# Обнаженные чувства

Розмари Роджерс

История Евы Мейсон, преуспевающей тележурналистки и фотомодели, ни на секунду не позволит вам скучать, если вы любите жизнь и ее радости. Страсти, ревность, измена и секс, всегда сопутствующие любви, будут сопровождать вас до конца романа, действия которого разворачиваются на берегу лазурного залива Сан-Франциско и в самых фешенебельных районах города. Вы побываете на аристократических приемах, совершите экзотическое путешествие на яхте в компании молодых прожигателей жизни, примете участие в пикантных сборищах поклонников свободной любви – и все это благодаря американской писательнице Розмари Роджерс, которая пишет о женщинах и для женщин.

# Розмари Роджерс. Обнаженные чуства

## Глава 1

Ева Мейсон сидела посередине кровати, скрестив ноги по-йоговски и, закрыв глаза, пыталась расслабиться. При этом она старалась не обращать внимания на солнечный свет, который отчасти скрывали шторы, и на телефон, так и ни разу не позвонивший за этот день. Но чего, собственно, она ожидала? Ей пришлось сменить номер, потому что постоянные звонки раздражали Дэвида, когда они были вместе. Что же касается прочих лиц мужского пола, с которыми она время от времени встречалась, пытаясь заполнить пустоту, появившуюся в ее жизни после смерти Марка, то они и сами переставали напоминать о себе, едва знакомство завязывалось. Она накрепко сомкнула веки, порываясь изгнать напряжение, завладевшее ее телом. Уж она-то умела расслабляться, когда надо. Правда, это было до знакомства с Дэвидом. Черт бы его побрал! На этот раз она постарается не думать о нем. Питер, большой любитель раздавать бесплатные советы, вчера вечером предложил ей испытать метод, именовавшийся «потоком сознания». Думай об этом парне, припоминай все события, связанные с ним, говорил он. Может быть, настанет день, когда ты устанешь от всех этих воспоминаний и выбросишь его, наконец, из головы. Ева, собственно, и начала спать с Питером исключительно по субботам и воскресеньям, чтобы не пропадали драгоценные дни, ранее отводившиеся общению с Дэвидом. Доктор Питер Петри, самый модный психоаналитик Сан-Франциско. Он такой занятой, все его время расписано на год вперед – просто так к нему не попадешь. У него, впрочем, случались приступы великодушия, и тогда он был способен дать дельный совет. Может быть, только для того, чтобы она могла продержаться до следующего уик-энда, когда ему снова захочется с ней переспать. Питер был другом Дэвида, а Дэвид был ее сумасшествием, ее болезнью. Она бы, пожалуй, не призналась, что любит его, но только потому, что все время пыталась изгнать из себя привязанность к нему. Питер тоже говорил ей об этом. Не пытайся бороться со своими чувствами. Вместо этого анализируй их. Но разве возможно запихнуть эмоции и чувства под микроскоп, особенно когда они твои собственные?

Ах, Ева, ну и идиотка же ты! Разве можно так любить мужчину, потеряв всякую гордость и стыд? Погрузившись в эти мысли, Ева почувствовала, что начинает дрожать. Это была дрожь негодования на себя, на свою бесхребетность, на свое преклонение перед Дэвидом. Она была без ума от него, даже зная, что он ею пренебрегает. Питер, конечно, тоже был требовательным любовником, но требовательность, как он говорил, была частью того дела, которым он занимался.

– Я беру отвергнутых любовников и строю их заново, куколка, – как-то раз сказал он. – Я их создаю из обломков, заставляю забыть о случившемся. И если это женщина, то она очень скоро забывает того, кто ее бросил. Она превращается в новую женщину, восстановленную, что ли. И это мой скромный вклад в борьбу за психическое здоровье женщин всего мира.

– Я очень рада, что мой печальный опыт пойдет на пользу общему делу, – резко ответила она ему тогда. В сущности, она не нуждалась в Питере при осуществлении своей попытки возродиться. После Дэвида у нее было много случайных связей с мужчинами, но ни один из них не вызвал у нее желания встретиться еще раз или хотя бы обменяться телефонами. Смешно, конечно. В свое время она осуждала женщин, трахавшихся направо и налево только лишь для того, чтобы доказать себе и другим, что они ничуть не хуже мужчин, исповедующих свободную любовь. Как будто это единственный способ уравнять себя с мужчиной! Господи, какой она была тогда независимой и уверенной в себе и до чего докатилась!

Как-то Ева сказала Марти, той самой, с которой они вместе снимали квартиру, что у нее такое чувство, будто вся ее жизнь внезапно оказалась разорванной на две части – до Дэвида и после знакомства с ним. Именно Марти в определенном смысле была ответственна за ее знакомство с Дэвидом, а вот теперь поглядывала на Еву, сохраняя на лице довольно кислую мину. Марти не любила Дэвида, он не понравился ей с самого начала, с того вечера, когда он ввалился к ним вместе со Стеллой. Эта Стелла!.. Стелла, выглядевшая как кинозвезда, ослепительная блондинка, вся в локонах. Стелла, обладавшая мягкими, сдержанными манерами, глубоким низким голосом и роскошным телом. Поначалу Ева подумала, что Стелла принадлежит Дэвиду, но Марти быстро ей объяснила, что к чему. Марти была лесбиянка, и Стелла состояла тогда с ней в близких отношениях. Но сама Стелла, которая была к тому же секретаршей Дэвида, ни за что на свете не призналась бы в этом. Оттого-то Стелла вечно таскала с собой «прикрытие». Именно в тот самый раз ее прикрытием оказался молодой современный босс – Дэвид Циммер. Прекрасно выглядевший, несколько вызывающе одетый. Человек, легкий на подъем. Это Ева подметила сразу, когда пришла на вечеринку, слегка опоздав. И сразу же обратила на него внимание. Может быть, это случилось потому, что она почувствовала к нему своего рода жалость – в компании Марти он был одинок, так как все остальные гости были заняты собой. А может быть, потому, что он был высок и имел самые красивые на свете карие глаза и полные, чувственные губы. В мужчинах Ева прежде всего отмечала для себя рот и глаза. Такой он и стоял со стаканом в руке, чуть в стороне от веселившихся гостей Марти. В тот вечер Ева ужасно устала, проторчав весь день на съемках телеочерка. С тех пор как она стала ведущей в программе утренних новостей на телевидении, у нее было не так-то много времени, чтобы выезжать на натурные съемки или интервьюировать людей прямо на улице. Она любила такого рода работу. Но день был утомительный, и поначалу она намеревалась отправиться к себе в комнату и лечь спать. Вместо этого она сбросила с ног туфли и попросила его принести что-нибудь выпить. Ей доставил удовольствие тот мужской, раздевающий взгляд, которым он окинул ее.

– Привет, – сказал он.

Его голос тоже пришелся ей по душе. Мужской, проникновенный.

– Я бы с удовольствием, но боюсь, что я не знаю, где у вас что находится, я здесь всего лишь наблюдатель.

– Я уже заметила это. – В то время, еще совершенно не зная Дэвида, она могла себе позволить слегка поддразнить его. – Все скрывается в шкафчике за вашей спиной. Я соседка Марти по квартире, между прочим.

Он приготовил ей выпивку и потом проделал это дважды, когда она расправилась с первой порцией. Она вспомнила то чувство облегчения, которое ей послышалось в его голосе, когда он расхрабрился настолько, чтобы спросить:

– Вам не разбавлять? Я правильно понял?

Позже они уединились в ее спальне. Это случилось после того, как вся компания отправилась на танцульки и Марти во всеуслышание объявила, что Стелла куда-то делась, а посему Ева и Дэвид могут развлекаться в своем обществе.

Закинув назад голову и стараясь сосредоточиться на дыхании, Ева прикусила нижнюю губу.

– Стань опять сама собой, – говорил ей Питер. Если бы она только могла!

Та первая ночь! Как она могла забыть, что тогда она испытала чувство раздражения по отношению к Дэвиду, точно такое же чувство, которое она испытывала по отношению ко всем без исключения мужчинам, которые у нее были после Марка. Он задавал ей вопросы о ее жизни, о работе. Пару раз он смотрел программы, в которых участвовала Ева, и поэтому узнал ее сразу, как только появилась на вечеринке. Но встретиться случайно на улице они бы не смогли, поскольку она добиралась на работу или слишком рано, или слишком поздно для него – он обыкновенно отправлялся в свой офис в восьмом часу утра. Он был адвокатом…

Они оба прекрасно знали, что их отношения могли бы закончиться после первой же ночи, оставив лишь мимолетные воспоминания. Но он оказался настойчивым, казалось, его действительно заинтересовала та женщина, которая скрывалась за внешностью Евы Мейсон, начинавшей уже становиться известной тележурналисткой. Каким же образом ему удалось понять ее сущность, когда же ему впервые посчастливилось проникнуть за стену отчужденности, которую она возвела вокруг себя? Может быть, тогда, когда они легли в постель? Именно в постели его желание узнать Еву перешло на ее тело. Контраст между мягкой дружеской манерой общения во время их беседы и те движения любви, которые он совершал как страстный, бесстыдный любовник, возбудили ее несказанно. Ева внезапно осознала, что способна проделывать в момент близости с ним такие вещи, которые она не позволяла себе ни с одним мужчиной, даже с Марком.

– Ева! Ты такая же, как твое имя. Женщина. Мне нравится, что ты не сдерживаешь своих порывов в любви.

– Ты всегда разговариваешь, когда занимаешься любовью?

– Любовью я занимаюсь не часто. Я, главным образом, трахаюсь. С тобой же все по-другому.

В его словах не было ничего особенного, но то, как он их произносил, искренность, звучавшая в его голосе, придавала его речи дополнительный, более глубокий смысл. И прямо тогда он сказал ей, что ему бы хотелось видеться с ней почаще. И они решили пообедать вместе на следующий день, поехать в Олбени в конце недели, когда она освободиться, чтобы познакомиться с его семьей.

Ну кто бы мог устоять перед таким мужчиной, как Дэвид, – нежным, обаятельным, страстным и знающим все на свете! Его родители погибли в автомобильной катастрофе четыре года назад, возложив на Дэвида заботы по воспитанию трех младших сестер и братьев. Семнадцатилетняя Фрэнси была хороша и знала о жизни больше, чем полагалось в ее возрасте. Рику было тринадцать, и он являл собой тип обычного, помешанного на бейсболе подростка. Еще была Лайза, которой исполнилось только семь. Она страдала немотой. Она перестала говорить с того самого момента, когда погибли ее родители. Дэвид сразу же подчеркнул, что психически она совершенно нормальна, просто смерть родителей оказалась для нее слишком большим ударом. Она ходила к врачу, который учил ее говорить заново, и, по его словам, делала успехи. Больше всего Лайза нуждалась в заботе и ласке, ей был нужен такой человек, который бы вставал ночью к ее кроватке, читал бы сказки перед сном. Однажды Ева сказала об этом Дэвиду, но он только посмеялся.

– Так вот почему ты уделяешь ей все свое внимание! Ты просто прирожденная мать, Ева, несмотря на твое обличье деловой женщины.

Он никогда не заговаривал с ней о женитьбе. Но тогда она думала, что такой день придет. Когда они оба будут к этому готовы. Какая же она глупая! Теперь этот день уже не придет никогда.

К черту Дэвида – уж больно он скор на выводы. В эту минуту Ева поймала себя на мысли, что она, пожалуй, больше скучает по Лайзе, чем по Дэвиду. Девочка только-только начала приоткрываться перед ней.

Лайза была по возрасту такой же, как и ее сестра Пэтти, которая плакала, когда Ева ушла из дому после душераздирающей ссоры с отцом. Как и Лайза, Ева в семилетнем возрасте обладала худыми длинными ногами и густой копной волос.

– Ох уж эти волосы! – постоянно жаловалась ее мать. – Дорогая, с ними нужно что-нибудь сделать. Заплети косу или стяни резинкой на затылке. Они постоянно лезут в глаза и скрывают твое хорошенькое личико.

Ее волосы были ее убежищем от всего мира. Она специально отращивала их до неимоверной длины, чтобы прятаться в этом лесу от всех злых великанов, населявших ее детство, и особенно от отца с его тяжелой рукой и громыхающим голосом. Он устроил жуткий тарарам, когда она, закончив местную школу, внезапно сообщила, что собирается поступать в колледж. Даже мать была не в состоянии понять этого.

– Дорогая, ну зачем тебе этот колледж? У Аллена Харви такая хорошая работа, к тому же он со временем унаследует магазин своего отца…

– Мама, я не собираюсь замуж за Аллена! Господи, да неужели из-за того, что я несколько раз с ним встречалась…

– Мы выбьем из тебя эту дурь! – Крупная вена запульсировала на лбу отца, а по тому, как он потирал ладонь о штаны, она догадалась, что его прямо-таки подмывает отвесить ей хорошую оплеуху, что он, впрочем, и сделал бы без малейших колебаний несколько лет назад. – А теперь слушай внимательно. Колледжи вообще дрянная штука, но тот, что ты выбрала для себя – Беркли, – какой-то притон, где собираются все эти поганые радикалы. Постоянные беспорядки, вечные протесты и демонстрации. Да никогда моя дочь, говорю я тебе…

– Пап, я хочу заниматься политическими науками и еще, возможно, журналистикой. Беркли – один из лучших у нас университетов; я получила стипендию, так что тебе не придется меня содержать. Я всего-навсего буду учиться, а не предаваться порокам и грехам!

– А вот я как раз в этом не уверен, особенно после того, что я наслушался об этом заведении!

Скандалы и ругань продолжались до того самого дня, когда Ева, наконец, окончательно покинула отчий кров, сопровождаемая громогласным напутствием отца, из которого было ясно, что рассчитывать на помощь семьи ей больше не приходится и поскольку семья так мало для нее значит, то возвращением к родным пенатам она может себя не затруднять. Но она победила! Впервые в жизни она вступила в бой за себя и выиграла. Впервые в жизни она ощутила себя совершенно свободной. К этому времени худоба превратилась в стройность и во всех нужных местах появились очаровательные выпуклости. Ее волосы, по-прежнему длинные, были ухожены и приобрели оттенок цвета темной меди. «Тощая малютка Ева» расцвела и стала по-настоящему красивой, но внутри осталась робкой и застенчивой и даже слегка напуганной новым окружением и постоянными сомнениями на свой счет. Ева выбрала университет Беркли главным образом потому, что он в те дни был символом той свободы, которая, по ее мнению, была ей столь необходима. Свободы думать и говорить все, что заблагорассудится, не ходить в церковь, трахаться, если бы она того захотела, хотя вряд ли бы тогда она решилась употребить это слово. В конце концов она обнаружила, что занятия в университете, временная работа, на которую она была вынуждена устроиться, и тщательная подготовка домашних заданий, так как нужно получать самые высокие баллы, чтобы не лишиться стипендии, совершенно не оставляли времени ни на что другое, не говоря уже о свиданиях. Когда все-таки редкие встречи с мальчиками происходили, она пришла к выводу, что им от нее нужно только одно. Она же еще не достигла той стадии раскрепощения, чтобы заводить случайные интрижки, и к тому же у нее не хватило бы смелости признаться хоть кому-нибудь, что в свои восемнадцать лет она все еще девственница. С ней не происходило ровным счетом ничего и, казалось, не произойдет никогда. Училась она прекрасно и обнаружила в себе склонность к писательству. В один прекрасный день решила сосредоточить все усилия на журналистике. А потом, когда она уже заканчивала второй курс, с ней случилось все сразу. Умер отец – он так ни разу больше не заговорил с ней с тех пор, как она ушла из дому, – и матери потребовалась помощь. Ева начала подумывать о том, что университет придется покинуть и найти себе какую-нибудь работу. Вот только что она умела делать? В тот год журнал «Хороший вкус» решил опубликовать ряд статей под названием «Неизвестные красотки американских колледжей», и фотограф журнала, делавший снимки в библиотеке в один из дождливых дней, открыл для себя Еву. Редактор отдела мод «Хорошего вкуса» занялся «отделкой» Евы, научил ее пользоваться косметикой и эффектно одеваться, но в настоящую красавицу ее превратил тот самый фотограф, Фил Мецгер.

– Из тебя выйдет прекрасная фотомодель, милашка, ты относишься к тому редкому типу женщин, у которых все в порядке с формами, а на фотографиях при этом они выглядят как тростиночки. Ну и лицо, конечно. Ты сама понимаешь, насколько ты хороша? У тебя просто точеная мордашка.

Фил старался соблазнить ее в течение всего периода съемок. И в конце концов она отдалась ему буквально накануне его отъезда. Поначалу он просто отказывался верить, что Ева девственница, но, получив доказательства, так удивился, что потерял дар речи.

