Фредерик Тристан
Во власти дьявола

Ум и желания,

извращенные гордыней,

становятся жертвой дьявола.

Ральф Аберкомбри. Хелтер-скелтер

I

Да, я знал, что этот человек опасен! И однако, стал его приятелем, если не другом. Вот так судьба, выкидывая подобные штуки, играет с нами, устраивая нам неожиданные встречи.

Стоял август. Париж превратился в жаровню. Прохожие исчезли с улиц, переместившись на террасы кафе. Было, наверное, часа три. Я зашел в «Селект» – кафе, где любят встречаться артисты, особенно киношники; это на бульваре Монпарнас, в местечке под названием «Вавен».

Я часто приходил туда, чтобы увидеться с моей тогдашней подружкой. Даниель, как и я, была студенткой и снимала комнатку в нескольких шагах отсюда, на улице Деламбер. Тем не менее я знал, что не встречусь с ней, потому что она уехала на каникулы к тетке, живущей где-то возле Роморантена. Я праздно шатался по кварталу, выгуливая свое мрачное настроение, а когда мне захотелось выпить, толкнул дверь бара, потому что терраса была целиком занята полусонными туристами.

В глубине зала стоял молодой человек с красивым тонким лицом в синей матроске и грубых брюках из черного вельвета, точно он собирался выйти в море. Ему, должно быть, не было и тридцати. Возможно, я бы не сразу его заметил, если б он не отчитывал кого-то, кто держался в тени, – как раз в ту минуту, как я вошел. Тон его был таким резким, грубым и высокомерным, что я даже на мгновение испугался оказаться свидетелем жестокой ссоры. Но нет! Тот, другой, смиренно принимал его отповедь, и вскоре я понял почему. Это была пьяная женщина – одна из тех помятых девиц, которых всегда можно встретить возле вокзалов: они бесцельно блуждают вокруг, топят себя в алкоголе, губят в наркотиках и прочих бесчисленных пороках. В самом деле, что за отношения могли связывать это опустившееся создание и незнакомца с аристократическими чертами лица?

Не в силах побороть свое любопытство, я занял столик неподалеку. Женщина уставилась в свой стакан мутным взором и, кажется, готова была просидеть в прострации до самого вечера, а молодой человек раскрыл и стал листать лежавшую на стуле книгу. Если бы я не слышал раньше его суровую отповедь, то мог бы подумать, что эти двое вообще незнакомы.

Тут произошло еще одно событие: появился некий фанфарон, который торжественно пересек кафе, подошел и поздоровался с моим незнакомцем – настолько комично и театрально, что мне не удалось удержаться от смеха. И говоря по правде, этого он и добивался, поскольку был актером и ломал комедию – как для своего собственного удовольствия, так и работая на публику, – я понял это, как только он заговорил.

– Великолепнейший сир, – продекламировал он, – подмостки, где собрались наши канатоходцы, ждут не дождутся вашего присутствия. Угодно ли вам к нам присоединиться?

– Все уже там? – осведомился молодой человек. – Слушай, займись Альбертой. Она опять нализалась.

Он поднялся и, не обращая внимания на них обоих, удалился кошачьей походкой. Я дождался, пока комедиант позаботился о пьянчужке, а потом покинул свой столик и пошел за ними, будучи уверен, что они должны встретиться с тем, кто, по всей вероятности, был их собратом. Что это было: простое любопытство или меня уже тогда сразу потянуло к нему? Правда, мир театральных кулис всегда таил для меня очарование, как все, что имеет двойственную природу, но ясно, что в тот день я ощутил какой-то особый зов, эхо которого звучало, наверное, большую часть моей юности, – зов, значение которого, приходится признать, я в тот час не понял.

Место, куда они отправились, называлось «Карманным театром» – из-за того, что зрительный зал был совсем крошечным, а площадка подходила только для пьес с участием минимума персонажей. Я уже побывал там несколько месяцев назад вместе с Даниель – на «Человеческом голосе» Кокто. Чтобы добраться до места, надо было свернуть с Монпарнаса и пробираться по узкому проходу между домами, который заканчивался тупиком у входа в театр. И вот, двинувшись туда и шагая вслед за двумя актерами (комедиант поддерживал покачивающуюся женщину), я столкнулся с моим молодым человеком лицом к лицу – он поджидал их, стоя у двери невысокого здания.

– Простите, – сказал я, чтобы скрыть смущение, – я всего лишь хотел узнать программу на сегодняшний вечер…

– Мы готовим новый спектакль, – ответил молодой человек, тряхнув белокурой шевелюрой так, словно это была львиная грива. – Театр, как и все в этом мире, нуждается в реформе. Знаете, это как история о курице и яйце! С чего мы должны начать: с переделки мира или с революционных преобразований в театре, который всегда был только образным отражением этого мира?

– Ну, по этому поводу у меня нет никакого мнения, – откликнулся я, смеясь. – И все же, мне кажется, поставить какую-нибудь пьесу в новом стиле гораздо легче, чем воздвигать баррикады!

– О, зря вы так думаете! – воскликнул он. – Мы здесь импровизируем вовсе не Антонина Арто! Давайте! Входите! Я вам покажу!

Что он собирался мне показать? Я вошел, потому что он мне это предложил. И с этой минуты для меня открылась новая вселенная, куда я проник, сам того не ведая.

II

Его звали Натаниель Пурвьанш. Он просил называть его Натом. Откуда он взялся, никто не знал. Он немного кокетничал, скрывая свое происхождение. Таинственность ему шла, и он этим пользовался. Вероятно, детство он провел в англоязычной стране, потому что изъяснялся он на английском языке так же легко, как на французском. Его можно было бы принять и за скандинава – из-за высокого роста, белокурых волос и бледного полупрозрачного лица. Познания его были огромны. Половину своего времени он проводил за чтением и прекрасно все запоминал, потому что обладал чудесной памятью. Он знал наизусть целые главы из Шекспира. Однако не кичился этим, предпочитая властвовать над своим окружением более тонкими средствами.

Он был режиссером и царил в этом театре, где, несмотря на его молодость, никто и не думал оспаривать у него это место. Прежде всего, потому, что набранные им актеры были еще моложе. А особенно потому, что он принадлежал к тому типу людей, которые увлекают за собой других даже прежде, чем успеют подумать об этом. Пурвьанш владел даром не только завораживать, но и порабощать. Одного его обаяния было для этого, конечно, недостаточно. К нему примешивались еще убежденность и властность, которые, будучи для него абсолютно естественными, стихийно притягивали к нему людей. Вот почему во время репетиций он вертел своими актерами как марионетками, но так хитро и дипломатично, что ему удавалось убедить их, будто они действуют совершенно свободно. Никогда прежде я не знавал тирана, умевшего так притворяться.

Он спал с той самой Альбертой, которую, как и его, я впервые увидел в кафе «Селект». Он нес этот крест, без которого, казалось, уже не мог обходиться. Рядом с ним всегда полно было очаровательных женщин, и вряд ли они стали бы долго сопротивляться его домогательствам, если бы он этого пожелал; но эта жалкая, увядшая бродяжка двадцатью годами старше него была для него чем-то вроде странного декора, ценимого за вычурную неправильность эпохи барокко. Он помыкал ею, оскорблял ее, но ни за что на свете не согласился бы расстаться с ней, с ее похотливой чувственностью. Хуже того! Без конца попрекая ее за то, что она алкоголичка, он позволял ей пить сколько угодно – можно подумать, что в падении своей подружки он находил болезненное наслаждение.

Ну и вид же имела эта парочка! Он с его ангельской красотой и живым умом, и она – чье уродство и посредственность разума и души были столь очевидны, что они, казалось, грызут ее тело изнутри. Я плохо представлял себе ночи любви между этими двумя людьми, должно быть, они были достаточно омерзительны!

И однако, анализируя с течением времени причины, привлекшие меня к Пурвьаншу, приходится сознаться, что странность его связи с Альбертой сыграла здесь определенную роль. Тут была тайна или лучше сказать – бездна, которая меня притягивала, и если теперь я ясно вижу, что это было помрачением рассудка, то в то время, когда мне едва исполнилось двадцать, меня, признаюсь, охватывало чувство чего-то волнующе-обворожительного. Конечно, следовало бы остерегаться человека, чье поведение столь ненормально, но, в конце концов, говорил я себе, личная жизнь Ната и его извращенная любовь – не мое дело. Я все более страстно увлекался его рассуждениями о театре и пьесе «в новом стиле», которую он намеревался поставить.

