенсне. Училка ходит, ученички сидят, не шелохнутся, и она говорит: «Мол-чаль! Путешь имель твойка — путешь пови-сайт! Немношко пух-пух!» — ну и все такое, в этом роде. Кажется, не училка это была, а толстый фашист в галифе, который допрашивал героических подпольщиков или кого-то еще… Неважно. Главное, что училка в пенсне (или толстый фашист) как две капли воды походила на Маргариту Игоревну, классную руководительницу 8-го «Б».

Дисциплинка на ее уроках была что надо. У нее это называлось «держать класс», и она это умела как никто другой, так даже директор школы не умел. Во время прошлогодних проверок, например, ее класс, в те времена 7-й «Б», всегда ставился в пример. Поэтому сейчас к ней и попал Крендель. От него плакали другие учителя, но Маргарита Игоревна клятвенно заверила директора школы, что уж она плакать от Кренделя не станет.

Леха Корольков был не в курсе этих событий — он даже представить себе не мог, к какой грозной училке попал.

Первый урок оказался чем-то вроде классного часа, и Маргарита Игоревна негромко и усыпляюще рассказывала о требованиях к восьмиклассникам в новом учебном году. Посидев пять минут тихо, Леха обратился к соседу:

— Как звать?

Тот как-то съежился в ответ. «Вообще, он какой-то дефективный», — подумал Леха.

— Чего вылупился? — прошептал Корольков с улыбкой. — Как звать? Или ты немой?

Вместо ответа сосед полез в карман и вытащил оттуда очки в металлической оправе. Водрузив их на нос, пацан посмотрел на Ле-ху — но снова промолчал.

Корольков решил взять инициативу в свои руки.

— Я — Леха, — сказал он и протянул над партой руку, чтобы обменяться с Трушки-ным солидным мужским рукопожатием. Но тот вздрогнул так испуганно, словно Корольков хотел до него дотронуться оголенным проводом. Очки слетели с его носа, и пацан замахал руками, пытаясь их поймать.

Тут что-то изменилось. Ага, Леха понял: это замолк бас Маргариты Игоревны.

Сосед по парте облегченно вздохнул — ему удалось поймать очки на лету.

— Трушкин, — взволнованно протрубила учительница. — Слушай, Трушкин, я тебя не узнаю…

Чернявый пацан проворно сложил руки на парте, словно первоклашка.

Маргарита Игоревна с ее баритоном наверняка обладала даром внушения. Стоило ей произнести несколько слов в адрес Лехиного соседа, как тот впал в гипнотический транс.

— Вот так-то, Трушкин, — удовлетворенно улыбнулась Маргарита Игоревна. — Так-то лучше. И ты, Корольков… тоже.

Что — «тоже»? Леха не понял. А Трушкин несколько раз быстро кивнул, словно кот из мультика «Том и Джерри».

И вот тут Леха почувствовал, что класс держат железные лапы. А как же тот шум, который они слышали с мамой? Слуховой обман? Нет, тогда географичка лишь засучивала рукава на своих железных лапах.

Парты выстроились перед Маргаритой Игоревной в колонну по три, шестью шеренгами. Леха сидел за третьей партой, в ряду у стены, а голова Кренделя торчала над последней партой среднего ряда. Плохо, когда враг находится за твоей спиной… Леха чувствовал себя очень неуютно, но скоро успокоился. Провокаций со стороны Кренделя можно было не опасаться — по крайней мере, пока звучит генеральский голос Маргариты Игоревны.

Постепенно Корольков начал осматриваться. В 8-м «Б» учился обычный среднестатистический народ, состоящий из интересных личностей и не очень. Интересной личностью Леха признал, например, рыжую девчонку в ряду у окна, она Королькову напомнила — ну да, Аллу Пугачеву, только в молодости. Или Ирину Аллегрову — тоже в молодости. Волосы у этой девчонки были даже не рыжие, а скорее золотистые, глаза — пронзительно-голубые, платье — зеленое… Яркая особа, ничего не скажешь.

Из не очень интересных личностей первое место занял, конечно, Крендель. Второе, и последнее, место Леха отдал худому и вертлявому мальчишке в красно-черной турецкой рубашке, соседу Кренделя. Рожа этого вертлявого постоянно складывалась в какие-то зверские гримасы, как складывается гуттаперчевая игрушечная маска. Крендель что-то нашептывал соседу, тот корчил рожи…

Корольков вздрогнул — сосед Кренделя вдруг поймал его взгляд и презрительно сузил глаза. А ведь обитатели последней парты в среднем ряду вполне могли говорить и о нем, о Лехе, — что означали, в таком случае, эти кровожадные гримасы?