– Господи, – наконец пробормотал он, – а я и не знал, что такое еще встречается. Я хочу сказать, – продолжал он, – что все эти парни, которые шляются вокруг, просто слепцы. Христос свидетель, но ты первый цветочек, который я сорвал за всю мою жизнь.

Не слишком чистосердечно он предложил ей отправиться с ним в Нью-Йорк, но они оба понимали, что это предложение явилось лишь следствием проведенной ночи, когда Ева лишилась девственности. На самом деле ничего, кроме этого, их не связывало. Ева очень вежливо отказалась и почувствовала, как он буквально вздохнул с облегчением. И, может быть, именно из-за того, что все так просто разрешилось, он подарил ей отпечатки всех лучших снимков, на которых она была запечатлена, научил ее, как составить из них эффектную подборку, и снабдил рекомендательным письмом к главе рекламного агентства Рея Бернсайда в Сан-Франциско.

## Глава 2

Довольно скоро Ева поняла, что не создана для того, чтобы быть фотомоделью. Ничего восхитительного не оказалось в этой работе, которая для многих была окружена сверкающим ореолом. И это вечное позирование – или жаришься под ослепительным светом софитов, или мерзнешь от постоянных сквозняков. К тому же и стоящих вакансий что-то не предоставлялось, в этом смысле Сан-Франциско проигрывал Нью-Йорку – городу больших денег, городу, где можно было развернуться по-настоящему. Но тем не менее после соответствующей учебы она дала согласие на ряд предложений большей частью из чувства благодарности перед обучавшими ее. С другой же стороны ей было любопытно повариться немного в этом котле.

Тогда она и познакомилась с Марти и с Марком Блейром.

Сначала появилась Марти. Марти Мередит была манекенщицей с именем и зарабатывала по шесть сотен в час до тех пор, пока не уехала с Восточного побережья. Она была на дюйм выше Евы, а в Еве было полных пять футов семь дюймов. Большие темные глаза, обрамленные длинными, загнутыми вверх ресницами и удивительная кожа цвета слоновой кости придавали ее лицу особую, патрицианскую изысканность. Ева поражала округлостями, Марти же была сплошь углы и провалы.

Их представила друг другу одна из секретарш агентства как раз в тот момент, когда Ева подыскивала себе квартиру в городе, и Марти, которая только что сняла обширные апартаменты, была не прочь поселить Еву у себя. Когда они познакомились и отправились взглянуть вместе на квартиру, Марти, что называется, сразу «взяла быка за рога».

– Есть одна вещь, которую тебе было бы неплохо узнать, прежде чем ты у меня поселишься, Ева. Я не признаю мужчин, ну только разве как приятелей. Я занимаюсь женщинами. Я лесбиянка. Большинство наших об этом хорошо знает.

И еще кое-что рассказала ей Марти, причем совершенно откровенно и прямо. Ева лишь стояла, смотрела на нее и слушала. Только значительно позже Ева догадалась, что со стороны Марти это был своего рода вызов, попытка доказать своей будущей соседке, что, проживая рядом с человеком, неплохо было бы разобраться в его убеждениях. Теперь же, три года спустя, Ева и Марти не только отлично ладили и понимали друг друга, но и испытывали искреннюю взаимную симпатию. Как однажды заявила Марти в начале их знакомства, у людей, живущих вместе, но испытывающих интерес к разным полам, есть масса преимуществ, главным из которых является отсутствие ревности по отношению друг к другу, – ведь им и в голову не придет вторгнуться в «охотничьи угодья» своего соседа.

А теперь… Ева приоткрыла глаза, наблюдая за собственным отражением в огромном зеркале, висевшем слегка наискосок от ее кровати. Это зеркало явилось воплощением идеи Дэвида – он повесил его для нее месяца четыре назад. Опять этот ужасный Дэвид пробрался в ее сознание! Она опять почувствовала себя капризным ребенком, требующим предоставить ему звезды или луну во что бы то ни стало. Неужели все люди такие завистливые? Ну зачем ей Дэвид, когда она преспокойно обходилась раньше без него? Дэвид, Дэвид, Дэвид… Так вот сидеть и твердить его имя, как молитву, выкрикивать его громко и страстно. Он был ее Дэвидом всего лишь два месяца назад. И кто же с ним теперь? Отражение в зеркале внимательно следило за Евой. Так и есть – синяки под глазами. Соберись, Ева. Так больше нельзя. Посмотри, сколько у тебя всяких достоинств. Вот, к примеру, лицо. С ним, в общем, все нормально. Щеки, пожалуй, слегка впали (для съемок в самый раз) – слишком много вспоминаешь и мало ешь. Зеленоватые, как у газели, глаза (скорее, пожалуй, зеленые), каштановые волосы до плеч с медным оттенком. Прекрасные груди. Не слишком велики, но зато, спасибо, Господи, на месте. И длинные, стройные ноги, такие длинные, что никак их не пристроишь, сидя за журнальным столиком. Она снова стала играть в теннис, и это пошло ей на пользу. Дисциплина ума и тела – вот в чем она нуждается!

Ну почему я не могу выбросить Дэвида из головы? Смогла же я заставить себя перестать думать о Марке… Дорогой мой Марк, почему ты должен был умереть?

Сейчас Ева думала о Марке целеустремленно, о своей первой встрече с ним. Это был единственный способ прогнать мысли о Дэвиде. Насколько все-таки полезен Питер и его необременительные советы. Самоанализ для толпы. Добровольное промывание мозгов. Прекрати это, Ева! Сегодня суббота, и у тебя полно свободного времени. Вплоть до того момента, когда будильник затрещит в четыре тридцать утра в понедельник. Вспоминай Марка. Он, по крайней мере, был добр к тебе.

Она всегда обращала внимание на мужчин, которые были выше ее ростом. И она всегда ощущала его значимость хотя бы по тому уважению, которое все испытывали к нему, стоило ему только появиться где бы то ни было. В Марке была представительность, его нельзя было не заметить.

Ева демонстрировала модели платьев на благотворительном бале, который давали за две недели до открытия сезона в оперном театре Сан-Франциско. В тот вечер она чувствовала себя мерзко – ей во что бы то ни стало нужно было найти работу, настоящую работу. И хотя она перевелась из Беркли в Университет Сан-Франциско, ничего стоящего так и не подворачивалось. Стипендия стипендией, но ей была нужна такая работенка, чтобы хватало и матери отсылать, да и себе оставлять сколько-нибудь на жизнь.

– Март, я просто обязана найти хоть что-нибудь! Мистер Хиггинс снабдил меня действительно ценным рекомендательным письмом к издателю «Рекорда», но вот уже прошло две недели, а он все молчит…

– Не расстраивайся, все образуется. И сгони с лица это кислое выражение, ради Бога. Роль Виолетты совершенно не для тебя, помни об этом. А пока изволь показывать платьица, которые будет носить Беверли Силлз. Давай, девочка, иди работай.

Платье, которое Ева надела, было, в сущности, роскошным костюмом. На одну только юбку пошло с десяток ярдов материала, зато лиф прилегал плотно, оставляя открытыми руки и шею целиком. Ева вышла под веселые звуки вальса из «Травиаты» и сразу же увидела Марка.

Высокий, с серебристой сединой в волосах, он смотрел на мир пронзительными голубыми глазами, выделявшимися на загорелом лице с резкими, но привлекательными чертами. Костюм Марка по цвету гармонировал с его седой шевелюрой. Как только Ева встретилась с ним глазами, она сразу поняла, что он за ней наблюдает. До самого последнего момента Ева не знала, что за обедом их посадили вместе по его инициативе. По этой же причине все пять манекенщиц, участвовавшие в показе, были приглашены на обед. И еще Ева не знала, что Марк Блейр всегда добивался того, чего хотел. Он захотел Еву, а она даже не представляла себе, кто такой Марк Блейр и чего добивается. В курс дела ее ввела Марти, когда Ева, одурманенная шампанским, вплыла поздно вечером в свою квартиру.

– Милое дитя, твое будущее обеспечено. Подумать только – Марк Блейр! Ты, может быть, и не знаешь, но этот загадочный джентльмен владеет здесь всем! Ну, ты ощущаешь себя Золушкой? – Марти сама была полупьяной, но искренне радовалась за Еву, которая, похоже, еще не осознала своей удачи.

Ева думала, что слово «удача» мало подходит к Марку. Просто до него ей не приходилось встречать мужчину, столь совершенного во всех отношениях. Ее куда больше привлекали человеческие достоинства Марка, чем ореол власти, присущий ему, казалось, от рождения. Он никогда не отдалялся от нее и был не только нежным и терпеливым любовником, но и блестящим собеседником.

До самого последнего момента Ева также и не представляла, как много он для нее сделал. Он все взял в свои руки. Она получила работу корреспондента в «Рекорде» – так называлась одна из газет, составлявших собственность Марка. Она закончила колледж. Марк настоял на том, чтобы она перешла на работу в местное отделение национального телевидения. Казалось, что сам того не подозревая, он готовил ее к тому, что последовало за всем этим – собственной смерти. После двух лет жизни с Марком остались лишь одни воспоминания. Воспоминания об удивительных маленьких «каникулах», которые они время от времени проводили вместе в самых чудесных уголках земного шара, о знаниях, которые не получишь ни в каком колледже. Еще осталось несколько дорогостоящих туалетов и два-три ювелирных украшения им под стать. Все то, что составляло самого Марка Блейра, было подвергнуто кремации ярким летним утром. Ева не пошла на похороны, на которых присутствовали его великовозрастные дети. Его жена, прикованная к постели и умиравшая от некоей загадочной болезни последние десять лет, тоже отсутствовала. Марк умер от сердечного приступа, играя в теннис.

Итак, с тех пор прошло два года. Ева не плакала по Марку со дня его смерти, но сейчас слезы обильно струились из ее глаз…

О ком она плакала? О Марке ли, подарившем ей любовь и чувство безопасности, уверенности в этом мире, или же о Дэвиде, теперь для нее потерянном? А может быть, это были слезы жалости к себе, такой молодой, красивой, и яркой, и имевшей все, что только можно пожелать, а в сущности же – ничего?

## Глава 3

– Питер, зайчик, я уже все перепробовала – йогу, поток сознания, проработку прошлых ошибок по твоей системе – и не в состоянии изгнать его.

«Почему, интересно, – подумала в этот момент Ева, – я всегда стараюсь говорить как Питер, когда он рядом?»

Сейчас Ева была само ожидание. Вот сию минуту Питер щелкнет пальцами, разбудит ее, выведет из гипнотического состояния и окажется, что разрыв с Дэвидом всего лишь ночной кошмар, страшный сон под утро.

С Питером они встретились в субботу вечером за столиком одного из тех странных ресторанчиков, которые так любил Питер и где, по мнению Евы, было гнусно все, кроме пищи.

Питер театрально вздохнул и осуждающе покачал головой в ответ на ее слова, но Ева почувствовала, как под столом его рука коснулась ее колена, потом поползла вверх и легла на бедро. Питер любил такие прикосновения, особенно в публичных местах, и она почти всегда это позволяла, потому что и сама испытывала от этого странное возбуждение.

– Я уже говорил, дражайшая моя Ева, что деньги с тебя я беру только за сеанс психоанализа, но трахаюсь я бесплатно, так что сегодня ты вольна выбирать.

– Хватит с меня твоих советов, Питер. Погоди, скоро я сама начну требовать от тебя гонорары. Почему бы нам не превратить историю моего любовного бреда во что-нибудь сногсшибательное? Я, например, могу произносить голоском пай-девочки самые мерзкие непристойности, какие только знаю, а ты запишешь все это на свой крохотный магнитофонах – получится настоящая «бомба», уверяю тебя.

Питер перегнулся через столик, делая вид, что старается заглянуть ей в глаза, а сам в это время кончиками пальцев начал сильно и нежно массировать верхнюю часть ее бедер, стараясь размягчить ее скованную, напряженную плоть. Его настойчивость была вознаграждена, и Ева, легонько вздохнув, расслабила тело.

– Умненькая Ева. Она всегда говорит то, что надо, и в нужное время. Давай-ка покинем этот шикарный ресторан, поедем ко мне домой и займемся любовью.

– Гм… А там мне дадут поговорить?

– Сначала сношаться, дорогая. Все разговоры после.

В ту ночь Ева впервые наговорила на пленку то, что она впоследствии назвала «Записи Питера». Это была сознательная уступка Питеру, поскольку она так нуждалась хоть в какой-то помощи, а часто ходить в клинику к такому маститому психиатру, как он, ей было не по средствам. Впрочем, какие бы причины для игр подобного рода ни выдвигало ее услужливое подсознание, приходилось соглашаться с тем неоспоримым фактом, что сам процесс фиксации на пленку их с Питером любовных отношений вызывал у нее то чуточку извращенное возбуждение, которое она испытывала, когда Питер во время обеда в ресторане забирался ей под юбку.

Питер терпеть не мог слово «трахаться».

– Это похоже на термин из сферы механики, моя дорогая, – говаривал он, – но ты не машина, и я не машина. Пожалуй, «сношаться» звучит несколько человечнее, ты не находишь?

Питер и в постели был неплох. Очень сосредоточенный на собственных ощущениях, он тем не менее никогда не забывал и о Еве, и она получала свое сполна. Но он хотел, чтобы Ева в постели говорила непристойности, да еще предлагал записывать все это на магнитофон. До последнего времени она отказывалась от записи – с какой это стати она должна увековечивать на пленке свои вскрики, возгласы и прерывистое дыхание?

По крайней мере, он ей честно рассказал о своей коллекции порнографических магнитофонных лент, а в последний раз, прежде чем они легли, сообщил, что магнитофон включен.

– Слушай, Питер, что ты делаешь со всеми этими записями? Ты что, снова их заводишь, когда остаешься один? И забавляешься со своей пипкой, слушая все это?

– Я – аналитик, Ева, – укоризненно говорил он. – Настанет день, и я создам из подобных записей своего рода коллаж, склейку, куда войдут голоса всех женщин, с которыми я имел близкие отношения. У каждого человека есть свое тайное желание, так вот, мое выглядит таким образом.

Ева не могла удержаться от смеха. Какой все-таки Питер душка! В сущности, он всегда ей по-своему нравился. Он был честен, не затруднял себя притворством, а поскольку она не являлась одной из его светских пациенток, никогда с ней особенно не миндальничал. И вот сегодня, наконец» Ева решилась проделать то, на чем всегда настаивал Питер. Сыграть в эту странную игру. А почему бы и нет? Может быть, в один прекрасный день Питер прокрутит эту запись Дэвиду. Вдруг это заставит Дэвида поревновать? Она почему-то была уверена, что Дэвид ее ревнует и все еще интересуется ее поступками. И, помимо всего прочего, записывая себя на пленку, Ева сознавала, что делает это и для себя тоже. Ведь могло же случиться так, что, прослушав пленку в следующий раз, она, в конце концов, доберется до причин своего уныния. Так сказать, терапия в стиле доктора Петри…

Запись первая.

– Питер! Эта проклятая штука вертится. С чего бы мне начать, а, Питер? Что говорить-то? (Вздох.)

– Ева, сегодня ты была великолепна, и я до смерти устал и хочу спать. Просто говори все, что думаешь. Пленки хватит еще минимум на час, давай, действуй.

– Дерьмо все это!

– И, пожалуйста, не ругайся больше, ангелочек, а то у меня опять встанет. Вопросы же, большей частью, старайся задавать риторические. Ну пожалуйста, миленькая, ладно? Я хочу подремать капельку.