Не стану долго утомлять читателя теориями Пурвьанша, которые он тогда защищал. Отчасти они были порождены «Театром и его двойником» Антонина Арто, отчасти – работами Ежи Гротовского. Речь шла о том, чтобы акцентировать внимание на колдовской силе искусства, тесно связанной с тревогой и бунтом. Во время тех репетиций, на которых мне довелось присутствовать, работа состояла прежде всего в том, чтобы «освободиться от фабулы ради возвышенности языка чувств» и «придать сцене конкретный объем его мгновенного выражения». В противоположность работам Кокто и Жироду, которым он давал мягкое определение «жеманные», или пьесам Камю и Сартра, называемым им «тяжеловесными», самым важным для него было не выразить какую-то тему или инсценировать миф, а «предоставить возможность персонажам определить их характер путем простых передвижений по пустой сцене».

Не решусь утверждать, что все понимал в позиции Пурвьанша. Тем не менее мне казалось, что «Голова за голову», пьеса, которую он написал и поставил для иллюстрации своих идей, прочно вписалась в авангард пятидесятых – а те годы видели рождение «В ожидании Годо». Однако его пьесу ждал провал. Критики ее не заметили, и публика не приняла. Полагаю, что Нат жестоко страдал от этого, хотя он тотчас оправился и, сопротивляясь обстоятельствам, успокаивал себя тем, что против него строились козни. Его актеры согласились с этим объяснением, они были не слишком раздосадованы и убеждали себя, что их неудача войдет в историю как свидетельство героического сопротивления буржуазному театру.

Я же был целиком занят учебой и моими отношениями с Даниель; конечно, я сожалел о провале «Головы за голову», но только из солидарности с автором. Признаюсь, что сам он интересовал меня гораздо больше, чем его теории театрального искусства. Мы виделись не реже, чем раз в неделю, в пивной «Куполь», и Монпарнас сделался нашим любимым кварталом. Иногда мы доходили до Сен-Жермен-де-Пре, хотя в то время на него установилась мода, и это претило тому, что Нат называл «нашей извращенной невинностью». Он обожал словесные парадоксы, ему казалось, что они таили в себе некие глубины; человек, по его словам, был «первым парадоксом, способным бежать в противоположных направлениях». На эту тему он мог рассуждать часами, расцвечивая свои монологи цитатами из малоизвестных авторов. Я не особо к ним прислушивался.

Говоря по правде, Пурвьанш избрал меня своей аудиторией, так как быстро понял, что я – тупица, способный слушать его и не поддаваться на его речи. Он, похоже, экспериментировал, высказывая мне свои смелые суждения, которые собирался защищать потом перед более суровыми судьями. «Дорогой мой, – говорил он, – вы – превосходная стена, от которой отскакивают все мои мячи». Не так уж это было для меня лестно! Думается, он вкладывал в эту аналогию иронию, которая, в сущности, прекрасно определяла мой тогдашний характер. Для Ната, бывшего самой жизнью, я, разумеется, выглядел совершенно статичным, раз навсегда утвердившимся в своих убеждениях, что часто приводило его к мысли спровоцировать меня, возбуждая во мне сомнение, вкус к интеллектуальным приключениям и нечто вроде постоянного бунта, от чего сам я был всегда бесконечно далек. Примем как должное: я был молодым конформистом, околдованным его сумасбродной экстравагантностью. Она меня завораживала.

Моя подруга Даниель мило подсмеивалась надо мной, сравнивая меня в шутку с утконосом, заключенным в теле черепахи. Действительно, мой характер был тогда сложной смесью: к почти подростковым комплексам прибавлялась еще и флегматичность старого китайца. Эта мнимая пассивность помогала мне держаться в стороне от общества, власть которого я старался обойти, как только она начинала казаться мне опасной. Моей первой реакцией было недоверие. Я прикидывал, анализировал, взвешивал шансы, и в результате мне часто случалось отказываться от своего плана по мере изучения всех его сторон. Что это было? Осторожность? Малодушие? Но вот неожиданная встреча с Пурвьаншем бросила меня в психологическую авантюру, мало согласующуюся с моей естественной нерешительностью. Мне понадобился почти целый семестр, пока я распознал природу моих чувств к Даниель, и вдруг я уступил притягательной силе этого загадочного юноши, который априори должен был бы разбудить мою подозрительность. Может, я смутно осознавал, что он должен преподать мне некий урок, урок, ни смысла, ни значения которого я не мог тогда даже вообразить. Правда, в том возрасте мне предстояло не только учиться, мне следовало еще во многом разобраться и привести в порядок нетронутую целину моего разума. Видимо, я бессознательно искал откровений, которые могли бы вывести меня из состояния моей тогдашней робости. Я старался найти какой-то трамплин, мне нужен был помощник, друг, а может, и властелин.

Вернувшись в Париж, Даниель была удивлена моим внезапно пробудившимся интересом к театру и еще более – моим восторженным отношением к Пурвьаншу, скрыть которое мне не удалось. Естественно, она пожелала с ним познакомиться, но сначала я выдумывал всевозможные причины, чтобы эта встреча не состоялась. Мне казалось, что, раздели я нашу с ним дружбу с моей любовницей, все изменится; я считал, что любовь и дружба не могут ужиться рядом и остаться невредимыми.

III

Я познакомился с Даниель Фромантен в Сорбонне, где мы оба учились на факультете классической филологии. Вероятно, я никогда не сделал бы первый шаг, если бы девушка не оказалась настолько храброй, что сама попросила у меня какую-то книгу, а потом, в благодарность, пригласила меня в свою однокомнатную квартирку-студию. Как я уже говорил, я был довольно пассивен, и именно ей пришлось осуществлять некие стратегические маневры, приведшие нас через полгода к совместной жизни. Даниель была решительна и обычно добивалась поставленных перед собой целей. Она выбрала меня задолго до того, как я начал подумывать о том, чтобы разделить с ней постель. Я до сих пор еще спрашиваю себя: что же ее подтолкнуло? Я не красив и не богат. Быть может, ей просто понадобилась новая игрушка для ее коллекции: таких мягких плюшевых игрушек у нее было разбросано уже штук тридцать по всей комнате.

Мое нежелание знакомить ее с Пурвьаншем только возбудило в ней любопытство. Наконец, в один из октябрьских вечеров, я взял ее с собой в «Куполь», где Нат назначил мне встречу. В тот вторник он пришел вместе с Альбертой, она готова была разнести все вдребезги и заглушала его слова приступами рвоты. С каждым днем бедняжка делалась все вульгарнее, методично скатываясь ко все более тяжкой степени алкоголизма – с постоянством, которое сродни самоубийству.

– Не обращайте на нее внимания, – сказал Пурвьанш. – Она упивается собственной глупостью.

Потом принялся рассказывать нам о недавно придуманном им спектакле: он рассчитывал поставить его в самое ближайшее время. Пьеса, в которой было только три действующих лица, была написана им меньше чем за неделю; он окрестил ее «Черной комнатой», и, по его утверждению, она должна была совершить революцию в современном театре. Даниель, похоже, разозлили его слова, и когда она спросила, что же, по его мнению, позволяет ему заранее утверждать подобное, он ответил:

– Поглядите-ка на эту девицу! – Он указал на рухнувшую на стул Альберту. – Она – превосходный прототип моих персонажей, то же состояние между опьянением и отчаянием. Мы уже сыты по горло и трагедиями, и балаганом, которые суть два полюса буржуазной комедии! Нам нужны клоуны в огромных башмаках, кретины с красным носом, дауны! Ситуации, взятые из сумасшедшего дома! Рты, с которых течет слюна! Хватит реверансов в сторону ума! Пусть будет шутовство, запинающееся бормотание слабоумных! Потому что наши умы тоже во тьме! Ибо вся эта бурлящая магма – образ нашего времени.

В минуты, когда Пурвьанш испытывал восторженное волнение, он владел словом с такой уверенностью, которая заставляла забывать, что сам он тоже принадлежит к миру кулис. Даниель тоже старалась не выглядеть круглой идиоткой.

– А в качестве декораций вы используете мусорную свалку?

