# Маски иллюминатов

Роберт Антон Уилсон

...Мир – шахматная доска, явления этого мира – фигуры, так называемые законы природы – правила игры. Игрок по другую сторону шахматной доски сокрыт от нас.

...Боже! Только подумайте, о чем вы говорите. Это слишком невероятно, слишком чудовищно; такое попросту невозможно... Должно быть какое-то объяснение, какое-то избавление от всего этого ужаса. О, нет, будь такое возможно, Земля была бы сущим адом.

...Если Господь не сомневается в существовании демонов, с какой стати сомневаться нам?

...Древние всегда были, Древние есть, Древние всегда будут. После лета наступает зима, после зимы наступает лето. Они правили там, где сейчас правит человек, они будут править там снова. Они спокойно ждут вне пространства и времени, Незримые для нас.

...Истина! Истина! Истина! кричит Владыка Бездны Галлюцинаций... Эту Бездну еще называют «адом», или «множеством», или «сознанием», или «миром»...

> … Мир – шахматная доска, явления этого мира – фигуры, так называемые законы природы – правила игры. Игрок по другую сторону шахматной доски сокрыт от нас.


> … Боже! Только подумайте, о чем вы говорите. Это слишком невероятно, слишком чудовищно; такое попросту невозможно… Должно быть какое-то объяснение, какое-то избавление от всего этого ужаса. О, нет, будь такое возможно, Земля была бы сущим адом.То, что находится внутри этой рамки, известно.

> То, что находится вне этой рамки, неизвестно.

> Кто создал эту рамку?


> Если Господь не сомневается в существовании демонов, с какой стати сомневаться нам?


> Древние всегда были. Древние есть. Древние всегда будут. После лета наступает зима, после зимы наступает лето. Они правили там, где сейчас правит человек, они будут править там снова. Они спокойно ждут вне пространства и времени, Незримые для нас.


> … Истина! Истина! Истина! кричит Владыка Бездны Галлюцинаций… Эту Бездну еще называют «адом», или «множеством», или «сознанием», или «миром»…

## От издателя

Роман «Маски иллюминатов», открывающий знаменитую уилсоновскую фантастическую эпопею, публикуется с незначительными сокращениями.

## От автора

Люди и события, описываемые в этой книге, – как и те, с которыми мы имеем дело в повседневной жизни, – отчасти реальны, отчасти плоды чьего-то больного воображения.

«Герметический орден Золотой Зари» и «Орден Восточного Храма» были (и остаются) вполне реальными организациями; описываемые в книге магические упражнения тоже не выдуманы. «Великий бог Пан», «Король в желтом» и «Облака без воды» – книги реально существующие, и цитаты из них приводятся в точном соответствии с оригинальными текстами. Все подробности политических убийств и других исторических событий взяты из стандартных справочников – таких, как Британская энциклопедия, – и достоверны ровно настолько, насколько и эти источники.

Автор торжественно заверяет и гарантирует, что в двух предыдущих параграфах нет явной лжи, а есть только одна скрытая шутка.

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

> Мир – шахматная доска, явления этого мира – фигуры, так называемые законы природы – правила игры. Игрок по другую сторону шахматной доски сокрыт от нас.

> Томас Генри Хаксли, «Избранные эссе»


> Одно из главных различий между химией и алхимией заключается в том, что в первой все начинается сразу с яростного огня, а во второй жар усиливается лишь постепенно.

> Израэль Регарди, «Золотая Заря»


> Боже! Только подумайте, о чем вы говорите. Это слишком невероятно, слишком чудовищно; такое попросту невозможно… Должно быть какое-то объяснение, какое-то избавление от всего этого ужаса. О, нет, будь такое возможно, Земля была бы сущим адом.

> Артур Мейчен, «Великий бог Пан»


### I

> СЕРИЯ САМОУБИЙСТВ

> (Новые ужасы озера Лох-Несс)

> ИНВЕРНЕСС, 23 АПРЕЛЯ 1914 ГОДА. Инспектор Джеймс Макинтош из местного отделения полиции столкнулся с загадкой еще более ужасной, чем те, что можно встретить в произведениях Эдгара По и Артура Конан-Дойла. В окрестностях озера Лох-Несс за две недели произошло три необъяснимых самоубийства. Местные жители утверждают, что эти земли облюбовала нечистая сила, причем не только чудовище по имени Несси, здешняя достопримечательность, но и гораздо более странные и страшные существа.

> Первое загадочное самоубийство произошло в прошлый четверг: 68-летний Бертран Александр Вири выстрелил себе в голову из ружья. Соседи утверждают, что он никогда не жаловался на здоровье и вообще не имел видимых причин для того, чтобы лишать себя жизни. Расследование, проведенное коронером, также не выявило никаких разумных мотивов такого акта крайнего отчаяния.

> Второй жертвой этой зловещей эпидемии самоуничтожения стала супруга брата покойного Вири, 59-летняя миссис Энни Вири, в девичестве Макферсон. Она покончила с собой в этот понедельник, приняв яд. Ее безутешный муж, преподобный Чарльз Вири – известный пастор прекрасной древней церкви Олд-Кирк на самом берегу озера и президент Общества распространения религиозной истины.

> Третья ужасная и необъяснимая трагедия произошла сегодня. Преподобный Дункан Макферсон, брат миссис Вири и вице-президент Общества распространения религиозной истины, перерезал себе горло бритвой. Складывается впечатление, что этот случай меланхолического помешательства странным образом связан с предыдущими двумя.

> Как же вирус сумасшествия мог поразить семью столь благочестивых христиан? Наш репортер задал этот вопрос инспектору Макинтошу и услышал в ответ: «За тридцать лет службы в местной полиции я был свидетелем множества трагедий и странных происшествий и теперь склонен думать, что буквально каждый способен буквально на все».

> Жители Инвернесса и соседних деревушек утверждают, что в том месте, где река Несс впадает в озеро Лох-Несс и где расположены дома Вири и Макферсонов, уже давно творится что-то неладное. Они рассказывают о загадочном змееподобном чудовище Несси, живущем в озере, и о другом чудовище с крыльями летучей мыши, а также о странных звуках и огнях, голосах, которые иногда слышны в совершенно безлюдных местах, и многих других сверхъестественных явлениях.

> «Тут живут очень суеверные люди», – сказал инспектор Макинтош, когда его спросили, что он думает об этих рассказах.

> У местных жителей скептицизм инспектора вызывает вполне определенную мысль: ни жены, ни лошади, ни усов, только гнев и насмешки.

> Некий Малколм Макглаглен (61 год), чья ферма расположена неподалеку от местности, предположительно облюбованной нечистой силой, заявил репортеру следующее: «Полицейские – дурачье. Все здешние мужчины, женщины и дети называют эту землю „Поместьем дьявола“, и никто из них не рискнет пройти по ней после наступления темноты. Несси – просто пустяк в сравнении со всем остальным. Одни только ужасные звуки, которые слышны здесь по ночам, способны свести с ума кого угодно, не говоря уже об огнях в небе и на земле и чудовищных тварях, которые у нас то и дело появляются. Есть от чего поседеть».

> Другой фермер, просивший не упоминать его имени, дополнил зловещий рассказ Макглаглена несколькими еще более ужасными подробностями. Он сказал, что его сын два года назад увидел одну из этих «чудовищных тварей» и до сих пор находится под присмотром врачей. Он отказался описать чудовище, сказав: «Городские нас засмеют».

> «Нам нужен скорее охотник на ведьм, чем полицейский», – так выразил общее мнение местных жителей другой фермер, Роберт Макмастер (43 года). Макмастер утверждает, что недавно видел, как женщина без головы шла через луг, принадлежащий лорду Глен-Кэригу.

> «Суеверия», – заключил инспектор Макинтош. Тем не менее, наш репортер был очень рад вернуться в город, пока на «Поместье дьявола» не опустилась ночь.


Из дневника сэра Джона Бэбкока, 25 июня 1914 года:


> Что же это за человек или что за создание, принявшее человеческий образ? Хотя я видел его во плоти только два раза, он постоянно присутствует в моей жизни на протяжении вот уже двух лет – с того самого момента, как я купил эту проклятую книгу «Облака без воды» и оказался втянутым е дела семьи Вири и ужасные события па берегу Лох-Несса. Он являлся мне еще до той богохульной выходки с перевернутым крестом, которая вынудила меня покинуть Арль. Он принимал самые гротескные формы в моих постоянных ночных кошмарах, граничивших с настоящим бредом. Один отвратительный образ преследует меня особенно упорно – он в тюрбане и похож на отвратительного и толстого то ли демона, то ли султана, а вокруг пляшут, наигрывая что-то на свирелях, слуги, похожие на насекомых или чудовищ Доре или Гойи. Мне так и хочется воскликнуть, подобно королю Лиру: «Аптекарь! Дай мне что-нибудь – смягчить воображенье!». Но это не воображение, это ужасная реальность. Я до сих пор помню слова, которые он сказал мне в Лондоне во время нашей последней встречи: «Ваши Бог и Иисус мертвы. Сейчас наша магия сильнее, потому что вернулись Древние». Временами моя вера слабеет, и я почти готов покориться ему. Это самое ужасное: пассивно, без борьбы и надежды соскальзывать к тому, чего боишься больше всего. Я стою на краю бездны и более не в силах сопротивляться демону, который нашептывает мне: «Прыгай, прыгай, прыгай…»

### II

Вечером 26 июня 1914 года в купе номер 23 экспресса Базель – Цюрих собралось весьма странное трио джентльменов. Двое из них очень скоро начали подозревать, что третий не в своем уме.

– Дождь утих, – первым отважился нарушить молчание швейцарец, по виду доктор, вскоре после того, как поезд тронулся. Это было совершенно обыденное замечание, сделанное, конечно же, с намерением завязать непринужденный разговор.

– Ja, – холодно бросил русский, давая попять, что не склонен к пустой болтовне.

– Действительно, дождь кончился, – любезно согласился англичанин, вежливо улыбнувшись одними лишь краями губ. Его глаза оставались холодными и безжизненными, как у мумии.

Доктор на миг задержал свой взгляд на этой пустой улыбке и решил сменить направление разговора.

– Похоже, эрцгерцога Фердинанда везде встречают с радостью, – сказал он. – Может быть, теперь обстановка на Балканах наконец-то улучшится.

Русский скептически хмыкнул, на этот раз не удостоив собеседника даже словом.

– Политика – это сплошной маскарад, – сказал англичанин с той же вежливой улыбкой, которая никак не отразилась на его пустом, ускользающем взгляде.

Русский неожиданно отреагировал целой фразой:

– У всех маскарадов один и тот же смысл, – произнес он с отвратительной веселостью вурдалака, – и древние римляне это знали. Cui bono?

– «Кому это выгодно?» – перевел англичанин. – Кому же еще, как не дьяволу? – ответил он сам, издав нездоровый смешок, из тех, которые обычно заставляют сидящих рядом с опаской отодвинуться.

Русский внимательно посмотрел на англичанина, отмечая про себя симптомы нервного расстройства, которые доктор заметил уже давно.

– Дьявол, – произнес он убежденно, – это удобный миф, придуманный истинными носителями зла в этом мире.

С этими словами он развернул газету и углубился в чтение, ясно показывая этим, что не желает продолжать разговор. Доктор старался сохранять доброжелательный тон.

– Мало кто в наши дни верит в дьявола, – сказал он, думая про себя: Девять из десяти шизофреников уверены, что их преследует дьявол, а восемь из десяти непременно используют метафору с маскарадом.

– Мало кто в наши дни, – ответил англичанин с механической и оттого отвратительной улыбкой, – способен видеть дальше кончика своего носа.

– Вероятно, у вас есть веские причины утверждать это, – заметил доктор.

– Вы психиатр? – резко спросил англичанин.

Вот оно, подумал доктор, та поразительная интуиция, или экстрасенсорное восприятие, которую часто проявляют такие типы.

– Я врач, – ответил он осторожно, – и в самом деле занимаюсь лечением душевных и нервных расстройств – но не так, как это принято в традиционной психиатрии.

– Мне не нужен психиатр, – оскорбленным тоном сказал англичанин, игнорируя нежелание доктора принять этот ярлык.

– А кто сказал, что он вам нужен? – спросил доктор. – Видите ли, мой отец был священником, и мне просто интересно, почему вы так страстно верите в существование дьявола в наш просвещенный век, когда большинство образованных людей скорее согласится с мнением нашего циничного спутника, закрывшегося газетой.

Из-за газеты донеслось скептическое хмыкание.

– Вы когда-нибудь видели, как исчезает человек, буквально растворяется в воздухе? – спросил англичанин.

– Нет, – ответил доктор.

– Тогда не говорите, что мне нужен психиатр, – сказал англичанин. – Возможно, психиатр нужен этому миру… возможно, он нужен Господу Богу… но я – я уверен в реальности того, что видел своими глазами.

– Вы видели, как человек исчез во время представления иллюзиониста в цирке? – мягко поинтересовался доктор. – Это и в самом деле производит сильное впечатление. Теперь я понимаю, почему вы боялись, что вам никто не поверит.

– Вы смеетесь надо мной, – упрекнул его англичанин. – Я видел очень многое… и я знаю… заговор, который управляет всем. У меня были все доказательства, а потом они просто исчезли. Люди, почтовые ящики, все… все исчезло с лица земли в одночасье…

Одночасье, одночасье, одночасье: всем показалось, что колеса поезда подхватили ритм этого слова.

– Наверное, вы действительно пережили что-то ужасное, – сказал доктор. – Но, видимо, шок помешал вам хорошо запомнить подробности того, что с вами произошло?

Одночасье, одночасье, одночасье: продолжали выстукивать колеса.

– Я видел то, что видел, – твердо произнес англичанин, вставая. – Извините, – добавил он, выходя из купе.

Доктор посмотрел на русского, который все еще прятался за развернутой газетой.

– Вы ходили в Базеле на концерт Бетховена? – спросил он приветливо.

– У меня есть более важные дела, – ответил русский отрывисто и холодно, переворачивая страницу газеты и углубляясь в чтение с преувеличенным интересом.

Доктор сдался. Один умалишенный, другой невежливый: веселая же мне предстоит поездка, подумал он.

Англичанин вернулся с сонными глазами, скрючился в своем углу и вскоре уснул. Лауданум, или какой-то другой опиат, определил доктор. Что ж, это в лучшем случае острый невроз.

Одночасье, одночасье, одночасье: повторяли колеса. Доктор решил, что ему самому было бы неплохо вздремнуть.

Что-то резко вырвало его из полудремы; открыв глаза, он увидел, что русский непроизвольно сжимает его руку. Потом он услышал голос англичанина:

– Нет… нет… я не пойду в сад… нет, не надо… О Боже, Джоунз, эта тварь… перепончатые крылья… огромный красный глаз… Да поможет нам Бог, Джоунз…

– Он совершенно безумен, – заметил русский.

– Приступ острого беспокойства, – поправил его доктор. – Ему просто снится кошмар…

– По-по-подвяз… – пытался выдавить из себя англичанин во сне.

Русский смущенно отпустил руку доктора.

– Вы, верно, видите нечто подобное по несколько раз в день, сказал он. – А я к таким вещам не привычен.

– Да, мне приходится иметь дело с бредящими наяву, – сказал доктор. – Но они такие же люди, как мы, и тоже заслуживают сочувствия.

– Никто из его класса не заслуживает сочувствия, – с прежней холодностью произнес русский и отодвинулся в свой угол.

– Незримая Коллегия, – продолжал бормотать англичанин. Теперь его речь напоминала бессмысленную скороговорку шизофреника. – То появляется, то исчезает… растворяется прямо в воздухе… в воздухе прозрачном.

– Он говорит о тайном обществе семнадцатого века, – с удивлением заметил доктор.

– Даже Джоунз, – продолжал бормотать англичанин. – Он был, и его нет… О Боже, нет… я не хочу обратно в сад… За окном купе показались предместья Цюриха. Доктор наклонился вперед и осторожно прикоснулся к плечу англичанина.

– Это всего лишь сон, – негромко произнес он. – Сейчас вы проснетесь, и все ваши страхи исчезнут.

Англичанин резко открыл глаза. Его взгляд был полон ужаса.

– Вам снился кошмар, – сказал доктор. – Просто кошмар…

– Чушь всякая! – внезапно воскликнул русский, оставив свою безразличную холодность. – Вы поступите очень мудро, если забудете обо всех этих воображаемых демонах и будете бояться не дьявола, которого не существует, а растущего гнева рабочего класса.

– Это не сон, – сказал англичанин. – Они все еще преследуют меня…

– Молодой человек, – настойчиво продолжал доктор, – все ваши страхи существуют только в вашем внутреннем мире и не имеют ничего общего с миром внешним. Пожалуйста, постарайтесь понять это.

– Вы глупец, – сказал англичанин, – Для них не существует ни внутреннего, ни внешнего. Они входят в вас, когда им это необходимо. И они изменяют мир, когда им это необходимо…

– Они? – вкрадчивым тоном спросил доктор. – Вы имеете в виду Незримую Коллегию?

– Незримая Коллегия исчезла, – ответил англичанин. – Миром завладело Черное Братство.

– Цюрих! – прокричал кондуктор. – Конечная остановка! Цюрих!