– Питер, ты самая настоящая свежемороженая треска! О, нет, беру свои слова назад. В действительности, ты не так уж плох. Для мужчины. Я чувствую, как ты шевелишься в темноте. Может быть, сказать о тебе еще что-нибудь приятное для разнообразия? О, извини, это чисто риторический вопрос. Знаешь, это действительно странное чувство. Сидеть на кровати и разговаривать сама с собой. По крайней мере, ни на что не похоже. Кассета крутится, я знаю, что ты рядом, но тебя не вижу. Стоит, пожалуй, чаще беседовать с собой. В этом что-то есть. Так о чем же я собиралась говорить? О Дэвиде, конечно. Ведь я и здесь-то из-за него. Тебе тоже придется ответить на некоторые вопросы, Питер, дорогуша, только попозже. Может быть, тогда, когда ты будешь слушать эту кассету сам, без меня. Ведь я оказалась здесь в первый раз по милости Дэвида, и он часто у тебя бывает? Ты ему рассказываешь о наших отношениях? Вот, черт, я бы хотела получить ответ на этот вопрос прямо сейчас, но ты так искусно притворяешься спящим. Ладно. Вернемся к Дэвиду. Я его не понимаю. А ты, Питер? Я, например, думаю, что никогда его не понимала, даже когда в него влюбилась. Но я, конечно, думала, что понимаю. Мне казалось, что я все о нем знаю. О чем он думал, каким образом он мог завести меня, даже не дотронувшись пальцем. Господи! Вот какой я была, принимая его за обыкновенного парня, выискивая в нем недостатки, скрытые пороки, из-за которых можно было бы его презирать. И вдруг меня как громом поразило! Я влюбилась в Дэвида. Боже мой, я по-настоящему его люблю. Это самый важный момент для всякой женщины – что-то вроде потери девственности, только приятнее и значительно опаснее. Как это поется в песне: «Я до этого никогда не любила»? Ну, что ж, я действительно никого до него не любила. Я вспоминаю, что после смерти Марка все гадала, встречу ли я еще в своей жизни человека, которому смогла бы довериться полностью. А потом, даже не отдавая себе в этом отчета, сразу влюбилась в Дэвида. Он не позвонил. Вот все, что я знаю. Он приучил меня к своим ежедневным звонкам с первой нашей встречи. Это было похоже на обещание новой встречи, на следующий день. Поначалу я даже удивлялась. Дэвид совсем не походил на романтика, он казался весьма прозаичным, далее рациональным. Но чем больше я узнавала его, тем больше мне казалось, что он приоткрывается передо мной, позволяя распознать его истинную сущность. Это был чрезвычайно тонкий процесс. Я ощущала себя его единственной избранницей. То есть он дал мне возможность почувствовать себя такой.

Как бы то ни было, Дэвид мне звонил. По крайней мере, раз в день. И каждый день. И я стала ждать этих звонков, ты знаешь?

Более того, у меня появилась привычка открывать ему душу, и мне казалось, что он меня понимает – я имею в виду понимал. Я рассказывала ему обо всем, даже о походах в магазины, даже о своей больной ноге… минуточку, я, кажется, начинаю кое-что понимать. Ты и в самом деле умница, Питер. Вот оно! Дэвид был для меня моим очень личным магнитофоном, только шумноватым. К тому же у него были некоторые преимущества перед обычным магнитофоном – он еще спал со мной и внушил мне, что я лучшая в мире женщина – самая красивая, самая обожаемая. Он мне позволил ощутить собственную уникальность.

И вот в один прекрасный день он мне не позвонил! Я не могла заснуть, я просто обезумела! Я стала метаться по квартире, как попавшее в клетку животное, действовала Марти на нервы и вдруг поняла, что люблю Дэвида. Ужасно люблю. А он все не звонил и не звонил. И тогда я совершила ошибку номер один – первую в последовавшей потом длинной череде аналогичных ошибок. Я позвонила ему сама. В разгар ночи.

– Дэвид, – сказала я ему, – я люблю тебя.

А он рассмеялся. «Ева, ты идиотка» – вот что он заявил. Потом он сказал, что очень сожалеет о том, что не смог позвонить мне, что у него на работе была какая-то горячка, а потом ему пришлось сидеть допоздна в офисе, заканчивая работу над каким-то отчетом. А потом он просто заснул… Я почувствовала себя дурой. Но мне в то же время было хорошо. Теперь он знал. Не спрашивай меня, почему я решилась сказать про свою любовь. Может быть, я втайне надеялась услышать от него эти же слова в ответ? Но он их ни разу не произнес. Он был слишком умен.

Скажи, Питер, ты Дэвида тоже подвергал своему анализу? Каким образом вы стали друзьями? Что тебе говорил Дэвид обо мне? Ах, перестань притворяться, Питер, я знаю, что ты не спишь. Я чувствую это по тому, как ты дергаешь плечом. И тебе опять хочется трахаться – я это тоже чувствую. Питер! Он рассказывал тебе о нашей ссоре?

– Все, Ева. Твое время истекло. Прибереги ссору для следующей записи. Повернись ко мне, будь столь любезна, и скажи, что тебе тоже хочется вступить со мной в сношение. Давай скорей – на пленке еще хватит местечка для разных сексуальных словечек и ахов и охов.

– Ты, Питер, тоже сволочь порядочная… нет, прекрати, Питер, я не хочу… иди ты к черту!

– Нет, скажи, что тебе тоже хочется.

– Да, да, хочется… Трахай меня Питер, трахай, трахай! Конец пленки.

## Глава 4

Когда Ева вернулась домой, было уже очень поздно, но Марти еще не ложилась и слушала пластинку Рода Стюарта. Как обычно, она выпивала – ее полупустой стакан возвышался на кофейном столике на расстоянии вытянутой руки от дивана. Еву всегда беспокоили ее выпивки. До сих пор, правда, избыток алкоголя еще не начал сказываться на ее лице и фигуре, но если бы она стала продолжать в том же духе, это обязательно бы случилось.

Было похоже на то, что Марти и Стелла опять поругались. Еву постоянно мучил вопрос – сохранялись ли у Стеллы по-прежнему конфиденциальные отношения с Дэвидом. Двуличная Стелла вечно находилась между двух лагерей и попеременно склонялась то к одной, то к другой стороне.

– Ева, крошка, хочешь выпить?

– Ага. Я вся просто измочалена. Этот Питер иногда впадает в сексуальное настроение и становится просто ненасытным. У меня даже ноги болят!

– Должно быть, милая моя, ты его совершенно околдовала. Ева сдавленно хихикнула и сбросила туфли.

– Нет, боюсь, что это не я, а та пленка, которую я для него записала. Питер записывает абсолютно все – слова, звуки. Ты не поверишь, но его кровать устроена таким образом, что скрипит всякий раз, когда кто-нибудь из нас хотя бы чуточку шевельнется.

– Слушай, да он у тебя просто какой-то необузданный. Просто жалко становится, что я не такая хотелка, как Стелла, а то бы я напросилась к нему на сеанс постельной терапии.

– Марти…

Марти взяла стакан и вяло отсалютовала им Еве.

– Я отправляюсь спать, так что обо мне не беспокойся. Когда у меня такое настроение, мне никто не в силах помочь. Мы со Стеллой сильно поцапались, но обязательно помиримся. Как всегда. – Марти говорила не слишком убедительно, но Еве до этого не было дела. – Ну что ж, утром звонить нам, кажется, никто не будет, поэтому мы сможем выспаться. Спокойной ночи, Марти.

После того как Ева отправилась в спальню, Марти смешала себе еще один коктейль. Она вспоминала рассказ Евы о магнитофонных записях. Пожалуй, ей следует обзавестись портативным магнитофоном и побеседовать с ним подобным образом в одну из таких страшных ночей. Во всяком случае, это может оказаться лучшим лекарством, чем алкоголь. Этот коктейль оказался значительно крепче, чем предыдущий, и она покривила рот. Как бы не стать алкоголичкой! В их семье такое уже было. Когда она еще жила дома, миллион лет тому назад, кто-нибудь из домашних постоянно выговаривал ей за излишнюю склонность к выпивке. А потом она совсем бросила пить. Другое дело – Стелла, она кого угодно сделает пьяницей. О, Господи. Какая же Стелла все-таки сучка. Но какая красавица и какие у нее нежные руки и язык. А голос – этот глубокий женский голос даже любую непристойность в состоянии превратить в слова любви. В определенном смысле слова Марти даже забавляло, что они с Евой оказались в сходном положении. Ева потеряла Дэвида, а она рассталась со Стеллой. Каким же странным образом жизни и судьбы этих людей переплелись вместе! С одной стороны – Ева и Марти, живущие в одной квартире, с другой – Стелла и Дэвид, работавшие вместе в одном офисе. По крайней мере, Марти хотела надеяться, что они на работе ничем другим, кроме работы, не занимаются. Но когда ты имеешь дело со Стеллой, гарантировать нельзя ничего. Мистер Циммер – так Стелла называла Дэвида в своей конторе. Когда же она притащила его с собой на вечеринку, он уже именовался «Дэвид». И при этом нельзя винить ни Дэвида, ни любого другого мужчину за пристальный интерес к Стелле. Стелла была прелестна. Будь она на два-три дюйма выше, она тоже бы могла стать манекенщицей. Стелла всегда выглядела такой невинной, а когда плакала, то по-детски обливалась горькими слезами, а потом, успокаиваясь, трогательно всхлипывала.

Сегодня Стелла плакала. С самого начала, как только она вошла, Марти стало ясно, что должно произойти что-то неприятное. Стелла была нервозной, резкой. Когда Марти поцеловала ее, она не постаралась затянуть поцелуй, как у них было заведено, а отстранилась, уклонившись от ее объятий.

– О'кей, детка. Выкладывай, что у тебя на душе. Я же вижу, что тебя гложет какая-то дрянь. Ты можешь сообщить мне об этом прямо сейчас. а не тянуть кота за хвост.

Марти стала смешивать коктейли, отвернувшись от Стеллы. Зачем Стелле лишний раз видеть, как глубоко она обижена. Стелла и так прекрасно осознавала свою власть над Марти.

– Знаешь что, Март… – заявила Стелла нервно, покусывая нижнюю губу. Она замолчала, и Марти почти физически ощутила, как она собирает все свое мужество в кулак. Потом она выпалила все сразу:

– Джордж пригласил меня на свидание. Джррдж Кокс, – ты помнишь, я тебе рассказывала о нем? А я – я согласилась. Марти, ты понимаешь, я должна попробовать, разве ты не видишь? И я, я сама этого хочу.

Марти услышала свой голос как бы со стороны, он звучал спокойно, чертовски спокойно.

– Ну что ж, дорогая, если ты решила так, то мне нечего сказать тебе. – Она вернулась с коктейлями на подносе и протянула один из них Стелле. – Ты не моя собственность, милочка!

Стелла села поближе и легонько тронула ее за руку. Марти пришлось собрать все силы, чтобы голос не выдал ее и продолжал звучать по-прежнему спокойно и чуть суховато.

– Марти, – в голосе Стеллы появились просительные интонации, – это всего лишь свидание – всего-навсего. И Джордж такой старый. Ему нужна только компания, он сам так сказал. Ему хочется, чтобы его увидели с девушкой, с эдакой молоденькой штучкой. Он так самоутверждается.

– А тебе что за дело до его самоутверждения? Ты вовсе не обязана тешить его поганое мужское эго.

Стелла надулась и, склонив голову, занялась исследованием жидкости в своем стакане.

– Нет ничего дурного в желании помочь ближнему. И к тому же он друг мистера Бернстайна, а это значит, что он мог бы помочь мне получить тепленькое местечко в нашей конторе. Разве ты этого не понимаешь? И вообще – ничего он мне не сделает, мы с тобой по-прежнему будем принадлежать друг другу и видеться, когда только захотим. О, Марти! Пойми меня, пожалуйста! Я такая слабая, не то что ты. Мне не хватает твоего чувства независимости. И при этом я должна изображать девицу, которая без ума от мужчин. Но на свидания я не хожу, с парнями не встречаюсь – люди обязательно подумают, что это ненормально, неестественно. Мне иногда кажется, что они уже вовсю обсуждают меня, шушукаются за моей спиной. И я не в состоянии этого перенести, Марти.

Марти стиснула зубы, а руки сжала так, что даже костяшки пальцев побелели. При этом она умудрялась говорить ровным спокойным голосом.

– Стелла, я понимаю тебя. Ты уже все для себя решила. Сейчас ты искренне полагаешь, что встреча с этим старым грибом единственное, что сможет поддержать тебя на плаву. Но подумай еще немного. О моей любви к тебе, например. Марти любит Стеллу, а вот любит ли Джордж? Или ему просто нужна смазливая девчонка, чтобы было с кем показаться на людях? Ты заслуживаешь большего, Стел. Боже мой, как мне иногда жаль, что я не мужчина! Тогда мы смогли бы открыто бывать всюду вместе, и я бы могла открыто гордиться нашей любовью перед всеми и называть тебя своей, но я тоже ужасная трусиха. И я не буду сражаться за тебя. Я умываю руки. Тебе это понятно? Давай, иди, встречайся со своим Джорджем. Я же останусь дома и просто напьюсь.

В ответ Стелла начала плакать, склонив голову на плечо Марти.

– Ну, пожалуйста, Марти, не говори так. Не делай меня несчастной. Ведь я тоже люблю тебя, и ты это знаешь. Пойми, я просто боюсь. Что ждет нас впереди? У нас нет будущего! Я не хочу превращаться в старую тетку, которая живет вместе с такой же старухой, как и она сама. Старые перечницы, старые кошелки – вот как люди называют одиноких пожилых женщин. Они смеются и издеваются над ними. Я на такое насмотрелась предостаточно. А потом, старухи все ужасно уродливые, толстые, бесформенные. Не поймешь, мужчина перед тобой или женщина. Нет, я не смогу этого пережить. Уж лучше я сначала убью себя сама!

– Не надо, замолчи, любовь моя, не мучай себя! Ты молода и прекрасна и останешься молодой всегда. Ты никогда не будешь старухой. В конце концов, делают же пластические операции, подтяжки кожи. Прекрати плакать и вытри слезы. И если уж тебе так хочется, иди куда тебе надо со своим Джорджем, надувай этот проклятый мир, если не можешь по-другому! Но, любимая, возвращайся потом ко мне. Всегда возвращайся ко мне! – Руки Марти коснулись Стеллы, она стала поглаживать и ласкать ее дрожащее тело, и ее ласки продолжались до тех пор, пока нервная дрожь у Стеллы не перешла в сладкую дрожь возбуждения.

– Боже мой, как хорошо! Да, милая, делай так! Еще, еще… Я тоже хочу, чтобы моей Марти было приятно! О, Марти, дорогая моя!

Они обе упали на толстый мягкий ковер, который покрывал пол, сбрасывая с себя одежду и с неистовством обнимая и целуя друг друга. В это мгновение Марти вдруг осознала, что в ее жизни не осталось ничего и никого, кроме Стеллы, но и ее скоро придется вернуть этому ненавистному миру в лице Джорджа с его благородной сединой и наманикюренными руками. Марти довела Стеллу до экстаза, и та вскрикнула от острого, как боль, наслаждения. Ее нежный детский рот был полуоткрыт, язык с жадностью блуждал по груди Марти, стараясь прикоснуться к ее соскам. Как же она, Марти, могла сомневаться в том, что Стелла ее любит. Пусть Стелла использует Джорджа на полную катушку, но продолжает любить ее. Стелла будет принадлежать ей одной, только ей одной!

Марти, наконец, полностью отдалась своим чувствам, забыв все беспокойства и страхи. Волосы цвета ночи переплелись со светлыми, их тела разъединялись и соединялись вновь, следуя древнему кодексу Сафо. Еще ни разу Марти не была такой неистовой, такой требовательной, но одновременно и щедрой. Она с радостью ощущала, как под ее губами раскрывается, наполняется трепетом, а затем увлажняется Стелла. Красивое тело девушки находилось в ее полной власти, во власти ее рук и губ. А Стелла – любила ли она когда-нибудь Марти по-настоящему? Стелла отличалась некоторой стыдливостью и всегда давала понять, до каких пределов в любви она готова дойти. Но сегодня, будто стараясь доказать нечто и Марти, и себе самой, она просто разбушевалась. Ее руки и язык были беспощадны. Вновь и вновь они добивались от Марти судорог наслаждения.

Когда все закончилось, они так и остались лежать, тяжело дыша и прижимаясь друг к другу, как дикие животные, застигнутые бурей.

Кожа Стеллы, казалось, все еще сохраняла тепло от любовных прикосновений. Она лежала на спине, закрыв глаза, и тихонько стонала. Марти, наоборот, лежала на животе, по-собственнически закинув ногу на бедро своей любовницы, и размышляла.

Ей предстояло сейчас отпустить Стеллу на свидание с Джорджем, чтобы та решила, в конце концов, для себя – чего же она, в сущности, хочет, и выяснила, в состоянии ли Джордж доставить ей наслаждение. Поэтому когда Стелла ушла, еще пошатываясь под воздействием происшедшего между ними, отчаяние безраздельно завладело Марта. Последнее, что сказала Стелла, стоя в дверях и целуя ее на прощанье, еще звучало в ушах: «Марти, я люблю тебя, пожалуйста, постарайся меня понять!»

Итак, несмотря ни на что, Стелла все-таки ушла к Джоржу. Они вместе пойдут в ресторан. А разве Джордж сможет перед ней устоять? Марти отдавала себе отчет в том, насколько Стелла очаровательна. Но и эгоистична к тому же. Стелла во все времена будет думать прежде всего о себе – милой Стелле. Ах, Стел! Если бы не Джордж, то наверняка подвернулся бы кто-то другой. Марти всегда интуитивно знала об этом. Но разве она могла отказаться от любви, от близости с любимым человеком?