– Я мечтаю, – ответил он, – поставить «Антигону» с городской шпаной и вырядить всех в старые тряпки. Среди остовов ржавых машин они декламировали бы тексты Софокла на жаргоне окраин, а негры стучали бы по мусорным бачкам, поддерживая ритм. Уразумели?

Не знаю, что удалось уразуметь моей подружке, но благодаря этой картинке она, кажется, вдруг поняла кое-что в самом Пурвьанше. И громко воскликнула:

– Но ведь актеры выходят на сцену не только для того, чтобы произнести текст или изобразить кого-то…

– Вы попали в самую точку! – откликнулся Нат. – Самое важное показать, в чем состоит понятие «быть там»! Главное теперь вовсе не «кто я?», а «что происходит сейчас с тем „я“, кто находится там?».

Даниель была в восторге, я же ничего не понимал. Никогда раньше я не чувствовал себя настолько растерянным, как после этой речи моего друга. Я нашел ее слишком заумной и даже претенциозной. Я неосознанно отказывался поддаваться обаянию его слов, главной целью которых было околдовать мою девушку. Я совершенно не отдавал себе в этом отчета, но чем дольше продолжался разговор, тем яснее я видел, как мало-помалу Даниель ускользает от меня и идет прямо в руки к этому соблазнителю. Я сослался на неотложные дела и предложил сократить наш обед, чтобы увести свою подружку из этой пивной, на что она не так-то легко согласилась.

– Но почему? Может, гордость этого Пурвьанша и граничит со спесью, но зато как он умен! И потом, он не злой.

– А ты видела, как он обращается с Альбертой? Это, по-твоему, нормально?

– Во всяком случае, спасибо, что ты меня с ним познакомил. Я с удовольствием встречусь с ним еще раз.

В жизни обычно все так и происходит. Конечно же, она увиделась с Натом, и, разумеется, без меня. Через три недели она стала его любовницей и бросила меня. Я не слишком страдал. Это даже не особо ранило мое самолюбие. Тогда-то я и смог измерить, насколько Пурвьанш стал мне дорог. Мне было приятно, что он выбрал мою подружку, а не кого-то еще, потому что это нас как-то связывало. Я говорил себе со скабрезным юмором, что через эту женщину мы с ним породнились, стали братьями. Зато в тот же самый вечер, когда Даниель ушла жить к своему новому приятелю, к моим дверям притащилась Альберта – в самом плачевном состоянии. Ее можно было принять за ведьму из «Макбета». Она хотела умереть и затопила меня водопадом пьяных излияний, большая часть которых была настоящим безумством. В этом потоке слов изливалась вся ее страсть к Нату, можно было подумать, что она родилась с ней, лелеяла и взращивала в себе эту любовь с самой ранней юности. Однако он заставлял ее страдать, принижал ее, забавлялся как с дешевой безделушкой, но из всей этой боли она сохранила только одно воспоминание – о счастье, пережитом подле этого человека, которого она возвела в своем сердце на пьедестал бога. Смешно и одновременно трогательно было смотреть и слушать эту женщину, которая, дойдя уже до дна своего отчаяния, еще находила способ играть, словно на театральных подмостках. Мне казалось, что за ней наблюдал ее бесстрашный двойник, и, пока она задыхалась от тревоги, он выносил суждение о произведенном ею эффекте.

Все же на следующий день после того как Альберта, мечась в бреду, провела у меня эту ночь, я отправился к Пурвьаншу в театр, где он проводил репетицию «Черной комнаты». Он сидел в первом ряду партера и руководил двумя актерами – теми, которые потом должны были сыграть роли «его светлости» и «слуги». Чтобы не прерывать работу в самом разгаре, я присел с краю и начал оглядывать зал, погруженный в полутьму. Я думал, что встречу там Даниель. Но ее не было. Зато Нат, заметив меня, тотчас поднялся и сел рядом со мной.

– Что случилось? – спросил он меня шепотом, чтобы не мешать актерам.

– Альберта сегодня ночевала у меня. Боюсь, как бы она не покончила с собой.

– Да, – проговорил он спокойно, – меня бы это не удивило. Я вот не знаю, что мне делать с вашей Даниель.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что с ней удобно, но это – все. На самом деле она – просто милая студенточка! Что вы об этом думаете?

– О! – искренне ответил я. – Меня это уже не касается. Но Альберта!

Он внимательно взглянул на меня, сверкнув пронзительно-синими глазами, и в то же мгновение мне показалось, будто в полутемном зале вспыхнула молния.

– Мы ничего не можем для нее сделать. Я что, теперь до самой смерти обязан терпеть эту развалину?

– Нат! Вы заставили ее страдать!

– Когда она три года назад вырвалась из Болгарии, она пила, чтобы забыть пережитый ею жуткий страх, который пробирал ее до костей. В то время мне казалось, что я смогу спасти ее сценой. Увы, она все больше и больше погружалась в свои воспоминания. И только безумная любовь, которую она ко мне испытывала, позволяла ей выжить. Но я-то ее не любил. Я не мог ее любить. Хуже того! Я ненавидел ее за то, что она все еще хранила в себе призраки всех этих мертвецов, от которых ей так и не удалось освободиться. Понимаете, от нее воняло смертью! С ней ко мне приходила вся гниль и мерзость этого мира, от которого я жаждал очиститься, который я проклинал!

Наверное, он снова превосходно играл очередную роль. Но я поверил ему. Возможно, мне пришлось поверить ему, чтобы мое восхищение этим человеком осталось непоколебимым. Он мог забрать у меня любовницу, а потом прогнать ее. Меня и впрямь это больше не трогало. Понемногу и так, что я сам этого не заметил, Пурвьанш действительно стал моим единственным делом, центром моей жизни.

IV

В конце 1950 года я решил оставить учебу и посвятить себя театру под руководством Пурвьанша. Я не сообщал ему о своем решении, думая, что он сам догадается, видя, как я все усерднее хожу на его репетиции.

Как-то раз мы обедали в полдень в блинной возле театра, и я поведал ему результаты своих размышлений. Что такое вся эта учеба, если не бумагомарание, в конце чего меня в лучшем случае ожидает участь обычного профессора? А если я не выдержу конкурс? Неужели всю свою жизнь я проведу, обучая мертвым письменам легкомысленных сорванцов? Впрочем, я не слишком силен в латыни и почти полное ничтожество в греческом. Определенно, я согласился на этот дрянной жребий, только чтобы угодить родителям. Зато театр – вот где бурлит жизнь и свежие мысли! Вот каким отныне будет мой путь!

Нат смотрел на меня своими синими глазами, и в ту минуту они показались мне совершенно ледяными.

– Дорогой друг, – сказал он севшим голосом, – если вы думаете, что таково ваше призвание, вы тяжко ошибаетесь.

Меня охватило такое дикое изумление, какого я никогда еще не знал. Я спросил:

– Но почему же?

– Потому что у вас совсем нет таланта, чтобы играть в комедии или трагедии, как, впрочем, и в фарсе! Вот почему! Знаете, у меня глаз наметанный. Я сумею узнать прирожденного актера, это – единственное, что меня хоть как-то интересует.

– Я могу писать! – воскликнул я с ноткой ярости, которую пытался спрятать как можно глубже.

– Естественно! Все могут писать! Но для театра просто писать – недостаточно. Когда театральный автор пишет пьесу, он должен переносить себя на сцену, он слышит разговоры своих героев и видит, как движутся персонажи.

– Думаю, я мог бы хотя бы попробовать, – ответил я, опустив голову.

– Что ж, превосходно! – произнес он, поднимаясь. – Пишите! Полагаю, вы достаточно наслушались от меня о новом театре, чтобы оказаться способным извлечь из этого хоть что-то!

На этом наш разговор и закончился. Пурвьанш не стал со мной церемониться. Разочарование мое было огромным, но следовало все же признать, что мое решение было продиктовано только одним: я хотел быть как можно ближе к своему другу. Я любил слушать его речи, даже если от меня ускользал смысл большинства его слов. Мне нравилось смотреть, как он двигается, как раздает указания актерам и даже как он идет по улице, смакуя греческие сладости, от которых он был без ума. Да, приходится признать: я влюбился в него, как влюбляются в женщину. Впрочем, никогда раньше у меня не было подобного опыта. Столь сильное, столь волнующее чувство поселилось в моей груди впервые.