– Послушайте, – сказал доктор. – Если вы остановитесь в Цюрихе, загляните ко мне, пожалуйста. Я уверен, что смогу помочь вам. – С этими словами он протянул англичанину свою визитную карточку.

Русский поднялся, что-то скептически проворчал и вышел из купе, ни с кем не попрощавшись.

– Вот моя визитная карточка, – повторил доктор. – Так вы зайдете ко мне?

– Да, непременно, – ответил англичанин и улыбнулся своей механически-неискренней улыбкой. Как только доктор вышел, он снова уставился в пустоту. Карточка выпала у него из рук и, несколько раз перевернувшись в воздухе, опустилась на пол купе. Мельком взглянув на нее, он прочитал: д-р Карл Густав Юнг.

– Мне не нужен психиатр, – повторил он апатично. – Мне нужен экзорцист.

### III

Кругленький Альберт Эйнштейн величаво выплыл из полумрака, царившего в пивном погребке «Лорелея». В руках он осторожно держал бледно-желтый поднос, на котором, уравновешенные, возвышались две кружки пива.

На его гномьей фигурке смешно болтались мешковатые брюки и старый зеленый свитер, почти черный при слабом свете свечей, но темные волосы были аккуратно и даже не без шика причесаны, а усы стильно подстрижены.

– Уф, – сказал профессор Эйнштейн, чуть не столкнувшись и полумраке с другим посетителем, который тоже нес кружки с пивом.

Джеймс Джойс, изможденный и бледный, поднял голову и мутными голубыми глазами осмотрел темный зал и приближающегося коротышку Эйнштейна.

– Ха, – произнес он задумчиво, слишком пьяный для того, чтобы продолжать свою мысль.

Эйнштейн осторожно поставил янтарный поднос на грубый деревянный стол, за которым сидел Джойс. Прежде чем сесть, он сделал три веселых па под музыку, доносившуюся из угла пивной, где одноглазый рабочий играл на аккордеоне. Что-то неуловимо девическое в этих движениях поразило Джойса, и он снова произнес:

– Ха.

– Джим, отчего это вы вдруг затихли? – спросил Эйнштейн.

Он осторожно уселся, нащупав свой стул в почти полной темноте. Устроившись на стуле поудобнее, он с удовольствием отхлебнул красновато-коричневого пива. Джойс продолжал изучать его с приятной невозмутимостью амебы: поверженный Телемак.

– Вы пьяны? – продолжал допытываться Эйнштейн.

– Ирландец не пьян, – наставительным тоном объявил Джойс, – пока он способен скатиться по лестнице с четвертого этажа в угольный погреб и ничего себе при этом не сломать. Вообще-то я думал о лох-несском водяном змее. В сегодняшних газетах пишут о каком-то шотландце, лэрде[1] Боулскинском, который приехал сюда, чтобы лазать по горам. Когда репортеры спросили его об этом чудовище, он ответил: «Несси существует, и в этом нет никакого сомнения. Я сам видел ее несколько раз. Она почти ручная».

### IV

– Что такое выбор? – спросил Джойс. – Он неизбежен, но именно поэтому вдвойне подозрителен.

Эйнштейн улыбнулся.

– Думая о том, что мы думаем о том, что мы думаем, мы сами загоняем себя в ловушку, – сказал он. – Сейчас объясню.

Он проворно и аккуратно нарисовал на салфетке прямоугольник и что-то быстро написал внутри него.

– Вот, – сказал он, протягивая Джойсу салфетку.


Мы должны верить в свободу воли:

У нас нет иного выбора.


Джойс рассмеялся.

– Вы совершенно правы, – сказал он, – А теперь я покажу вам, как из этой ловушки выбраться.

Он перевернул салфетку, начертил похожий прямоугольник и написал внутри него:


То, что находится внутри этой рамки, известно.

То, что находится вне этой рамки, неизвестно.

Кто создал эту рамку?


– Сначала мы говорили о социализме, – заметил Эйнштейн, – а теперь рискуем увязнуть в трясине солипсизма. Джим, скажите наконец без обиняков, что же, по-вашему, реально?

– Собачье дерьмо на улице, – быстро ответил Джойс. – Оно желто-коричневое и липнет к ботинкам, как домовладелец, которому ты должен за полгода. Солипсизм и прочая чепуха вылетает из головы, когда стоишь на обочине и пытаешься отчистить эту гадость со своей обуви. Le bon mot[2] Канбронна.

– О, еще один квантовый скачок, – произнес Эйнштейн и рассмеялся, – Кстати, известно ли вам, что Фрейд и Юнг создали целую научную теорию, пытаясь объяснить эти разрывы в потоке сознания?

Нора, Станислаус: неужели они это делали? Лучше не думать об этом. Святой Иуда, покровитель братьев и влюбленных. Они это делали. Я знаю, что они это делали.

Подземелье в Сен-Жиле. Как там дальше?

Аккордеонист заиграл новую мелодию: Die Lorelei. Джойс наблюдал за неясными тенями, которые плясали на стенах пивной. За соседним столом раздался взрыв глуповатого хохота.

– Вероятно, это единственное место, где мы могли встретиться, – задумчиво произнес Джойс. – Жизнь выдающегося профессора Цюрихского университета нигде не пересекается с жизнью полунищего преподавателя иностранного языка из школы Берлина в Триесте, если только они оба не испытывают отвращения к буржуазному обществу и слабости к дешевым пивным. Кстати, большую часть своего образования я, как и Вийон, получил в дешевых барах и домах терпимости.

Приятели аккордеониста пьяными голосами затянули:

Ich weiss nicht was soll es bedeuten…[3]

– Эту песню любила моя мать, – печально заметил Эйнштейн. Мелодия воскресила в его душе яркие образы детства: поющая мать, Лорелея, красота и смерть в ее холодных и влажных объятиях.

В одночасье, в одночасье, в одночасье…

– Последний раз я был в Цюрихе, – сказал Джойс, мысли которого текли в другом направлении, – восемь или девять лет назад. Мы с Норой остановились в гостинице «Надежда», и это название меня немного приободрило. В тот год надежда была нужна мне как никогда. Сейчас мы остановились в той же гостинице, но ее по каким-то необъяснимым причинам переименовали в «Дублин» – а ведь так называется мой родной город… Может быть, это какой-то знак?

Из глубин подземелья в Сен-Жиле. Трам-тарарам на мили. Они это сделали. Разве я сторож брату моему?

– Нора ваша жена? – спросил Эйнштейн.

– Во всех смыслах, – с неожиданным пылом ответил Джойс, – исключая узкий юридический и устаревший церковный.

Они это сделали, я точно знаю. Совокуплялись, как кролики. Я знаю. Думаю, что знаю.

В споре, который разгорелся между Альбертом Эйнштейном и Джеймсом Джойсом в уютной старой пивной «Лорелея» в тот вечер, когда ветер фён достиг Цюриха, были затронуты самые разные и занимательные проблемы эпистемологии, онтологии, эсхатологии, семиотики, нейрологии, психологии, физиологии, теории относительности, квантовой физики, политологии, социологии, антропологии, эпидемиологии и (исключительно в силу нездорового интереса Джойса ко всякого рода извращениям) копрологии. В эпистемологии Джойс решительно защищал идеи Аристотеля, кумира Знающих, тогда как Эйнштейн выказал большую приверженность идеям Юма, кумира Незнающих. В онтологии Эйнштейн опасно приблизился к ультра-скептицизму, тогда как Джойс, бесцеремонно пренебрегая логикой и здравым смыслом, зашел еще дальше и начал отстаивать крайний агностицизм, пытаясь совместить аристотелевское утверждение «А есть А» с неаристотелевским утверждением «А есть А до тех пор, пока вы не начинаете присматриваться к нему достаточно пристально для того, чтобы заметить, как оно превращается в Б». В эсхатологии Эйнштейн упрямо придерживался гуманистической позиции, утверждая, что наука и разум значительно улучшили этот мир для большей части представителей вида Homo Sapiens; Джойс же саркастически заявил, что любой прогресс всегда сопровождается регрессом. Великие идеи Бруно и Хаксли, Зенона и Бэкона, Платона и Спинозы, Макиавелли и Маха летали над столом взад-вперед, словно шарики для пинг-понга. Собеседники по достоинству оценили словесный арсенал друг друга. Каждый увидел в другом отточенный и быстрый ум и понял, что вероятность полного согласия между столь разными натурами не выше, чем вероятность того, что в следующий вторник после обеда состоится конец света. Рабочие за соседним столом, до которых доносились обрывки этого спора, сочли спорящих чрезвычайно умными людьми, но если бы там был тот неприветливый русский с поезда, он назвал бы их обоих презренными представителями мелкобуржуазного субъективизма, декадентского империалистического идеализма и додиалектического эмпириокритицизма.

Голоса рабочих воскресили в душе Джойса его собственный образ Лорелеи: бездонные черные глаза, рыбий хвост, чешуя. Как сирены у старины Гомера. Она причесывает свои блекло-желтые полосы, выше талии – стыдливость и целомудрие, ниже талии – сущий ад. Плывут к скалам, соблазненные песнями, зачарованные музыкой. Удар, корабль резко накреняется и уходит под воду. Сначала слышны крики, потом наступает абсолютная тишина. Водоворот, пустота. В безжалостном небе носится чайка.

Змеиная голова, поднимающаяся из озера: вкусите, и будете, как боги.

Подслеповато вглядываясь в темноту и помогая себе тростью, Джойс очень осторожно, но с достоинством приблизился к стойке и жестом попросил еще пива. Он мрачно посмотрел на свое отражение в зеркале; прямо над ним раскинул крылья огромный бронзовый орел.

Вот, почти вспомнил. Из глубин подземелья в Сен-Жиле – страшный крик разнесся на мили. Трам-трам-трам-тарарам. Черт, никак не могу вспомнить.

Задребезжали оконные стекла: фён гуляет по улицам Цюриха.

Когда Эйнштейн наконец вернется из туалета? Мочевой пузырь: сложная воронка. Если во мне продолжает жить студент-медик, то живут и священник, и музыкант. Святой Джеймс из Дублина, покровитель кадил, катетеров и кантат. Почему бы и нет, ведь моя проза всегда получается одновременно музыкальной, литургической и клинической.

Ага, вот и зеленый свитер Эйнштейна.

– Ну что ж, Джим, – сказал Эйнштейн, не садясь на свое место, – мне кажется, на сегодня хватит.

– А может, еще по кружке? – с надеждой предложил Джойс.

– Ein stein[4], Эйнштейн?

Эйнштейн грустно покачал головой.

– Мне завтра утром на занятия.

– Надеюсь, мы еще встретимся, – сказал Джойс, сделав попытку учтиво приподняться со своего стула. – Я бесконечно благодарен вам за идею квантового языка. Возможно, она станет ключевой в том огромном романе, который я все пытаюсь начать…

– Не знаю, можно ли применить квантовую физику к языку, – сказал Эйнштейн, – но рад, если хоть чем-то вам помог. Для меня этот разговор был не менее интересным и полезным.

Внезапно косо висящая входная дверь распахнулась под чьим-то мощным толчком, и Джойсу пришлось быстро отступить, чтобы избежать столкновения.

Неуклюже пошатываясь, в пивную ввалился привлекательный, но чем-то ужасно расстроенный молодой человек. Мертвенно-бледное лицо и сумасшедший взгляд говорили о том, что на его долю выпало какое-то ужасное испытание, какой-то чудовищный страх, с которым не в силах совладать слабый человеческий ум. Все в зале замерли. Хотя незнакомец был одет как настоящий английский джентльмен, не стесненный в средствах, в руках у него был дешевый желтый чемодан. Судя по жутковатому смешку, который вырвался у него, когда он отчаянно пытался справиться с истерикой, в этом чемодане мог быть яд, клубок кобр или человеческие головы. В пивную вполз почти осязаемый страх, который заставил утихнуть веселую полупьяную компанию. Аккордеонист перестал играть и опустил аккордеон. «Что предсказывает это вторжение?» – одновременно подумали все, и каждый получил неожиданный и ужасный ответ: «Только сумасшедший может быть абсолютно уверен в чем-либо». В каждой тени на степах этого сырого и древнего погребка раскрылись грешные и вечные секреты забытых эпох и мрачные пропасти богохульной некромантии. Дверь металась на ветру, словно потревоженный дух, зловеще поскрипывая. В зале послышался какой-то странный, почти неразличимый шелест.

Дорогая одежда с Бонд-стрит: явно англичанин и при деньгах.

Широко раскрытые голубые глаза Джойса внимательно следили за тем, как незнакомец с изможденным лицом, больше похожим на девичье, неуверенно шел к стойке бара. Дориан Грей, дошедший до предела. Настоящий страх.

– Виски, – потребовал молодой англичанин на своем родном языке и неуверенно добавил – bitte…

Внезапно его взгляд затуманился, глаза закатились, и он грузно рухнул на пол. Все в зале вздрогнули.

Та ночь, когда я напился до беспамятства и упал на Тайрон-стрит, а Хантер помог: все повторяется.

Джойс прислонил свою трость к стойке бара и, опустившись на колени, приложил ухо к груди англичанина. Не зря просиживал штаны в медицинской школе. Послушал, посчитал: сердце бьется ровно и не слишком быстро. Пульс частый, но в пределах нормы. Сильный испуг.

Вот, сейчас он придет в себя.

Англичанин открыл глаза и испуганно уставился на Джойса.

– Mein herr, – прошептал он, хватая ртом воздух. – Ich, э-э-э…

– Не утруждайте себя, – быстро сказал Джойс, – я говорю по-английски.

В наступившей тишине ботинки Эйнштейна простучали по деревянному полу неожиданно гулко, словно копыта быка. Джойс обернулся.

– Что с ним стряслось? – спросил Эйнштейн. – Это серьезно?

– Нет, он просто очень сильно напуган, – ответил Джойс.

Англичанина била дрожь.

– От самого Лох-Несса, – хрипло вымолвил он, – Через всю Европу до этой самой двери.

– Вам не следует напрягаться, – повторил Джойс. Лох-Несс. Совпадение?

Оно преследовало меня до этой двери, – снова пробормотал англичанин. – Оно на улице… ждет…

Вы чем-то напуганы, – рассудительно произнес Джойс. – поэтому ваши мысли пришли в беспорядок. Отдохните еще минутку, сэр.

– Вы не понимаете, – с жаром воскликнул англичанин, – прямо за углом… возле железнодорожной колеи.

– И что же вы там увидели? – спросил Джойс, вспоминая методы Гогарти[5]: мягкость, рассудительность, спокойствие. Англичанина по-прежнему трясло, как в лихорадке.

– Если бы вы были англичанином, вы, скорее всего, сочли бы меня сумасшедшим. – сказал он. – Но вы ирландец, значит у вас есть воображение, не так ли? Сумерки кельтов. Merde.[6]

– Да, – терпеливо согласился Джойс. – Расскажите мне, что вы видели.

– Прямо за этой дверью, на Банхофштрассе, меня поджидает один из демонов ада.

Одноглазый аккордеонист опустился на колени рядом с ними.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил он по-немецки.

– Да, – ответил Джойс. – Помогите ему подняться и добраться до стула. Он уже может сидеть. Я выйду на улицу.

– На него напали бандиты? – спросил аккордеонист. – Мы с друзьями можем пойти с вами…

– Нет, – сказал Джойс, – Мне кажется, на него напало его воображение. Но мы с другом все-таки выйдем и проверим.

В этот поздний час Банхофштрассе, освещенная слабым желтоватым светом газовых фонарей, была почти безлюдной. В полуквартале от пивной стоял безлошадный экипаж, или автомобиль, как его называют итальянцы. Он и в самом деле оказался итальянским: FIAT – Fabbrica Italiana di Automobili di Torino. Пресловутая романская любовь к кодам и акронимам. MAFIA – Morte Alla Francia Italia Anelia[7]. INRI – величайшая из загадок.

Фён усиливался – горячий, отвратительный и липкий, как поцелуй вурдалака. Джойс подслеповато огляделся. На одной стороне Банхофштрассе – готические фасады крупных банков: управляющие бумажками, которые управляют континентами. Всемирная система ростовщичества, как сказал бы Такер. На другой стороне – железная дорога, давшая улице ее название[8]: параллельные линии, которые перспектива сводит в теоретической бесконечности. Джойс прищурился и внимательно посмотрел сначала направо, потом налево. Небо разорвал удар грома, и он невольно вздрогнул.

Улица была совершенно пуста. Чистая, как швейцарский темперамент, и никаких ответов. Демон, которого увидел англичанин, существовал только в его голове.

Стоп, а что это там лежит – в арке, под фонарем? Джойс шагнул вперед, нагнулся и поднял с тротуара какой-то предмет, слабо светившийся в темноте. Это была театральная или маскарадная маска Сатаны, с красными рогами и козлиной бородой.

– Наверное, чья-то злая шутка, – предположил Эйнштейн.

В двери пивной появился англичанин, все еще бледный, но уже не такой растерянный.

– Итак, джентльмены, – сказал он, – вы, конечно же, ничего не нашли и считаете меня сумасшедшим.

Джойс улыбнулся.

– Напротив, – сказал он. – Мы тут кое-что нашли и далеки от того, чтобы считать вас сумасшедшим.

Он протянул англичанину маску.