Леха отвернулся, решив оставить знакомство с классом на потом.

…Географичка в конце классного часа устроила перекличку — видно, для того, чтобы лишний раз заглянуть подопечным в глаза. Вызванные вскакивали со скоростью лезвия пружинного ножа. Корольков поднялся не столь стремительно, и Маргарита Игоревна в наказание несколько секунд разглядывала его — просто разглядывала, ничего более.

Из переклички Леха узнал, что аборигена зовут не просто Мишка Крендель, а его соседа Вадим Дроздовский, что рядом сидит не просто Трушкин, а Слава Трушкин. Узнал Леха и странное имя рыжеволосой девчонки — Анжела Жмойдяк.

Прозвенел звонок.

— Не бегать! — пригрозила Маргарита Игоревна и вышла из класса, напомнив еще, что они остаются здесь и что вторым уроком будет география.

У Лехи мелькнула мысль, что на перемене ему так или иначе бегать не придется. Ждут его, судя по всему, более крутые дела. Какие? Не иначе, очередная серия драки с Кренделем.

Он вздохнул и, не вставая, повернулся на девяносто градусов. По проходу медленно, какой-то загадочной походкой, двигался Крендель. Легок на помине! За ним шел Дроздовский.

Когда Крендель оказался рядом, Леха встал.

— Ну, так и будем резину тянуть? — спросил Корольков глухо. — А то давай…

— Не сейчас, — равнодушно ответил Крендель, — и не здесь. Жди, Моченый, успеешь…

У Лехи потемнело в глазах.

— Ты меня, — начал он, — ты…

В классе в одну секунду наступила томительная тишина. Леха уже был готов рвануться в бой — но прежде он хотел сообщить, что Крендель назвал его Моченым последний раз в жизни.

Тут вмешался Дроздовский.

— Отвали, — хрипло бросил он и толкнул Леху. Тому пришлось опуститься на сиденье. — Пошли, Мишка.

И они вышли из класса.

Тишина, сохранявшаяся несколько секунд, снова сменилась ровным гулом, нормальным для любого класса во время любой перемены. Леха огляделся — все делали вид, будто ничего не произошло, отворачивались.

А рыжая Анжела Жмойдяк — посмотрела внимательно.

Выпендривается.

Леха опустил голову. Радоваться было нечему.

Глава IV
РАССКАЗЫ СЛАВКИ ТРУШКИНА

Злость и досада скоро прошли, и Леха поднялся из-за парты. В коридоре он нашел Славку Трушкина, который сидел на батарее парового отопления и с растерянным видом рассматривал свои очки.

— Что, разбил? — спросил Леха, останавливаясь рядом.

— Погнул, — вздохнул Трушкин и спрятал очки в карман. — Ничего, дома еще есть. Старые.

— Ух ты, — восхитился Леха. — Так ты что, отличник?

(В старой школе Леха привык, что все отличники — очкарики, и наоборот.) Но Славка помотал ушастой головой.

— Не-а. У нас в классе только Жмойдяк и эта, как ее, Трубецкая, что за одной партой с Анжелкой сидит…

— А не знаешь, куда Крендель побежал? — перебил Леха.

Трушкин моментально насторожился и пристально посмотрел на Королькова.

— Зачем он тебе, дурак этот?

— А ты что, его не любишь? — насторожился Леха.

— Да кто ж его любит? — внезапно разволновался Трушкин. — Дурак, он и есть дурак. — Славка вздохнул. — Он тут всю школу… Знаешь, где держит?

— Знаю, — хмыкнул Леха. — В кулаке. — Он помолчал и спросил подозрительно: — Меня, что ли, утешаешь?

— Нет, — ответил Трушкин. — Только ты все равно не переживай. Не ты первый, не ты последний. — Трушкин явно имел в виду сцену, которая минуту назад произошла между Корольковым и Кренделем. Он, Трушкин, сидел тогда рядом с Лехой — тише воды, ниже травы, а когда Леха очнулся от раздумий, Трушкина рядом уже не было.

Корольков не выдержал:

— Это я-то буду переживать? Ха! А ты фингал видел?

— Какой фингал?

— У Кренделя… Моя работа.

— Что?!!