Анализируя сегодня мои тогдашние чувства, должен сознаться, что я был еще совершенно незрелым. В двадцать лет я все еще вел себя как шестнадцатилетний провинциал, вырвавшийся из-под семейной опеки, которая так долго меня душила: отца у меня не было, а мать вечно донимала меня своими заботами. Когда я приехал в Париж, внезапно обретенная свобода одновременно опьянила и испугала меня. Однако занятие, которое я себе выбрал, казалось мне пресным и не совпадало с тем, в чем, как я тогда думал, угадывалась подлинная жизнь. Большую часть дня я проводил блуждая по городу и смертельно скучая.

Даниель, будучи гораздо опытнее, вытащила меня из этого одиночества, но я не мог удовлетворить ее ни в интеллектуальном, ни в физическом плане. Это был всего лишь набросок любви, коллекция несбывшихся надежд. Вот почему, повстречавшись с Пурвьаншем, я решил, что наконец-то понял, куда меня действительно тянет, хотя природа моих желаний была весьма смутной. По правде говоря, под маской старшего брата Нат почти заменял мне отца, которого мне так не хватало. Это чувство еще больше окрепло в той блинной, когда, откровенно отвергнув мою мечту, он дал мне понять, что она вызвана только моим тщеславием. Я был огорчен и втайне раздражен его приговором, но все же благодарен ему за искренность. Я никогда не смогу стать актером, но разве автор не важнее комедианта? Возможно, Нат намеревался подтолкнуть меня к писательству. Это было самое меньшее, что я вынес из его речей. Оракул прозвучал.

В тот же вечер, устроившись в своей комнатке на улице Гэте, которую я снимал, после того как Даниель меня бросила, я начал составлять план театральной пьесы. Для вдохновения я пытался припомнить идеи Пурвьанша. Но ничего не выходило. Напрасно я призывал к себе персонажей вроде тех, о которых он рассказывал (сумасшедшие, идиоты, дауны), мне не удавалось выжать из себя диалоги, которыми могли бы обмениваться подобные люди. Впрочем, во время репетиций я слышал первые реплики «Черной комнаты», пикировку между «его светлостью» и «слугой», но мне казалось, что я никогда не смогу заставить моих героев изъясняться с такой парадоксальной смесью истины и безумия, какие и составляли главную ценность пьесы моего друга. Короче, я все время сбивался.

Та ночь была отвратительной – не только из-за моего писательского бессилия, принудившего меня умерить гордость и пересмотреть свои амбиции, но еще и потому, что в полночь в мою дверь позвонила Альберта. Я не видел ее больше двух месяцев. Я знал, что, после того как Даниель переехала к Нату, она больше не появляется в театре. Один из актеров утверждал, что видел, как она бродит по улицам точно нищенка. Отворив дверь и увидев ее, я был ошеломлен. Казалось, она находится на грани агонии.

Из какой трущобы она притащилась? Бывают души, способные опускаться в мерзость все глубже и глубже. И лишь одна смерть может остановить их погружение в этот ужас, если только загробная жизнь не позволит им пасть еще ниже. Альберта достигла крайней точки на этом пути, а покончить с этим пришла ко мне домой. Я понял это в тот же миг, когда она, шатаясь, переступила порог моей квартиры. Быть может, даже, она уже умерла, поднимаясь по лестнице, но ее призрак пожелал известить меня об этом, потому что, будучи не в силах обратиться к Пурвьаншу, свое последнее дыхание она отдала мне, словно для того, чтобы я передал его ему как залог ее вечной любви.

Хотя, возможно, я слишком превозношу ужас этой минуты из-за свойственного мне романтизма? Правда состоит в том, что Альберта умерла от передозировки наркотиков и алкоголя, шепча имя Ната и какой-то Елизаветы, которая, наверное, была ее матерью. Но когда среди ночи я позвонил Пурвьаншу, чтобы он помог мне отдать последний долг той, что так долго была его любовницей, он резко ответил мне, что мертвые должны сами погребать своих мертвецов, – евангельской истиной, которая прозвучала тогда откровенной грубостью. Вот почему мне пришлось самому заниматься формальностями и одному хоронить это несчастное создание, которое было так жестоко ранено войной и так никогда и не сумело залечить раны воспоминаний о ее дьявольских кошмарах.

Кое-кто из их театральной компании, наверное, считал, что Пурвьанш жестоко обошелся с Альбертой: сначала он использовал ее как прототип своих женских образов в пьесах «Голова за голову» и «Черная комната», а потом выставил вон, как только перестал в ней нуждаться. Он наблюдал за ее жестами, ее словами и фразами, запоминая мельчайшие интонации, чтобы передать их в своих текстах и мизансценах. Хуже того: он спровоцировал ее чувства, а затем манипулировал привязанностью болгарки, доведя ее до такого состояния, когда даже ее жуткое прошлое стало казаться ей лучше, чем настоящее. Но что я знаю об этом? Никто не решился упрекнуть его в чем бы то ни было, и прежде всего я сам. Возможно, я боялся потерять его расположение, его дружбу?

– Ну что, – спросил он меня несколько дней спустя, – как продвигаются ваши писательские труды?

– Похороны Альберты заняли все мое время, – ответил я.

– Дорогой мой, – сказал он высокомерно, – если вы хотите стать великим писателем, надобно научиться быть глухим и слепым к целому миру. Единственно важными для вас должны оставаться лишь ваши собственные чудовища и потери вашей души.

После чего он обернулся к сцене и велел актеру, исполняющему роль «слуги», повторить свою реплику поживее.

V

Спустя два месяца Даниель Фромантен вновь возникла у меня на горизонте. Несколько раз мне доводилось встречать ее в компании с Натом. Это всегда происходило случайно в каком-нибудь кафе или в одном из тех экзотических ресторанчиков, в которые Пурвьанш заходил довольно часто и в которых он иногда назначал мне встречи. Но я никогда не пересекался с ней в театре, и позже я понял почему: он запрещал ей бывать на репетициях, ссылаясь на то, что присутствие любовницы могло бы отвлечь его. Трудно сказать, насколько эта причина была истинной. Зато иногда мы обедали втроем, и, сидя рядом со своим режиссером, Даниель никогда не упускала случая дать мне понять, насколько положение, занимаемое ею в его сердце, выше моего. Это так явно выражалось в ее мимике, она все время старалась принизить меня. Тем не менее, даже не обладая большим опытом в подобных делах, я замечал, что сама эта нарочитость скрывает ее беспокойство. Поэтому я не особо обращал внимание на эти мелкие провокации, которые, впрочем, кажется, забавляли Пурвьанша.

И вот однажды вечером сидя в кафе «Селект» и читая повесть Гоголя, рекомендованную мне Натом, я увидел, как туда вошла наша подруга; она почти готова была заплакать, но старалась улыбаться. Ее выдавал дрожащий подбородок. Она решительно опустилась на стул рядом со мной.

– Я надеялась увидеть тебя здесь, – призналась она. Я ответил, что удивлен.

– О, – произнесла она, – я сохранила прекрасные воспоминания о нашей дружбе.

– Превосходно! – воскликнул я с долей иронии. – А мне казалось, что воспоминание обо мне так легко изгладилось из твоей памяти!

– Не думай так. Говоря по правде, боюсь, что Нат меня просто околдовал.

Я попытался рассмеяться. В самом деле, это было забавно! Я заметил ей, что она не болгарка и не алкоголичка и что она выбрала Пурвьанша добровольно. Тогда ее прорвало.

– Ты знать не знаешь, кто такой Нат! Под маской очаровательного соблазнителя в нем скрывается чудовище! Настоящий монстр!

– Что ж, – объявил я, стараясь ее успокоить, – он таков, каковы все художники: эгоист, подчиняющийся только своему творчеству. Остальное для него мало что значит, если только он не может использовать это для смазки своей машины.

Если здесь позволительно применить метафору, я решился бы сказать, что она вспрыгнула в эту машину и ринулась в атаку, заранее подготовившись к нашей беседе, чтобы доказать, что все его творчество, которым он так кичится, – всего лишь бессмысленный вздор, пустая мешанина, ошибка.

– Этот человек – только видимость! Этот человек – пустышка, театр без актеров! Сейчас я открою тебе истину: у него нет души!