– Боюсь, вы стали жертвой какого-то жестокого шутника.

Англичанин подошел и взглянул на ухмыляющуюся маску. На его лице не выразилось ни малейшего облегчения.

– О, это гораздо более жестокая шутка, чем вы можете предположить, – сказал он наигранно беспечным тоном, – Три человека уже умерли ужасной смертью. По-вашему, это смешно, сэр?

Вечный искуситель: змей выбрался из озера Лох-Несс, пересек Европу и достал меня здесь.

Злобных теней миллионы
Строятся, как на парад.
Как тростинка, разум сломан:
Сатанинский Маскарад.

Откуда эти строки? Не из Блейка, это точно. Может, из какой-то древней баллады? Но послушаем: он, кажется, что-то говорит.

– Три человека уже умерли, – повторил англичанин. – И теперь я уверен в том, что стану четвертым.

В январе палата общин приняла гомруль[9] для Ирландии, в марте палата лордов его отменила. Теперь остался только один выход – революция. Стрельба на улицах, женские крики, мертвые дети, Кровавая Война. Кошмар, от которого я стараюсь пробудиться. Да, и еще слова отца: «Джимми, сынок, никогда не доверяй трем вещам: копыту лошади, рогу быка и улыбке англосакса». Еще одна сеть, в которую я не должен угодить. Этому парню нужна помощь. Лучшее лекарство от угрызений совести – сострадание.

Фён, ведьмин ветер, швырял нездоровый, застоявшийся воздух прямо в лицо.

– Позвольте мне помочь вам, – предложил Джойс.

Шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам… Привез его в гостиницу. Может быть, у меня даже найдутся два динария.[10]

– Да, – поддержал его Эйнштейн, – позвольте нам помочь вам.

### V

Сэр Джон Бэбкок родился 23 ноября 1886 года – единственный ребенок сэра Джеймса Фенвика Бэбкока, некогда уважаемого биолога, который к тому времени оказался на задворках науки вследствие того, что осмелился открыто предпочесть учению Дарвина еретическую теорию эволюции Ламарка. Матерью сэра Джона была леди Кэтрин Грейсток-Бэбкок. Судя по сохранившимся дневникам и письмам, эта женщина славилась своей живостью и остроумием, была отличной хозяйкой и последовательно отстаивала научную ересь своего мужа.

В 1897 году сэр Джеймс и леди Кэтрин были убиты в Африке, куда отправились путешествовать вместе с лордом Грейстоком, сумасбродным кузеном леди Кэтрин. Так в возрасте одиннадцати лет сэр Джон осиротел. Забота о мальчике легла на его дядю, врача Бостика Бентли Бэбкока, который был широко известен в медицинских кругах тем, что первым применил эфир для наркоза. Доктор Б. Б. Бэбкок, в отличие от своего брата, был убежденным дарвинистом и атеистом, а также неутомимым защитником философии Герберта Спенсера. Некоторые считали, что такому рационалисту и вечному холостяку, как доктор Бэбкок, ни за что на свете не удастся вырастить и воспитать чужого ребенка. Очевидно, добрый доктор в глубине души разделял это мнение, так как нанял целую армию нянек, гувернанток, слуг и прочих доверенных лиц, каковой армией и отгородился от всех проблем, связанных с воспитанием племянника, вступающего в период полового созревания.

Доктор Бэбкок скончался от внезапного сердечного приступа 16 июня 1904 года, когда восемнадцатилетний сэр Джон мучительно и болезненно заканчивал свой последний год в Итоне. Семейный адвокат объяснил сэру Джону, что тот не только стал единственным владельцем двадцати тысяч акров земли, но и унаследовал два крупных состояния, которые, будучи вложенными в дело, должны были приносить ему около четырех тысяч фунтов в год. Таким образом, ему не пришлось заботиться о своем пропитании и пачкать руки таким богомерзким для любого цивилизованного англичанина занятием, как зарабатывание себе на жизнь.

Сэр Джон был стройным юношей с красивым нервным лицом. В школе и колледже он неизменно становился козлом отпущения и жертвой всех дурацких шуток. Товарищи называли его не иначе, как «тихоней», «зубрилой» или «чудаком». Счастливым он чувствовал себя только тогда, когда блуждал в одиночестве по самой густой части леса в унаследованном поместье, наслаждаясь «зелеными мыслями», как выразился Эндрю Марвелл[11]. Иногда, особенно в те часы, когда предзакатное солнце играло своими красновато-золотыми лучами на изумрудно-зеленых ветвях, ему казалось, что перед ним вот-вот отворится дверь в иной мир. Он почти различал быстрые и в то же время робкие движения дриад, запах серы и сандалового дерева, поднимающийся из скрытых в толще земли огромных пещер троллей. В эти волшебные моменты он грезил, что завеса вот-вот приподнимется, в лесной дымке возникнут неясные очертания средневекового замка, раздастся протяжный звук грубы и позовет его в мир романтики и волшебства, опасностей и триумфа.

Однажды он поймал полевую мышь и долго смотрел в ее испуганные глазки, с ужасом размышляя о том, что одним ударом камня может оборвать ее жизнь так же быстро и бессмысленно, как были оборваны жизни всех, кого он любил. Он был напуган не тем, что в его голове возникают такие жестокие фантазии, и даже не тем, что какая-то первобытная сила внутри него побуждала его совершить убийство, познать ужасную радость сознательного греха. Он был напуган метафизически: знанием собственной силы, тем фактом, что убийство возможно, что жизнь так хрупка и ее так легко оборвать. Ароматы розы и клевера, изумрудные и бирюзовые тени деревьев, первобытная красота природы – все это внезапно напугало его, ибо он увидел, что. за всем этим стоит лишь смерть и любовь к убийству. Он отпустил мышь – «зверек проворный, юркий, гладкий»[12], процитировал самому себе, – и долго смотрел, как она убегала прочь. Он почувствовал тот же страх, который чувствовала мышь, в одно мгновенье увидел глазами Бентли Бэбкока и Чарльза Дарвина миллиарды лет борьбы за выживание и наконец-то дал волю слезам, которые глупость и застенчивость помешали ему выплакать на похоронах дяди. Почувствовав себя трижды осиротевшим, хотел было проклясть Бога и умереть, как жена Иова, но не осмелился.

Тот момент остался в его памяти навсегда, и однажды, много месяцев спустя, когда один из преподавателей, зная его блестящие способности и сочувствуя его одиночеству, попросил его прочесть любимые строки из Шекспира, сэр Джон немедленно процитировал – как вы думаете, что? Нет, не «Быть или не быть», и не «Завтра, завтра, завтра», а мрачное место из «Лира»:

Как мухам дети в шутку,
нам боги любят крылья обрывать.[13]

Преподаватель был настолько удручен отчаянием, прозвучавшим в голосе сэра Джона, что счел его «безнадежным случаем» и больше никогда не пытался говорить с ним по душам.

Но сэр Джон также знал, что боги, или слепые безличные силы мира естественного отбора Дарвина и дядюшки Бентли, так же бесстрастно, как они лишили жизни его мать, отца и дядю, наделили его материальным богатством, которое считается великим благословением в мире, где три четверти населения отчаянно борются за выживание и где большинство рабочих умирает без зубов и без сил, не дотянув и до сорока, растратив все свое здоровье на мрачных Мельницах Сатаны, заклейменных еще Вильямом Блейком. Тем не менее, все знали, что без этих Мельниц невозможен Прогресс и что до появления электричества участь большинства людей была еще более плачевной. Сэру Джону было очень трудно понять все это. Еще труднее ему было понять, чего мир хочет от него и какую роль он ему уготовил, если уготовил вообще. Его мудрствования были в самом разгаре, когда их неожиданно прервало событие, потрясшее весь мир, – убийство Плеве, министра внутренних дел России. Оно стало еще одним звеном в длинной цепи бессмысленных и зверских убийств. Сэр Джон слышал, как одни говорили о том, что в мире воцаряется жестокость и беззаконие, а другие, причем с еще большим страхом, – о том, что за этими чудовищными убийствами стоит какой-то всемирный заговор.

Пять лет спустя, в 1909 году, сэр Джон с отличием окончил колледж Святой Троицы. В том году мир снова содрогнулся – убили японского принца Ито. Вновь все начали рассуждать о всемирном заговоре и тайных обществах (одни утверждали, что всему виной сионисты, другие клеймили иезуитов), но к тому времени все эти разговоры стали для сэра Джона не более чем посторонним шумом, так как душой и сердцем он уже был в другом мире, точнее, сразу в двух мирах – истории и мифологии, хотя сэр Джон и отказывался признать разницу между ними. Он влюбился в мертвый мир, который, в отличие от реального, не мог причинить ему боль и в то же время был полон загадок и очарования.

Примерно в это же время сэр Джон прочел утопию лорда Эдуарда Бульвер-Литтона «Вриль, сила грядущей расы» и был совершенно зачарован, причем не только перипетиями сюжета, но и познаниями автора в оккультизме и политической психологии. Наибольшее впечатление на сэра Джона произвело то, что лорд Бульвер-Литтон, в отличие от Брэма Стокера, не придумывал оккультные подробности и не заимствовал их из народных сказок; судя по всему, он отлично разбирался в средневековой каббалистике и учении розенкрейцеров. В течение следующих трех месяцев сэр Джон купил и с возрастающим интересом прочел все остальные книги лорда Бульвер-Литтона – «Реинци», «Последние дни Помпеи», а также другие романы стихи, пьесы, эссе и даже сказки. Его очень удивило, что этот огромный вклад в литературу был сделан всего одним человеком, который к тому же выпускал ежемесячный журнал, был членом парламента и одним из главных советников Дизраэли.

Сэру Джону, как и сотням тысяч других читателей, которые помогли Бульвер-Литтону стать одним из самых популярных писателей девятнадцатого века, не давал покоя вопрос, в той или иной форме присутствовавший во всех этих книгах: Если оккультные знания имеют под собой реальную и прочную основу, следует ли верить в то, что розенкрейцеры до сих пор существуют и управляют таинственной силой вриль, которая может превратить людей в сверхлюдей?

В свои двадцать четыре года сэр Джон был романтически, болезненно и, конечно же, ошибочно убежден в том, что между ним и его сверстниками существует непреодолимая эмоциональная пропасть. Денежные дела вызывали у него отвращение и скуку (он унаследовал достаточно денег для того, чтобы ни в чем себе не отказывать); такие же чувства вызывала у него слабая и мягкотелая англиканская церковь – единственное поле для деятельности и строительства карьеры, которое одобрила бы его семья. Итак, ему оставалось только учиться и заниматься научными исследованиями. Но и эта стезя его не привлекала, так как он считал себя слишком особенным, бунтующим человеком (конечно, этот бунт не выходил за рамки хорошего вкуса, морали и британского здравого смысла; он все еще был девственником, так как проституток считал жертвами социальной эксплуатации, которая вызывала у него возмущение, а искать расположения благородных дам ему казалось неприличным, да он и не знал, как это делать). Что еще хуже, он был преисполнен решимости противостоять пагубному влиянию свалившейся на него огромной независимости (а именно это слово он предпочитал употреблять вместо слова «наследство») и менее всего хотел стать прожигателем жизни и мотом. В конце концов он решил писать книги; пусть даже никто не станет их читать, его это не волновало. Он еще не нашел свою душу, но у него, по крайней мере, уже была своя роль; он был «ученым мужем в роду Бэбкоков».

В колледже сэр Джон изучал средневековую историю и языки Ближнего Востока. Выпускная работа, в которой он исследовал влияние Каббалы на средневековые оккультные общества, оказалась настолько глубокой и удачной, что он решил издать ее отдельной книгой под названием «Тайные вожди». Нельзя сказать, что эта книга была замечена широкой общественностью, но в нескольких изданиях все же появились краткие отзывы, большинство из которых носило в целом благоприятный характер. Самым нелестным среди них была статья некоего профессора Ангуса Макнотона, опубликованная в «Историческом журнале» Эдинбургского университета. Профессор упрекал сэра Джона в «чрезмерном романтизме и пылкости ума, которые позволили молодому автору предположить, что некоторые из описываемых им тайных обществ продолжают существовать в наш просвещенный век – идея, которой место скорее в книгах лорда Бульвер-Литтона, чем в работе, претендующей на историческую точность».

Подобно другим молодым авторам, Бэбкок расценивал любую критику в свой адрес как смертельное оскорбление. Ему было ужасно досадно оттого, что беллетристическое происхождение его идей так легко разоблачили. Он три раза переписывал длинное письмо профессору Макнотону, в котором доказывал безупречную точность всех приведенных в своей книге фактов; окончательный вариант он отправил в «Исторический журнал», сопроводив его пятью страницами ссылок и примечаний, составленных с преувеличенной точностью. Письмо опубликовали, но вместе с язвительным ответом Макнотона, который начинался так: «Люди, на которых юный мистер Бэбкок ссылается в своей работе, так же впечатлительны и незрелы, как он сам». Далее профессор доказывал, что ни одно из существующих ныне обществ, называющих себя масонскими или розенкрейцерскими, не может документально подтвердить свою связь с одноименными обществами, существовавшими в средние века. (В этом смысле наиболее выгодное положение было у шотландского масонства, историю которого можно было проследить вплоть до 1723 года.) Затем следовало еще несколько ядовитых замечаний, и в конце злобный профессор называл веру сэра Джона в то, что за фасадом «вольных каменщиков» скрываются какие-то могущественные тайные общества, «странной, сомнительной и скороспелой».

По мере того, как сэр Джон читал этот ответ, его негодование нарастало, и он то и дело вскрикивал: «Шотландская собака!» и «Проклятье!». Он окончательно вышел из себя, когда его опровержение, содержавшее уже семнадцать страниц ссылок и заумных комментариев (в том числе и тщательно продуманный выпад – фразу, в которой он неявно относил профессора Макнотона к «людям, которые предпочитают конструктивной дискуссии вульгарные аллитерации»), было возвращено университетским издательством с коротким объяснением, что «Журнал», в силу своего ограниченного объема, не имеет возможности публиковать бесконечные споры по такому совершенно незначительному поводу.

Этим малоутешительным для сэра Джона эпизодом все могло бы и закончиться, если бы не вмешалась таинственная третья сила.

Некто Джордж Сесил Джоунз из Лондона написал сэру Джону письмо, в котором одобрительно отзывался о первом письме сэра Джона в «Исторический журнал» и уверял его в том, что все его теории абсолютно верны, хотя для их полного доказательства и не хватает некоторых исторических документов. «Подлинная традиция каббалистического масонства, – утверждал в своем письме Джоунз, – все еще жива в некоторых ложах, особенно в Баварии и Париже. И даже в Лондоне, причем всего несколько лет назад, существовала ложа, члены которой обладали истинными тайными знаниями».

Сэр Джон незамедлительно отправил мистеру Джоунзу в высшей степени учтивое ответное письмо, в котором между прочим интересовался, что еще тому известно о масонской ложе в Лондоне, якобы унаследовавшей учение и традиции Незримой Коллегии Креста и Розы (основанной суфийским мудрецом Абрамелином, который через Авраама передал свое учение Христиану Розенкрейцу, который похоронен в Пещере Иллюминатов, которая, согласно исследованию сэра Джона, находится где-то в Альпах, что бы ни утверждал по этому поводу чертов шотландец Макнотон).

Через неделю сэр Джон получил ответ – не менее учтивое письмо, в котором Джоунз предлагал встретиться в Лондоне и обсудить все волнующие сэра Джона вопросы за ужином «в благоприятной обстановке, где им никто не сможет помешать».

Сэр Джон написал, что будет в Лондоне в следующий четверг.

Следующая неделя была дождливой, и в поместье Бэбкоков царила сырость, поэтому сэр Джон не выходил из дома и большую часть времени провел в своей библиотеке, вчитываясь в старинные герметические и розенкрейцерские трактаты и ломая голову над загадочными словами и фразами тех, кого он считал посвященными в тайное учение каббалистической магии. Он перечитал «Алхимическую свадьбу Христиана Розенкрейца», эту странную смесь христианских и египетских аллегорий; енохианские тексты, которые доктор Джон Ди якобы получил от некоего сверхчеловеческого существа в эпоху Елизаветы I; полного загадок и тайн «Торжествующего зверя» Джордано Бруно, а также книги Бэкона, Людвига Принна и Парацельса. Снова и снова он встречал явные или скрытые упоминания о загадочной Незримой Коллегии, состоящей из Тайных Вождей – достигших просветления мужчин и женщин, которые будто бы тайно вершат судьбы мира. Снова и снова он спрашивал себя, стоит ли этому верить.

За эти несколько дней сэру Джону по меньшей мере три раза снилась его будущая встреча с Джоунзом, причем в мельчайших подробностях. В этих снах Джоунз неизменно представал перед ним в остроконечной шапке средневекового мага и мантии с орденом Святого Георгия, на котором были выгравированы какие-то необычные астрологические знаки. Он вел сэра Джона вверх по темному холму к странному и рассыпающемуся от старости готическому сооружению, которое представляло собой нечто среднее между аббатством и замком. Это зловещее сооружение (и сэр Джон понимал это даже во сне) было чем-то вроде ожившей книжной иллюстрации – одновременно и Башней Погибели из легенд о Священном Граале, и Темной Башней, к которой направлялся Роланд. Как ему было известно из легенд и сказаний, внутри этой башни были собраны все его страхи. Он знал, что должен пройти ее, чтобы получить то, к чему стремится каждый розенкрейцер: Философский Камень, Эликсир Жизни, Лекарство для Металлов, Истинную Мудрость и Совершенное Счастье. Но всякий раз, как только дверь башни отворялась перед ним и оттуда доносилось жужжание, напоминающее жужжание мириад гигантских пчел, он тотчас же просыпался от страха.