Леха принял очень скромный вид. Вот так, по-видимому, и должен выглядеть настоящий герой: уж если что-то сделал, так сделал, замалчивать подвиг не станет, но пусть только кто-нибудь попробует обвинить его в хвастовстве…

— Он же тебя уроет, — мотал головой Славка. — Он всем рассказывает совсем другое. Мол, у его отца были разборки…

— Какие такие разборки?

— Ну… крутые разборки. Как в фильмах. — И Славка сообщил все, что слышал о встрече обоих Кренделей с ужасным Бэдей.

— Трендеж это, полный, — рассердился Леха. — Это я Мишке фингал поставил, в первый же день, когда мы переехали… — И он тоже рассказал — свою историю. Разумеется, без упоминания о матрасе и пятне.

Славка слушал, раскрыв рот.

— Я тебе не завидую, — сказал он в конце. — Держи лучше язык за зубами.

— Может, еще расскажешь, чего я должен бояться? — Корольков нахмурился. — Вообще, кто он такой этот Крендель?

— Хорошо, — ответил Трушкин, — расскажу.

Но тут прозвенел звонок на урок.

Мишка со своим дружком, запыхавшиеся, появились за секунду до училки. Леха вспомнил, что в коридоре он их не видел. И где у них были дела?

Крендель и его приятель Вадим Дроздовский, по кличке Блэкмор, обежали на перемене чуть ли не всю школу, чтобы предупредить нескольких своих дружков, учащихся в разных классах, что сегодня их всех ждет работа.

— Какая работа? — поинтересовался здоровый и туповатый Колька Череповец из 9 «А» класса. Колька, которого все звали Черепом, учился вместе с Кренделем в прошлом году. Череп до сих пор с радостью был готов во всем подчиняться Мишке.

— Нужно встретить одного новенького, — начал разговор Блэкмор.

— Замочить Моченого, — загадочно произнес Мишка. — Собираемся после пятого урока. Ты знаешь, где.

Череп замыкал список тех, кого нужно было предупредить. Мишка Крендель и Блэкмор перебросились с ним еще парой фраз, после чего во все ноги припустили назад — если бы они опоздали к началу урока, то Маргарита Игоревна устроила бы им сейчас примерно то, что они сами хотели сделать позже с маменькиным сынком.

Славка Трушкин стал рассказывать о положении дел в классе и во дворе не раньше, чем кончилась география. Он выдавал информацию малыми порциями, делая между этими порциями большие перерывы, во время которых вовсю строил из себя прилежного ученика.

На истории, которая была третьим уроком, Трушкин рассказал Лехе Королькову о себе.

На физике — о первой красавице класса, школы «и вообще» Анжеле Жмойдяк.

А на русской литературе, наконец, добрались и до Кренделя.

— Он тут всех достал, абсолютно, — сказал Трушкин. — У тебя еще денег не требовал? Потребует. Увидит тебя с булкой — отберет. Если ему скучно — морду начистит, это у него запросто. Или вот что еще… Рассказать? — Славка скривил губы.

Это было в прошлом учебном году. Сидел как-то Трушкин в школьной столовой — обедал. Салат — съел, суп — съел, занимался вторым и готовился перейти к третьему. Сидел он недалеко от буфета, где школьники, не желавшие заказывать обед, тратили мамины деньги на булочки, конфеты и прочие радости жизни. Славка поднял глаза и увидел Кренделя, тот стоял у буфета с ромовой бабой — то ли купил, то ли отобрал у кого. Мишка тоже заметил Трушкина. Увидев, что Славка — один за столом, Крендель довольно ухмыльнулся и направился к нему. (Очень живо представилась Лехе эта «фирменная» Мишкина ухмылочка.) «Салют, дохлячок. Компот еще не трогал?..» — «Не-ет…» Бедняга Трушкин не успел опомниться, как Крендель схватил его стакан и отхлебнул по-царски.

— Нет, ты представляешь? — выдохнул Славка, до слез впечатленный своим рассказом.

—А ты бы взял этот компот и выплеснул остатки ему в рожу, — деловито заметил Леха.

Трушкин, вздыхая, признался, что подумал об этом, но не отважился… И Крендель спокойно сожрал свою ромовую бабу со Слав-киным компотом и удалился, а перед Труш-киным остался пустой стакан с двумя сливовыми косточками на дне, их выплюнул Мишка.