По всей видимости, она была в отчаянии и чувствовала себя оскорбленной. Может, Нат ее выгнал? Как только я задал ей этот вопрос, Даниель понеслась во весь опор:

– Расстались? Даже не мечтай об этом! Решительно, ты никогда ничего не понимаешь!

– Но, – спросил я, – что же тогда случилось?

Она постаралась вернуть себе остатки достоинства: энергично высморкалась, живо утерла глаза, прислонилась к спинке стула и, гордо выпрямившись, воскликнула:

– С таким, как он, нужно принимать его игру, или ты потеряешь все!

– Или потеряешь его, хочешь ты сказать…

Она бросила на меня злобный взгляд.

– Думаешь, я могла бы его потерять?

– Но, – заметил я, – минуту назад ты рассказывала мне о его тщеславии! О том, что у него нет души!

Она пожал? плечами, обрывая этот разговор, обнаруживший как несостоятельность ее диалектики, так и подлинные трудности, с которыми она боролась. Я спросил, ощущая во рту привкус мести:

– Зачем ты хотела со мной встретиться? В память о том, как мы миловались вечерами на улице Деламбер?

– Не будь таким злым!

– А разве ты не была жестока? Как ты поступила со мной?

– С тобой – это другое дело…

– Может, попробуем еще разок, по-быстрому?

Она опять предпочла не продолжать нашу маленькую дуэль: очевидно, моя рапира была наточена острее. Хотя ее уход не слишком ранил мое самолюбие, я помнил об этом, и сейчас это обернулось против нее, а ведь в тот вечер она зашла в «Селект», только чтобы отыскать меня. Что же она хотела мне рассказать, что так тяжко давило на нее, и почему она никак не могла прямо сказать мне об этом?

Она заказала двойную порцию виски и начала – осторожно, словно купальщица, пробующая ногой, хороша ли вода:

– Я, кажется, поняла, что Нат и ты… Я имею в виду вашу дружбу. Ты что-то вроде его доверенного лица?

– Нат никому не доверяет.

– Знаю, но все же… Ты самый близкий из его приятелей, гораздо ближе, чем эти его актеры; они для него – просто персонажи, марионетки, которыми он управляет. Понимаешь, что я хочу сказать? Только ты можешь с ним говорить.

– Ты тоже, я полагаю!

Она опустила глаза и пробормотала, точно исповедуясь:

– Не слишком часто.

Я начинал уже смутно понимать причину нашей беседы. Даниель нуждалась во мне как в рупоре, способном донести ее слова до его величества! Но что же это за новость, которую она не могла или не решалась высказать ему прямо в глаза? Я решил ускорить ход вещей:

– Слушай! Неужели то, что ты должна ему рассказать, так тяжело?

– Нет, – ответила она, – вовсе нет; наоборот! Любому другому… Но я не знаю, как он это примет.

– Примет что? – бросил я с некоторым ожесточением. Она дождалась, пока официант подаст ей виски, и вдруг выпалила, освободившись от того, что, похоже, так сильно ее угнетало.

– Я беременна, – произнесла она таким трагическим тоном, будто только что объявила о смерти близкого человека.

VI

Когда я поведал Пурвьаншу эту новость, он разразился смехом, точно услыхал забавную шутку. Потом произнес:

– Подходящий случай избавиться от этой дуры. В общем, она – просто смазливая блондиночка.

– Но, – заметил я, – это ваш ребенок!

Он гневно уставился на меня своими синими глазами.

– Вы из тех, кто все еще верит в эту чушь? Ребенок! Ах, смотрите, какой красивый и милый малыш! Вы можете представить себе, как я буду возиться с пеленками? Вы ведете себя как буржуа, это тошнотворно! Оставьте это другим, Бога ради!

Я был потрясен. Его откровенный жестокий цинизм парализовал меня. Что тут можно придумать? Нат высокомерно наблюдал за мной, от чего я вдруг съежился до размеров ничтожной козявки. Он подавлял меня своим презрением. И все же я знал, что он не прав, хотя не понимал, как так вышло, что я же и оказался в виноватых. Я предпочел скрыться с его глаз и, ощущая собственное безволие, тихонько ускользнул в полумрак театрального зала.

Проведя ночь без сна, на следующий день я отправился к Даниель. Мне требовалось покончить с ролью посредника, вынужденного передавать ее слова, которую она мне бесстыдно навязала. Потому что, в конце концов, это меня не касалось, а я сделал глупость, согласившись помогать ей в таком личном деле, и рисковал скомпрометировать себя в глазах своего приятеля. Он, наверное, скоро решит, что я совсем наивный дурачок. Эта женщина бросила меня, а я сам являюсь сообщить тому, кто заменил меня в ее постели, что она ждет от него ребенка! Право же, трудно было бы вообразить себе более посредственный водевиль! Как я сразу этого не понял?

Даниель была дома и встретила меня, полная страхов, которые целиком оправдались. Конечно, я стал смягчать острые углы; старался втолковать ей, как творческие люди нуждаются в одиночестве и свободе, что может служить некоторым объяснением, почему самые святые и естественные вещи никогда не находят у них понимания. Короче, выкручивался как мог. Она вышла из себя:

– Так ты сказал ему?

А так как я продолжал вилять, она воскликнула:

– Так я и знала! Уверена, он не хочет! Он обвиняет меня! Видишь, как я была права, когда говорила, что он – эгоист, пустой, жестокий!

Она остановилась, запнувшись на последнем слове, и повторила его несколько раз, яростно ударяя кулачком по подушке. Потом успокоилась, подошла к крану налить себе воды, выпила ее залпом и вернулась ко мне.

– Я сейчас же пойду и поговорю с ним, я заявлю ему, что не оставлю этого ребенка, раз он его не хочет.

Я воздержался от разъяснений, что в глазах Пурвьанша их связь уже разорвана. Я и так уже слишком глубоко увяз в истории, которая не имела ко мне никакого отношения. Но в тот же вечер я увиделся с Натом на репетиции, и он спросил меня, сказал ли я Даниель, что между ними все кончено. И тут же, без перехода, представил мне совсем молоденькую девушку – невысокую смуглянку с живыми глазами и двумя косичками. Похоже, она была в восторге от того, что могла находиться сейчас в этом театре.

– Ее зовут Алиса, и я сделаю из нее великую, величайшую актрису. К тому же я держу для нее главную роль в моей будущей пьесе.

Я знал, что он даже еще не начинал писать ничего нового, так как был полностью захвачен репетициями «Черной комнаты». И значит, эта Алиса должна была стать наследницей Даниель, но вот чего я еще не знал, так это того, что и мне эта молодая девушка тоже скоро заменит Даниель!

Ночью Нат потащил нас, меня и Алису, в модный погребок на Сен-Жермен-де-Пре. Там, подражая американскому джазу, гремел оркестр. Обычно Ната подобные места приводили в ужас, и я понял, что он пришел сюда только для того, чтобы вскружить голову этой малышке. Она и правда была очаровательной: наивно простодушной и не столько умной, сколько находчивой, но такой живой и с такими длинными золотистыми ногами. Она посещала курсы Симона и готовилась к экзамену, на котором должна была исполнять роль Дорины из «Тартюфа».

– Что за сцена, какой акт? – осведомился Пурвьанш.

– Акт второй, сцена третья.

И он начал декламировать:

Вы что же, я спрошу, лишились, видно, речи
И просто вашу роль взвалили мне на плечи?
Вам предлагается неслыханнейший бред,
И хоть бы полсловца нашлось у вас в ответ! [1]

Она захлопала в ладоши.

– Вы знаете этот отрывок?

– Да будет вам известно, девочка моя, для того чтобы писать новое, надобно хорошо изучить классику. Особенно Мольера! Думаю, когда-нибудь я поставлю «Дон Жуана».

– Почему «Дон Жуана»?

Он засмеялся:

– Потому что он скверный человек! Мне нравятся люди, которые попирают ногами расхожие истины, а затем протягивают руку Командору. Вы понимаете, кто такой Командор? Это «священный порядок», который вечно довлеет над нами, а нам давно следовало бы на него наплевать!

Алиса была очарована. Я же спрашивал себя, что за роль предназначена мне в его игре. Но скоро все прояснилось.