Однажды ему приснился сам доктор Джон Ди – придворный астроном Елизаветы I и величайший математик своего времени, который утверждал, что постоянно общается с духами и ангелами. Со словами: «Три-пять-восемь, отведать просим», Ди протянул ему «ягоду утешения» – магический плод, дарующий бессмертие. Ягода эта воняла экскрементами и была отвратительной как на вид, так и на ощупь. Сэр Джон уже было собрался отказаться, но тут из-за спины Ди появилась неприлично обнаженная женщина с головой коровы и торжественно произнесла: «Игнац еще никому не повредил», и все они вдруг снова оказались перед распахнутыми дверями Башни Погибели, внутри которой кишели насекомые. Сэр Джон проснулся в холодном поту.

Во всех известных ему легендах говорилось, что через Башню Погибели может пройти только тот, кто храбр и чист душой. Это отнюдь не воодушевляло сэра Джона, ибо он, подобно многим склонным к рефлексии молодым людям, чересчур глубоко анализировал собственные страхи и поэтому подозревал себя в крайней робости и трусости. Что касается душевной чистоты, ему казалось, что и здесь ему нечем гордиться: его постоянно обуревали греховные фантазии, хотя ему почти всегда удавалось обрывать их прежде, чем в его воображении возникали самые худшие и не поддающиеся словесному описанию подробности во всей их похотливой и греховной соблазнительности. Даже когда водоворот плотских желаний захватывал его целиком и непристойные образы с абсолютной четкостью вырисовывались в его воображении, он не позволял себе задерживаться на них и наслаждаться ими, какими бы вожделенными они ни были. К сожалению, иногда – впрочем, очень редко, так что это были скорее исключения, – он все же терял контроль над собой. Чувство вины за эти досадные срывы лежало тяжелым бременем на его совести и (так он думал) никогда не позволило бы такому двуличному и слабохарактерному человеку, как он, приблизиться к Башне Погибели.

Так или иначе, все эти башни, маги и бесстрашные герои относились скорее к миру легенд, чем к реальному миру; о них было приятно мечтать, но только сумасшедший стал бы серьезно разговаривать с людьми, которые верят (или утверждают, что верят), что побывали в Башне Погибели и вернулись так же быстро и легко, как будто бегали в табачную лавку на соседней улице…

Наступила среда. Сэр Джон окончательно извелся от неопределенности, чему в немалой степени способствовало одиночество, и в конце концов решил съездить к своему дяде, виконту Грейстоку. Он велел Дорну, егерю Бэбкоков, подготовить экипаж и после обеда отправился в усадьбу Грейстоков, которая находилась всего в трех милях от его дома. Хотя у виконта Грейстока уже кое-где пробивалась седина, он был еще очень крепким мужчиной и отличался чрезвычайно практическим складом ума. По общему мнению, он был наиболее богатым и наименее эксцентричным из всех Бэбкоков и Грейстоков. С трудом вытерпев неизбежную в таких случаях светскую беседу ни о чем, сэр Джон наконец задал мучивший его вопрос:

– Как вы думаете, сэр, существуют ли в наше время тайные общества, ложи или братства, которые сохранились со времен средневековья и владеют древними оккультными или мистическими знаниями, недоступными обычным людям?

Грейсток задумался и с полминуты сосредоточенно молчал.

– Нет, – ответил он наконец. – Если бы такие общества существовали, мне, без сомнения, было бы о них известно.

Обратный путь сэр Джон проделал в глубокой задумчивости. Возраст и Мудрость сказали свое слово, но на то она и Молодость, чтобы не доверять ни тому, ни другому. На следующее утро он встал пораньше, чтобы успеть на первый поезд в Лондон. Сэр Джон доверял только своим знаниям и интуиции, а они подсказывали ему, что такие общества на самом деле существуют, и единственный способ доказать это – лично найти их и лично выяснить, что они могут предложить, кроме заклинаний на искаженном древнееврейском языке и мудреных тайных рукопожатий.

В углу купе лежала забытая кем-то газета. Газета оказалась американской, что само по себе было очень любопытно, вдобавок она была раскрыта на странице с комиксами. Сэр Джон никогда не понимал этого странного жанра, но все же взглянул на картинки – исключительно из праздного любопытства. Его взгляд задержался на одной из комических серий: злобный мышонок Игнац все время швырял кирпичи в кота Крэзи. Как ни глупо, коту это явно нравилось и каждый раз, когда кирпич бил его по голове, он удовлетворенно рявкал: «Дорогуша, ты мне всегда верный!». Жуткий американо-еврейский жаргон. Сэр Джон содрогнулся. Все это было отнюдь не смешно и скорее похоже на неприкрытую пропаганду садизма. Или мазохизма? Или и того, и другого сразу? В любом случае, это было дурное предзнаменование…

### VI

Сэр Джон прибыл в Лондон около одиннадцати часов утра и решил посидеть несколько часов в Британском Музее, чтобы просмотреть кое-какие материалы о масонстве и как следует подготовиться ко встрече с Джоунзом.

В одном алхимическом трактате елизаветинских времен он – конечно же, это было чистой воды совпадение – наткнулся на длинное аллегорическое стихотворение, которое странным образом перекликалось с его настроением, если вспомнить, что он настойчиво искал встречи с людьми, коим подвластны оккультные силы. Одна строфа этого стихотворения не выходила у него из головы, пока он ехал в экипаже в «Симпсон-кафе-диван», где они с Джоунзом договорились встретиться. Казалось, даже цоканье копыт повторяло навязчивый рефрен:

Ты не верь своим глазам
Ни на солнце, ни в тени:
Краски, формы – все обман,
Маскарад у Сатаны.

Когда экипаж поравнялся с театром «Савой», сэр Джон увидел, что труппа Д'Ойли-Карта опять дает «Пейшенс». Он с усмешкой вспомнил песенку Банторна:

И если чересчур глубок для меня смысл его речей,
Должно быть, этот юноша – и впрямь мудрец и книгочей!

Этот шуточный куплет стал для сэра Джона освежающим глотком скептицизма и британского здравого смысла. Когда экипаж остановился у «Симпсон-кафе», он уже совершенно успокоился и был готов ко встрече с таинственным Джоунзом.

Мистер Джордж Сесил Джоунз оказался полным и дружелюбным джентльменом, к тому же превосходно разбирался в винах. На нем был приличный костюм, а не мантия и остроконечная шапка, он с большой любовью говорил о своих детях и по профессии был химиком-технологом. Сэр Джон, который опасался увидеть полусумасшедшего фанатика с подернутыми дымкой глазами, сразу же почувствовал к Джоунзу приязнь и доверие.

На вид Джоунзу было около сорока, но он разговаривал с сэром Джоном как с равным, ничем не выказывая своего превосходства в возрасте. Титул сэра Джона не произвел на него особого впечатления. Сэр Джон решил, что перед ним совершенно обычный англичанин средних лет, для которого важнее всего здравый смысл и приличия. Тем не менее, ему потребовалось немало времени и усилий, чтобы вытянуть из Джоунза хоть что-нибудь о Незримой Коллегии.

– Поймите же, сэр Джон, что подобные вещи окружены страшными тайнами, а те, кто в них посвящен, дают Обет Тайны, – в конце концов доверительно сообщил ему Джоунз. – Все эти предосторожности кажутся совершенно бессмысленными в наш свободный и просвещенный век, – простите мне мой иронический тон – но они часть традиции, которая восходит еще ко временам Святой Инквизиции, когда за любое неосторожное слово можно было поплатиться головой.

Сэр Джон, поощренный откровенностью Джоунза, с юношеской прямотой спросил:

– Полагаю, сэр, вы тоже связаны подобным Обетом?

– Боже милосердный! – воскликнул Джоунз, скорее развеселившись, чем обидевшись. – О таком нельзя спрашивать на первой встрече. Если хотите открыть дверь, ведущую к Таинству Таинств, вы должны вести себя, как терпеливый рыбак, а не как бойкий репортер.

Он невозмутимо продолжил атаковать свой филе-миньон, как будто только что произнесенные им слова не были равносильны признанию. Сэр Джон понял, что его проверяют – определяют, на какой ступеньке эволюционной лестницы он находится.

– Читали ли вы мою книгу о Каббале? – спросил он, пытаясь приблизиться к волновавшему его вопросу окольными путями. – Или только письма в «Историческом журнале»?

– О, я читал вашу книгу, – ответил Джоунз, – Ни за что на свете не отказался бы от такого удовольствия. На мой взгляд, в этом мире нет ничего более захватывающего и прекрасного, чем книга о Каббале, написанная молодым человеком, который знает об этом древнем учении только понаслышке.

Сэр Джон почувствовал издевку в словах Джоунза, но ответил просто:

– В то время я всего лишь старался установить историческую истину, поэтому практический опыт меня не интересовал.

– А что же теперь? – спросил Джоунз, – Хотите ли вы на споем личном опыте узнать, что в действительности представляет собою Каббала?

– Возможно, – небрежно ответил сэр Джон, чувствуя себя бесстрашным героем лорда Байрона. – Больше всего я хочу доказать, что средневековые тайные общества существуют и поныне – доказать так, чтобы даже самый тупоголовый шотландский профессор вынужден был признать мою правоту! Джоунз кивнул.

– Желание доказать свою правоту – один из основных двигателей науки, – заметил он. – Но в интересы организации, о которой я упомянул, не входят ни поиски исторической истины, ни самореклама. Видите ли, сэр Джон, этих людей вообще не волнует, что о них думает весь мир в целом и напыщенные университетские ослы в частности! У них совершенно иные цели.

Сэр Джон уже почти поверил в то, что ужинает с одним из членов той самой Незримой Коллегии, которая издала первые розенкрейцерские памфлеты в 1614 – 1616 годах. Он решил впредь вести себя немного осторожнее.

– В своем письме, – сказал он, – вы упоминали о некоем тайном обществе, которое будто бы существовало совсем недавно. Если мне не изменяет память, вы написали так: «…даже в Лондоне, причем всего несколько лет назад, существовала ложа, члены которой обладали истинными тайными знаниями». И все же, когда именно существовала эта ложа?

– Она распалась ровно десять лет назад, в 1900 году.

– И как же она называлась?

– «Герметический Орден Золотой Зари». Сэр Джон шумно выдохнул и отпил еще вина.

– Ваши ответы становятся все более откровенными, – удовлетворенно заметил он. – Я считаю это хорошим знаком, и поэтому сразу перейду к своему главному вопросу. Возможно ли, что этот орден не совсем распался десять лет назад?

– Все возможно, – ответил Джоунз, закуривая сигару и подавая официанту знак принести еще вина. – Прежде чем мы продолжим нашу беседу, я хочу показать вам один простой документ. Это клятва, под которой должен поставить свою подпись каждый член этого ордена. Вот, не угодно ли вам взглянуть, сэр Джон?

С этими словами он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист обычной бумаги, на котором был какой-то текст, напечатанный на обычной пишущей машинке.

Сэр Джон очень внимательно прочитал этот странный документ.

Я, ______[14], торжественно взываю к Тому, Кого Боятся Ветры, Всевышнему Господу Этого Мира, пользуясь масонским словом[15], и клянусь, что с этого самого дня я, как часть Тела Христова, буду искать Знания и Общения Моего Святого Ангела-Хранителя, который даст мне Тайное Знание, чтобы я мог преодолеть свою человеческую природу и слиться с Высшим Разумом. И если я когда-нибудь использую это Священное Знание для личного обогащения или для того, чтобы причинить вред своему ближнему, пусть меня проклянут навеки, пусть перережут мне горло, пусть выжгут мне глаза и швырнут мой труп в море, пусть меня ненавидят и презирают все разумные существа, как люди, так и ангелы, во веки веков. Клянусь. Клянусь. Клянусь.

– Хм, довольно необычный стиль, – в замешательстве заметил сэр Джон. Зверек проворный, юркий, гладкий… всегда верный…

– Это клятва первой ступени. Ее дает тот, кто хочет стать учеником, – сказал Джоунз. – Чем дальше, тем серьезнее клятвы, предупреждаю сразу.

Сэр Джон решил отбросить все страхи и опасения.

– Я бы с радостью подписал такую клятву, – сказал он, расставаясь с душевным целомудрием намного раньше, чем у него достало смелости расстаться с целомудрием физическим.

– Что ж, это очень интересно, – любезно заметил Джоунз, забирая у сэра Джона лист с клятвой и снова пряча его в карман. – В таком случае, я поговорю кое с кем, и недели через две мы обязательно с вами свяжемся.

Последние несколько минут этой встречи Джоунз говорил только о своих любимых детях и не менее любимой работе в химической промышленности. В нем не было абсолютно ничего загадочного или необычного; более того, он даже показался сэру Джону немного скучноватым. И все же после того, как они наконец распрощались, сэра Джона еще долго не покидало смутное чувство, что он разговаривал с одним из селенитов Герберта Уэллса, старательно замаскировавшимся под человека. Конечно, это полный бред, говорил он себе, но все-таки в облике и словах Джоунза было что-то неуловимо таинственное и необычное.

На обратном пути он снова обнаружил в своем купе американскую газету. И купе, и даже вагон были другими, поэтому, если это и было совпадение, то одно из самых невероятных в его жизни. Вдобавок газета была раскрыта на той же странице с мышонком-садистом и котом-мазохистом – «Дорогуша, ты мне всегда верный».

После четырех лет обучения в «Золотой Заре» сэр Джон чувствовал себя в точности как этот странный кот, и, когда Джойс и Эйнштейн на Банхофштрассе предложили ему свою помощь, он глупо хихикнул и произнес: «Дорогуша, ты мне всегда верный».

### VII

Первым делом Эйнштейн отряхнул дорогой, но уже изрядно испачканный костюм сэра Джона от влажных опилок с пола пивной. Он подал сэру Джону его элегантную шляпу и энергично потрепал его по плечу, словно добрый самаритянин, который старается ободрить своего ближнего. По-видимому, душевно сэр Джон был вполне здоров (если оставить без внимания непонятную фразу на нью-йоркском жаргоне), но его физическое состояние оставляло желать лучшего. Так как он явно нуждался в чашке крепкого кофе, Джойс немедленно пригласил его к себе домой. Дом, в котором жил Джойс, находился на Банхофштрассе, в паре кварталов от того места, где они сейчас стояли. После того, как сэр Джон охотно и с многословными изъявлениями благодарности принял это предложение, все трое двинулись по ночной улице, овеваемые горячим ветром. Конечно, в столь поздний час найти извозчика на Банхофштрассе было так же нереально, как встретить там одного из персонажей братьев Гримм. Подумав об этом, Джойс многозначительно заметил: «Частенько мне доводилось слышать, как часы бьют полночь».

Бэбкок решил щегольнуть своей начитанностью:

– Фальстаф, не так ли?

– Да, – ответил Джойс, – Генрих IV, часть вторая.

Они обменялись взглядами, словно оценивая друг друга заново теперь, когда их эмоционально, или каким-то более загадочным образом, связало друг с другом знакомство с бессмертным Бардом. Джойс подумал о том, что полночь для Фальстафа, жившего в земледельческую эпоху, когда все пробуждалось на рассвете и замирало на закате, была гораздо более поздним часом, чем для него и Бэбкока в этот индустриальный век. Бэбкок был настроен более прозаически; его интересовало, который час, и если они на самом деле слышали, как часы на ратуше пробили полночь, то сколько времени прошло с того момента? Ни Бэбкок, ни Джойс не решились поделиться своими мыслями с попутчиками, и все трое продолжали идти по Банхофштрассе молча. Эйнштейн задумался о бое часов в полночь и странном еврейском бормотании сэра Джона, ум Джойса был затуманен таким количеством пива, что в нем мог бы утонуть весь швейцарский военно-морской флот, если бы эта вылизанная до блеска страна его имела, а Бэбкок был до смерти напуган. В конце концов они попытались завязать дружеский или, по крайней мере, любезный разговор. Сначала это им не вполне удавалось; Джойс и Бэбкок, хорошо понимая глубину исторической и психологической пропасти, разделяющей ирландцев и англосаксов, вели себя как две акулы, присматривающиеся друг к другу перед схваткой. Первая попытка Бэбкока установить контакт с чуждым ему миром была крайне неуклюжей:

– Вы, конечно, мистик, как и все ирландцы, – опрометчиво начал он, второй раз наступая на самую больную мозоль Джойса.

– И вам, несомненно, известно, что материальная реальность – лишь ширма, за которой скрывается множество невидимых сил и форм разума. Слышали ли вы когда-нибудь о Йейтсе?

– Да, кое-что слышал, – уклончиво ответил Джойс и потянул Бэбкока за локоть, не давая ему вступить в кучу собачьего дерьма. Я обязательно описал бы эту кучу, если бы решил включить эту сцену в одну из своих книг. Йейтс никогда бы этого не сделал.