«Слабак, — крутилось в голове Лехи, — ох, настоящий слабак…»

— Он тут достал всех не только в школе, но и во дворе, — со вздохом подвел итог рассказчик. — Он и тебя достанет, увидишь.

— В каком это дворе? — спросил Леха.

— Как в каком? — раздраженно спросил Славка. — В твоем, в моем. В нашем! Ты разве не из пятнадцатого дома?

— Из пятнадцатого, — отвечал удивленный Леха.

— Ну вот, — кивнул Трушкин. — Тут половина школы из нашего двора… Анжелка, например, — из тринадцатого дома, а Крендель — из девятнадцатого.

Мишкин отец, рассказал Славка, неплохо зарабатывает, работая в прокуратуре (это Трушкин знал точно), и регулярно подкидывает сынку бабки. Крендель на них купил видак, но это было год назад, а недавно Мишка приобрел крутую стереосистему JBL, стал собирать лазерные диски и заделался металлистом, но не просто, а главарем местной металлической тусовки.

— Один из его дружков, кстати, сейчас рядом с ним сидит, — продолжал Славка. — Блэкмором зовут, тоже порядочная сволочь… Только не оглядывайся!

— Ха, Блэкмор, — прошептал Корольков. — «Правильней бы его Дроздом звать, — думал он, — потому как вихлястый он какой-то, так и кажется, что ноги у него коленками назад».

А еще Леха узнал, что Крендель втихаря приударяет за рыжеволосой Анжелкой Жмойдяк, только никому об этом не стоит говорить, потому что, во-первых, Мишка этого не любит, а во-вторых, все и так знают.

— На нее, рыжую, конечно, много кто смотрел, — здесь Трушкин на секунду принял мечтательный вид. — Но теперь все, йок.

— Как — йок?

Славка коротко, нервно рассмеялся.

— Теперь Крендель учится в нашем классе. Он этому быстро конец положит… Только смотри, Корольков, — внезапно забеспокоился Трушкин, — не сказани об этом вслух, не простит!

— Кто не простит?

— Мишка.

— Кому?

— Мне. И тебе тоже.

Корольков посидел-посидел, да и заявил вдруг:

— А плевать я хотел на Кренделя.

— Что? — округлил глаза Трушкин.

— Что слышал, — сказал Леха. — Я ему один раз фингал поставил и еще поставлю. Если полезет. — Леху снова понесло: — Подумаешь, крутой, видали мы таких… За рыжей ухлестывает. Еще неизвестно, может, эта рыжая за другим бегать станет.

— У нее годовалый бультерьер, она за ним бегает, — возразил Славка.

— Да я не о том, — сказал Леха. — Вот за тобой, например, она станет бегать. Или за мной.

— Обалдел ты совсем, Корольков… Ты серьезно?

— А что?

— Если так — тогда прощайся с жизнью, парень. — Славка с сожалением глянул на соседа своими черными блестящими глазами.

— Не хнычь, — уверенно сказал Леха, сжимая под партой кулаки. — Посмотрим еще, кто кого. Трухлявый он в середине, этот Крендель, его запросто сбросить можно… — Корольков неожиданно улыбнулся: — А хочешь, докажу?..

И тут же Леха одернул себя, подумал: что он такое говорит, зачем ему все это?

Кренделю вовсе не было так интересно, как Лехе и Трушкину, в первый день школьных занятий. С Блэкмором — не поговорить, тот лишь угодливо хихикает над всеми Мишкиными шуточками, даже тупыми. И рожи корчит, по его мнению, свирепые.

Вот придурок.

То ли дело, новичок и этот, Славка Трушкин, самый забитый дохляк в классе. Они веселились. Крендель сверлил раздраженным взглядом их затылки и думал: «Уже спелись, образовали компанию. Все трендят, трендят, и есть о чем… Или о ком?» Страшное подозрение шевельнулось в душе Кренделя, когда Моченый несколько раз посмотрел на Анжелку Жмойдяк. Мишка заерзал.

Скорее бы конец уроков… и маменькин сынок станет трупом.

Да и заморыша Трушкина, пожалуй, давно никто не трогал. Когда в последний раз колотиловку Славке устраивали? Не иначе, весной. Ба, все лето парень небитый ходил, да разве можно так?

Крендель наконец улыбнулся.

К середине пятого урока Мишка окончательно вышел из себя. Ему до ко ликов надоела эта «сладкая парочка». Моченому пора было кое о чем напомнить, решил Крендель, чтобы не так радовался.