– Чтобы стать настоящей актрисой, детка, надо суметь настолько отказаться от своей личности, чтобы в вас проник дух вашего персонажа и полностью завладел вашими чувствами. Вы способны на это? Ну, положим, я приведу вам пример. Наш друг, который сидит здесь рядом с нами, кинопродюсер и миллиардер. По сценарию, конечно! Ваша задача по роли – соблазнить его! Можете ли вы сымпровизировать эту сценку прямо сейчас?

– О, – сказала она, засомневавшись, – не знаю. Но я все же могу попробовать.

– Прекрасно. Мы в Лас-Вегасе, в ночном клубе. Вы старлетка, которая ищет роль и деньги. Этот продюсер – старикан, но влиятельный. Более того, он – немой и, похоже, не слишком вами интересуется. Ну, давайте!

Я был немного смущен, но, в конце концов, разве я сам недавно не хотел стать актером? И потом, Нат все предусмотрел. Мне достаточно было сыграть богатого олуха.

Быстро сконцентрировавшись, Алиса начала импровизировать, и, действительно, она обращалась уже не ко мне, а к этому типу из Лас-Вегаса, который тотчас узнал, что она обожает все его фильмы. Она процитировала названия и имена игравших в них актеров, она поздравила этого Флибуста с удачным выбором. Ей стало известно, что он должен снимать новый фильм, вестерн, и что сейчас будет распределяться роль служанки салуна. Она настойчиво добивалась, чтобы у славного мистера Флибуста возникло желание ее прослушать.

– Превосходно! – прервал ее Нат. – А теперь, так как ваш Флибуст черств и упрям, вы дадите ему понять, что были бы готовы переспать с ним, буде он того захочет, чтобы только завладеть вожделенной ролью.

– Так ваша старлетка – шлюшка! – смеясь, проговорила Алиса. – Ладно! Этот стиль я тоже знаю!

Она старательно допила виски, потом снова заговорила:

– Господин продюсер, я очень хочу сыграть эту роль. Видите ли, я молода, и у меня нет средств. Конечно, я получила первое место на конкурсе красоты в Лос-Анджелесе, но то, что мне сейчас нужно, это – найти покровителя, отца. Уверена, вы могли бы стать для меня тем человеком, о котором я всегда мечтала, не таким, как эти слабохарактерные мальчишки, мои ровесники; вы из тех опытных мужчин, которые способны научить любви ту, что отдается им, испытывая восхищение и уважение.

Она повернулась к Пурвьаншу:

– Годится?

– Браво! – воскликнул он с энтузиазмом. – Вы очень хорошо импровизируете. Правда, дружище?

Меня настолько покорил голос Алисы, что я почти не слышал ее слов. А кроме того, ее шаловливый пальчик прогуливался по губам мистера Флибуста, пока она произносила свой маленький спич, и я переживал эту мимолетную ласку всеми фибрами своей души. Нат, испытывая талант Алисы, сыграл со мной коварную шутку. Он догадался, что девушка мне нравится, и, зная мою нерешительность, поставил этот грубый набросок, чтобы заманить меня в ловушку.

На выходе из кабаре Пурвьанш нас оставил, и Алиса спросила меня:

– Вы в самом деле продюсер?

– Я не старик, не продюсер и, уж конечно, не американец!

– А, это мне нравится, – сказала она. – Но вам была интересна затея с импровизацией?

– Вы очень хорошо это сыграли. Нат создан так, что способен попросить спеть «Пемполезку» [2] самого президента и тот покорно ее исполнит!

Но какого черта Пурвьанш покинул нас так быстро, едва мы вышли из кабаре? Я был убежден, что он устроил встречу, чтобы соблазнить эту девушку, и вот теперь я остался один и стою с ней на бульваре Сен-Жермен. К счастью, Алиса оказалась не из сложных натур. Вскоре я узнал, что она принимала жизнь такой, как она есть, с простотой, которую ей никогда не приходилось изображать.

Мы закончили наш вечер в маленьком кафе, и она кое-что рассказала мне о своем детстве. Ее отец – банкир. Перебираясь из квартиры на авеню Фош на свою виллу в Довиле, это богатейшее семейство, кажется, находило удобным заезжать сначала в Венецию, Марракеш или Брюгге, а то и в Нью-Йорк! Сначала я думал, что она сочиняет. Но вскоре мне пришлось признать очевидное. Смугляночка с очаровательными косичками вовсе не была таким уж ребенком, каким она выглядела. Она разъезжала на «ягуаре», подаренном отцом на ее восемнадцатилетие; но когда она захотела дать мне прокатиться, я, оробев, отказался, испугавшись собственной несостоятельности, которую я тогда принимал за заурядность!

На том наше первое свидание и завершилось.

VII

Назавтра я выяснил, что банкир Распай вкладывает деньги в театр Пурвьанша. Это и было истинной причиной, по которой его дочь, Алиса, пользовалась хорошим расположением моего друга. Сознаюсь, что до той минуты я ни разу не подумал о финансовой стороне дела. Итак, репетируя «Черную комнату», актеры получали зарплату прямиком из кармана этого мецената. Позже я узнал, как Нату удалось привлечь банкира.

Супруга Максимина Распая, утопающая в мехах и бриллиантах, была не столько чувственной, сколько скучающей женщиной. Эдакая Эмма Бовари – такие везде встречаются. Сидя в Опере, они мечтают о приеме в Елисейском дворце; отдыхая на Маврикии, воображают себя на берегах Тивериады; лежа в объятиях богатого мужа, мучительно грезят о крепких руках ярмарочного борца. Такому, как Пурвьанш, не составило труда проникнуть в подобные мечты. Выжав досуха несчастную болгарку, он стал увиваться возле этой Марии-Ангелины, урожденной Шерманден-Мутье; она происходила из старинной беррийской семьи и проживала в изящной квартире на улице Драгон, в трех шагах от Сен-Жермен.

Хотя благодаря своему толстому кошельку Максимин мог иметь все, что угодно, он привязался к молоденькой испанской танцовщице. Вот почему, будучи весьма далеким от того, чтобы ревновать свою жену, он был счастлив, зная, что супруга утешается с Натом, и с удовольствием расплачивался с ним за эту услугу, возмещая его театральные расходы ежемесячными денежными вливаниями. Для него это было безделицей и весьма удобным выходом. Пурвьанш же нашел таким образом средства к существованию, а сверх того, это еще позволяло ему употребить власть обольстителя к существу, уже готовому попасть в его сети.

Мария-Ангелина легко смешивала свои грезы с мистицизмом, и Нат быстро стал для нее мистическим богом-разрушителем. Этой пресыщенной роскошью сорокалетней красавице пришлось поступиться своим достоинством и подчиняться самым безумным любовным капризам ее властелина – под тем предлогом, что это возвышает душу. Так я узнал, что границы между страстными поисками святости и самым пылким вожделением не существует. И то, и другое одинаково волнует человека, ищущего экстатического возбуждения.

Не могла ли Алиса уже тогда знать о тайных похождениях своей матери? Подозревала ли она об истинной роли Пурвьанша в ее семейном театре? Как я уже говорил, ничто не смущало эту девушку, она шла по жизни спокойно и ровно, пробираясь сквозь щекотливую ситуацию, сложившуюся в ее семье, словно акробат, который идет над пропастью с завязанными глазами, балансируя на канате. Впрочем, во искупление своих шалостей, родители дарили ей все, что она пожелает. Как только она вспомнила о машине, ей преподнесли «ягуар». Она захотела стать актрисой, и ее записали на курсы Симона и вручили Нату, надеясь, что он выберет ее для своего нового спектакля. Какое счастье, что нельзя снять луну с неба, а то мы все уже погрузились бы в темную ночь!

Я осознал намерения Пурвьанша насчет этой девушки, когда было уже слишком поздно, чтобы мне удалось выбраться из ловушки, в которую он меня завлек. Говоря по правде, из двух ловушек: поскольку ему не хотелось прибавлять дочь к матери, он пожелал, чтобы я стал любовником Алисы. Ничто не могло бы быть для меня приятнее, но без поддержки Ната я никогда бы не осмелился пуститься в эту авантюру. Вот вам еще одно доказательство моей трусости, или по крайней мере болезненной нерешительности.