– Не тот ли это Йейтс, который ужасно боится, что в будущем мир изменится?

– Я бы не стал упрощать до такой степени, – сказал Бэбкок, явно не одобряя легкомысленную и пренебрежительную шутку Джойса. – Мистер Йейтс боится, что нас ждет холодное, научное и материалистическое будущее, лишенное романтики и загадочности прошлого.

Эйнштейн молчал. Они поравнялись с автомобилем «ФИАТ», и Джойс оглядел его со всех сторон с огромным любопытством, которое показалось Бэбкоку немного болезненным.

– С каждым годом этих штук появляется все больше, – сказал Джойс. – Недавно я прочитал, что один американец по имени Олдс начал их массовый выпуск и продает их по шесть тысяч и даже больше в год. Черт возьми! В том, как они ездят, для меня столько же романтики и таинственности, сколько для автобиографического героя Йейтса – в сказочном прошлом, которое он так хочет прижать к своей груди. Насколько мне известно, внутри этих аппаратов есть магический жезл, который называется «карданом», и этот жезл толкает их вперед со скоростью пятьдесят километров в час. Как жаль, что я так плохо разбираюсь в механике.

– Тут нет ничего сложного, – успокоил его Эйнштейн. – Но в этот поздний час вам вряд ли будет интересно слушать лекцию об устройстве двигателя внутреннего сгорания.

Эйнштейн и сам был не в настроении читать лекции. Он внимательно наблюдал за своими попутчиками, ибо очень хотел узнать, почему маски дьявола так пугают Бэбкока и что за дорогуша слышал бой часов в полночь.

– Автомобили приводятся в движение управляемыми взрывами, – добавил он, надеясь, что это краткое объяснение удовлетворит всех.

– Да-да, именно так, – неуверенно подтвердил Бэбкок. – Я бы не сел в такую штуку и за миллион фунтов. В газетах пишут, что с ними часто происходят ужасные вещи. Господь Бог дал нам лошадь, к чему же изобретать всякие хитроумные приспособления? Мне страшно даже подумать, каким станет наш мир лет через десять, когда эти чудовища заполонят улицы.

– Конечно, – почему-то сказал Джойс, мысли которого, по-видимому, текли в совершенно ином направлении, – если вам, как и мистеру Йейтсу, нужна по-настоящему глубокая, бесконечная и бездонная тайна, попытайтесь понять свою жену. Или хотя бы человека, идущего вам навстречу по другой стороне улицы.

Бэбкок на несколько мгновений задумался над словами Джойса, показавшимися ему циничными, а потом вдруг увидел, что по другой стороне улицы к ним на самом деле приближается какой-то мужчина. Он выглядел очень необычно – высокий шекспировский лоб, темные и жестокие монгольские глаза (они напомнили сэру Бэбкоку то ли ибиса, то ли бабуина), заостренная черная бородка. Продолжая думать над тем, что сказал Джойс, Бэбкок пристально вглядывался в эти смутно знакомые ему славянские черты, и только после того, как мужчина свернул в переулок, наконец-то вспомнил:

– Я ехал с этим человеком в одном купе. В таких, как он, мне всегда видятся какие-то глубокие тайны.

– Похоже, он занят каким-то очень важным делом, – заметил Эйнштейн.

– Черт бы побрал этот ветер, – проворчал Джойс, несколько раз проткнув воздух тростью, словно шпагой. – Местные называют его ведьминым. Когда он дует, половина Цюриха сходит с ума. Мы, северяне, более чувствительны к нему, так как привыкли к холодному и злому ветру. Горячий и удушливый ветер – все равно что нежеланная, уродливая и немытая любовница в твоей кровати.

Внезапно где-то невдалеке завыла собака, сбиваясь на зловещую высокую ноту, как волк или койот.

– Вот видите? – сказал Джойс. – Животные, и те бесятся, когда дует фён.

– Это как запах белого сандала, – согласился Эйнштейн. – Такой сильный и густой, что начинает тошнить.

– А знаете, – заговорщическим голосом сказал Джойс, – если верить записям местной полиции, в дни, когда дует фён, количество убийств резко возрастает. Местные психиатры утверждают, что в эти дни также увеличивается количество нервных срывов и буйных помешательств. В этом ветре есть что-то жуткое и зловещее, не так ли? Мистер Йейтс сказал бы, что это русалки и водяные духи пытаются победить элементалов воздуха на астральном плане, осложняя нам жизнь на плане материальном.

Тут мысли Джойса опять перескочили на другое, и он цинично добавил:

– Но это всего лишь изменение в уровне ионизации воздуха, легко измеряемое теми варварскими научными приборами, которых так страшится мистер Йейтс.

После этого их разговор превратился в беспорядочный обмен мнениями, который длился до тех пор, пока они не подошли к гостинице Джойса. За это время Джойс выяснил, что Бэбкок является пылким почитателем не только незрелой (пусть и элегантной) поэзии Уильяма Батлера Йейтса, но и самого противного (пусть и милого) Йейтса. Он также узнал, что сэр Джон вместе с Йейтсом состоял в Герметическом Ордене Золотой Зари – группе лондонских оккультистов, о которой Джойс уже давно составил себе крайне неблагоприятное мнение – они все были «слегка тронутыми». Бэбкок же, в свою очередь, из множества сардонических и злобных замечаний, вскользь оброненных Джойсом, понял, что Джойс испытывает глубокое презрение к Йейтсу, «Золотой Заре», Блаватской и всему современному мистицизму в целом. Через некоторое время все начало проясняться, по крайней мере в смятенном уме Бэбкока, когда до него дошло, что мистер Джойс тоже писатель, только гораздо менее известный, чем Йейтс, а вернее – практически неизвестный. У Бэбкока возникли подозрения, что Джойса попросту гложет зависть, но это были всего лишь подозрения, ибо только сумасшедший может быть в чем-то абсолютно уверен.

– Мне кажется, – сказал Бэбкок, когда они наконец-то подошли ко входу в гостиницу «Дублин», – что вы либо социалист, либо анархист, либо и то и другое сразу.

– В моем лице вы имеете дело с ужасным примером разнузданного анархического индивидуализма, – высокопарно ответил Джойс. – Я отвергаю все без исключения нации. Государство концентрично, но индивидуум эксцентричен. Добро пожаловать в самый жуткий дом по эту сторону от Дублина, – добавил он, указывая на вывеску «GASTHAUS DOEBLIN».[16]

– Слава Богу, мы наконец выбрались из этого мерзкого ветра, – с явным облегчением сказал Эйнштейн, когда они вошли в холл гостиницы. На полу лежал желтый ковер, стены были оклеены обоями с пальмами и ухмыляющимися мартышками.

– У хозяина гостиницы очень необычный вкус, – прокомментировал Джойс вполголоса, заметив удивление своих гостей.

Здание, по-видимому, было восьмиугольным, так как Бэбкок и Эйнштейн обогнули семь углов, пока Джойс вел их к своему номеру, который, как он объявил, «снабжен альковом для завтрака, где я пью лучший итальянский кофе по эту сторону от Триеста, так как привез его из Триеста».

Следуя примеру Джойса, Бэбкок и Эйнштейн прокрались в номер на цыпочках и остановились, когда Джойс медленно и осторожно открыл дверь спальни и заглянул внутрь. Там царил беспорядок, на сбившихся простынях разметалась во сне полная женщина с красивым лицом.

– Это, должно быть, миссис Джойс, – полувопросительно-полуутвердительно сказал Бэбкок.

– Так должно быть, – съязвил Джойс, – но она мисс Барникл.

Чрезвычайно пораженный этим варварским презрением к морали и приличиям, Бэбкок вынужден был напомнить себе, что этот грубый ирландец пригласил его к себе в гости и вообще проявил более чем обычную благосклонность к нему как совершенно незнакомому человеку, притом похожему на сумасшедшего, притом представителю враждебной английской расы. Очнувшись от раздумий, Бэбкок обнаружил, что они уже расположились на кухне, в том самом «алькове для завтраков», и Джойс варит кофе, умело пристроив маску дьявола на стену, прямо над часами с кукушкой.

– Итак, – сказал Джойс, – вы утверждаете, что этот тип с козлиной мордой преследовал вас от самого озера Лох-Несс.

– Учитывая ваши взгляды, – ответил Бэбкок, – вы, должно быть, считаете мои рассказы плодом моей больной фантазии, а меня самого – сумасшедшим. Хочу напомнить вам, сэр, что в этом проклятом деле три человека уже умерли ужасной смертью.

– Их преследовал тот же демон, – спросил Эйнштейн, – который преследует вас?

Указательным пальцем он игриво потрепал маску по подбородку.

– Но что это за маскарад, где за масками никого нет?

– Маскарад Сатаны, – с горечью в голосе ответил Бэбкок.

Эти слова поразили Джойса. Ему снова пришли на ум те же строки, что и на Банхофштрассе, хотя он по-прежнему не мог вспомнить, кто их написал. Еще одно четверостишие всплыло в его памяти:

Черти пьют из черепов,
Отправляя души в ад.
Посетите, кто готов,
Сатанинский Маскарад.

Что-то много совпадений для одного вечера, подумал Джойс (сюда бы доктора Карла Юнга, уж он-то сразу разобрался бы, что к чему). Размышляя о событиях, которые произошли в последние несколько часов, великий ирландский вольнодумец перекатывал в пальцах сигарету и задумчиво поглядывал на английского мистика.

– Святой Фома утверждает, – совершенно трезвым голосом сказал он, – что дьявол не в силах причинить вред тем, кто верит в Господа. Таких людей он только запугивает или пытается сбить с толку, чтобы испытать их веру. В сущности, величайшая ересь утверждать, что дьявол прямо вредит вам, ибо это говорит о том, что вам недостает веры в Божественную доброту. Ага, – прервал он сам себя, – я вижу, вы удивлены тем, что я умею говорить на этом языке. Что ж, сэр, если я когда-нибудь и поверю в мистицизм, то это будет логичный, последовательный и полный здравого смысла мистицизм Святого Фомы, а не абсурдный и полный высокопарной болтовни мистицизм современных оккультистов. Извините, я, по-моему, немного увлекся. – Он закурил сигарету и указал ею на маску. – Должно быть, это какой-то второсортный, дешевый дьявол, раз он не может обойтись в своих грязных делишках без театрального реквизита.

Бэбкок, к которому постепенно возвращалось присутствие духа, криво улыбнулся.

– Вы неверно истолковали мои слова, – сказал он. – Мне хорошо известно, что в этом ужасном деле участвуют и люди, но они наделены силами, недоступными простым смертным, ибо служат тому, кто не принадлежит к человеческому роду. Очевидно, вы относите меня к тем, кого легко напугать театральными масками, но я уже пережил ужасы, которые вы даже не в состоянии себе представить. Сегодня вечером я испугался так сильно не потому, что увидел лик Сатаны, приближающийся ко мне во мраке. Нет. Поистине дьявольским было то, что они нашли меня здесь, ведь я принял все меры предосторожности и очень тщательно заметал следы.

Джойс молча налил себе кофе. В его левой руке красноватым огоньком тлела сигарета, о которой он, по-видимому, забыл. От Лох-Несс в Цюрих, прямо ко мне. Все мои детские страхи: воют и размахивают вилами демоны, похожие на бабуинов, кричат объятые пламенем люди. Древний зороастрийский кошмар, от которого Запад тщетно старается пробудиться.

– И как же умерли те трое, о которых вы постоянно вспоминаете? – спросил Джойс. – Готов спорить, им оторвало головы какое-нибудь ужасное чудище вроде тех, которыми изобилуют готические романы Уолпола?

Хотя сэр Джон привык вести себя учтиво и всегда считал, что нужно соглашаться с хозяином дома, каким бы невоспитанным и дерзким он ни был, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не ответить какой-нибудь резкостью. Овладев собой, он сказал:

– Все они были доведены до самоубийства.

– И тоже с помощью масок и карнавальных нарядов? – воскликнул Джойс с неприкрытой иронией. Схватив со стены маску, он поднес ее к своему лицу и угрожающе склонился над столом.

– С помощью вот таких театральных штук? – саркастически переспросил он из-за маски с провинциальным ирландским акцентом.

– Причиной их самоубийства послужила книга, – сказал сэр Джон, – книга настолько чудовищная, что ей нет места в этом мире. Одного лишь взгляда на нее хватило этим людям, чтобы сойти с ума от ужаса и убить себя. По-видимому, они прочитали в ней что-то очень страшное, что-то такое, после чего жизнь стала для них совершенно невыносимой.

Эйнштейн воззрился на юного англичанина с неподдельным изумлением.

– И вы лично участвовали во всем этом? – спросил он. – Это не сказка, не история, рассказанная с чужих слов?

– Все, о чем я рассказываю, так же реально, как вот эта чашка с кофе, это блюдце, этот стол, – твердо заявил Бэбкок, по очереди энергично ткнув пальцем во все перечисленное. В его глазах был настоящий страх.

Джойс и Эйнштейн молча обменялись многозначительными взглядами.

– Сейчас я вам кое-что покажу, – сказал Бэбкок и открыл свой чемодан. – Это заметка из инвернесской «Экспресс-джорнэл», – пояснил он, выкладывая на стол газетную вырезку. Джойс и Эйнштейн заинтересованно склонились над ней.


> СЕРИЯ САМОУБИЙСТВ

> Лохнесские ужасы

> Полиция сбита с толку


Дочитав заметку, Эйнштейн поднял голову и внимательно посмотрел на сэра Джона.

– Пожалуйста, расскажите нам обо всем, что с вами произошло, – попросил он, набивая свою трубку.

Джойс кивнул и привычно свернулся в кресле. За его спиной фён сотрясал оконное стекло, словно гоблин, который старается прорваться в дом.

### VIII

В ночь после встречи с Джорджем Сесилом Джоунзом сэру Джону опять приснилась Башня Погибели. В этот раз она предстала перед ним в виде хорошо укрепленного замка с алыми стенами, хозяином которого был великан-людоед по имени сэр Талис.

– Ты должен войти, не будучи посеянным, – сказал Судья Всякий, – ибо блеющие руны алеют.

Король Эдуард III, одетый в деловой костюм Джорджа Сесила Джоунза, бродил по таинственной комнате, что-то бормоча о бессилии честности.

– Непосудный и непоследственный, – пробубнила гигантская сова.

– Здесь похоронен Сол, – сказал Дядюшка Бентли. – Поговори с ним, поухай.

Сэр Джон понял, что очутился в храме царя Соломона, о котором не раз читал в масонских книгах.

– Тор напророчил, сэр Талис родился, – прорычал Лев.

– Это всего лишь чрезмерное сгущение росы и тумана, – просвистел Орел.

– Гром и молния! – заорал Сэр Н. Е. Всемогущий. – Да будет проклят тот, кто меня проклял!

Сэр Джон забрел в какую-то пещеру, полную скелетов, и обнаружил на стене загадочную надпись:


> НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ В ДЕЛА КОЛДУНОВ,

> ИНАЧЕ ОНИ ОТСЫРЕВАЮТ И ПЛОХО ЗАГОРАЮТСЯ.


– Сед Страшнорогий, – монотонно говорил Ангел, – разорвал его на зерна и бросил туда, где не светит солнце. Но он забыл про влагу росы, и зерна быстро превратились в Единорога, Железного Дровосека и мышь с семью хвостами.

– Они, – произнес Джоунз, указывая на белеющие в полутьме кости, – рискнули оправиться в путь без Пентакля Храбрости. Как вы сочетаете, сэр Джон, могли они выжать?

Не успел сэр Джон ответить на этот странный вопрос, как они уже оказались в подвале Брутанского Музея, где гордо возвышались тройка, пятерка и восьмерка, огромные яйцеклетки плевались ножницами, а Карл Маркс читал вслух какую-то книгу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась тайной историей масонства. «Соломон был странным парнем и любил запираться в чулане, чтобы спокойно поесть медку. Однажды Господь сказал ему: Соломон, а получи-ка ты! И Соломон получил, и в глубинах своего храма породил Нести, а Нести породила Хирана, а Хиран породил Финнегана, а Финнеган породил Геромана, а Героман породил сэра Талиса, а сэр Талис породил Бешеный Апельсин, а Бешеный Апельсин породил Способную Машину». Дальше шло что-то неразборчивое, похожее на нецензурную брань. Сэр Джон решил, что пора просыпаться.

– Не слишком ли все это сложно для начала? – спросил он, прислушиваясь к своему голосу и щурясь на ярком утреннем солнце.

Сев в кровати, он понял, что еще не совсем проснулся или говорит сам с собой. «Мы созданы из вещества того же, что наши сны», – произнес его или чей-то еще голос. Шекспир, «Буря». Великие и часто цитируемые строки, но в чем их истинный смысл? В чем смысл «Бури» вообще? Если Просперо – это, как утверждают литературоведы, сам Шекспир, то почему он маг, а не поэт? Почему он дружит с феями, эльфами, чудовищем Калибаном и всей оккультной братией?

И что делает в «Короле Лире» строка «Наехал на Черную Башню Роланд», ведь она не имеет ничего общего с сюжетом? Был ли Шекспир членом Незримой Коллегии?