Пластинка в проигрывателе замерла, отметив последние такты барабанной дробью. В доме установилась звенящая тишина.

«И отчего только Ева не просыпается? Мы могли бы броситься друг к другу, поделиться своим печалями, всплакнуть на дружеской груди. Ева так же несчастлива с этим тупым, самодовольным Дэвидом, как и я со Стеллой. – Стакан Марти опустел. – Налить себе еще, что ли?»

Вставая, Марти почувствовала, как ее качнуло. Внезапно острый спазм тошноты заставил ее скорчиться. Чтобы не упасть, она ухватилась за ручку кресла, ощущая, как холодный пот выступил крупными каплями у нее на лбу.

– Хватит пить!

Она ненавидела, когда ее тошнило. Ее угнетало чувство тянущей пустоты, наступавшее вслед за очищением желудка. С трудом поднявшись, она медленно, по стеночке, двинулась в спальню. По пути Марти остановилась у двери комнаты, где обитала Ева, и мысленно попросила Еву проснуться, побыть с ней.

– Подержи меня за руку, поговори со мной, скажи мне, что она вернется, – шептала Марти, стоя в коридоре. Но за дверью было тихо. Ева не проснулась. Марти оставалось только одно – забраться в постель и проплакать всю ночь до рассвета.

## Глава 5

Стоя у зеркала в туалетной комнате адвокатской конторы «Хансен, Хауэлл и Бернстайн», Стелла Джервин внимательно изучала свое отражение. Благодарение Господу, бурная ночь почти не отразилась на ее внешности, за исключением, пожалуй, легкой тени под глазами, почти незаметной под искусно нанесенной косметикой. Губы Стеллы разошлись в улыбке. Улыбаясь, она бросила еще один взгляд на свое отражение и осталась удовлетворена. Морщин нет, волосы лежат прекрасно – она лишний раз порадовалась, что снова начала их отращивать. Новое голубое платье Стеллы подчеркивало цвет ее глаз, высокий воротник не скрывал стройную линию шеи, юбка была именно той длины, которая требовалась – позволяла видеть ее очаровательные стройные ножки. Внезапно ей стало интересно – заметил ли все это Дэвид? У нее в последнее время появилась и окрепла уверенность, что Дэвид стал на нее поглядывать, хотя и старался скрыть свой интерес. Ну что же, все мужчины, которые знали об их особых отношениях с Марти, были заинтригованы. Возможно даже, что каждый мужчина втайне хотел бы переспать с лесбиянкой, в особенности заставить ее достичь оргазма. Стелла слегка порозовела и отметила это машинально. Нет, так бы, скорое всего, выразилась Марти, но уж никак не она. Сама же Стелла слово «лесбиянка» терпеть не могла и считала себя бисексуальной. Это звучало вполне научно, куда пристойнее, чем «лесбиянка», или, что еще короче, – «лес». Никакая она не лесбиянка, и удовольствие способна получать не только от близости с женщиной. Мужчина тоже годится. Особенно если найдется парень с нежными руками, понимающий женщин, способный поцеловать женщину там, внизу, – он вполне может заставить достичь ее экстаза. Помимо своей воли она вдруг вспомнила, как все у них произошло с Марти несколько часов назад. Какую все-таки радость умела доставить ей Марти – красивая, стройная Марти, с тонким мускулистым телом танцовщицы. В самом деле, в состоянии ли мужчина дать ей такое счастье?

В туалетную комнату вошла одна из многочисленных секретарш, трудившаяся на благо их учреждения. Стелла отпрянула от зеркала, так и не согнав проступивший на ее щеках румянец. Слава Богу, что это была не Глория. Глория всегда умела заставить Стеллу почувствовать себя в ее присутствии одинокой и незащищенной. В глубине души Стелла сознавала, что это происходит оттого, что Глория положила глаз на Дэвида Циммера, босса Стеллы. Глория вела собственную тайную войну с любой женщиной из окружения Дэвида, особенно с того момента, когда поле боя покинула Ева Мейсон. Поэтому Глория никогда не упускала случая указать Стелле на ее место, намекая, что ее, то есть Стеллы, рабочий стол и стул находятся у дверей кабинета Дэвида, а не в самих его апартаментах. Усевшись за свой стол, Стелла спрятала косметичку и, устраиваясь поудобнее, скрестила ноги. Дэвид еще не приходил. То есть не Дэвид, а мистер Циммер. В офисе Стелла всегда называла его только так. По мнению Стеллы, определенная доза официальности не могла повредить на работе, а к тому же не давала повода Глории распускать свой язычок. Именно Глория устроила их знакомство с Джорджем Коксом, прихватив его как-то с собой под тем предлогом, что ему якобы необходимо повидать Дэвида. Глория была прекрасно осведомлена о том, что Дэвид в тот момент на работе отсутствовал. И еще – Глория прекрасно знала, что Джордж не будет в обиде, не застав Дэвида на месте, а вполне удовлетворится знакомством с его секретаршей. По этому поводу, кстати, у Стеллы не было претензий к Глории. Она сразу приглянулась Джорджу, и через некоторое время он позвонил, на этот раз уже ей, и, в частности, поинтересовался, не пугает ли ее перспектива отобедать с «одиноким стариком». Стелла уже знала, что Джордж Кокс был женат, по крайней мере, трижды, и недостатка в женском окружении не испытывал. Тем не менее сам факт приглашения льстил ее самолюбию – ведь он был такой богач! Прямо за спиной у Стеллы было окно, из которого открывался прекрасный вид на город. Стелла любила смотреть на белые дома, которые, казалось, начинали искриться на солнце, когда утренний туман растворялся в воздухе и на горизонте проступала фиалковая полоса залива Сан-Франциско. Ева ненавидела Лос-Анджелес, но зато оказавшись в Сан-Франциско, с первого раза почувствовала себя как дома. Может быть, потому, размышляла она, что здесь Стелла впервые ощутила полное освобождение от предыдущей жизни. Теперь она могла сама выбирать себе друзей, строить собственное существование. Благодаря тем связям, которые возникли у нее с появлением Мим, она смогла получить место секретаря-референта в адвокатской конторе «Хансен, Хауэлл и Бернстайн». Встреча с Мим, о которой теперь Стелла могла не вспоминать месяцами, тем не менее определила всю ее последующую жизнь. От. Мим цепочка воспоминаний тянулась к Кевину, ненависть к которому она так и не смогла изжить. Потом ее мысли переключились на собственную персону, потому что Кевин был частью ее прошлого, того самого прошлого, в котором Стелла жила и страдала всего несколько лет назад. Бедное, наивное, никогда никому не жаловавшееся дитя. Типичная провинциалочка с Юга, воспитанная в страхе Божием и уважении к семейной жизни как единственно возможной и достойной. Она воспитывалась в такой же семье, в окружении многочисленных братьев и сестер. У Стеллы, к счастью, детей быть не могло. Какая-то болезнь яичников, как утверждал доктор. «Никаких детей у тебя не будет до тех пор, пока не сделаешь операцию». Хорошо еще, что Кевин согласился подождать.

Кевин Мейнард. Сейчас она не любила вспоминать, что когда-то звалась миссис Кевин Мейнард и вышла замуж за него, единственного парня, с которым встречалась, выпускника школы высшей ступени. Из всех мальчишек в округе только о нем ее родители отзывались положительно. Это был спокойный молодец с грубоватыми, но привлекательными чертами лица, и она на самом деле считала, что любит его. Она училась на курсах секретарей-машинисток, когда Кевин проходил службу в армии, и знала, что после курсов пойдет работать, чтобы дать Кевину возможность продолжить образование в колледже. Они были женаты очень недолго, когда Кевин демобилизовался и поступил в колледж. Вдруг оказалось, что Кевин рассчитывает сделать карьеру и полон всевозможных замыслов и планов. Она же смотрела на него снизу вверх, восхищаясь и им, и его планами, и трудилась от зари до зари. Поначалу ей даже нравилось вести хозяйство и содержать в порядке дом. Воспитанная в строгих традициях Юга, Стелла ни разу не задавала себе вопрос об интимной стороне их жизни. Она даже не знала, нравится ли ей то, что они проделывали с мужем каждую ночь. Впрочем, в их семье таких вопросов не задавали. Считалось, что это неизбежная часть существования жены и матери, обязанность перед мужем, которую женщина обречена выполнять. Он никогда не ласкал ее, не гладил, не старался возбудить – просто ложился на нее, когда приходило время, после же слезал, и они вместе засыпали. Но никаких особенно неприятных ощущений она тоже не испытывала. В первый раз, правда, ей было немного больно, но она знала, что так и должно быть. Эта жизнь могла продолжаться вечно, если бы не появилась Мим, старшая сестра Кевина. В его семье о ней разговоров не вели, и даже имя ее упоминалось крайне редко, как если бы она умерла. Дело было в том, что Мим в один прекрасный день сбежала из дому. Ей захотелось стать самостоятельной личностью, знаменитостью, если повезет. Она нашла себе работу на телевидении и поселилась где-то на Западном побережье. В родном же городе Кевина о Мим сочинялись всевозможные небылицы.

Случилось так, что Мим приехала по своим делам в город, в котором находился колледж, где учился Кевин, и попросилась пожить некоторое время у них. Кевин при этом скорчил довольно-таки унылую гримасу, а Стелла обрадовалась. Кевин был всегда человеком спокойным, даже тихим, и чем больше времени проходило, тем незаметнее становился он. Иногда Стелла ловила себя на мысли, что просто перестает его замечать. Она целый день работала, он учился – ему приходилось проводить много времени в библиотеке, чтобы получать высокие баллы – если это, разумеется, являлось единственной причиной его поздних возвращений. Иногда Стелле в голову приходила мысль, что не столько библиотека, сколько блондинистая библиотекарша удерживала его там.

И вот появилась Мим – высокая, пахнущая дорогими духами, импозантная женщина. Она буквально ворвалась в жизнь Стеллы.

С ее появлением Кевин стал еще тише и незаметней, чем раньше, зато Стелла буквально расцвела. Мим сразу понравилась Стелле, она готова была часами слушать ее рассказы о жизни на Западе, о людях, с которыми Мим встречалась в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Мим была не только хороша собой, но и умна. Когда они разговаривали, Стелла в прямом смысле слова не сводила с нее глаз. Все в Мим нравилось Стелле – нервные выразительные руки, полные жизни глаза. Ей нравилось, когда Мим, как бы случайно, в разговоре касалась нежными пальцами ее руки или щеки. Даже когда она лежала в постели с Кевином, она ощущала присутствие Мим в их квартире, которая спала в гостиной на Диване, – как бы хотелось ей снова оказаться вместе с ней – болтать о всяких пустяках или просто ее слушать, раскинувшись с Мим на ковре, как они иногда делали, когда Кевина не было дома. В то лето в городе стояла ужасающая жара, а кондиционера в их квартире не было. Как-то раз на работе Стелла от жары упала в обморок, и ей разрешили уйти домой пораньше. Когда она вошла в жаркую, душную квартиру, она почувствовала, что вот-вот упадет опять. На удивление, Мим оказалась дома. Мим собиралась съездить в город, сделать кое-какие покупки и взять интервью у представителей местной администрации.

Но на улице стало так жарко, что она никуда не поехала, а, надев на себя самый крошечный из всех имевшихся у нее бикини, улеглась на диване с книгой. Когда же Стелла, полуживая и задыхающаяся, вошла в гостиную, Мим сразу пришла ей на помощь и, прежде всего, заставила раздеться до бюстгальтера и трусов. Затем, из-за того, что бюстгальтер Стеллы оказался слишком тесным, Мим сняла его, несмотря на застенчивые, еле слышные протесты Стеллы.

– Ну-ка, иди сюда и приляг на диван. Я установила вентилятор так, чтобы он обдувал мое лежбище, ты чувствуешь? И нечего тебе смущаться – в доме, кроме нас, никого нет! Какие у тебя чудесные грудки, Стелла. Готова поспорить, что Кевин вечно их тискает…

Мягкие руки Мим нежно поглаживали Стеллу, и она вдруг ощутила, как по всему ее телу прокатилась горячая волна нового, не испытанного доселе ею чувства. Ничего подобного она ни разу не испытала за всю жизнь с Кевином. Мим о чем-то говорила, рисуя нежными пальцами невидимую картину на золотистой коже Стеллы. Это было восхитительно. Руки Мим гладили ее, ласкали, успокаивали… Стелла прикрыла глаза. Они вместе с Мим лежали на кушетке, и двигаться не хотелось. В такую жару хотелось просто лежать, закрыв веки.

– Сними с себя трусики тоже, деточка, давай остудим тебя всю, целиком. – Мим улыбалась, и ее голос слегка прерывался от скрытого смеха. А может быть, от чего-нибудь еще? Стелла приподняла бедра, дав возможность Мим стянуть с себя трусы. Ей стало значительно лучше – прохладная струя воздуха от вентилятора освежила ее. Прохладны были и пальцы Мим на ее коже.

– Позволь, я сделаю тебе массаж, Стелла, помассирую плечи и руки, а то уж больно ты напряжена. Перевернись на живот, да, именно так.

Стелла почувствовала себя на верху блаженства. Возможно даже, что она сказала об этом вслух. Скорее всего, сказала. Иначе от чего так озверел Кевин, когда, неожиданно вернувшись, застал их вместе? Казалось, что с его приходом потолок в квартире вот-вот обрушится от воплей и ругательств, которые он из себя извергал.

– Ты, вонючая лесбиянка! А я-то надеялся, что, по крайней мере, врачи на Западе смогут привести тебя в порядок. Но этого не произошло. Ты осталась тем, кем была всегда. И еще соблазнила вот эту сучку, мою так называемую жену! Я всегда догадывался, Стелла, что с тобой не все слава Богу. Не знаю почему, но я всегда ожидал от тебя чего-нибудь подобного. Ни одна девка не изображала из себя такой недотроги, как ты. Ты оказалась девственницей, но только потому, что обделывала свои делишки с бабами! – Его голос звучал на высокой истерической ноте. Он грубо схватил Стеллу и сбросил ее с дивана на пол. Потом он рывком поставил ее на ноги, придерживая одной рукой и нещадно нанося удары другой.

– Не надо, Кевин, не надо! – Стелла и Мим в унисон повторяли эти слова, распаляя его все больше и больше.

– Поганая, холодная, фригидная лесбиянка! Вечно ты лежала в кровати, как бревно. А я еще старался быть с ней мягким, терпеливым. И вот получил за все сполна! Но ничего, сейчас я тебя проучу – ты надолго это запомнишь. Вы обе! Тебе, Мим, дорогуша, придется кое-что сейчас увидеть. И пикните только! Я дам этой истории такую огласку, сестричка, что твоя карьера рухнет в один миг. И с тобой будет покончено навсегда.

От ударов мужа голова Стеллы моталась из стороны в сторону, лицо стало распухать прямо на глазах, и она была почти не в состоянии сопротивляться, когда он за руку буквально втащил ее в спальню. Там он грубо бросил ее на постель, не обращая внимания на ее мольбы о пощаде. Она только слышала, как, громко рыдая, Мим просила его остановиться.

– Лгуньи, извращенные суки, вы, обе! Только не орите так громко, а то все узнают, чем это вы тут занимались, пока я работал, как вьючный мул! – От злобы и ругательств Кевин охрип и моментами почти шипел. Стелла лежала и видела, как он расстегнул брюки и затем скинул их прочь. Потом он выдернул из лямок брючный ремень и направился к ней. Когда он приблизился, Стелла отвернулась к стене, стараясь приглушить крики ужаса, которые рвались у нее из груди. Когда он начал ее бить, она спрятала лицо в подушку, впившись в нее обеими руками, и только сдавленно вскрикивала от боли, в то время как Кевин наносил удар за ударом по ее вздрагивающему, истерзанному телу. Он стегал ее беспощадно до тех пор, пока ее земная оболочка не превратилась в окровавленный, стонущий, горящий как в огне комок плоти. Наконец Кевин завершил экзекуцию и швырнул ремень в Мим, которая сидела, скорчившись, рядом, рыдая и прикрывая глаза руками. Стелла была почти без сознания, когда он перевернул ее на спину и обрушился на нее всей своей массой. Он насильно вошел в нее, раскинув ее ноги широко в стороны. Как ни странно, Кевин казался возбужденным сильнее, чем обычно, она же оставалась сухой и почувствовала, что он буквально разрывает ее сокровенные глубины, стремясь проникнуть все дальше и дальше.