– Видите ли, – доверительно сказал мне Нат, – не могу же я заниматься дочерью так, чтобы мать об этом не знала. Боюсь, что моя монашка не согласится делить меня с нею. И тогда я потеряю награду за все мои труды. Как мне платить артистам? Все это надо тщательно взвесить на самых точных весах…

– Но почему вы хотите, чтобы мы с Алисой любили друг друга?

– О, я не прошу так много! – воскликнул он. – Ни вы, ни она не созданы для страсти! Все это – просто игра, забавы молодых! И так вы сохраните ее для меня – про запас, до лучших времен.

– До каких лучших времен?

Он пожал плечами. Неужели я настолько туп?

– До того дня – надеюсь, он скоро наступит, – когда я перестану нуждаться в подачках мсье Распая и смогу отослать этого ангела Мари к ее драгоценным занятиям по изучению бабочек! Тогда я и заберу у вас Алису, которую вы, благодаря вашим неустанным долгим трудам, вернете мне горяченькой.

Очевидно, я должен был бы разгневаться и отказаться от этой своего рода сделки, совершенно не принимающей во внимание чувства девушки, будто она была всего лишь бездушным товаром, который можно передавать из рук в руки. Но я оставался безразлично спокоен под взглядом его синих глаз, которые метали молнии.

Это было во вторник. А в четверг во время репетиции в «Карманном театре» ко мне зашла Алиса. Она хотела поговорить со мной, но «не здесь». Мы пошли по бульвару к Обсерватории. Она тут же атаковала меня с искренностью, составляющей часть ее юношеского очарования:

– Кто эта Даниель?

Я удивленно пробормотал:

– Да так, подруга. А почему вы о ней спрашиваете?

– Из-за Ната, конечно! Она была его любовницей и вашей тоже, мне кажется… Объясните мне это!

Я постарался ответить откровенно. Я принялся рассказывать ей, как познакомился со своей однокурсницей, как она стала моей подружкой, а потом увлеклась Пурвьаншем и бросила меня.

– Вы очень страдали? – спросила она.

Да нет, на самом деле я не слишком страдал.

– Это потому, что вы ее не любили! Возможно, я ее не любил.

– Но теперь, – объявила она тоном, не терпящим возражений, – теперь вы влюблены!

Был ли я влюблен? Или это только желание, «забавы молодых», если воспользоваться жестким определением Пурвьанша?

Алиса остановилась и вдруг, бросив на меня настойчивый и решительный взгляд, внезапно заявила:

– Нат сказал мне, что вы влюблены в меня!

Мне захотелось крикнуть: «Да что он об этом знает?» и убежать, но меня удержало чувство стыда. Я застыл посреди тротуара, смешной, наивный простак, тающий под лаской ее очаровательных пальчиков, которые, наверное, сами того не зная, жестоко терзали мне сердце. Ее шаловливые губки спокойно произнесли:

– Я люблю, когда меня любят.

Меня охватило безумие. Я живо обнял и притянул ее к себе с жаром, который так сильно удивил ее, что она попыталась высвободиться, но я уже прижал ее к себе, заставляя поднять лицо, и тут же начал покрывать его поцелуями. Затем она привела в порядок свою прическу и мы спокойно направились на террасу «Клозери-де Лила», словно ничего не случилось.

– Ну что ж, хорошо, – произнесла она после того, как мы заказали кофе со сливками. – Нат меня не обманул.

– Вы сами заслужили такое поведение, – сказал я с упреком.

– О, не стоит извиняться! – вскричала она, покатываясь со смеху. – Это именно то, чего я добивалась!

Так началась наша связь. Пурвьанш оказался прав. Это не было великой любовью, просто наслаждением вроде того, какое получают теннисисты-любители, проведя очередной сет. Алиса считала мою студенческую комнатушку довольно жалкой и поэтому сняла для меня трехкомнатную квартиру на улице Одессы, в ста метрах от театра, в котором мы проводили все остальное время, следя за тем, как продвигается «Черная комната», – Нат доводил постановку до блеска, чувствуя, что сейчас здесь рождается шедевр.

Эта пьеса стала центром нашей жизни. Мало-помалу у нас произошла подмена понятий: сцена стала для нас подлинной жизнью, в то время как окружающий нас мир казался нам пустым и расплывчатым. Едва загорались огни рампы, как нас будто бы поглощало некое чудовище, которое переносило нас сквозь царство реальности и выплевывало на новую землю. О, насколько она была соблазнительнее и богаче нашей!

Однако сюжет «Черной комнаты» не из тех, что внушает оптимизм. Два ее главных героя вели друг с другом бесконечные споры во вселенной, заполненной неясными людьми и ложными принципами, но каким бы кривым и жалким ни был этот мир, нам он казался правдивее того, что остался снаружи. Пурвьанш поставил перед нами зеркало, которое, конечно же, искажало реальность, но это отражение было острее, точнее и гораздо значительнее оригинала, на который внезапно легла печать такой ничтожности и бессмыслицы.

После репетиций мы с Натом и его актерами собирались в каком-нибудь баре и час-другой выслушивали сентенции великого человека, восседавшего среди нас, подобно Пифии на своем треножнике, и увлекавшего за собой в миры, где жесточайшая явь смешивалась с самыми смелыми фантазиями. Забавные анекдоты и новейшие теории сливались в один мощный поток, сносящий все на своем пути, включая свободу наших суждений. Мы жадно пили его слова, словно припадали к редчайшему источнику мудрости, и чувствовали опьянение от его идей и его образов. Наверное, тут был какой-то фокус, словесная эквилибристика, которую так ловко использовал этот необычный кукловод. Мы были околдованы, но и не подозревали об этом.

VIII

Накануне генеральной репетиции «Черной комнаты» опять появилась Даниель Фромантен. Она вспомнила о наших встречах в кафе «Селект» и застала меня там с Алисой. Она страшно изменилась. Это была уже не та чудесная беззаботная подружка, которую я когда-то знал и которая, в общем, заставила меня стать ее любовником, а потом бросила ради Пурвьанша. На ее лицо упала густая тень. Глаза бессмысленно блуждали, отыскивая реальность, которая теперь от нее ускользала. Она стала наркоманкой.

Я не видел ее после того, как Нат ее оставил. И не знал, как прошел их разрыв. Я подозревал, что наш режиссер не стал украшать его ненужными побрякушками, чтобы не разыгрывать второй акт, выпроваживая девушку, словно служанку Азорину у Жана Жене. Быть может, он даже воспользовался им как дешевой возможностью выказать свою жестокость. И тем не менее я ошибался. Пурвьанш действовал с искусством законченного интригана, точно ему мало было просто покончить с этим коротким приключением, а надо было использовать этот эпизод и поэкспериментировать с ним, чтобы извлечь из него новые источники для своей комедии.

Даниель бросилась в его объятия. Для него это было совершенно нестерпимо. Добыча оказалась слишком легкой. Изгнав Альберту с ее разрушенным миром, эта студенточка, эта «блондиночка», могла принести ему лишь глоток свежего воздуха, что было совершенно недостаточно для удовлетворения его извращенного разума. Тогда-то я понял, что у Ната все, что касается секса, происходило почти исключительно в голове. Если телесное не проникало в его планы, в его сознание, оно для него ничего не значило. Вокруг постели у него возникал целый театр, сопровождаемый сонмом призраков, которые возбуждали его воображение гораздо больше, чем прикосновение к коже очередной жертвы. Естественное вожделение было интересно ему постольку, поскольку предоставляло в его полное распоряжение существа, способные реализовывать его фантастические галлюцинации.

Даниель простодушно доверилась этой ужасной машине, убедив себя в том, что, потакая прихотям своего принца, она завладеет его королевством. Но это были вовсе не прихоти, а пороки и какое-то особенное, искаженное состояние мозга, использующего живых людей лишь для того, чтобы низвести их до положения вещи. Вот почему, взобравшись на вершину этого холма, молоденькая неопытная студентка позволила довести себя до той точки, откуда уже нет возврата и остается только одно – падение в леденящую пустоту.

Тут не должно быть ошибки! Я не имею в виду хлыст или наручники! Пурвьанш манипулировал другим оружием – более изощренным и более опасным. Жертву в его сети завлекал своеобразный шантаж чувств, и сети эти были тем опаснее оттого, что сам он никаких чувств ни к кому не испытывал. Завязнув в шарме Ната, как муха в паутине, Даниель уже не могла сопротивляться, и пленницу тянуло к нему все больше. Она думала, что освобождается от оков, но в действительности только погружалась в еще более глубокую пропасть, а когда отпирались двери спасения, за ними обнаруживался лишь бесконечно длинный лабиринт.