— Бумага есть? — спросил он Дроздовского.

Блэкмор с готовностью протянул Мишке новую тетрадь по русской литературе, которую весь урок старательно украшал черепами и гитарами. Среди черепов виднелась надпись: «МЕТАЛЛ СУРОВ».

— И когда только успел? — Крендель вырвал из тетради двойной лист.

Мишка писал записку долго и старательно, он даже переделал ее разок — чтобы внушительней смотрелась.

Впереди за партой сидел пацан в вязаном свитере. Мишка толкнул его кулаком в спину и коротко приказал:

— А ну, передай новичку.

Леха развернул сложенный вчетверо листок бумаги:

«ЗА МНОЙ ДОЛЖОК МОЧОНЫЙ Я ТЕБЕ ОТДАМ СЕГОДНЯ».

Никаких знаков препинания.

Леха перечитал и задумчиво выделил запятыми слово «МОЧОНЫЙ», а потом исправил в этом слове О на Е.

— Ну-ка, — шепнул Трушкин и сунул нос в записку. — Что? От Кренделя? Ага, я же тебя предупреждал! — Славка нахмурил брови: — А почему «Моченый»?

— Как-нибудь потом расскажу, — нашелся Леха.

Тут Королькова толкнули в спину.

— Крендель зовет, — сказала девчонка с круглыми от страха глазами.

Леха кивнул пугливой девчонке и посмотрел через ее плечо на Кренделя. Тот откинул прядь со скулы и показал Лехе пальцем на синяк.

Леха улыбнулся.

«Нет, абориген, я ничего не забыл», — подумал Леха.

Он внезапно улыбнулся, в голове у него мелькнула интересная мысль.

Он перевернул лист и быстро накатал ответную записку: «ДАВАЙ ТАК, КРЕНДЕЛЬ. ТЫ ЗАБЫВАЕШЬ О МАТРАСЕ С ПЯТНОМ. Я ЗАБЫВАЮ, КТО ПОСТАВИЛ ТЕБЕ ФИНГАЛ».

Леха перечитал и дважды подчеркнул слово «КТО»… А потом с каменным лицом порвал записку.

Чтобы он пытался договориться о чем-то с этой мразью? Нет, лучше драка. Не то он не сможет себя уважать.

— Ты чего? — спросил Трушкин.

У Славки также были круглые глаза. «Что-то у всех, кто на меня смотрит, круглые глаза», — подумал Леха.

— Ничего, — отрезал он.

«Крендель говорит, что должен мне, — угрюмо думал Леха. — Что ж, пусть отдает…»

Глава V
ДИПЛОМАТИЯ КАК ОРУЖИЕ

Пять уроков в первый же день после трех месяцев абсолютного дуракаваляния — это откровенно попахивало садизмом. Составлявшие расписание, видимо, хотели сразу вкатить ученичкам по полной дозе успокоительного, чтобы те как можно быстрее перестали трепыхаться. Когда звонок возвестил конец пятого урока, весь 8-й «Б» хором вздохнул с облегчением. Только за партой Трушкина и Королькова не наблюдалось энтузиазма. Леха все-таки призадумался — хоть минуту назад еще бодрился, уверяя себя, что готов чихать и на записку, и на того, кто ее писал. Славка Трушкин переживал из чувства солидарности.

Абориген со своим прихлебателем ускакали едва ли не первыми, но Мишка, проходя мимо, бросил чересчур сосредоточенному Лехе:

— Не спеши…

Это прозвучало как приказ.

Теперь Леха мучился. Ему действительно не хотелось спешить — но и не хотелось подчиняться приказу. А чем быстрее он соберется, тем быстрее попадет в лапы Кренделя и его дружков, разве не так?

Да-а… Ситуация.

Трушкин тоже копался — с таким видом, будто собрался остаться тут на вторую смену.

— Ты чего? — напустился на него Леха. — А ну, вали отсюда! Быстро!

Трушкин не удивился. Славка ответил — сама проницательность:

— Но… нам по дороге?

Леха стал ругаться про себя сложноподчиненными предложениями. Парень, судя по всему, просто из кожи вон лез, чтобы нарваться. Неужели не понимает, что сейчас ждет Леху?

— Захотел получить по морде за компанию? Ты мне не поможешь, у Кренделя — тусовка, это же твои слова… И мне он сказал — не спеши, а знаешь, почему сказал? Потому что хочет успеть собрать всех своих прихлебателей, догоняешь? А с Блэкмором он о чем шушукался?