Сэр Джон позавтракал плотнее, чем обычно, и предпринял длительную прогулку, стараясь вернуть уверенность в твердости материи и реальности земли, неба и деревьев.

Он не боялся быть романтиком, но не имел ни малейшего желания оказаться дураком.

Вернувшись домой, он первым делом раскрыл свежую «Таймс». В ней он с ужасом прочел, что убит Столыпин, российский премьер-министр. Это убийство продолжило серию отвратительных преступлений, которые вызвали всеобщую панику на рубеже столетий и заставили людей говорить о том, что грядет всемирная анархия. Сэр Джон попытался было вспомнить, что он чувствовал, когда умерли его родители, но нашел лишь тупую боль в той части своей души, где раньше была память о них. «Если и есть на свете высшая мудрость и высшее знание, – подумал он, – то человечество в них очень нуждается. Ибо для обычной мудрости и обычного знания человеческая жизнь – не более, чем бессмысленная и грубая шутка. „Отрубите им головы! Отрубите им головы!“ – тараторит Бог без передышки, как Королева из „Алисы в стране чудес“. Неужели Он обрывает нам крылья просто забавы ради?»

Следующие две недели сэр Джон провел, вдумчиво читая розенкрейцерские памфлеты семнадцатого века. В них он нашел все те правила, о которых ему говорил Джоунз: член Незримой Коллегии Креста и Розы должен «носить платье» страны, в которой живет, и «принимать все ее обычаи»; хотя клятва навеки связывает его с Незримой Коллегией, он должен всячески скрывать эту связь. В качестве единственного исключения ему дается право лечить больных, но он ни в коем случае не должен брать за это деньги.

В четверг, то есть спустя ровно две недели после встречи с Джоунзом, сэр Джон получил по почте объемистый конверт с обратным адресом «Лондон, центральное почтовое отделение, почтовый ящик 718». Вскрыв конверт, он вытащил из него небольшую книгу с надписью «Лекция по истории» на обложке. Там, где обычно указывается имя автора, стояли слова:


> Герметический Орден 3.'. 3.'.


У сэра Джона учащенно забилось сердце; он вспомнил, что значили эти треугольники между буквами. Так в оккультизме обозначался орден, который обладал древней, первичной традицией масонства. Но ведь все считают, что эта традиция давно утеряна! Он вспомнил строки из «Погребальной песни», написанной неизвестным автором в 1648 году:

Ибо мы братья Розы и Креста,
У нас есть Масонское Слово и второе зренье:
Мы видим все грядущие дела.

Сэр Джон дрожащими руками раскрыл книгу и погрузился в чтение. История Герметического Ордена Золотой Зари началась в 1875 году, когда в лондонской масонской библиотеке случился сильный пожар. Спасая от огня ценные книги, писатель и ученый Роберт Уэнтворт Литтл – сэру Джону были хорошо знакомы его книги о масонстве – нашел несколько очень древних документов, о существовании которых в библиотеке давно забыли. Документы были зашифрованы, причем ни Литтл, ни другие лондонские масоны до этого никогда не встречали такой шифр. Когда Литтлу после долгих усилий наконец удалось расшифровать загадочные тексты, оказалось, что это тайные архивы Незримой Коллегии, которые давно считались утерянными. Эти документы помоги проследить связь английского масонского ордена с континентальным, который, по-видимому, обладал еще более глубокими тайнами. Литтлу удалось связаться с одним из высших адептов европейского масонства – некоей фройляйн Анной Шпренгель из баварского города Ингольштадт. В «Лекции» рассказывалось о том, как Роберт Уэнтворт Литтл и другие лондонские масоны под руководством фройляйн Шпренгель основали Герметический Орден Золотой Зари. Первыми членами этого ордена стали те, кто уже достиг высших степеней посвящения в масонстве. Используя методы, о которых они узнали из расшифрованных документов и от мисс Шпренгель, члены «Золотой Зари» постепенно воссоздали всю систему каббалистического оккультизма, лежащую в основе розенкрейцерского масонства. После этого они попытались установить астральный контакт с Высшими Разумами на других планах в надежде на то, что они помогут им развиться интеллектуально и совершить рискованный эволюционный скачок со стадии одомашненных приматов куда-нибудь повыше. Авторы «Лекции» утверждали, что такой контакт был установлен, и в настоящее время «Золотая Заря» действует под астральным руководством. Далее следовало зловещее предупреждение: искатели истины должны остерегаться нескольких ложных орденов с таким же названием, которые основаны самозванцами и в которых практикуют сатанизм и черную магию. Прочитав список отступников – а в нем была добрая дюжина имен, – сэр Джон понял, что раскол внутри ордена был отнюдь не мирным. Два имени привлекли его особое внимание своим раскатистым благозвучием: Макгрегор Матерс и Алистер Кроули.

### IX

Прочитав «Лекцию по истории», сэр Джон еще пару дней раздумывал над тем, что ему делать дальше и как далеко он может зайти. Затем он написал Джоунзу и попросил принять его в Герметический Орден Золотой Зари.

Так он прошел сквозь трижды запечатанную дверь и превратился из любителя оккультной истории в начинающего и нервничающего мага. В этом новом качестве он очень быстро понял, что все мы на самом деле созданы из вещества того же, что наши сны, и что встречи с сэром Талисом не избежать никому.

Сэр Джон был посвящен в члены «Золотой Зари» ночью 23 июля 1910 года – ровно через 327 лет после того, как был посвящен в рыцари сэр Фрэнсис Бэкон, Великий Мастер Незримой Коллегии в Англии времен королевы Елизаветы (если верить документам «Золотой Зари», то помимо Фрэнсиса Бэкона членами Ордена в разное время были такие выдающиеся исторические фигуры, как сэр Ричард Фрэнсис Бартон, Поль Гоген, Рихард Вагнер, баварский король Людвиг, Вольфганг фон Гёте, Адам Вейсгаупт, доктор Джон Ди, папа римский Александр VI, Якоб Бёме, Парацельс, Христиан Розенкрейц, Джордано Бруно, Жак де Молэ, Ньютон, Бетховен, Лао-цзы, Соломон, Осирис и Кришна). О самом обряде посвящения сэр Джон, навеки связанный страшной клятвой, ничего не рассказал даже в ту ночь, когда под стук дрожащих от натиска фёна окон описывал свои злоключения Джеймсу Джойсу и профессору Альберту Эйнштейну. Если и есть тайны, которые навсегда остаются нераскрытыми, то это была одна из них.

Еще три ночи после формального обряда посвящения сэр Джон проходил его снова и снова, уже в форме герметического сна. Его с завязанными глазами вели к Южному престолу, где Серебряная Звезда распахнулась, словно окно, на темно-синем ночном небе.

– Кто идет? – спросил стражник, сэр Фрэнсис Бэкон.

– Тот, кто стремится к Свету, – отвечал сэр Джон так, как его научили перед церемонией посвящения.

– Человечеству не нужно так много Света, – сказала водяная змея булькающим голосом. – Вы, одомашненные млекопитающие, должны довольствоваться тем слабым светом, который у вас уже есть.

Тут ослепительно полыхнула молния, и сэр Джон внезапно оказался в Черной Башне. Прямо перед ним лениво почесывался волосатый сэр Талис. Сэр Джон прополз мимо него и попал в толпу людей, которая гудела, словно растревоженный пчелиный рой. Какие-то сумасшедшие изо всех сил старались убить друг друга, крича и нецензурно ругаясь. «Тебе конец!», – орали они друг другу, размахивая кинжалами, саблями и зазубренными осколками пивных бутылок. Все вокруг постепенно заливал кроваво-красный лунный свет. На небе медленно разворачивался огромный средневековый свиток с надписью:


> НЕ БРОСАЙТЕ ОКУРКИ В ПИССУАР, ИБО ОНИ НЕЖНЫ И ВСПЫЛЬЧИВЫ.


Сет, Страж Порога, навис над сэром Джоном, злобно шипя: «Бойся запретного!»

– Они, – сказал Н. У. Всебегущий, – отправились в путь без Чаши Сострадания. Все они считают друг друга демонами и думают, что убивают друг друга в порядке самообороны. Иронично и трагично, не правда ли?

На этом месте сон оборвался, и сэр Джон открыл глаза, возвращаясь в реальный мир.

– Боже праведный! – воскликнул он, в который раз поминая Имя Божие всуе. Неужели именно таким видится человечество тому, кто достиг просветления?

«Настоящее посвящение длится вечно», – торжественно объявил Джоунз перед началом церемонии. Только теперь сэр Джон понял, что он имел в виду: сны и их причудливые образы – это продолжение посвящения, но уже на другом плане бытия. После нескольких герметических сновидений даже маски, которые использовались во время реальной церемонии инициации, приобрели для сэра Джона аллегорический смысл. В обычной жизни все тоже носят маски, только не картонные, а психологические. Каждый старается скрыть от других свое истинное лицо, и общество – тот же сатанинский маскарад.

Приехав к Джоунзу в Сохо, сэр Джон подробно пересказал ему сны о Черной Башне и не без гордости изложил свои соображения об их символизме, особенно об аллегории с масками.

– Вы правы, но лишь отчасти, – сказал Джоунз. – Видите ли, в нашем ордене существует правило, согласно которому ни один из его членов не должен знать в лицо других членов, за исключением одного. Вот почему во время церемонии посвящения все надевают маски.

– И каково же назначение этого правила? – воскликнул сэр Джон.

– Как вы, наверное, знаете, всем обществам покровительствует воинственный Марс, – мрачно сказал Джоунз. – Первая ложа «Золотой Зари» в Лондоне была уничтожена соперничеством. Все ее члены знали друг друга, и поэтому каждый мог сравнивать себя с другими: «мое просветление глубже вашего» и так далее. Демон спора посеял среди нас раздоры. Но мы никогда не повторяем своих ошибок, сэр Джон. Начиная с этого момента вы будете общаться только с одним членом ложи – со мной. Исключение может быть сделано только в каких-нибудь из ряда вон выходящих обстоятельствах. Когда придет время, меня сменит другой наставник, занимающий в ложе более высокое положение. Если члены ложи не знают друг друга, между ними нет соперничества и вражды.

Сэр Джон вскоре понял, что эта жесткая децентрализация была весьма полезным нововведением. Она не только экономила ему время и энергию, которые он мог бы расходовать на сравнение своих успехов с успехами других учеников, но и создавала атмосферу таинственности, которая утончала и обостряла его восприятие в общении с людьми.

Теперь он, надолго задумывался, когда кто-то произносил фразу, которая казалась ему наполненной иным, более глубоким смыслом. «Возможно ли… что это один из нас?» Был ли Шекспир членом Незримой Коллегии? А главный официант «Клариджа»? Вообще, сколько всего в ней было членов? Сэр Джон попытался было получить ответ у Джоунза, но тщетно. «Ваши вопросы говорят о том, что вы пока еще не понимаете истинной природы Пространства и Времени», – такова была неизменная реакция Джоунза. Иногда сэру Джону попадались в газетах заметки о Загадочном Незнакомце, который спасал кого-нибудь из беды и тотчас удалялся с места происшествия, не ожидая благодарности и даже не сообщив свое имя. «Один из нас?» – спрашивал себя сэр Джон в таких случаях и предавался романтическим размышлениям о вездесущей охраняющей деснице Великого Белого Братства. Однако за время учебы в Оксфорде он проникся, хотя и не вполне осознанно, современным научным скептицизмом, и поэтому не совсем исключал возможность того, что рассказы Джоунза и его собственные предположения могут оказаться всего лишь красивым мифом.

Ему оставалось только гадать и сомневаться, ибо никто еще не изобрел специальных очков, которые позволяли бы членам Незримой Коллегии безошибочно узнавать друг друга в толпе.

Со временем сэр Джон понял, что завеса тайны намного плотнее, чем он себе представлял до вступления в орден. Если «Золотая Заря» на самом деле продолжала традиции Незримой Коллегии Креста и Розы, члены которой должны были «носить платье и принимать обычаи» страны, в которой жили, то у сэра Джона не оставалось ни малейшей возможности узнать своих братьев-розенкрейцеров. Вскоре он обнаружил, что уже не только явные двусмысленности, но и даже самые глупые реплики заставляют его задавать себе тот же самый вопрос: «Один из нас?» Сколько же всего членов «Золотой Зари» путешествует по этой планете, тщательно скрывая свои знания и мудрость под маской серости и заурядности? Иисус смиренно принял плевки, побои, оскорбления и позволил себя распять; истинный же адепт «Золотой Зари» мог играть любую роль и терпеть любое унижение, выполняя свое «Делание». Дурак мог оказаться переодетым Магом.

Снедаемый сомнениями, сэр Джон жадно прочитывал оккультные книги всех времен и народов, которые Джоунз приносил ему по десятку за раз. В конце каждого месяца Джоунз устраивал ему устный экзамен, чтобы проверить, насколько хорошо он усвоил прочитанное.

– Но я ведь все-таки христианин, – робко запротестовал сэр Джон однажды.

– Мы не собираемся лишать вас веры, – сказал Джоунз. – Но для того, чтобы выполнить Великое Делание, вы должны понять истину, которая объединяет все религии и скрыта за их внешними атрибутами. В нашем ордене христиане остаются христианами, иудеи – иудеями, мусульмане – мусульманами, но никто не может остаться узколобым сектантом, какова бы ни была его вера.

Сэр Джон понял смысл этого всеобъемлющего подхода, когда изучал один буддийский текст. Ему то и дело попадалось изречение «Любой, кого ты встречаешь, и есть Будда», и в конце концов он впал в отчаяние. Эти слова казались ему совершенно бессмысленными, но на них, похоже, было основано все буддийское учение. Сэр Джон понял, что ему никогда не разобраться в буддизме, если он не постигнет смысл этой фразы. Следуя совету Джоунза, он попытался видеть Будду в каждом встречном – и вдруг на него снизошло озарение.

Загадка с Буддой показалась сэру Джону очень похожей на ту, которую загадала ему «Золотая Заря»: как определить, кто является членом ордена? Поиски Будды, как и поиски братьев-розенкрейцеров, привели к тому, что сэр Джон начал проявлять к людям гораздо больший интерес и видеть в каждом человеке не просто набор поверхностных свойств – возраст, пол, раса, социальное положение – а уникальную и загадочную личность. Он внезапно понял смысл изречения Гёте, которое всегда казалось ему надуманным: «Труднее всего увидеть то, что находится у тебя прямо перед глазами».

Он также понял слова Святого Павла: «Все мы – части Тела Христова». Каждый человек – грань бриллианта, который отражает Образ Божий. Как и обещал Джоунз, буддизм не только не разрушил христианских убеждений сэра Джона, но и значительно их укрепил.

Это вызвало у сэра Джона бурную радость, которой он не замедлил поделиться с Джоунзом во время их следующей встречи.

– Что ж, неплохо, – снисходительно похвалил его Джоунз. – Вы пробудились от одного из снов – того, который мешает людям увидеть друг друга. Но это лишь начало. Не хвалите себя и не думайте, что достигли чего-то важного, иначе вам не удастся продвинуться больше ни на дюйм. Постарайтесь увидеть божественный свет во всем, что попадается вам на глаза – в ярко-алых рубинах, розах, красных пятнышках на панцире краба. Затем спросите себя, в чем нет сознания и божественности.

Убежденность и пыл, с которыми Джоунз произнес эти строгие и вместе с тем поощрительные слова, не оставили у сэра Джона ни малейших сомнений в том, что он разговаривает с истинным адептом Ордена. Закончив свою речь, не знающий жалости Джоунз выложил на стол очередной десяток книг о Каббале и велел сэру Джону тщательно их изучить. Это задание чуть не отбило у сэра Джона всякий интерес к дальнейшим занятиям.

До этого он изучал Каббалу только как историк и знал о ней ровно столько, сколько было необходимо для того, чтобы проследить ее влияние сначала на ранних герметистов – таких, как Пико делла Мирандола и Джордано Бруно, – затем на Джона Ди, Фрэнсиса Бэкона и, наконец, на масонов и иллюминатов. Теперь же ему предстояло изучить всю каббалистическую теорию мироздания, которая была примерно в тысячу раз сложнее периодической таблицы химических элементов, висевшей на стене в кабинете дядюшки Бентли.

Каббалисты считают, что вселенная – это символические соответствия между множеством планов бытия. Сама по себе эта идея казалась сэру Джону достаточно простой, однако в этих символических соответствиях полностью отсутствовала логика.

«Каббала превосходит логику, – напомнил ему Джоунз, – и эти соответствия нужно учить наизусть, не стараясь понять, до тех пор, пока они не закрепятся в вашей памяти навсегда. Но даже тогда, – весело добавил Джоунз, – вы все равно не сможете их попять. Для этого нужна развитая интуиция или непосредственное знакомство с невидимыми планами, которое состоится на следующем уровне посвящения, когда вы из Испытуемого превратитесь в Неофита.»

Часы складывались в дни, дни складывались в недели, недели складывались в месяцы. Сэр Джон упорно учил каббалистические соответствия, отрываясь от книг только для того, чтобы проверить, насколько хорошо он запомнил прочитанное. «Алеф – первая буква древнееврейского алфавита, значение – „бык“. Основные соответствия: карта Таро – „Дурак“, цвет – желтый, элемент – воздух, в Новом Завете – Святой Дух, в Ветхом Завете – Дух Божий (как бишь его? Ага, Руах Элохим), на Древе Жизни – путь от Кетер к Хокма, потом… э-э, хм, забыл…» И он снова погружался в чтение.