Она закричала от боли, и он ударил ее кулаком по лицу, раскроив . губу и едва не выбив зубы. Она поняла, что истекает кровью, но это, в свою очередь, помогло Кевину завершить разрушение, которое он производил внутри ее организма, поскольку уже через минуту он достиг удовлетворения, и Стелла ощутила, как он покидает ее. Словно через вату, Стелла услышала его грубый, угрожающий голос:

– Проваливайте отсюда, и как можно скорее, вы, твари! Чтобы в этом доме, когда я вернусь, и духу вашего не было. Даю вам два часа на сборы – и все. И не вздумай подавать на развод, шлюха! Убирайтесь, с этой минуты я знать вас больше не желаю, понятно?

Стелла услышала, как он ушел, хлопнув дверью, но не могла двинуться с места, а лишь рыдала от боли. Господи, как же ей было больно!

Мим обмыла ее израненное тело. Плача, она целовала ее, и от слез саднили и жгли ушибы и порезы на коже Стеллы. И прямо там, на постели Кевина, Стелла впервые познала наслаждение от поцелуев и прикосновений Мим. После всего, что случилось, оставив почти всю одежду и вещи, Стелла позволила Мим увезти ее.

Сначала они отправились в Лос-Анджелес, и Стелла опять превратилась в красавицу, когда зажили ее синяки и ушибы. Мим научила ее многим вещам, о которых она понятия не имела в своем захолустье. Мим даже выбирала ей книги для чтения, и вот, наконец, Стелла начала понимать, кто такая Мим и почему они с ней вместе.

Никогда больше она не позволит мужчине прикоснуться к себе. Никогда! Ей наплевать, как люди будут называть ее, думала Стелла.

Она решила стать такой же, как Мим, безоговорочно приняв все особенности своего нового образа жизни и следуя желаниям собственного организма.

Именно так думала она поначалу, до тех пор, пока на собственной коже не ощутила любопытствующие взгляды окружающих, мерзкие ухмылки и сплетни, охватывавшие ее тесным кольцом и наводившие на мысль, что она существует за гранью нормального респектабельного человеческого бытия. По-прежнему не желая иметь ничего общего с мужчинами, Стелла боялась быть отторгнутой обществом. После долгих споров, сопровождавшихся ссорами и слезами, Мим, наконец, согласилась принять ее точку зрения и помогла ей найти работу.

– Думаю, что я в долгу перед тобой за то, что твоя жизнь изменилась столь круто, – говорила ей Мим, глядя на нее большими зовущими глазами, в которых притаилась печаль. К тому моменту, однако, у Стеллы уже хватало сил противостоять зовущему взгляду своей подруги. И, честно говоря, Мим уже порядком ее утомила. Никогда больше она не даст кому бы то ни было завладеть собой полностью.

## Глава 6

Телефон на столе зазвонил, вернув Стеллу к ежедневным заботам. Прежде чем снять трубку, она на мгновение прикрыла глаза. Этот звонок имел отношение к ее нынешней жизни. Кевин же и Мим были надежно захоронены в прошлом. Она взяла трубку, надеясь про себя, что это не Марти. К счастью, оказалось, что звонил Дэвид Циммер.

– Стелла, меня не будет в офисе всю первую половину дня – похоже на то, что еще некоторое время мне придется провести в суде. Будь хорошей девочкой и разбери мою почту, пожалуйста. Ответь на те письма, на которые в состоянии ответить сама, остальные пусть ждут меня. – Да, мистер Циммер, будет исполнено. Вы появитесь после ленча?

– Надеюсь, что да. Постараюсь быть сразу после ленча. Так что держись пока, деточка.

Стелла нажала на рычаг телефона и еще с минуту вопросительно смотрела на умолкший аппарат. В последнее время Дэвид стал щедрой рукой раздавать ей всевозможные комплименты и ласковые прозвища. К чему бы это? Неужели… Но, с другой стороны, почему бы и нет? Ведь заявил же он ей не так давно, что она красива, а ему нравится общество красивых женщин. А вдруг за этим последует приглашение на обед? Господи, да Марти с ума сойдет от ревности. Что же касается Евы – ох, да Ева просто умрет!

Стелла задумалась: интересно, знает ли Ева, что именно она поведала Дэвиду о том, что у Евы и Марти как-то раз была попытка интимной близости.

– Один разочек, всего только один, – сказала Марти. – И было это давно, когда они еще только поселились вместе. Своего рода эксперимент, не более того.

Стелла тогда притворилась, что ревнует Марти, но на самом деле она просто терпеть не могла Еву. Вечно она разыгрывает из себя недотрогу, ну и получила по заслугам.

Все недостатки Евы сводились к одному, главному – она была никудышной актрисой и ни черта не смыслила в сложном искусстве любовной игры. Она позволила себе роскошь влюбиться в Дэвида и мгновенно стала уязвимой. Иметь любовные отношения – это одно, любить же по-настоящему – совершенно другое. Когда ты любишь, то становишься слабым, позволяешь другому, тому, кто любит меньше, использовать себя. Уж Стелла по отношению к себе такого никогда не допустит. Больше никто не причинит ей боль, никогда.

Стелла заправила в машинку лист бумаги и принялась за работу. Она решила перепечатать и подготовить к подписи завещание очередного кандидата на тот свет, чтобы Дэвид смог просмотреть его, как только вернется. Через минуту, правда, она порадовалась, что занялась делом, поскольку дверь без стука распахнулась и вошла Глория Риардон собственной персоной с журналом и пачкой бумаг в руках.

– Привет, Стелла. Дэвид тебе просто вздохнуть не дает. Вечно ты трудишься в поте лица, наша тихоня.

Стелла улыбнулась в ответ, но голова при этом у нее работала, как хорошо отлаженный механизм. Глория явно что-то задумала, но только что? Может быть, она что-нибудь узнала или сам Дэвид рассказал ей кое о чем? Дэвид был единственным человеком, который знал все о ней и Марти…

– У меня с собой несколько важных документов, и мистер Хансен хотел бы, чтобы Дэвид их просмотрел. Я положу их к нему на стол так, чтобы он сразу их увидел, когда придет, ладно?

Не дожидаясь ответа Стеллы, Глория проследовала прямо в кабинет Дэвида, а через несколько секунд выплыла оттуда, улыбаясь по-прежнему. Стелла лишний раз убедилась, не без зависти глядя на нее, что Глория по-настоящему красивая женщина. А уж ее платья! Самые дорогие и шикарные, которые Стелла когда-либо видела на особе женского пола. Да и что греха таить – не только платье, но и фигура Глории вызывала восхищение. Поэтому ничего удивительного не было в том, что, по слухам, Говард Хансен поддерживал с ней не только деловые отношения. «Интересно только, – подумала Стелла, – как мистер Хансен реагирует на откровенные заигрывания Глории с Дэвидом Цим-мером?»

Стелла бы удивилась, если бы узнала, что именно этот вопрос Глория собиралась обсудить с Говардом Хансеном.

Хансен был высоким стройным мужчиной с пронзительными серыми глазами и редеющими светлыми волосами. Ему было уже далеко за сорок, и он отличался сдержанными, мягкими манерами и проникновенным, хорошо поставленным голосом. Он производил впечатление вполне интеллигентного человека на каждого, кто не слышал его в суде. Выступая перед присяжными, Хансен вдребезги разбивал показания свидетелей обвинения.

Однажды ему сказали, что из него вышел бы великий актер, на что Говард хладнокровно ответил, что его адвокатская деятельность приносит ему куда больше денег, чем любому актеру, а знание законов позволяет с толком ими распорядиться.

У Говарда Хансена почти не существовало обычных человеческих слабостей, по крайней мере до тех пор, пока он не встретил Глорию, молодую вдову-англичанку, когда-то бывшую женой его умершего клиента. Сам недавно овдовевший, Хансен познакомился с ней во время путешествия в Европу, где он пытался развеять свое одиночество. Они познакомились и обнаружили у себя некоторые общие черты характера. Узнав друг друга поближе, он отметил, что она не только с радостью идет навстречу его тайным сексуальным прихотям, за осуществление которых он раньше платил большие деньги дорогостоящим проституткам, но и сама преуспела в поисках экзотических развлечений. Она ввела его в общество поклонников групповых любовных сборищ в Лондоне, Риме, Гамбурге и даже научила парочке-другой забавных штучек, о которых даже он не имел представления. Он выразил удивление, что она растрачивает свои богатые таланты в сексуальной сфере впустую, поскольку из нее могла бы выйти величайшая куртизанка, но она сказала ему со смехом, что в подобных вопросах предпочитает укрываться за ширмой респектабельности и анонимности. Говард привез Глорию с собой в Калифорнию – она заявила ему, что Лондон начинает уже ей надоедать. Никто из них тем не менее пока еще не созрел для брака, и Глория получила место в офисе Говарда, что дало ей легальную возможность постоянно находиться при нем. Они прекрасно понимали друг друга и секретов друг от друга практически не имели. Ту и другую сторону сложившееся положение вполне устраивало.

Вернувшись из офиса Дэвида, Глория прошла в кабинет к Хансену и, не спрашивая его разрешения, приготовила два сухих мартини. Говард следил за ней, выжидательно подняв брови, но вопросов не задавал, так как прекрасно знал, что она сама не преминет выложить все, что у нее на уме.

Смешав напитки, Глория пристроилась на диване, который стоял вдоль противоположной от Говарда стены. В каждом движении Глории сквозила безотчетная попытка соблазнить, но Говард прекрасно понимал, что сейчас Глории не до этого, просто она настолько сжилась с ролью соблазнительницы, что это стало частью ее натуры.

– Я оставила последний номер «Стада» на письменном столе Дэвида. В нем фотография его подружки – на весь разворот.

Рядом с Говардом Глория всегда была естественной – прямой и очень конкретной. Он знал эту ее черту и очень ее ценил.

– Я, признаться, полагал, что эта крошка являлась его подругой в прошлом – благодаря тебе или, вернее, нам обоим, следовало бы добавить.

– Гови, ты прекрасно знаешь, что он все еще к ней неравнодушен. В противном случае вряд ли он впал бы в такую ярость, застав ее в постели с Арчером. Господи, как он тогда расшумелся! Можно было подумать, что они женаты целую вечность.

– Но ты, надеюсь, не ожидала, что он посмотрит на это сквозь пальцы? Ведь ты с самого начала была уверена, что он постарается отплатить ей той же монетой. Я правильно тебя понял?

Глория вскочила, сверкнув глазами.

– Верно, дорогой. Именно в этом все и заключалось. Ты ведь знаешь, как я бешусь, пока не заарканю и не приручу мужчину, который меня волнует. А Дэвид все еще бегает на воле и не подойдет ко мне, пока ему не надоест ревновать Еву. Нам остается лишь подождать и выяснить, как он отреагирует на фотопортреты Евы в журнале.

– У нее, вне всякого сомнения, великолепное тело. Жаль, что она такая несговорчивая, а то бы я с удовольствием позабавился бы с ней.

– Интересно знать как, дорогой? Сам поучаствуешь или только посмотришь? – Глория при этих словах помахала нетерпеливо рукой, давая понять, что в ответе не нуждается.

– Все это не столь уж важно. Несмотря на весь свой профессионализм, Ева Мейсон слишком наивна, чтобы удержать человека, подобного Дэвиду. Ты бы слышал, как она умоляла Дэвида тогда не уходить, позволить ей объяснить случившееся. Меня чуть не стошнило. Не понимаю, что он в ней нашел?

– А может быть, в ней есть нечто особенное, то, что ты не в состоянии понять, лапушка? Вдруг она, к примеру, обладает сверхъестественными способностями подольститься к нему, подогреть его самолюбие? Может быть, он любит ее просто за лесть?

– Я думаю, что в этом-то все и дело. Она ублажает его эго, льстит ему почем зря. Но я уверена, что Дэвид ее не любит. Он принадлежит к совсем иному типу мужчин. Полагаю, со временем, достигнув положения, Дэвид превратится в жесткую, твердую, как сталь, личность. Подобно тебе, Говард, или мне. Но как бы то ни было, мне совершенно не улыбается бороться с призраком Евы. – Поглядывая на Глорию сквозь рубиновую линзу своего коктейля, Говард резко бросил: – Вряд ли тебе придется состязаться с кем-либо, Глория. С призраком или с живым человеком. Думаю, не найдется ни один мужчина, способный перед тобой устоять. Зачем, спрашивается, тебе тратить силы на Дэвида сейчас, да еще и вести бой с тенью? Лучше подожди, пока он станет большим человеком – ты ведь в этом уверена – а потом приди и уведи его с собой.

– Я ненавижу ждать – неважно кого или что. И еще – я думаю, что через пару недель он мне просто надоест и я его передам в твое полное распоряжение. – Говард вопросительно приподнял брови. – Глория, любовь моя, ты прекрасно знаешь, что я не вступаю в такого рода игры с теми, кто на меня работает. К тому же он чертовски хороший адвокат. Как ты уже заметила, со временем он расстанется с иллюзиями, что уже произошло со всеми нами, но это только поможет его профессиональному росту. Поэтому, когда у тебя с ним все закончится, постарайся не обидеть его. Пусть у вас сохранятся дружеские отношения – в дальнейшем это многое упростит.

– Дорогой, твой совет, как всегда, гениален, и я приму его к сведению, – Глория допила свой стакан и решительно его поставила, слегка пристукнув донышком о стол. |

– Тем не менее ты имел в виду будущее. А настоящее требует незамедлительных действий уже сейчас. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я утащу Дэвида из конторы пораньше и сразу же отвезу в твое загородное гнездышко. Кажется, я не прочь искупаться в бассейне.

– Действуй, но запомни – если ты решишь заняться с ним любовью вне стен дома, так сказать, на лоне природы, не забудь о слугах. Отошли их куда-нибудь. Я тоже постараюсь заехать к вам, но не уверен, что смогу – у меня через полчаса назначена встреча с сенатором Тайдуэллом.

Глория озорно улыбнулась.

– Не забудь прихватить бинокль, дорогой, если все-таки вырвешься посмотреть на наши игры.

Когда она ушла, Хансен проводил ее взглядом и ухмыльнулся. Как же хорошо они с Глорией понимают друг друга. Большая удача – найти любовницу, которая бы понимала и принимала тебя безоговорочно.

В это время Глория находилась в своем собственном кабинете и поглядывала в окно. Теперь она уже не улыбалась. Она думала о Дэвиде Циммере, который допустил по отношению к ней грубую ошибку – не дал ей завоевать себя слишком легко. Если бы он поддался на откровенный флирт Глории с самого начала, она, вполне возможно, уже вычеркнула бы его из памяти. Но он притворился, будто не понимает, и в ответ на приглашение посетить большой загородный дом Говарда и устроить там пирушку в конце недели спросил, нельзя ли ему прихватить с собой подружку. Какой тупица все-таки этот Дэвид! А может быть, наоборот, какой умница? Не было ли это игрой, попыткой превратиться в ценную дичь, которую трудно заполучить и таким способом еще сильнее заинтриговать ее?

Мысли Глории всегда двигались извилистыми путями. Говард часто говорил ей об этом. Так или иначе, но она с легкостью просчитывала поступки других людей и выискивала их недостатки.

Именно ей в голову пришла, как озарение, мысль поселить Дэвида и Еву в разных комнатах, а затем впустить в комнату Евы Арчера, отлично сыгравшего роль пьяного. Каждый знает, что на вечеринках в доме Говарда существует обычай обмениваться партнерами. Это знали все, кроме двух новичков – Дэвида и Евы Мейсон, его подруги.

Как Глория и ожидала, Ева ничего не стала предпринимать, когда к ней в комнату ночью вошел Арчер. Она просто в темноте не сразу поняла, что мужчина, который лег к ней в постель, – не Дэвид. А потом, обнаружив подмену, не нашла ничего лучше, как шепотом попросить его убраться вон. Короче, слабовато Еве было с ним тягаться. Ведь Арчер и не подумал выполнить ее просьбу; более того, как всякий, увлеченный любимым делом, он продолжал отдаваться этому всей душой, несмотря на протесты Евы. И вот эту-то милую картину обнаружил Дэвид, решив навестить свою подругу и, естественно, не подозревая о подвохе…

Ему следовало бы отнестись к происходящему философски, пожать, например, плечами и удалиться с Глорией, благо она стояла рядом с ним, наблюдая за происходящим. На самом деле Глория была даже не против, если бы они вместе с Дэвидом присоединились к тем двум на кровати. Но вместо всего этого Дэвид впал в ярость и устроил безобразную сцену. В конце нее Арчеру пришлось увезти Еву домой, и хотя Глория, в конце концов, добилась своего и заполучила Дэвида в свою постель после того, как он в стельку напился, вечер был безвозвратно испорчен. Тем более что в постели пьяный Дэвид ни на что не годился.