Так мало-помалу Даниель утрачивала осознание сути вещей и прежде всего осознание собственной индивидуальности. И в самом деле, кем же она была? Девицей, которую Нат таскал за собой повсюду, ни с кем ее не знакомя, и у которой не было даже права заглядывать в театр во время его репетиций. Но ей хватало и этого. Для нее это много значило, ведь она была той, кого он избрал с первого взгляда. Ей казалось, что члены его театрального кружка завидуют ей, любимой вещи их господина, потому что в ее сознании царил лишь один господин, за которым шла сложная иерархия слуг, самое последнее место на последней ступеньке которой занимал я. В общем, я оказался той самой ступенькой, которая позволила ей достичь единственно приемлемого для нее счастья – краткого взгляда, брошенного Пурвьаншем в ее сторону.

Второй марионеткой в этом театре теней была мать Алисы, та самая Мария-Ангелина, которую Нат познакомил с Даниель, чтобы встреча обеих женщин породила сюжет его новой пьесы. Он дал понять супруге банкира, что собирается бросить ее ради студентки, а той – что предпочел ей опытную буржуазку, знающую толк в любви. Они боролись друг с другом, но в конце концов оказались в одной постели, хотя ни та, ни другая не имела вкуса к таким вещам. Но чего бы они ни сделали, лишь бы понравиться мужчине – тому, кто, как им казалось, наполнял их жизнь таким смыслом?

Потом Пурвьанш устал от этого. Он отверг Даниель, заявив, что уже исчерпал все ее скудные возможности. Говоря по правде, он терял вкус к игре, как только несчастная переставала ему сопротивляться. Ему нужны были слезы или хотя бы робость, для того чтобы борьба заключала в себе какую-нибудь ценность.

Эти откровения смутили и напугали Алису. Она увидела в них бредни брошенной женщины, избыток извращенного воображения которой подстегивался наркотиком. Мог ли я объяснить ей, откуда взялась в Даниель та испорченность, которую Алиса не могла в ней принять? Ведь Пурвьанш был для нее исключительным существом, одаренным многими достоинствами. Из этого темного колодца ей в глаза бил ярчайший свет. Она даже не подозревала, что именно он, перестав быть любовником, сделался палачом Даниель и подтолкнул ее к кокаину. Словно паук, сосущий кровь своей жертвы, Нат опустошил душу Даниель, уничтожив ее собственную личность. И взамен души вдохнул в эту пустую оболочку жажду наркотика. Все, что от нее осталось, – зомби, сидящий сейчас в том кафе, где мы когда-то так любили встречаться: она была способна лишь бормотать что-то невразумительное и не могла выбраться из зыбучего песка, который ее неумолимо затягивал.

По крайней мере Даниель нашла в себе силы прийти ко мне, так же как это сделала болгарка перед самым концом. С моей помощью обе они еще раз обращались к Пурвьаншу, как будто я мог стать последним мостиком между отчаянием и обрывками надежды, за которые они еще цеплялись. Но что я мог сделать? Отвезти ее в ближайшую больницу? Так мы и сделали, я и Алиса, чувствуя при этом, что просто трусливо пошли на поводу у здравого смысла.

Тем не менее моя подружка была задета откровениями Даниель о своей матери, и гораздо более, чем хотела это показать. Она старалась уменьшить значение этих слов, притворяясь, что не верит измышлениям наркоманки. И все же она была вынуждена признать, что Пурвьанш и Мария-Ангелина как-то связаны, ведь ее двойное имя – слишком большая редкость, чтобы можно было ошибиться. Разумеется, не в характере этой девушки было усложнять себе жизнь, пережевывая досужие сплетни, но ситуация ее встревожила.

– Ты в самом деле думаешь, что у Ната может быть связь с моей матерью?

Я это прекрасно знал, но поостерегся говорить ей об этом и сделал вид, что мне ничего не известно. Она скривила личико. Ей необходимо выяснить это. Вот почему, не мудрствуя лукаво, она просто отправилась к Пурвьаншу и задала ему тот же вопрос.

– Я – любовник твоей матери? С чего ты взяла? Откуда эта смехотворная новость?

– От этой девушки… Этой Даниель…

Он взял Алису за руки и сжал их в своих ладонях. Его глаза светились потрясающей искренностью.

– Даниель сумасшедшая, испорченная девчонка. Я все перепробовал, чтобы спасти ее от наркотиков. Но боюсь, ей никогда не удастся от них избавиться. Грустно, правда?

– Но моя мать?

– Ты прекрасно знаешь, что я бываю у нее так же, как и у твоего отца. Я глубоко уважаю ее. А впрочем, можешь ты себе представить, чтобы ей – всегда такой стыдливой и целомудренной – пришла в голову мысль о подобной связи? Я ей в сыновья гожусь!

Алиса охотно согласилась, что утверждения Даниель были только пустой выдумкой. Она вернулась ко мне совершенно успокоенной. Пурвьанш по своей воле изменял действительность, превращая по мере надобности ложь в истину и реальность в вымысел. Вероятно, я мог бы установить истинное положение вещей, но стоило ли смущать ум моей подруги? Как бы она приняла известие о том, что Нат настолько околдовал ее мать, что она уже полностью отказалась от собственной воли? Я услышал это из собственных уст ее развратителя, который похвалялся передо мной этой новостью так, точно одержал славную победу: по его приказу Мария-Ангелина продавала себя в баре на улице Сен-Дени.

IX

На следующий день наконец состоялась премьера «Черной комнаты». Мы так привыкли бывать на ежедневных репетициях, что нам уже казалось, будто черновое состояние было естественной судьбой этой пьесы. Пурвьанш утверждал, что поставил саму жизнь. Когда я увидел, как публика и критики давятся у входа в театр, мне подумалось, что страница уже перевернута и никогда больше нам не вернуть то особенное очарование, которое умел придавать мой друг этим долгим часам, когда он сам являл собой интереснейший спектакль.

Мадам и мсье Распай прибыли вместе; они так старательно изображали счастливую пару, что никто бы не смог заподозрить те мерзости, которые они скрывали за этим торжественным появлением. Встречая их, Нат разыграл небольшой спектакль, что делал всегда, принимая в театре своих инвесторов, и самым серьезным образом провел гостей на почетные места. Тогда я увидел этих людей впервые. Он, Максимин, одетый в строгий черный костюм, показался мне несколько коротковатым, краснолицым увальнем с солидным брюшком. Она, Мария-Ангелина, в вечернем платье, которое плотно облегало ее великолепное тело и, должно быть, стоило целое состояние, выглядела совершенно непринужденно, над ее аристократическим лицом и бирюзовыми глазами парила роскошная пылающая шевелюра. Ничто в этой изысканной и властной даме не могло навести на мысль, что в глубине души в ней таится другая женщина, мечты которой бросили ее, изнемогающую от страсти, во власть настоящего демона.

Алиса была в восторге. Родители, сидящие в первом ряду, были для нее как подпись, поставленная под спектаклем Ната. Она познакомила меня с ними, назвав «лучшим другом автора», и ни словом не обмолвилась о наших отношениях, что меня огорчило. Как бы там ни было, я всегда оставался за кулисами, в тени великого человека. Правда, по моим же собственным словам, я был той стеной, в которую он посылал свои мячи! А в тот вечер меня в этой роли вполне заменила публика, парижская публика, не пропускающая ни одной премьеры и всегда готовая восторженно аплодировать или освистывать. За ее светской маской всегда прячется хищный зверь или, как говорил Пурвьанш, «очаровательный волк».

В течение первого действия все делали вид, что им очень интересно, и хлопали, чтобы хоть как-то развлечь себя. Второе по-настоящему захватило зрителей, они сидели, словно прибитые гвоздями, потрясенные и удивленные. Третий акт их решительно покорил, взволновал и перевернул, постоянно раздавались аплодисменты, вздымавшиеся, как волна, от партера до галерки. Сражение было выиграно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жан-Батист Мольер. Тартюф. Перевод М. Лозинского. – Примеч. пер.

Вернуться

2

Веселая песенка. Пемполь – город на северном побережье Франции. – Примеч. пер.

Вернуться