— Слышь, Леха, — нерешительно начал Славка. — Тут есть один ход… на первом этаже, в туалете — открыть окно, и…

— Дурак! — не выдержал Корольков. Его распирала злость. — Крендель на два года дольше тебя в этой школе — ты его наколоть решил? Да он уже давно перекрыл все ходы и выходы… И вообще, это мои с ним разборки, понял? — Леха посмотрел на соседа исподлобья. — И не лезь… Вали отсюда своей дорогой — домой, к маме!

— Ну, знаешь! — Трушкин вскочил. — Мое дело — предложить… Это не я дурак, а ты… Пока! — И Славка выбежал из класса.

Леха проводил его хмурым взглядом. Пока они с Трушкиным ругались, класс опустел, и Корольков, остался один. Совсем один.

Что он может сделать? Пойти грудью на Кренделя? Красиво, конечно… Но, похоже, бессмысленно.

Переждать в классе? Тоже не выход. Если остаться, Крендель запросто сюда с дружками явится, вот и все дела. До второй смены еще целый урок, а потом пересменка.

Так, а если зашифроваться где-нибудь в школе? Зря он Славку отпустил, школа-то незнакомая, Леха в ней первый день. Трушкин хоть бы показал.

Но разве так поступит настоящий пацан? Пацан, который себя уважает? Разве он станет прятаться по углам?

И Леха встал. Он повесил сумку на плечо и вышел в коридор. Впереди был долгий путь по коридору второго этажа, затем — лестница, за ней — вестибюль, а там — школьный двор; потом — дорожка, вымощенная плиткой, а дальше уже — подъезд и квартира, ключ от которой — вот он, на шее у Королькова висит.

Где его встретит Крендель? Впрочем, разница? До квартиры ему не добраться — это факт.

Он шел по вестибюлю на ватных ногах. Нет, не шел, не то слово. Передвигался. Очень и очень медленно. И ничего не мог поделать с желанием передвигаться еще медленнее.

«Главное, успеть сумку отбросить, чтобы руки были свободны», — вертелось у Лехи в голове.

Пока он передвигался по школе, на него могли напасть из-за любого угла, но этого не произошло. Почему? Он не знал. Вот уже и вестибюль остался позади, а Крендель так и не обнаружил себя.

Теперь перед Корольковым была дверь. Он остановился. Положил ладонь на свежеокрашенную, едва высохшую, поверхность — и замер. Прежде чем открыть дверь, Леха решил, что сперва сосчитает до десяти. Нет, до тринадцати, до своего возраста.

Раз, два, три…

Почему бы им не оказаться за дверью? Не на крыльце, а в тамбуре, узком и длинном в обе стороны, вправо и влево. Прекрасное место для сведения каких угодно счетов — никто не увидит и не помешает.

Восемь, девять…

Кто-то рванул дверь с той стороны. Лехи-на ладонь провалилась, а сам Корольков едва не вскрикнул от неожиданности.

Это был не Крендель. Это был Трушкин.

— Ты… — выдохнул Леха.

— Слушай, его там нет! — возбужденно зашептал Славка. — Там — чисто, вообще никого нет! Понял? Пошли быстрей!

Леха проглотил слюну. Маленький Трушкин смотрел так радостно, что у Королькова отлегло от сердца, недавний испуг стал казаться смешным.

— Слушай, — напряженно прогудел Леха, выйдя вслед за Славкой на крыльцо. — Ты, это… Спасибо, что вернулся.

— Делов-то, — сказал Трушкин. Но Славка был явно польщен и даже, как заметил Леха, покраснел. — Ладно, пошли. У Кренделя, видно, что-то не сработало… Но тут все равно лучше не оставаться. Пошли ко мне, я тебе покажу такое — упадешь!

Леха сдержанно кивнул:

— Реклама что надо.

Они спустились по лестнице, пересекли школьный двор и деловито зашагали по «плиточной дороге». Думать о каком-то аборигене, жаждущем крови, ни Лехе, ни его спутнику не хотелось. Маленький Трушкин семенил в своих великоватых джинсах, «форменный» Леха вышагивал рядом страусом. Оба смотрели на мир глазами счастливого детства.

Им нужно было миновать трансформаторную подстанцию, рядом с которой проходила «плиточная дорога». И оба совсем забыли, что именно там могут нарваться на засаду.