Ну что ж, она даст ему еще один шанс – второй и последний, хотя это для него слишком жирно, – большинству мужчин Глория второй попытки не предоставляла. Но Глория обладала чем-то вроде шестого чувства в отношении лиц противоположного пола, и это чувство подсказывало ей, что Дэвид может быть просто великолепен в постели, особенно если ему захочется по-настоящему. Так что, счастливчик Дэвид, ты получишь возможность проявить все свои способности. Глория с нетерпением ожидала его возвращения.

## Глава 7

Когда Дэвид Циммер после позднего ленча вернулся жарким вечером в свой офис, первое, что ему бросилось в глаза, был свежий номер журнала «Стад», лежавший в самом центре его стола. Нахмурившись, Дэвид вызвал Стеллу по селектору. Стелла отозвалась мгновенно – она ждала возвращения Дэвида в соседней комнате. Голос ее, как обычно, звучал вежливо и деловито.

– Слушаю вас, мистер Циммер.

– Стел, это ты оставила журнал у меня на столе?

– Нет, что вы, мистер Циммер, не я.

– Хорошо, тогда кто же побывал в кабинете в мое отсутствие?

На противоположном конце провода установилось напряженное молчание. Затем голос Стеллы четко отрапортовал: «К вам приходила Глория Риардон. С документами от мистера Хансена».

Несмотря на раздражение, Дэвид хмыкнул. Ни одна секретарша, кроме Стеллы, не знала, как докладывать о приходе Глории, которая одновременно являлась любовницей Говарда Хансена и его «помощника по административной части».

– Спасибо, Стелла.

Прежде чем раскрыть журнал, Дэвид уселся в кресло. Если журнал оставила Глория, значит, он содержал нечто такое, что ему, по разумению Глории, обязательно следовало увидеть.

Слово «стерва» характеризовало Глорию, красавицу со светлыми волосами, лучше всех прочих. Оттого Дэвид, еще не раскрыв журнал, почти наверняка знал, что его ждет неприятный сюрприз, на которые Глория была великой мастерицей.

Несмотря на ленч и два бокала мартини, которые он пропустил до еды, Дэвид почувствовал, как внизу желудка стала образовываться противная сосущая пустота.

Неужели это Ева? Нет, она не могла этого сделать, даже ради того, чтобы досадить ему!

Но результат был налицо. Дэвид чувствовал, как его охватывает злость, но, на удивление, к этому чувству примешивалось другое, тоже знакомое – ощущение сильного напряжения в паху, которое он всегда испытывал, глядя на Еву. А в журнале действительно было на что посмотреть. Статья компоновалась из четырех полос текста и фотографий, и на центральном развороте красовалась Ева собственной персоной в цвете и не совсем одетая. Вся подборка носила название «Много лиц у Евы», автором же текста и фотографий значился некий Том Катт, чьи инициалы красовались внизу.

«С нашей стороны потребовалось немало мужества, чтобы убедить мисс Еву Мейсон, самого очаровательного комментатора на телевидении Сан-Франциско, сфотографироваться для нашего журнала. Ева, фотомодель в прошлом, знаменита тем, что, позируя, никогда не демонстрировала себя больше, чем того требуют приличия. И понятно, поначалу она была озадачена нашим предложением, особенно когда мы ей сообщили, что все прочие манекенщицы худы, как спички, и не удовлетворяют тем высоким требованиям, которые существуют в нашем издании…»

Далее следовало продолжение, но Дэвиду совсем расхотелось читать. Он разглядывал фотоснимки Евы, сделанные в разных ракурсах и в различных нарядах: Ева в даровом костюме, готовящая очередную телепередачу; Ева и ее соседка по квартире Марта, занятые приготовлением ужина у себя дома; Ева в опере, рука об руку с напыщенным толстым старцем; Ева, читающая книгу, – лицо без косметики, но от того не менее очаровательное.

Его пальцы вздрогнули, когда он добрался до разворота. В отличие от предыдущих снимков, довольно банальных, этот выглядел как настоящий шедевр. Том Катт, он же Джерри Хормон, он же «торговец телами», и в самом деле превзошел себя, создавая разворот. На заднем плане искрился не поддельный, а самый настоящий водопад, и мириады его брызг легким туманом зависали на всем пространстве снимка. На переднем плане влажно зеленели заросли кустарника. И наконец, из ветвей смело выступала Ева, чуть прикрытая листвой, загадочно улыбающаяся, со сверкающими капельками воды на коже… (он вспомнил росинки пота, выступавшие на ее теле, когда она уставала от любви:). Любой ценитель мог бы сказать, что у этой манекенщицы безукоризненная фигура.

– Я одна из тех немногих счастливых женщин, которые, обладая формами, получаются на фотографиях стройные, как камыш, – заявила она ему однажды.

Боль в паху стала почти непереносимой, такой же грубой и животной, как злоба, наполнявшая его сердце.

– Как она все-таки осмелилась на подобное, прекрасно зная его отношение к женщинам, выставляющими свои прелести на всеобщее обозрение? – Дэвид ощутил новый прилив злости и сжал кулаки. – Лицемерная шлюха! Стоило ли верить теперь во все пролитые ею слезы, признания, которые она тысячекратно произносила, умоляя его не уходить, потому что он единственный мужчина на свете, которого она любит и будет любить всегда.

Резко прозвучал зуммер телефона и поймал его врасплох. Он знал, что звонит Глория, и не торопился поднимать трубку, хотя понимал, что хочешь не хочешь, но ему придется с ней разговаривать. Стоявший на его столе и теперь надрывавшийся от звонков аппарат соединял его непосредственно с офисом Говарда Хансена, а Говард являлся старшим партнером адвокатской фирмы «Хансен, Хауэлл и Бернстайн», известной в городе больше как «Ха, Ха и Бэ».

Чаще всего ему звонила Глория, хотя иногда это делал и сам Говард. Телефон по-прежнему надрывался, и, прежде чем снять трубку, Дэвид сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в воду.

– Дорогой, ты уже справил свое маленькое удовольствие? Держу пари, что я, наконец, догадалась, почему ты всегда такой неприступный.

Остается только выяснить, каким образом она ухитрялась скрывать все эти выпуклости под узкими платьями?

– Послушай, Глория! Не понимаю, о чем ты? Ты прекрасно осведомлена о нашем разрыве с Евой. И мне на нее совершенно наплевать – пусть хоть в порнофильмах снимается. А если ей понадобится реклама, то я уж для такого случая постараюсь, – он вдруг понял, что позволил накопившемуся раздражению прорваться наружу, и постарался взять себя в руки.

Глория хихикнула – она всегда радовалась, когда предоставлялась возможность напакостить ближнему.

– Ты мне обязательно расскажешь о ваших отношениях, любимый, и со всеми подробностями. Но только когда успокоишься и прекратишь дышать мне в ухо, как ревнивый подросток. Передохни. – В трубке щелкнуло, и разговор прервался.

Сам того не желая, Дэвид опять принялся рассматривать фотографии Евы в журнале. Ну, «конечно, и как он сразу не догадался?! Она решила позировать для „Стада“ только для того, чтобы досадить ему и заставить его понять, что он потерял в ее лице. Да, таким образом Ева пыталась напомнить Дэвиду о себе. Ее назойливость раздражала его.

– Все равно она шлюха, – пробормотал он, и ему вдруг очень захотелось сообщить Еве об этом. Самое странное – это то, что он был уверен в том, что в эту минуту Ева тоже думает о нем. Некоторые мысли приходили к ним в голову одновременно.

– Проклятая телепатия, – говорила она в таких случаях.

Ругая себя последними словами за проявленную слабость, Дэвид не сдержался и набрал телефон квартиры, которую она снимала вместе с Марта. Бесполезно. Ее не было дома. Она слишком много работает, – да разве она сама не говорила ему об этом тысячу раз?

Но почему он не может забыть о ней, спрашивается? Разве он не знает, что ей наплевать, с кем залезть в постель – будь то мужчина или женщина? Когда несчастная, больная от ревности Стелла рассказала ему о Еве и Марти, он отказывался верить, но потом он застал Еву в постели с совершенно незнакомым мужчиной, которого они оба впервые увидели в доме Говарда. Все это так, но почему только от одной мысли о ней, при взгляде на ее фотографию он начинал чувствовать растущее возбуждение внизу живота?

На столе его ожидали письма, требовавшие ответа, и отчет, который ему давно следовало прочитать, но Дэвиду что-то совсем расхотелось работать.

– В конце концов, – тут ему показалось, что он разговаривает сам с собой, – в конце концов, отчего бы мне и не переспать с Глорией? По крайней мере, она явно ко мне не равнодушна и не скрывает этого. В любом случае, если речь идет о Глории, мне необходимо кое-что доказать себе самому…

Дэвид потянулся к телефону и набрал номер офиса старшего партнера адвокатской конторы «Хансен, Хауэлл и Бернстайн».

Тело Глории было изумительным, почти идеальным; единственное, что его чуть-чуть портило – это слишком развитые груди. Но они были высоки, упруги и тоже красивы. На их нежной коже, слегка маслянистой от крема, игриво поблескивали крохотные капельки воды. Злость, которая еще не улеглась в душе у Дэвида, сделала его даже более агрессивным, чем обычно. Да и на самом деле – какого черта он должен колебаться, терять время, когда Глория совершенно ясно дала понять, что хочет с ним быть. Он вытянул руку и коснулся ее груди – она не пошевелилась. Тогда он демонстративно извлек грудь из тесного бюстгальтера ее очень открытого бикини и, пригнув голову, стал жадно ласкать языком уже твердеющий от возбуждения сосок.

– Да, любимый, да, – выдохнула она из себя и, повернувшись всем телом к нему так, что и вторая ее грудь освободилась от покрова, прижалась к его обнаженному торсу. Его руки лихорадочно заскользили вниз по влажной коже, пытаясь забраться в еще мокрые после купания трусики. Добраться до ее заветных складок оказалось несложно – уже через минуту она была готова принять его. Он потянул ее вниз, совершенно забыв о том, что они находились не в доме, а на лежаках у открытого бассейна, где каждый мог их увидеть. Его пальцы исследовали ее интимные глубины, как бы проверяя, способна ли она вместить в себя его чувственность. Наконец он вошел в нее, и она влажно сомкнулась вокруг него, заманивая в себя, втягивая, засасывая… Солнце золотило ее светлые волосы и кожу, добираясь до кудрявых завитков внизу живота, засвечивая их, демонстрируя всему миру, что она натуральная блондинка. Она лежала на спине, принимая Дэвида, закинув голову назад, чуть съехав с лежака, на котором только что загорала, и жмурила глаза, защищаясь от ослепительных, почти белых лучей тропического солнца.

– Делай так, мой милый, именно так! – Ее ноги сомкнулись вокруг него в кольцо, и он почувствовал, как ее ногти вонзились в его ягодицы, прижимая к себе и стараясь заполучить его целиком. Она была похожа на крупное, покрытое светлыми волосами, животное, сопящее, визжащее, стонущее от неистового желания совокупления, «Такая же шлюха, как и все женщины, и Ева тоже шлюха, только Ева еще хуже прочих, потому что лгала, бессовестно лгала и лицемерила. Интересно знать, о чем все они думают, эти шлюхи, когда вопят и извиваются под тяжестью мужчины?» – думал Дэвид.

Веки Глории по-прежнему были плотно зажмурены, зато полуоткрытый рот извергал сладострастные, хохочущие звуки, перемежая их словами, которые, как считала Глория, соответствовали моменту. Она знала все словечки, которые выбалтывают в таких случаях, включая и самые неприличные. И теперь она выпаливала их в бешеном, сумасшедшем темпе, который совпадал с ритмом движения их тел.

Он подсунул одну руку ей под ягодицы и ввел палец в анальное отверстие. И по тому крику, который она выхаркнула прямо ему в лицо, и по новому шквалу любовных движений он понял, что она находится на подступах к вершине наслаждения.

«Ну, что же, сучка, – лихорадочно думал он, – ты сама хотела этого, получай же все по полной программе, но только поторапливайся, черт тебя возьми, поторапливайся, потому что вот сейчас, сию минуту, я впрысну в твое нутро все, что накопили моя злоба и неудовлетворенное либидо».

– Ну же, кончай с этим, получай все, что заслужила! – громко произнес он, побуждая ее ускорить финальную стадию соития. И как бы подчиняясь его команде, она задышала все глубже и чаще, забормотала все быстрее и быстрее, и последние слова – «да, Боже, да!» – воплями сорвались с ее губ.

Он почувствовал, как она запульсировала, начала содрогаться от спазм, и, не желая дольше сдерживаться, он позволил совершиться тому, чего и сам уже хотел со всей страстью – он разрядился прямо в ее теплое, тесное и мокрое от вожделения углубление – суть всякой женщины, кем бы она ни была. В этот момент ему было наплевать, что его руки причиняли ей боль, а его рот и зубы сокрушали ее губы и рот; она принимала от него все с криками восторга.

– Мне было очень хорошо, любовь моя, – заявила она минуту спустя уже почти спокойно. – Но будь хорошим мальчиком, выпусти меня. Мне немного трудно дышать и, кроме того, сюда могут прийти.

– Вот это здорово! Ни с того ни с сего ты вдруг вспоминаешь о том, что мы, оказывается, не одни. «Сюда могут прийти», – передразнил он ее, но тем не менее сделал так, как она просила – перекатился на спину, но, прежде чем надеть купальные трусы, вытащил из пачки сигарету и закурил. Глория, в отличие от Евы, никак не отреагировала на его ироническое замечание. Аккуратно и не спеша она принялась натягивать купальный костюм.

– После того, что было, я с удовольствием бы выпила немного. Ты не возражаешь, если я позвоню и вызову Хилла?

Она нажала на кнопку, вмонтированную в столик, стоявший рядом с лежаками, на которых они снова расположились как ни в чем не бывало. Против собственной воли Дэвид подивился ее столь быстро обретенному спокойствию и сдержанности.

«Кто бы мог подумать, что еще минуту назад эта женщина визжала, стонала и корчилась подо мной, словно какая-нибудь мартышка?» – подумал Дэвид.

Их глаза на мгновение встретились, и она, усмехнувшись, подмигнула ему.

– Только не пытайся меня просчитать, Дэвид, дорогуша. Не теряй времени попусту. Даже мой психоаналитик не в состоянии сказать что – либо обо мне со стопроцентной уверенностью. И никто не скажет.

– Даже Говард? – не удержавшись от мстительного чувства, спросил Дэвид. Она снова усмехнулась.

– Особенно Говард. Хотя он старался больше всех. Впрочем, его старания не совсем пропали даром, и он знает меня лучше, чем кто-либо другой. В сущности, он очень тонкий человек и отлично понимает, что малютке Глории иногда нужно слегка побеситься. И он не возражает, поскольку, когда Глория ему необходима, она всегда в его распоряжении. – Глория надела солнечные очки. – Скажи Хиллу, что я прошу большой стакан холодного дайкири, ладно, милый? А я вздремну ненадолго, пока он будет смешивать коктейли. Мне правда очень хорошо с тобой. К тому же у тебя все получается гораздо удачней, если ты не слишком пьян. Помни об этом.

Он прикусил язык, чтобы не брякнуть ей в ответ что-нибудь язвительное.

Черт бы побрал ее мерзкий язык! Она разговаривает и ведет себя с ним, словно он биоробот, созданный исключительно для того, чтобы ублажать ее и удовлетворять ее прихоти. Ничего, он тоже в силах для разнообразия преподать ей урок. Она еще узнает ему цену!

Дэвид заметил, как к ним приближается Хилл в белоснежных, тщательно отутюженных брюках, и поторопился принять раскованную, чуть небрежную позу, которая бы отвечала стилю, присущему этому дому. Неожиданно в его голову пришла мысль о Еве. В последний раз они были здесь вместе. И ему вдруг до боли захотелось, чтобы в это мгновение она оказалась рядом с ним!..

## Глава 8

Ева проработала все утро – она с двумя операторами и двумя ассистентами интервьюировала группу демонстрантов, выступавших против сноса старого доходного дома.

Какое счастье, подумала она, находиться в самую жару на воздухе, поближе к воде, когда прохладный соленый бриз, дувший с залива, прочищает мозги и душу.

Уже позже, возвращаясь на телевидение, она позвонила в редакцию программы, и секретарша поведала ей, что ее, в частности, разыскивал Питер.