«Бет – вторая буква древнееврейского алфавита, значение – „дом“. Карта Таро – „Фокусник“, цвет – алый, планета – Меркурий, египетский бог – Тот, греческий – Гермес, норвежский – Один, путь от Кетер к Бина, бог-обезьяна в индуизме… Господи Иисусе, как же его звали?» И он в который раз перечитывал нужную страницу.

Время от времени Джоунз приезжал в поместье Бэбкоков и проверял успехи сэра Джона.

– Какая карта Таро соответствует букве Нун?

– «Смерть».

– Значение буквы?

– «Рыба».

– Неплохо. Какой символ в средние века соответствовал карте Таро «Колесница»?

– Святой Грааль.

– Отлично. Древнееврейская буква, соответствующая «Колеснице»?

– Э-э-э… Далет?

– Нет. Так дело не пойдет, мой мальчик. Постарайтесь отнестись к этому заданию более добросовестно. Учите, учите все наизусть!

Наконец сэр Джон вызубрил все соответствия.

– Поработайте с первыми двумя словами Библии, – предложил Джоунз. И сэр Джон начал искать скрытые значения слов «BRAShITh ALHIM», «В начале Боги».

Конечно, он читал Пико делла Мирандолу и знал, что слову BRAShITh («В начале…») соответствует число 3910. В оккультизме это количество лет, прошедших со дня «Грехопадения» человечества (которое произошло вследствие психической травмы, полученной при первом контакте с Высшим Разумом, представленным в Книге Бытия в образе змея-искусителя) до рождества Христова. Сэр Джон открыл для себя, что слово ALHIM (то есть «Боги»; интересно, что Бог в единственном числе – YHVH, или Иегова, – впервые появляется только во второй главе) в преобразованиях темуры[17] дает число 3, 1415, или число «пи» с точностью до четырех знаков после запятой. Кроме того, он заметил, что BRA, первые три буквы Библии, в нотариконе[18] соответствуют словам Бен, или Сын; Руах, или Святой Дух; и Абба, или Отец.

– Отлично, – похвалил Джоунз, когда он рассказал о своих открытиях. – Но вы обнаружили лишь малую часть того, что скрыто за этими словами. Так, слову Агапэ, которое часто встречается в Новом Завете и переводится как «любовь», каббалистически соответствует число 93. Добавляя эти две цифры к числу ALHIM – 3, 1415 – получаем 3, 141593, то есть число «пи» с точностью до шестого знака после запятой. Продолжайте работать над этими словами, пока не найдете в них Золотые Пропорции масонской ложи.

Однажды сэр Джон набрался смелости и спросил Джоунза о загадочном Святом Ангеле-Хранителе, вызывание которого считается основной целью обучения в «Золотой Заре».

– Существует три разных объяснения этой идеи, – сказал Джоунз, – для Испытуемых, для Неофитов и для тех, кто достиг высших уровней, но еще не понял ее. Учитывая то, что в вас склонность к наукам сочетается с любовью к романтике, я дам вам все три объяснения сразу. Первое: Ангел-Хранитель – это метафора, которая, грубо говоря, описывает ваш контакт с собственным бессознательным умом и получение информации от него без обычных искажений и помех. Что касается второго объяснения, то здесь все уже гораздо запутаннее. Святой Ангел-Хранитель говорит с вами через ваше бессознательное, но представляет собой отдельное существо, которое сложнее человека примерно во столько раз, во сколько человек сложнее первых беспозвоночных. Третье объяснение: да, это метафора, но она отражает нечто настолько непривычное нашему сознанию, что абсолютно неважно, как я буду это нечто описывать – с точки зрения ученого, как в первом объяснении, или с точки зрения мистика, как во втором. Оно превосходит оба этих объяснения. Когда вы наберетесь опыта, у вас появится собственная метафора для этого, и тогда вы создадите гениальную научную теорию или произведение искусства, или просто постараетесь приблизиться к святости и абсолютному состраданию, то есть, в традиционном понимании, станете более «религиозным». Вообще, если вы хотите хоть чему-нибудь научиться, больше работайте над собой и не задавайте так много вопросов.

Только через девять месяцев после посвящения сэр Джон наконец-то закончил штудировать книги по мистицизму и смог без запинки ответить на самые сложные вопросы Джоунза о Каббале. К тому времени в его голове воцарилась совершеннейшая неразбериха, и он уже начал было подумывать о том, что Джоунз безумен.

Ибо какому нормальному человеку придет в голову искать связь между быком и картой Таро «Дурак», или между желтым цветом и Святым Духом? Пусть Тот и Гермес – разные имена одного и того же бога; это можно назвать исторической истиной. Но почему они связаны с древнееврейским словом, которое переводится как «дом»? И, черт возьми, что общего имеет планета Венера с еврейской буквой Далет и богиней Деметрой? Может быть, вся Каббала – это замысловатая шутка древних евреев, насмешка над теми, кто пытается понять иррациональное с помощью рациональных методов? Сэр Джон уже был склонен остановиться на последнем предположении, но тут по-прежнему невозмутимый Джоунз предложил ему первое серьезное испытание. Это предложение застало сэра Джона врасплох.

– Вы, конечно, не раз видели на католических и православных распятиях буквы «INRI», – сказал Джоунз.

– Йод-Нун-Реш-Йод, – сразу же выдал древнееврейский эквивалент сэр Джон.

– Отлично. Конечно, церковь объясняет эти буквы, но по-детски, для неискушенных умов. Вам, наверное, известно это объяснение.

– Считается, что это первые буквы латинских слов, – довольным тоном способного ученика ответил сэр Джон; эта задача была для него простой, – Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum, «Иисус из Назарета, Царь Иудейский».

– Отлично, – сказал Джоунз. – А сейчас я должен сообщить вам, что эти буквы несли в себе эзотерическое гностическое значение задолго до того, как появилось экзотерическое объяснение, о котором вы только что вспомнили. Для того, чтобы расшифровать это первичное значение, нужно хорошо знать Каббалу и обладать поистине незаурядной интуицией. Это будет вашим следующим заданием. Если вы его выполните, вас ждет более высокая степень посвящения, степень Неофита. Свяжитесь со мной, когда решите, что нашли правильный ответ.

Сэр Джон тщетно бился над этой головоломкой целую неделю. В конце концов он составил таблицу, в которой нарочно собрал самые бессмысленные соответствия, чтобы придать своим мыслям ту нелогичность, которая была свойственна всем настоящим каббалистам. Вот что у него получилось:


Он попытался было дать волю интуиции и воображению, в то же время избегая всякой логики: рука, рыба, голова, рука; рука, рыба, голова, рука; рука, рыба, голова, рука… В голову приходили десятки оригинальных и головокружительных идей (в какой-то момент он даже подумал, что эволюция – ни что иное, как тщательно продуманный сценарий…), но позже, когда он к ним возвращался, все они оказывались пустыми и бесполезными.

Он сосредоточился на астрологических соответствиях: Дева, Скорпион, Солнце, Дева. Девственница, насекомое, Солнце и снова девственница. В этом было еще меньше смысла, чем в руках, рыбах и головах. Тогда он попробовал разбить символы на пары: девственница-рука, насекомое-Смерть, голова-Солнце, девственница-рука. Вследствие этого эксперимента его мысли потекли не в том направлении, он густо покраснел и снова начал сомневаться в том, что ему когда-нибудь удастся пройти испытание Черной Башней.

Имена греческих богов пробуждали в воображении сэра Джона яркие образы. Думая о Кроносе, боге времени, он сразу же вспоминал страшную картину Гойи «Кронос пожирает своих детей». Гадеса и мир мертвых легко было представить, вспомнив Гомера и путешествие Одиссея в подземное царство. С Аполлоном все обстояло немного сложнее: он почему-то ассоциировался у сэра Джона с Оскаром Уайльдом и лордом Алфредом Дугласом. Но что же значила вся последовательность целиком: Кронос, Гадес, Аполлон, Кронос?

Сэр Джон решил внимательно рассмотреть изображения на картах Таро.

Отшельник: старик, бредущий в темноте с фонарем. Но какое отношение он имеет к Йод, руке, помимо того, что фонарь обычно несут в руке? И причем здесь скорпион и девственность?

Смерть: скелет на огромном белом коне, наезжающий на Короля, Епископа, Мать и Ребенка. Какое отношение он имеет к Нун, рыбе? Хотя связь с Гадесом, богом мертвых, несомненна.

Солнце: голый ребенок на таком же огромном коне и на фоне восходящего солнца. С астрологией связь очевидна, но где же связь с Реш, головой?

И снова старый Отшельник с фонарем…

Может быть, в этих образах закодировано само посвящение? Сначала ум ученика – это старик (общественные традиции), блуждающий во тьме невежества с фонарем интуиции. Затем все лишнее – связи с Королем (Государством), Епископом (Церковью), Матерью и Ребенком (Семьей) – умирает, и ум возрождается как солнечное дитя («истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»). Но затем почему-то опять появляется старик, бредущий во тьме. Почему? Едва сэру Джону начинало казаться, что он на верном пути, как он снова оказывался в тупике.

Рука, рыба, голова, рука…

Старик, смерть, ребенок, старик.

I.N.R.I. Иисус из Назарета, Царь Иудейский.

Кронос, бог Времени и разрушения; Гадес, бог подземного мира и правитель царства мертвых; Аполлон, бог восходящего солнца; снова Кронос, будь он проклят…

И пытка повторялась заново.

Сэр Джон решил использовать гематрию – каббалистический метод, в котором исследуемое слово сравнивалось с другими древнееврейскими словами, имеющими такое же численное значение. Итак, Йод – 10, Нун – 50, Реш – 200, снова Йод – 10. Итого 270. Потратив несколько дней на тщательное изучение словаря древнееврейского языка, сэр Джон нашел в нем только одно подходящее слово, означавшее «рычаг» или «прут».

Опять глухая стена.

Следующей ночью ему приснился кошмар: множество гоблинов, похожих на пчел, с жужжанием носилось вокруг него. Он проснулся весь в холодном поту с готовым ответом: I Never Risk Inquiry[19]. Ни секунды не сомневаясь в том, что эта фраза – величайшее откровение, сэр Джон торопливо, чтобы не забыть, записал ее в блокнот, который он накануне вечером предусмотрительно положил на столик у кровати. Утром, прочитав эти четыре слона, он лишь громко рассмеялся.

Но часом позже, когда он работал в библиотеке, произошло чрезвычайно любопытное событие. Сэр Джон решил найти еще хотя бы одно слово со значением 270 и потянулся за древнееврейским словарем, который стоял на одной из верхних полок. Доставая его, он случайно зацепил соседнюю книгу, и она упала ему под ноги. Нагнувшись, он увидел, что это алхимический трактат семнадцатого века, раскрытый на странице 270. Первый абзац начинался словами:

Тайна Великого Делания открывается всем истинным христианам в формуле I. N. R. I., которая расшифровывается как Igni Natura Renovatur Integra.

Перевод мгновенно вспыхнул в мозгу сэра Джона ослепительно яркими буквами: Все в природе обновляется огнем.

Старик, смерть и возрождение – Время, Смерть и Воскресение – Распятие и Искупление – Повелитель Времени, Повелитель Подземного Мира и Золотая Заря. Все в природе обновляется огнем. Греческие и христианские символы, карты Таро – все слилось воедино. Сэр Джон все отчетливее представлял себе совершенно новую теорию эволюции – нечто среднее между ламаркианской ересью его отца и дарвинистским догматизмом дядюшки Бентли. Перед его внутренним взором проходили сражающиеся за существование пещерные люди, кочевники с обветренными лицами, снегопады, бури, бедствия, болезни и смерть, всюду одна лишь смерть. И предстоящая борьба: новое рождение, новое сознание, превращение слабого огонька, который теплится в каждом, в огромное и неистовое пламя просветления. Это вселенское рождение происходило снова и снова, пока агония и радость не соединились и не превратились в неразрывное целое. Он чувствовал себя маленькой одинокой клеткой в доисторическом океане, вспоминал опаляющий экстаз появления на свет; нежность материнской груди; пещеры троллей, которые он представлял себе, лежа в темноте; покой и ласковое солнце; а потом снова беды и ужасы жизни; голод, насилие и сумасшествие; жертвы инквизиции, веками кричащие от боли на хитроумных орудиях пыток безумной Веры; дьяволы и демоны, сотворенные больной фантазией сотни людей и ставшие пугалом для миллионов; заключенные в одиночных камерах; пленные, у которых отрезаны уши и половые органы; умирающие от голода и побоев дети; смерть на операционном столе под скальпелем пьяного хирурга-садиста; карнавалы и танцы для тех, кто пребывает в счастливом неведении относительно страшных мук своих братьев и сестер в аду человеческой бесчеловечности; матери, плачущие над мертворожденными детьми; ужас в глазах пойманной мыши; гигантские статуи, символизирующие мир и любовь; вечность гор и океанов; вековые деревья тихо о чем-то перешептываются; человек, несущий крест вверх по холму, принявший на себя всю боль, все бремя искупления, чтобы наконец прекратить эту слепую борьбу и завершить наконец процесс рождения. Да – в нем пришла в движение энергия вриль, и алхимический жар усиливался; он видел мир далеко за пределами крошечной клетки по имени Джон Бэбкок и ощущал себя одним целым с живым организмом по имени Земля.

Сэр Джон не знал, сколько времени прошло – минута или вечность. Но одно он знал точно: только что он сам и весь мир были обновлены огнем.

### X

– Я нашел правильный ответ, – уверенно сказал сэр Джон, протягивая Джоунзу свой дневник.

Джоунз раскрыл дневник и внимательно прочитал последнюю страницу.


> Igni Natura Renovatur Integra: все формы иллюзорны и эфемерны, ибо существуют только в нашем воображении. Старый Отшельник будет поражен Смертью, но его внутренняя форма, жизненная энергия, возродится в Ребенке, который вырастет и со временем превратится в старого Отшельника. Кронос, Повелитель Времени, ведет всех нас к Смерти и Гадесу, Повелителю Подземного Мира, но мы вновь воскресаем каждое утро, когда над миром восходит Аполлон, Повелитель Золотой Зари. Миф о Христе – это и в самом деле пересказ греческих мифов о смерти и воскресении, как не устают твердить нам рационалисты, но рационалисты не понимают, что этот миф вечен, ибо символизирует великую истину: сознание, подобно материи и энергии, нельзя ни создать, ни уничтожить. Циклы рождения и смерти повторяются без конца, потому что платонические идеи существуют вне времени.


– Правильного ответа не существует, – обескуражил его Джоунз. В этот раз они ужинали в «Кларидже». Вместо обычной стопки книг Джоунз принес с собой лишь одну тонкую брошюру. – Или, вернее, правильных ответов бесконечно много. Когда-нибудь, но еще очень не скоро, мы вернемся к этой глубочайшей философской проблеме. Пока же я лишь скажу, что ваш ответ правилен для вас, на этом этапе вашей подготовки.

– Но ведь, – попытался было возразить совсем разочарованный сэр Джон, – я почувствовал это еще раньше, чем осознал. Энергия вриль пронизывает меня точно так же, как и все остальное в этом мире. Я почувствовал это непрерывное разрушение и воссоздание – мир, обновляемый огнем Святого Духа. Я почувствовал это, – повторил он уже не так уверенно.

Джордж Сесил Джоунз глубоко вздохнул.

– Вы сделали первый шаг, – сказал он печально, – но еще даже не знаете, в каком направлении идти. Прошу вас, прекратите хвалить самого себя и, ради Бога, постарайтесь добросовестно выполнить все упражнения, описанные в этой брошюре. Мы собираемся посвятить вас в Неофиты уже в следующем месяце, но если вы не будете прилежно выполнять эти упражнения по меньшей мере четыре раза в день, начиная с завтрашнего дня, от посвящения не будет никакого толку. Это будет просто театральное представление, не больше. Не заблуждайтесь и не убеждайте себя в том, что к чему-то пришли, ибо вы еще даже не умеете ходить.

Сэр Джон взглянул на брошюру. На обложке чернели аккуратные буквы:


Астральная проекция

Публикация класса В

Герметический Орден 3.'. 3.'.


Он окончательно пал духом.

– Итак, теперь я должен научиться выходить из собственного тела?

Джоунз пригубил кларета.

– Именно, – ответил он невозмутимо. – Выполняя эти упражнения, вы большую часть времени будете чувствовать себя последним идиотом. И у вас, конечно же, снова возникнут подозрения, что вы имеете дело с шайкой безумцев, которые пытаются заманить вас в какой-то метафизический бедлам. Но вы все же работайте, тщательно записывайте результаты каждого эксперимента и продолжайте каждый месяц давать мне ваш дневник на проверку. Будьте терпеливы, мой мальчик, будьте терпеливы. И вот еще что. Боюсь, вы должны будете дать обет воздержания на следующие два года. Если вы не примете это условие, вас не допустят к Великому Деланию. Связывая себя этим обетом, вы тем самым соглашаетесь понести самое страшное наказание, если по каким-то причинам его нарушите.

Сэр Джон тщетно пытался сохранять невозмутимый вид.