И нарвались.

— Запоминай, пригодится, — торопливо произнес Трушкин. — Слева направо: Череп, Спид, Цыпа, Крендель, Блэмкор.

«Череп, Спид, Цыпа, Крендель, Блэкмор», — повторил в мыслях Леха. Как заклинание.

Вот они, милые, вот, родимые. Все в сборе. Пять человек, во главе — Крендель.

— Это его тусовка, — сказал Трушкин и мельком глянул на Леху. — А в нашей тусовке — я и ты, двое.

Пятеро пацанов медленно приближались.

Вся компания сверкала загадочными улыбками — словно киноактеры на прогулке. Со стороны могло показаться, что верные друзья встречают Леху и Славку после долгой разлуки.

«Встреча была горячей, — выплыл откуда-то голос телевизионного диктора, — и продолжительной». ОЧЕНЬ ГОРЯЧЕЙ И ОЧЕНЬ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОЙ. «В церемонии встречи приняли участие…»

Что за ерунда?

Лехины зубы сжались, а в его голове снова помчалась телеграфная строка: Череп, Спид, Цыпа, Крендель, Блэкмор. И опять, как пластинку заело: Череп, Спид, Цыпа, Крендель, Блэкмор…

— Эй, Леха, — прошептал Трушкин. — Не дрейфь. Нам сейчас навешают.

— Сам не дрейфь, — ответил Корольков. Он тяжело дышал. — Идиот. Посылал я тебя…

— А я не люблю, когда меня посылают, — обиженно ответил Трушкин.

Их окружили. Взяли в кольцо. Леха и Славка переглянулись и одновременно опустили сумки на землю.

— Ну что, маменькин сынок, встретились?

— Сейчас тебе влетит. Ох, влетит!

— И не только тебе, а и дружку твоему, дохляку, заморышу.

Корольков лихорадочно оглянулся. Пути к отступлению не было. Да он и не хотел отступать.

Парни Кренделя приблизились. Давно погасли идиотские улыбки на их лицах, теперь там можно было прочитать лишь одно. Короткую эпитафию.

Место Моченых — возле мусорки. Место заморыша — возле мусорки.

И тут в голове Королькова пронесся рой воспоминаний. Леха вспомнил о многом. Он вспомнил, как мама плакала, а он обещал ей не драться. Вспомнил, что с ним Трушкин, которого нужно бы защитить, и еще вспомнил — о записке, которую написал, да не послал Кренделю. И мысль свою вспомнил, что у него тогда промелькнула.

Леха повеселел. Кажется, это выход. Это же так просто!

Он эту мысль тогда отбросил, не хотел унижаться, а теперь — хоть Славка цел останется. Трушкину, кажется, и одного удара хватит, хлипкие у Славки косточки, еще загремит парень сдуру в больницу…

— Заморыш? Заморыш, блин?!! Дохляк?

Леха вскинул голову и увидел, что Трушкина словно в розетку включили. Это он кричал.

Но Славка не только кричал. Он набросился на самого высокого и толстого, стриженного почти под нуль, Черепа. Трушкин молотил его кулаками по брюху и груди — как ковер выбивал. Конечно, Славка метил в голову, но Череп немного отклонялся назад, и Трушкин уже не доставал.

— Ну шкет, — Крендель покрутил головой, — ну, камикадзе…

Он, Блэкмор и еще, кажется, Спид накинулись на Трушкина и стали его отдирать, как липучку, от толстяка. Леха рванул было к этой куче, но зацепился за сумку — свою, а может быть, Славкину, и растянулся на плитах.

— Ааааааа! Заморыш? Дохляк?! — Славка, продолжая руками обрабатывать толстяка Черепа, от остальных отбивался ногами — лягался.

Леха шмыгнул носом. Откуда насморк? Глянул на землю — в пяти сантиметрах внизу растекается темная лужица. Кровь!

Он провел языком по зубам — целы. Облизнул губы — ничего соленого. Текло из носа. Он расквасил себе нос. Не в драке, а при дурацком падении.

Ну вот, белая рубашка, новая школьная форма… Кажется, со всем этим — с формой, с рубашкой — вопрос решен. По крайней мере, на завтра и еще на несколько дней.

Леха поднялся. Славку тем временем схватили. Леха вытирал кровь рукавом школьной куртки — той самой, в которой было пять карманов. И еще раз приложил рукав. И еще.

«Кажется, кровь не так уж и течет».