– Звонил ваш доктор, мисс Мейсон, и сказал, что мог бы встретиться с вами сегодня вечером, если вы позвоните ему прямо сейчас.

Ева не могла сдержать улыбки при мысле о Питере – какой черт дернул его позвонить в обычный будний день. Скорее всего, ему не терпится, чтобы она наговорила для него еще одну пленку! Тем не менее, вернувшись домой и слегка передохнув, Ева не удержалась и позвонила ему.

Оказывается, Питер жаждал пригласить ее на светский прием, который устраивал в тот вечер один весьма знаменитый рок-певец. Питер добавил, что, отправляясь на подобный «праздник жизни», он нуждается в достойном обрамлении, и извинился, что послал ей приглашение в самый последний момент.

– В сущности, у меня не было ни малейшего желания туда ехать, – объяснил он, – но Рей в очередной раз вызвал меня к телефону и опять завел разговор про это. Он, видишь ли, в недавнем прошлом числился моим пациентом и теперь ничего не делает, не посоветовавшись со мной. В данный момент он желает представить мне свою новую подругу.

Чтобы подзадорить Еву, Питер намекнул, что на приеме будут кишмя кишеть фотографы и журналисты и она, вне всякого сомнения, будет заснята и попадет на страницы светской хроники какого-нибудь крупного журнала. К тому же, если на информацию такого рода наткнется Дэвид, это заставит его в очередной раз поразмыслить, правильно ли он поступил с ней. Именно мысль о Дэвиде решила ее сомнения.

– Действительно, пусть он увидит ее фотографию в журнале и поймет, как она отлично обходится без него! – подумала она.

Питер заехал за ней на английской спортивной машине ровно в час, и Ева подумала, что он весьма неплох в качестве светского спутника, особенно если вылезает к людям из своих любимых второразрядных ресторанчиков. И на самом деле, лучшего компаньона на вечер трудно было бы и пожелать – респектабельный, интересный мужчина с усами, подстриженными под Пола Ньюмена, и в костюме от Кардена, Питер к тому же обладал особым ироническим чувством юмора, который Еву весьма забавлял. Что с того, что в его джентльменский набор входят и маленькие извращеньица? Из-за них Питер казался еще более человечным и милым. Да и кто на свете без греха?

На приеме, после соответствующих представлений и раздачи напитков, Ева с Питером присоединились к небольшой кучке людей, расположившихся под грациозной аркой, украшавшей громадную гостиную нового дома рок-звезды. Сам прием оказался новосельем, и присутствующие должны были восхищаться работой архитекторов и роскошной меблировкой нового «гнездышка», которое оборудовал для себя певец в Сан-Франциско. И Еве пришлось вместе со всеми расхваливать здание, которое, впрочем, было не только хорошо продумано снаружи, но и отличалось уютом и комфортом изнутри.

Питер сразу же вступил в беседу с хозяином и вел ее, интимно пригнувшись к уху последнего и вполголоса, так что остальные гости на короткое время оказались как бы не у дел. Ева стояла у стены, поглаживая высокий стакан с мартини, и вертела головой в надежде обнаружить хоть одно знакомое лицо. Она, разумеется, заметила кое-кого из местных знаменитостей, но ни одного, кого бы знала лично.

Внезапно ее глаза округлились и, словно притянутые магнитом, зацепились за одно из множества окружавших ее лиц. Ни одна женщина в мире, раз увидев подобного мужчину, никогда уже его не забудет. Где-то в подсознании у Евы блуждала мысль, что она каким-то образом знакома с этим человеком. Не лично, разумеется, но посредством телевидения или печати. Кто же он такой?

Тот небрежно стоял со скучающим выражением лица и снисходительно слушал лепет одной из подружек рок-звезды, буквально вцепившейся ему в рукав.

Вне всякого сомнения, более привлекательного мужчину Еве в жизни не приходилось видеть; более того, его красота отличалась прямо-таки классическими чертами. Она поймала себя на мысли о том, что пытается вычислить, к какой социальной группе его отнести: может быть, этот красавец – вновь приехавший манекенщик? А вдруг это киноактер, неизвестно каким ветром занесенный из Лос-Анджелеса на их празднество?

Тот факт, что Ева где-то встречала или видела этого Аполлона, не давал ей покоя. Она не сводила с него глаз, глядя на то, как он говорит, как двигается, в смутной надежде на то, что, возможно, случайный жест или характерное движение помогут рассеять туман неизвестности, который, казалось, ореолом окутывал красавца. , Джерри Хормон, тот самый, которому Ева была обязана появлением статьи о себе и цветных» портретов в «Стаде», подошел к Аполлону и сказал ему несколько слов на ухо, не обратив внимания на подружку хозяина, а та лишь еще крепче припала к руке прекрасного незнакомца, вымаливая хотя бы крохи его внимания. «Прекрасный незнакомец» – так Ева окрестила для себя это блистательное существо из-за его внешности – интимно наклонился к Джерри, и две головы, золотая – незнакомца и темная – Джерри, на мгновение сблизились. Он был весь покрыт бронзовым загаром – и лицо, и руки, и шея. А вот волосы, казалось, были отлиты из тусклого золота. Одет он был настолько небрежно, что это выглядело просто как неуважение к хозяину – легкая рубашка, расстегнутая почти до талии, позволяла видеть толстую золотую цепочку, змеившуюся по крепкой груди; выцветшие джинсы и полотняные туфли на веревочной подошве завершали его облачение. Он смахивал на моряка парусного флота, которому наплевать на собственную внешность, и уж никак не походил на гомосексуалиста, хотя подобная мысль на мгновение мелькнула в голове Евы. Его золотистые волосы слегка курчавились на затылке, придавая ему сходство с сатиром. Продолжая рассматривать красавчика и буквально не имея сил оторваться от этого занятия, Ева тем не менее отметила про себя, что некоторые особенности его внешности – подрагивание тонко очерченных ноздрей и жестокий изгиб узковатых губ – напомнили ей повадку хищника, ищущего добычу. Одно было ясно: кем бы он ни был, свою добычу – будь то женщина или мужчина (если он все-таки гомосексуалист) – он, раз заполучив, легко из когтей не выпустит.

Внезапно Ева почувствовала, что и Питер, и хозяин дома давно закончили беседу между собой и теперь с не меньшим вниманием разглядывают объект ее наблюдения.

– Чертовски симпатичный малый, а? – пробурчал рок-певец, глядя на то, как его подружка принялась поглаживать руку блондина. – Полагаю, пора идти Марго на помощь, поскольку этот тип очень напоминает пожирателя маленьких детей из сказки и проглотить малютку Марго, по-видимому, ему не составит труда.

Ева подумала, что упомянутая Марго отнюдь не выглядит маленькой и беспомощной и не походит на человека, которому требуется скорая помощь. Ни ее, ни золотоволосого парня рядом с ней явно жалеть не приходилось. Но певец искренне полагал, что его девушка нуждается защите, и поэтому двинулся по направлению к ним весьма целеустремленно.

Питер со значением посмотрел на Еву, когда хозяин дома отошел.

– Сейчас, милочка, ты рассматриваешь того парня, от которого я посоветовал бы тебе держаться на расстоянии. Возможно, Рей и туповат в некоторых вопросах, но он совершенно правильно оценил Брэнта Ньюкома.

– Так это знаменитый Брэнт Ньюком? – Ева с еще большим интересом оглядела «прекрасного незнакомца», но на этот раз к ее интересу примешивалось ощущение легкого ужаса. – Я читала обо всех мерзостях, которые ему приписывают. Эта информация слишком невероятна, чтобы оказаться правдой, по крайней мере, так думаю я. А как на самом деле?

Питер схватил ее руку и, прижав ее к себе, улыбнулся своей всегдашней улыбкой всезнайки.

– Увы, все, что о нем говорят и пишут – чистая правда. Но боюсь, признавая безоговорочно этот факт, я до крайности расшевелил твое женское воображение, крошка! Поэтому я предоставлю тебе возможность решить этот вопрос самостоятельно. Прошу лишь об одном – не волнуйся и не приходи в ужас, что бы он тебе ни говорил.

Ева хотела было пробить отступление, но Питер увлек ее за руку, и они оказались уже на середине комнаты, когда Брэнт Ньюком отвернул, наконец, лицо от рок-звезды и его надутой подружки и заметил Еву. Его взгляд только на мгновение встретился с ее глазами, потом он отвернулся, но через минуту снова стал на нее смотреть, опустил взгляд к застежкам платья на груди, непристойно раздевая ее глазами, даже не пытаясь скрыть каким-либо цивилизованным образом свое вожделение. И хотя Еве не понравился его взгляд, она поняла, что еще не встречала более ярких голубых глаз, которые тем не менее из-за длинных ресниц, их окружавших, казались непроницаемыми, темными. Он двинулся им навстречу, и даже в его походке чувствовалась грация дикого животного, выслеживающего свою жертву.

– Привет, Питер, дружочек, мы не встречались довольно давно, ведь так? А это что за красотка, которую ты держишь под мышкой? Она твоя или ты ее позаимствовал на время?

– Я тебе одолжу ее минут на пять, но только при условии, что ты дашь торжественное обещание вернуть девушку в целости и сохранности. Мне кажется, она тебя находит весьма любопытным и сама хочет разобраться, что к чему.

Ева молча слушала, как они, словно мячом, перебрасывались словами – обычный светский треп, за которым, правда, ясно проступало чувство враждебности, которое собеседники испытывали по отношению друг к другу. Она уже пожалела, что дала себя впутать в очередную игру, краем уха отметив, как Брэнт, ухмыляясь, ответил Питеру:

– Я постараюсь, чтобы эта очаровательница узнала все, что ей захочется, дружище Питер. Мне всегда нравились женщины в ее духе. Она похожа на пейзаж в осенних тонах. К тому же она в прекрасной форме и отличнр себя чувствует. Тебе хорошо, детка?

Ева постаралась ответить ему таким же ироничным и оценивающим взглядом, но почувствовала вдруг себя неуверенно – уж слишком пронизывающими и холодными были его глаза. Можно было подумать, что он смотрит не на нее, а в глубь нее, пытаясь проникнуть сквозь одежду и кожу и заглянуть прямо в душу. Внезапно и без видимой причины она ужасно испугалась, и ей не захотелось оставаться с ним наедине. Она крепко ухватила Питера за рукав, не отпуская его от себя.

– Я вернусь буквально через несколько минут, Ева, – заявил жизнерадостно Питер, – заскочу в бар и пополню наши запасы спиртного. Брэнт же 6удет тебя охранять до моего возвращения. – Питер подмигнул ей, выдернул рукав из ее сжатых пальцев и оставил ее вдвоем с Брэнтом Ньюкомом.

Что же за человек этот Брэнт Ньюком? Каждому понятно, что его специальностью являются женщины и деньги, в особенности же женщины – тут уж не специальность, а просто хобби. Всепоглощающее увлечение. И весьма опасное иногда. Если она не ошибается, то, судя по газетным статьям, Брэнт был замешан в нескольких нашумевших скандалах и нескольких автомобильных и мотоциклетных авариях. Он был, что называется, типичным плейбоем, то есть человеком той породы, которую она всегда терпеть не могла. Она, собственно, уже презирала его и взглянула на него холодно, стараясь продемонстрировать свое осуждение во взгляде.

– Извините, но Питер все» время разыгрывает из себя психиатра, одержимого наукой, даже когда он вне стен клиники.

– Не стоит извиняться, Ева Мейсон. Ответь лучше на один вопрос – ты с ним балуешься в постели?

Она удивилась, откуда только он знает ее имя, но решила не показывать этого.

– Мне кажется, что вам до этого абсолютно нет никакого дела. Или грубость – тоже одна из ваших привычек?

Она старалась говорить сдержанно и официально, но тот только рассмеялся в ответ и поймал ее за руку, столь легкомысленно оставленную Питером.

– Ага, по-видимому, ты вспомнила все те гадости, которые обо мне говорят и пишут! Следует признать, что все эти сплетники по-своему правы. Но мне кажется, что тебя не так-то легко напугать, а, Ева? – Брэнт со значением сжал ее ладонь. – Мне почему-то кажется, что у нас с тобой много общего и, вполне возможно, мы любим одни и те же вещи. Почему бы нам не поехать ко мне домой прямо сейчас и не выяснить, так ли это? Я бы очень хотел трахнуться с тобой, Ева. Да и Джерри бы не стал сопротивляться. Правда, Джерри? В конце концов ты перед ним в долгу за тот отличный портретик, который он сделал с тебя для «Стада»! Темноволосый фотограф следовал тенью за Ньюкомом, куда бы тот ни пошел. Ева это сразу поняла. Она знала, кто из них двоих заводила, и поэтому, полностью проигнорировав Джерри, на Брэнте сосредоточила все свои усилия, все ее существо просто кипело от злости.

– А почему бы вам не потрахаться между собой, прежде чем приняться за меня, – чрезвычайно вежливо произнесла она. – Готова биться об заклад, что вам не впервой этим заниматься!

Ева вырвала свою ладонь из плена и пошла прочь, слыша их довольный смех у себя за спиной. Она чувствовала, что ее щеки пламенеют от ярости и унижения, и упорно продиралась сквозь толпу, пытаясь разыскать Питера. Чертов психиатр, оставил ее на растерзание чудовищу и улетучился.

Брэнт Ньюком догнал ее и пошел рядом, все еще посмеиваясь.

– Прекрасно, Ева. Готов признать, что ты нам порядком утерла нос. Я передумал, мы не будем делиться с Джерри, хоть он и мой лучший друг. Но я по-прежнему хочу тебя, поэтому давай-ка бросим пустые игры. Мы не дети. Назови свою цену, малышка, любую, которая придет тебе в голову.

– Боже мой, и вам хватает наглости предлагать мне такое? Я не продаюсь. И прршу вас оставить меня в покое! – Ее голос дрожал от гнева, когда она попыталась пройти мимо него, но Брэнт снова возник перед ней, заложив большие пальцы рук за лямки на поясе, будто играя роль негодяя в плохом ковбойском фильме.

– Все имеет в мире свою цену, Ева. Так или иначе, но я докопаюсь до того, сколько ты стоишь. Я почти всегда получаю то, что хочу, потому что терпелив и могу подолгу находиться в засаде.

И прежде чем она была в состоянии как-то .возразить на его слова, Брэнт слегка похлопал ее по щеке, потом развернулся на каблуках и пропал, смешавшись с толпой, Ева механически продолжала идти в сторону бара, надеясь обнаружить там Питера, но при этом она вдруг ощутила, как у нее подгибаются колени. Да что там колени – она вся тряслась от самого настоящего, неподдельного страха. Куда же запропастился, к черту, Питер? И внезапно, изо всех сил, ей захотелось оказаться в своей уютной комнате, дома.

## Глава 9

Когда Ева, наконец, добралась до дома, Марти еще не ложилась. Она помахала ей стаканом, зажатым в руке, и, как всегда, предложила выпить.

– Привет, ты рановато сегодня. Не желаешь ли помочь мне утопить мои печали в вине?

Ева все еще была поглощена собственными мыслями и сосредоточенно хмурила брови.

– Марти, ты знакома с человеком по имени Брэнт Ньюком? Ты ведь знаешь куда больше людей, чем я, да к тому же подобные типы легко не забываются. Он, знаешь ли, эдакий крупный блондин с повадками хищника. И у меня не проходит чувство, что он и в самом деле своего рода хищник. Я…

Марти при этих словах чуть не подскочила, и в ее глазах загорелась тревога.

– Значит, ты, в конце концов, на него напоролась? Иногда мне приходит в голову, что в городе нет ни одной мало-мальски симпатичной девки, которая бы рано или поздно не познакомилась с Брэнтом. Самое же интересное, что потом все они отзываются о нем примерно в том же духе, как и ты. Женщины для него нечто вроде хобби, причем одно из многих, смею утверждать.

Ева пожала плечами. Она закинула туфли под кресло и босиком прошла к маленькому бару на колесиках, стоявшему в комнате.

– Ты знаешь, а я ведь тоже, пожалуй, выпью. Я познакомилась с ним сегодня вечером, и меня до сих пор трясет от страха. Расскажи мне о нем побольше – все, что ты знаешь. Он кто – профессиональный распутник, каких много, пытающийся кошмарными сказками напугать, а потом завлечь свою дичь, или нечто более значительное? Марти, я готова поклясться, что в нем таится реальная опасность. Встреча с ним испортила мне удовольствие от вечера. Он меня просто ужасно испугал. Я тряслась, как заяц!