– Я продолжу Великое Делание, – решительно сказал он, – и выдержу любые испытания.

– Я должен задать вам этот вопрос три раза. Уверены ли вы в своей способности сдержать клятву?

– Да, – на этот раз сэр Джон ответил без колебаний.

– Я спрашиваю вас в третий раз. Согласны ли вы связать себя обетом воздержания на следующие два года и не прибегать ни к каким интеллектуальным ухищрениям и уверткам в том случае, если этот обет покажется вам чересчур обременительным?

– Согласен, – твердо сказал сэр Джон.

Джоунз изучал свою пустую тарелку с таким интересом, словно это была ценная археологическая находка.

– Духовному развитию, – сказал он негромко, – способствует только абсолютное воздержание. Вы должны избегать любых плотских удовольствий, включая… м-м-м… те, которые можно получать в одиночестве.

Сэр Джон почувствовал, как напряглась каждая мышца на его лице. О боже, кровь приливает к моим щекам и я краснею, как нерадивый школьник. Нет, кровь отливает от моего лица, и я бледнею, как преступник на скамье подсудимых. Он боялся поднять глаза и встретиться взглядом с Джоунзом – вдруг тот на мгновение оторвется от своих археологических изысканий. Кроме того, сэр Джон очень боялся, что способности и степень посвящения Джоунза позволяют ему читать мысли других людей так же легко, как этикетки на бутылках с шампанским. Несмотря на этот страх, он снова почувствовал, как его охватывает алхимический огонь – Igni Natura Renovatur Integra – огонь, в котором все обновляется. В нем снова проснулся страх безумия, который преследовал его с отрочества, когда он робко совершал свои первые грехи. Внезапно кто-то за соседним столиком очень внятно и даже, как показалось сэру Джону, с издевкой, произнес слово, которое было самым непосредственным образом связано с его самым постыдным секретом. Сэру Джону показалось, что им овладевает паранойя. Действительно ли я это слышал? Может быть, мне только почудилось? Скорее всего, они говорили о повязке или развязке – да-да, так оно и было.

– Я… Я… – сэр Джон обнаружил, что не в состоянии произнести ни слова.

Джоунз отпил еще глоток вина.

– Два года, – продолжал он спокойно, словно не замечая смущения Бэбкока, – это не такой уж долгий срок, вот увидите. Когда вы победите плоть, духу станет гораздо легче. Я верю в вас, сэр Джон, – закончил он с неожиданной теплотой и потрепал молодого человека по плечу, чтобы придать своим словам большую убедительность.

Сэр Джон вернулся домой и в течение двух недель прилежно выполнял упражнения по астральной проекции, большую часть времени чувствуя себя (как и предупреждал Джоунз) полным идиотом.

Если для решения загадки с буквами I.N.R.I. нужно было преодолеть время, то для выхода на астральный план – пространство. Сэр Джон вскоре понял, что цель этих упражнений заключается в том, чтобы находиться в двух местах одновременно. Так как здравый смысл этому отчаянно противился, нужно было выйти за его пределы, сознательно развить в себе некую веру, граничащую с религиозной манией. Первые попытки сэра Джона сделать это были комичны и неизменно оканчивались неудачей.

Все, чего удалось добиться сэру Джону после трех недель напряженной тренировки – это оказаться внутри какого-то сложнейшего механизма, состоящего из миллионов подвижных частей. Вокруг этих частей суетились голубые щенки и красные карлики, которые двигались рывками, словно автоматы, и разговаривали сами с собой. «Маллиган миллиган хулиган холиган», – бормотали одни. «Магия мистика эквилибристика!» – выкрикивали другие. «Глупый простак, вечно все не так», – пищали третьи. «Повязка, развязка, завязка, привязка», – ревели четвертые. «Сэр Пух, сэр Пах, сэр Талис, сэр Квалис», – тараторили пятые. Вздрогнув от испуга и отвращения, сэр Джон вернулся в свое тело, которое сидело в кресле, которое стояло в знакомой и уютной комнате в евклидовом пространстве, и понял, что во время своих попыток выйти на астральный план просто-напросто задремал.

– Не отвлекайтесь на чепуху, – сказал ему Джоунз, прочитав последнюю запись в его дневнике. – Такое можно услышать на любом религиозном собрании или спиритическом сеансе. Вы попали в одну из ловушек Черной Башни. Так случается с каждым, кто вступает на Путь без Меча Разума. Скорее всего, вы уже не раз слышали и видели нечто подобное, преодолевая зыбкую границу между явью и сном.

– Да, – подтвердил сэр Джон после секундного раздумья. – Неужели такое случается с каждым?

– Конечно. У каждого человека два ума – рациональный и иррациональный. Всегда быть рациональным – значит быть человеком только наполовину. Тем же, кто дает волю иррациональному, завладевает религиозный фанатизм, или то, что психиатры называют истерией. Великое Делание заключается в том, чтобы гармонично соединить иррациональное и рациональное. До тех пор, пока вам это не удастся, в ваше сознание будет постоянно проникать всякая тарабарщина из иррациональных сфер. Не обращайте на нее внимания и ничего не бойтесь. Постарайтесь полностью сосредоточиться на Делании.

В последующие несколько недель усилия сэра Джона привели к тому, что астральный мир и мир снов слились для него в одно целое, и ему все труднее было отличать их от реальности. Какой-то голос внутри него беспрестанно повторял идиотские фразы вроде «раз, два, три, четыре, пять, ты попался, твою мать», «пусто, зеро, ноль, ничто, Всемогущий», «ни жены, ни лошади, ни усов», «скучная-прескучная песня и большая-большая бутылка», «ибо кровь и вино одинаково красны», «да будет плохо тому, кому еще не было плохо» и, особенно часто, «Бэбкок сходит с ума, Бэбкок сходит с ума, Бэбкок сходит с ума…»

Сэр Джон решил что-нибудь почитать, чтобы немного расслабиться. Помня о правиле «Золотой Зари», которое гласило, что во время интенсивных занятий ученик должен читать только то, что способствует поднятию его духа, сэр Джон купил сборник современной поэзии и начал читать стихи Уильяма Батлера Йейтса, великого ирландского мистика.

С каждой новой строфой он все чаще задавал себе вопрос «Еще один из нас?» и все смелее отвечал на этот вопрос утвердительно. Ошибки быть не могло; стихи Йейтса изобиловали совершенно очевидными аллюзиями на учение «Золотой Зари» и церемонии посвящения.

Несколько дней спустя, по очень странному совпадению – хотя к тому времени сэр Джон уже почти перестал верить в совпадения – его пригласили на поэтический вечер, где Йейтс и несколько других поэтов собирались прочитать свои самые свежие работы. Сэр Джон принял приглашение не без некоторого чувства вины; но потом напомнил себе, что ему запрещено общаться только с теми братьями, о принадлежности коих к Ордену он знает, в случае же с Йейтсом сэр Джон только догадывался, или, вернее, предполагал.

Дьявольский внутренний голосок твердил ему: «Ты не догадываешься и не предполагаешь, а отлично знаешь», но он решил не обращать внимания. Он не в силах был побороть соблазн встретиться еще с одним членом Ордена, причем не каким-нибудь заурядным, а знаменитым и, судя по стихам, достигшим одной из высших степеней посвящения. В назначенный день сэр Джон без колебаний отправился по указанному в приглашении адресу, в захолустное предместье, о котором часто говорили, что индусов, евреев, американцев и прочих иммигрантов там даже больше, чем в Сохо.

Словно в подтверждение этого слуха хозяином дома оказался американец, причем из породы особо невыносимых. Его акцент был настолько ужасен, что сэр Джон сначала не мог понять и десятой части того, что он говорил. Воистину прав был Оскар Уайльд, когда сказал, что у англичан и американцев много общего, но только не язык. Этот странный американец был, как, впрочем, и все его соотечественники, напыщенным и самоуверенным, с большим апломбом судил обо всем на свете, особенно об искусстве и литературе. Его фамилия была Паунд, а звали его то ли Иезекилем, то ли Эзрой, то ли Иеремией – одним словом, одним из тех ветхозаветных имен, которые янки так любят давать своим детям. Высокого роста, с всклокоченными рыжими волосами, неухоженной рыжей бородой и раскатистым голосом, который, казалось, заполнял всю комнату, он был одет в какое-то пестрое тряпье, и сэр Джон так и не решил, чем это вызвано – бедностью, эксцентричностью или и тем, и другим сразу.

Йейтс был красив, но тоже несколько неопрятен, а его костюм был в отнюдь не идеальном состоянии. Но вместе с тем он составлял разительный контраст неистовому, догматичному и грубому Паунду, так как был спокоен, терпим и вежлив.

В тот вечер сэр Джон услышал почти все, на что была способна современная поэзия. Паунд прочитал свои очень короткие и очень оригинальные стихи, в которых не было рифм, а потом чрезвычайно странный перевод «Моряка», в который ему каким-то образом удалось впихнуть примерно столько же аллитераций и ассонансов, сколько их было в староанглийском оригинале. Робкая девушка по имени Хильда (сэр Джон не расслышал ее фамилию) продекламировала несколько стихов, тоже очень коротких, которые показались сэру Джону неудачными переводами с древнегреческого. Затем подошла очередь Йейтса, и он начал распевать и причитать в свойственной ему одному манере – наконец-то сэр Джон услышал нечто, в его представлении более или менее похожее на поэзию. Он даже чуть было не заплакал, когда Йейтс дошел до строк:

Мечты ирландской не вернешь,
Она с О 'Лири в гроб сошла.[20]

Потом Паунд приготовил кофе – такого крепкого кофе сэр Джон еще никогда не пробовал – и вовлек всех в оживленную дискуссию. Он гневно заявил, что английская поэзия «охвачена мильтоновским трансом» и, подражая, по-видимому, Мильтону, комически продекламировал: «вакти-вакти-вакти-вакти-бум! бум! вакти-вакти-вакти-бум! бум»! По словам этого выскочки, «древнегреческие» стихи Хильды, древние баллады Йейтса и его собственные переводы-пересказы с китайского необходимы для того, чтобы расширить границы современной поэзии. Некоторые из присутствовавших немедленно запротестовали, причем так горячо, как будто мильтоновская звучность и ямбический пентаметр были для них не менее важны, чем монархия для консерваторов.

– По-моему, – заявила юная леди по имени Лола, чей акцент показался сэру Джону австралийским, – поэзия – это заклинание. Если стихи не заклинают, их нельзя назвать поэзией, какими бы красивыми они ни были.

– Заклинают в церквях! – закричал Эзра. – Поэзия должна быть лаконичной и точно передавать образ – так, чтобы читатель почувствовал и весенний ветерок, и солнечное тепло. Только тогда у него останется впечатление от прочитанного. Заклинания и повторения – это пустая болтовня, которая не дает разгореться поэтическому огню.

– Будет вам, Эзра, – попытался успокоить его Йейтс. – Повторения и ритм – основа акта любви, который поэты, сознательно или нет, всегда стараются воспроизвести в своих произведениях.

Прежде, чем Паунд успел что-либо возразить, в разговор вызывающе вмешалась Лола:

– Вот именно, мистер Йейтс. Знаете, какую поэму я считаю величайшим поэтическим произведением нашего времени? «Дом сокровищ» капитана Фуллера. Вы ее читали?

Она продекламировала по памяти:

О смелый солдат жизни, тонущий в зыбучих песках смерти! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО!
О смех, блуждающий среди надгробий! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО!
О козел, танцующий на холмах! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО!
О, красная кобра желания, выпущенная на волю младыми девами! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО!

Сэр Джон вздрогнул и чуть не выронил чашку с кофе. В учении «Золотой Зари» Эвоэ и ИАО – два самых тайных гностических имени Бога. Вопрос «Один из нас?», который он с некоторых пор непрестанно задавал себе, мгновенно превратился в утверждение.

В глубоком изумлении он уставился на Лолу: во-первых, она так небрежно произнесла эзотерические имена, во-вторых, красивые юные леди попросту не говорят так смело о ритме акта любви. Но Лола смотрела на Йейтса, ожидая его ответа, и ее лицо было невинным и открытым. Сэру Джону не удалось поймать ее взгляд.

– У капитана Фуллера несомненно есть поэтический дар, – сказал Йейтс с таким же невинным выражением лица, как у Лолы, словно только что не были небрежно произнесены на публике два самых тайных слова силы в оккультизме. – Три такие строфы производят хорошее впечатление, но вот когда их три сотни, поэма начинает казаться скучноватой. Здесь я как раз должен согласиться с Эзрой в том, что краткость – сестра таланта.

– А кто он, этот капитан Фуллер? – спросил сэр Джон, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал как можно небрежнее.

– Как мне сказали, он крупный специалист в вопросах военной стратегии, – ответил Паунд. – Недавно он начал писать мистические стихи, все как один похожие на тот, который мы только что услышали. Как по мне, он слишком многословен и витиеват.

Сэр Джон возбужденно вспоминал: «О, красная кобра желания, выпущенная на волю младыми девами! Я люблю тебя, Эвоэ! Я люблю тебя, ИАО! Фаллический смысл этой строки был совершенно очевиден, особенно после слов Йейтса о том, что ритм поэзии есть не что иное, как ритм Эроса. Может быть, Лола состоит в одной из запрещенных „лож левой руки“ (Джоунз назвал их „культами тьмы“), которые откололись от „Золотой Зари“ и погрязли в сатанизме? Он посмотрел на нее снова и на этот раз встретился с ней взглядом, но увидел в ее глазах лишь загадочную искорку смеха. Что было в ее взгляде – дружелюбие, насмешка или опасность? А может быть, воображение сэра Джона было слишком возбуждено первой встречей с чувственным соблазном, способным разрушить и его робость, и доставшиеся ему по наследству строгие принципы викторианской морали? „Что, – подумал он с ужасом, – если это влечение окажется сильнее обета, который я дал Джоунзу?“ Он отвернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и внезапно оказался во власти целого сонма подозрений. Итак, Йейтс состоит в „Золотой Заре“, это вне всякого сомнения. А кто еще из присутствующих? Может быть, все они собрались здесь, чтобы подвергнуть испытанию его верность обету? Он так и не набрался храбрости взглянуть на Лолу еще раз и постыдно бежал с вечеринки, как только это позволили правила приличия.

В ту ночь ему снилась Лола. Она подняла юбку, чтобы поправить подвязку, и внезапно перехватила жадный взгляд сэра Джона, который наблюдал за ней, не отрываясь. Он ужасно испугался и побежал прочь. За ним погналось чудище, ужасный и подлый зверь по имени Сид. Вне себя от ужаса, он забрался в пещеру, полную пчел, и потом осторожно брел в темноте в поисках выхода. Солнце встало над горизонтом, и он тоже встал, и у него встал, великий одноглазый в поисках подвязки. Раздался ужасный вой, потом он услышал чей-то голос: «Ненавидь и будь пронзен!». Обернувшись, он увидел Страшного Бога Бафомета с огромным восставшим фаллосом, а прямо над ним – перевернутую пентаграмму тамплиеров.

Сэр Джон вскрикнул и рывком сел в кровати. В комнате раздался оглушительный грохот и треск.

– С вами все в порядке, сэр? – послышался за дверью голос Уайлдблада, дворецкого.

– Вы тоже это слышали? – спросил сэр Джон. – Я думал, мне приснилось…

– Должно быть, это землетрясение, сэр. Я вам нужен, сэр?

– Нет, – ответил сэр Джон. – Со мной все в порядке, Уайлдблад.

Осмотревшись, он увидел, что зеркало, которое стояло в противоположном углу комнаты, треснуло. Полтергейст: атака астральных сил. Он напомнил себе основное правило «Золотой Зари»: что бы ни случилось, не давать волю страху и не спешить с выводами. Вероятно, Уайлдблад прав, и это всего лишь небольшое землетрясение.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Лэрд – титул помещика в Шотландии.

2

Острота (фр.)

3

Я не знаю, что это значит (нем.).

4

Ein stein (нем.) – здесь: одна кружка.

5

Гогарти, Оливер Сент-Джон (1878 – 1957) – ирландский прозаик и поэт, хирург по профессии, друг Джойса.

6

Дерьмо (фр.); восклицание досады.

7

«Смерть французам – вот клич Италии!» (ит.)

8

Bahnhof (нем.) – вокзал.

9

Гомруль (англ. Home Rule) – программа самоуправления Ирландии в рамках Британской империи.

10

См. Лук. 10: 30-35.

11

Марвелл, Эндрю (1621 – 1678) – английский поэт, политический и государственный деятель.

12

Роберт Бернс, «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом» (пер. С. Маршака).

13

В. Шекспир, «Король Лир», Акт IV, Сцена 1 (пер. Б. Пастернака).

14

вписать имя

15

дается кандидату до начала ритуала

16

Игра слов: нем. Gashaus и англ. ghastly house.

17

Темура – методика каббалистического анализа древнееврейских слов, в которой одни буквы заменяются другими. Полученное новое слово используется для толкования исходного.

18

Нотарикон – еще одна каббалистическая методика, в которой одно слово анализируется как аббревиатура целой фразы.

19

Я никогда не отваживаюсь задавать вопросы (англ.).

20

У. Б. Йейтс, «Сентябрь 1913 года» (пер. Г. Кружкова).