Он твердой походкой подошел к Кренделю. Мишка с дружками изумленно смотрели на Трушкина и что-то говорили насчет здоровья, которое, хоть у Славки и так слабое, скоро еще сильней пошатнется.

Сперва Леху так и подмывало — засветить, заехать Кренделю со всей силы в ухо, для этого была уж очень выгодная позиция — сбоку и чуть сзади. Но своим желаниям приходится иногда наступать на горло, не так ли? Нужно было действовать по-другому.

«Да это ж не унижение. Это ж дипломатия как оружие».

— А ну, Крендель, отойдем, — тяжело дыша, сказал Корольков.

Что-то в его голосе или взгляде было такое, что заставило Мишку промолчать насчет Лехиного разбитого носа и кровавых соплей под ним.

Крендель все-таки довольно грубо ответил:

— На кой мне с тобой отходить?

— Поговорим как мужчины, — сказал Леха. — Есть о чем.

Трушкина держал Череп. А Блэкмор сжал кулак, отведя назад, — и так застыл.

Готовился ударить, гад. Даже изображал, будто кулак его дрожит.

— Давай, Крендель, мочи нет терпеть, — пожаловался Блэкмор.

Мишка медлил, хотя было видно, как ему хочется, чтобы Блэкмор накатил заморышу. Взлохмаченный Леха со своим окровавленным носом портил всю малину. Стоял над душой.

— Ну? — сказал Леха.

И Крендель принял решение:

— Ладно, погоди, Блэкмор, я отойду. Без меня не бить.

Трушкин затравленным взглядом наблюдал, как Леха и Крендель сначала отошли, а потом принялись базарить. На какую такую тему? Сам Славка и двух слов не связал бы, если б наедине с Кренделем остался. В лифте, например. Только что происшедшее было невероятным, это случилось со Славкой в первый раз… Он ничего бы такого никогда не сделал (не бросился бы с кулаками доказывать, что тоже человек), если бы не Леха Корольков.

Новичок так сильно на Славку подействовал, потому что был непохожим на Кренделя, а еще — был каким-то особенным. Имел внутренний стержень… Трушкин полагал, Лехе также не о чем говорить с Кренделем. Разве что при помощи кулаков.

Но сейчас они базарили. Причем с очень деловым видом.

О чем?

Леха и Крендель перебросились парой фраз. Всего парой — это Трушкин видел точно. Не то чтобы они о чем-то приятном для себя трепались. Леха смотрел волком, и говорил в основном он. А Крендель…

Славке показалось, будто Мишка после одной из Лехиных фраз втянул голову в плечи и принял такой вид… ну, словно его ударили.

Крендель и Леха вернулись. Оба были хмурыми, но Крендель — особенно. Мишка сразу бросил:

— Отпусти, Череп.

— Что? — Толстяк не понял.

— Что слышал. Отпусти этого дохляка. И не смотри мне в рот, понял?

Череп стоял с растерянным видом. Он знал о себе, что туповат, так ему говорили и учителя (удивлялись, как он дожил до девятого класса, ни разу не оставшись на второй год), и дружки, и сам Мишка…

Но здесь рядом стояли Блэкмор, Цыпа, Спид. Кажется, они также растерялись.

— Ты чего, Мишка? — спросил Блэкмор.

— Я сказал, отпусти, — так же хмуро ответил Крендель. — Пусть живут. Пошли.

Он засунул руки в карманы и двинулся в сторону школы, не оглядываясь. За ним потянулась вся компания.

Освобожденный Трушкин подошел к Лехе. Тот тихо смеялся.

— Чтоб я так жил, — сказал Славка. — Ты о чем там ему задвигал?

— А, — Леха неопределенно махнул рукой. — Помнишь, я записку порвал? Я Кренделю все-таки пересказал ее, устно.

— И что? Этого хватило, чтобы они отстали? Как по команде?

Леха шмыгнул носом. Он был доволен.

— Это я дал им команду.

— Да-а, — протянул Трушкин. — Ладно, пошли ко мне. Умоешься.

Глава VI
ДОМА У СЛАВКИ

Как оказалось, Трушкин жил в одном доме с Лехой. Более того — в одном подъезде. Леху это не особенно удивило: чему удивляться, когда утром весь двор идет в одну школу, а потом вся школа возвращается в тот же двор… Хорошо еще, что ближайшим соседом оказался Славка, а не, к примеру, Крендель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.