– И была тысячу раз права. Он законченный подонок, скажу я тебе! От подобных мужчин всякая нормальная женщина должна бежать, как от огня. Печально лишь, что его богатство и красота притягивают нас, как липучка несчастных мух. – Марти взглянула на Еву обеспокоенно. – Надеюсь, ты не разозлила его чем-нибудь? Не советую, потому что этот тип по-настоящему опасен, честное слово. Причем опасен с любой точки зрения, даже как человек, способный нанести физические повреждения. Вся суть в том, что ему наплевать абсолютно на всех и вся. И кроме того, – благодаря своим деньгам, он в состоянии выйти сухим из воды практически из любого сложного положения и при этом добиться своего.

Марти выглядела по-настоящему обеспокоенной, и поскольку она отнюдь не относилась к тому типу женщин, которые имеют привычку паниковать из-за любого пустяка, Ева почувствовала, как ее беспокойство передается и ей и беспричинный в общем-то страх, овладевший ею на приеме, возвращается снова. Она прихватила с собой стакан и присела ни диван рядом с Марти.

– Интересно знать, что ты имела в виду, когда спросила, не разозлила ли я его? Он, конечно, был несносен, но не произвел на меня впечатление психопата. Ты хочешь меня о чем-то предупредить, Марта, и это не совсем для тебя обычно.

– Конечно, необычно. Я в основном занята своими собственными делами. Но ты хорошая девочка, Ева, и я не хотела бы, чтобы у тебя были неприятности. А Брэнт Ньюком как раз в состоянии их тебе устроить, если ему очень захочется.

– Да ты не беспокойся. Похоже на то, что мы вряд ли когда-нибудь еще с ним пересечемся. Я лично намереваюсь держаться от него как можно дальше. Нет, честно, Марта, в жизни не думала, что встречу мужика, который мог бы меня так сильно напугать. Однако небывалое случилось, и я теперь начинаю опасаться, уж не подвело ли меня мое слишком разыгравшееся воображении?

– Нет, дорогая, не воображение. Не думай, что ты легко отделаешься от Брэнта, особенно если у него есть соображения на твой счет. Запомни раз и навсегда – Брэнт существо безжалостное. И он лишен обыкновенных человеческих эмоций. В этой области у него все по-другому.

– Ты говоришь так, словно знаешь его как облупленного!

Голос Марти изменился – из него ушли расслабленность и пьяные нотки, и он зазвенел напряженно, как струна.

– Дело в том, что я знаю его слишком хорошо. Мне следует сказать «знала», потому что все эти годы я прилагала значительные усилия к тому, чтобы больше не попасться ему на пути. Городу Сан-Франциско повезло – он редко одаривает его своими визитами. – Голос Марти звучал все взволнованнее, реплики становились все короче, в них проскальзывала подлинная горечь, хотя Марти и пыталась придать своему рассказу несколько шутливый оттенок. Она оценивающе посмотрела на Еву. – Ева, деточка, я не прочь поболтать. Я просидела здесь взаперти целый вечер и медленно напивалась, ожидав, когда зазвонит наш проклятый телефон и я услышу в трубке голос Стеллы, который сообщит мне, что она передумала и остается со мной. Но она не позвонила – и не надо меня жалеть, Ева. Я ненавижу, когда меня жалеют, – предупредила Марти желание обнять ее. – Итак, мы говорили о Брэнте, и я сейчас поведаю тебе одну историю, если тебе интересно. Возможно, она тебя кое-чему научит.

– Вступление довольно зловещее, – Ева попыталась придать своему голосу известную легкость, хотя слова Марти и ее мрачное настроение подействовали на нее угнетаюше.

Ответ Марти прозвучал резко, даже жестко:

– Ева, я не шучу с тобой. Я крайне редко рассказываю историю своей жизни кому бы то ни было. В ней есть часть, которая имеет непосредственное отношение к Брэнту Ньюкому. Сейчас я достаточно пьяна, чтобы не побояться вспомнить некоторые страницы собственной жизни и рассказать тебе кое-какие вещи об этом человеке, а главное – доказать тебе, насколько это страшная и безнравственная личность. Ты будешь слушать или нет?

– Если тебя не слишком опечалят воспоминания, – начала было Ева, но Марти сразу же ее оборвала.

– Хуже, чем сейчас, мне уже не будет, а все, о чем я собираюсь тебе поведать, в любом случае произошло довольно давно. И знаешь, что забавно? Некоторые воспоминания стараешься засунуть куда-нибудь подальше, чтобы не вляпаться в них случайно, как в осеннюю грязь, но вот что-нибудь случается, и они мгновенно возвращаются назад и перекручиваются в твоей голове, как забытое кино. Боже! Да я словно опять становлюсь той девочкой, которой была тысячу лет назад. Глупой, неопытной девчонкой, пытавшейся с серьезным видом играть во взрослую жизнь. – Марти покрутила стакан между пальцами и продолжила, выговаривая слова чуточку охрипшим голосом: – Так вот, это действительно произошло очень давно. Мои родители – а они были очень богатые люди и ужасные снобы – отослали меня учиться в закрытую частную школу. Обычная школа, видите ли, была для них недостаточно хороша. То есть для меня, разумеется. Ведь в обычной школе я могла познакомиться с детьми бедных родителей, а уж у них – об этом всякий знает – мораль, что и говорить, не на высоте. Таким образом, я попала в частный пансион мисс Дитрих для юных леди. Пансион моих родителей устраивал вполне. Самое главное – они смогли переложить обременительные заботы о своей дочери на мощные плечи мисс Дитрих. Они много путешествовали и вели активную светскую жизнь, и я, полагаю, вечно путалась у них под ногами. Поэтому я находилась в весьма нежном возрасте, когда они в первый раз сослали меня в ссылку. Именно ссылкой оказался для меня пансион, по крайней мере на первых порах, хотя позже я научилась там существовать. – Марти взглянула на Еву и безжалостно улыбнулась. – Да, да, все началось в пансионе, ты угадала. Я говорю об интимной стороне своего существования. Я начала это очень рано, но только потому, что у меня оказались талантливые педагоги. И знаешь, что еще? Мне это доставляло настоящее удовольствие. Первый раз в жизни я поняла, что значит, когда тебя вожделеют и любят. В первый раз я была близка с девочкой, когда мне исполнилось восемь лет. Она оказалась куда старше меня, но я ей понравилась, и эта птичка заменила мне мать, любовника и учителей. Она стала для меня всем. И как утка тянется к воде, так и я тянулась к моей старшей подруге. Я довольно быстро освоилась с этим новым аспектом своего существования и безоговорочно приняла его. Мой психоаналитик именует подобное состояние человека как «жажда любви». Очень может быть! Но мне тогда было хорошо, да и сейчас хорошо, даже при одном воспоминании о пансионе мисс Дитрих. – Марти легонько пожала плечами, как бы полемизируя с невидимым оппонентом. – Короче говоря, я, одна из очень немногих, искренне полюбила и пансион, и мисс Дитрих. Но вот пансион закончен, и мне пришлось испытать сущность «нормальных» отношений между Полами. То есть тот вид любви, к которому приобщилось большинство наших девочек после окончания школы. У меня не хватило способностей, чтобы поступить в колледж, знаешь ли, и мои родители решили поскорей выдать меня замуж. Они быстренько приучили меня к мысли об этом и, что называется, силком вытащили на ярмарку невест. Господи, представляю себе, насколько им хотелось от меня избавиться, – ведь я была для них как инопланетянка, и мы никак не могли понять друг друга. Тем не менее я старалась угодить им, как могла, – у мисс Дитрих покорности и послушанию учили весьма основательно. И, помимо всего прочего, меня буквально глодало обыкновенное любопытство – ведь все девочки, с которыми я дружила, внешне по крайней мере, проявляли не меньше энтузиазма, встречаясь с мальчиками, чем во время общения девочки с девочкой. Мне была предоставлена полная свобода. Мои родители не понимали одного – круг, в котором я вращалась, те люди, которые меня окружали, были, в сущности, абсолютными дикарями, или дикими, как мы себя называли. Причем чем моложе, тем необузданнее. Нашим лозунгом было следующее – «человек должен испытать в жизни все». Некоторые ребята, принадлежавшие к нашей компании, много поездили по свету со своими родителями и понабрались всякого рода сексуального опыта. Я, как и все, тоже ходила на наши дикие тусовки, которые обыкновенно заканчивались или в каком-нибудь притоне в Гринвич-Виллидж, или в частном доме на побережье, принадлежавшем одному из наших ребят. Иногда я спала с одним парнем, а иногда – со всеми членами нашего дикого общества. Я лежала, по обыкновению, спокойно и позволяла им делать со мной все, что им заблагорассудится, поскольку прекрасно отдавала себе отчет в том, что так принято, так надо. Но внутри я была холодна и не испытывала ничего. К тому же я никогда не умела по-настоящему притворяться, и скоро некоторые из тех парней, с которыми я проводила время, обвинили меня в недостатке чувственности и холодности и стали меня избегать. Прошел слушок, что я абсолютло фригидна. – В пустом стакане Марти остался только полурастаявший лед, и когда она в очередной раз поднесла его к губам, «вымя не дало ни капли молока». Марти с удивлением посмотрела на стакан и тяжело вздохнула. Ева, глядя во все глаза на нее, автоматически вздохнула вслед за ней. – Ну вот, я почти все и рассказала. Как ты, наверное, уже догадалась, тогда я и познакомилась с Брэнтом. По выражению одного местного писаки, он приехал в наш город, «чтобы произвести личную инспекционную проверку местных дебютанток». Мы совершенно случайно встретились на вечеринке, как мне показалось сначала, но позже одна подруга рассказала мне, что некоторые наши парни предварительно имели с ним беседу на мой счет, так что встреча оказалась подстроенной. Что и говорить, я была польщена вниманием ко мне столь выдающейся личности, как Брэнт. Более того, встречаясь с ним, я надеялась посрамить моих недругов, именовавших крошку Март «ледяным айсбергом», но, как выяснилось, они и подсунули меня Брэнту, уповая на то, что уж лучшего учителя в подобных делах не сыскать. Они сделали хороший выбор, потому что Брэнт, действительно, наставник в любви, каких мало. – В голосе Марта снова появились горькие нотки, и Еве захотелось погладить ее плечо, сказать ей, что она может не продолжать, если ей тяжело, но она тут же подумала, что рассказ необходимо довести до конца. Возможно, Марта станет легче, если она выскажется, а может быть, рассказ Марти еще сослужит службу, поможет ей самой, Еве, о чем бедняга Марти сказала, когда приступала к своему повествованию. После небольшой паузы, совсем уже охрипшим голосом, почти шепотом, ^Ларти продолжила свою исповедь: – Брэнт предложил мне отправиться вместе с ним в круиз. Мои родители кое-что о нем разузнали. Он оказался даже богаче, чем они, и вел холостяцкий образ жизни, который, по мнению моих предков, должен был ему надоесть, поэтому они нажали на меня как следует, и я приняла его предложение.

Мы должны были отплыть на яхте Брэнта на Багамы компанией из шести человек, включая горничную для меня. Потом побыть там какое-то время и вернуться назад. Как я уже говорила, одной из шести оказалась я, а вот про горничную Брэнт наврал. Всеми остальными участниками экспедиции оказались мужчины. – Марти слегка вздрогнула. – Наше путешествие продолжалось неделю или десять дней, да какая теперь разница? Когда мы пришли на Ямайку, парни привели на борт местных девчонок, чернокожих. Негритянки оказались настоящими красотками – с высокой грудью, упругими ягодицами, просто загляденье. И тогда, с этими девушками, я впервые за время путешествия достигла оргазма. Я погружалась в волны наслаждения снова и снова, они ласкали меня на глазах у всех мужчин нашей компании, которые с интересом следили за происходящим. Зато после этого они словно забыли обо мне и не надоедали слишком часто на обратном пути. Брэнт даже пошел со мной к врачу, прежде чем отвезти домой к родителям. Он посоветовал мне, раз уж я такая, идти в сексе своим собственным путем, поскольку я могу быть счастлива только с женщиной. С тех пор я живу согласно его наставлениям. Всегда лучше, если ты, наконец, понимаешь, чего хочешь по-настоящему. Вот как я пришла к осознанию собственной индивидуальности.

Глаза Евы наполнились слезами, она была вне себя от гнева и ужаса и едва сдерживалась, не желая демонстрировать свои чувства Марти. Боже, помоги несчастной Марти!

– Так ты ничего не сказала родителям? Я уверена, что они были в состоянии принять меры и каким – либо образом наказать негодяя. Ведь те мерзости, которые он проделывал над тобой со своими дружками, нельзя ни забыть, ни простить. Существо, подобное Брэнту, необходимо содержать под замком как кровожадного зверя. Будь я на твоем месте, я бы, наверное, убила его!

Марти вопросительно подняла глаза.

– Милая моя, я подумывала над этим. Но он оказался предусмотрительным подонком. И очень хорошо понял характер моих родителей. Они из той породы людей, которые боятся досужих пересудов больше, чем Господа Бога. И еще – предусмотрительный Брэнт наснимал целую кучу фотографий, где фигурировала я и негритянские девушки с Ямайки. Кроме того, Брэнт предложил мне стать манекенщицей, фотомоделью и настоял на этом. Он утверждал, что у меня нет ни малейших способностей к актерству, но работа манекенщицы для меня в самый раз, и он оказался прав. Так что, понимаешь…

– О да, Марти, я все теперь понимаю. Если я увижу его в следующий раз, то не просто уйду, а побегу изо всех сил к ближайшему выходу.

– Не пойми меня неправильно, Ева. Брэнт иногда бывает очень милым, особенно когда хочет произвести впечатление. Я и таким его знала. Но в глубине души – если, разумеется, у него имеется душа – он насквозь гнилой. Возможно, он просто патологический женоненавистник, а может быть, обыкновенный педик, который пытается что-то доказать себе и другим. Но кем бы он ни был – он воплощенное зло.

Ева встала с дивана и снова отправилась к бару.

– Мне сегодня нужно выпить как следует. Сейчас я просто ненавижу Питера – ведь это он нас представил друг другу. А уж он-то наверняка догадывался, какого рода предложение может сделать женщине подобный тип.

Марти присоединилась к Еве у бара и принялась наливать себе водку. В ее глазах ничего нельзя было прочесть.

– Между прочим, тебе звонил Дэвид. Я не сказала ему, куда ты пошла, просто сообщила, что тебя нет дома.

Ее небрежное замечание по поводу столь животрепещущего для Евы вопроса подействовало на последнюю как разряд электрического тока.

– Дэвид? Так что же ты молчишь, Марти! Когда он звонил? Что сказал? Просил ли меня позвонить?

Марти пожала плечами. Было очевидно, что настроение разговаривать у нее прошло, и она начала втягиваться в привычную для себя раковину отрешенности от всего происходящего. Марти часто стала замыкаться, уходить в себя с тех самых пор, как ее оставила Стелла.

– Он почти ничего не сказал, просто попросил тебя к телефону. Ты же знаешь, что он меня недолюбливает.

Внезапно, без всякого видимого перехода, Марти вспылила:

– Скажи мне лучше, какого черта мы влюбляемся в людей, которым, по большому счету, на нас наплевать? Ты только посмотри на себя – глаза горят, щеки пылают, и все только из-за того, что он удосужился набрать номер твоего телефона! И это после того, как он по-свински с тобой обошелся. Да и я тоже не лучше – сижу целый день в четырех стенах и все жду, когда Стелла позвонит мне и соврет что-нибудь о своих чувствах ко мне, хотя я прекрасно знаю, что от нее и этого не дождешься! – Марти резко повернулась и расплескала водку, но даже не потрудилась смахнуть пролитое с платья.

– Я иду к себе. Завтра у меня назначена съемка в десять часов.

Боюсь, что утром я буду выглядеть и чувствовать себя ужасно.

Когда Марти ушла, слегка пошатываясь, Ева не спеша допила свой стакан и, уставившись отсутствующим взором на телефонный аппарат, вся отдалась мыслям о Дэвиде. Она все еще находилась в состоянии шока. Все-таки Дэвид позвонил. Но о чем это говорит? Казалось, это должно свидетельствовать о том, что он к ней не равнодушен. А может быть, и о том, что он ее любит, хотя так ни разу и не признался ей в своих чувствах. О, черт возьми! Ну почему она не осталась вечером дома? Ведь Дэвид может подумать… Да какая разница, в конце концов, что он подумает. О Дэвиде необходимо забыть. Следует внушить себе, что «Дэвид» – это не более, чем название увлекательней игры, своего рода шарада, ребус, над разгадкой которого она трудилась все последние месяцы!

Итак, Дэвид должен быть вычеркнут из памяти. И не о чем с ним разговаривать, даже если он позвонит опять. Но руки у нее тряслись, колени подгибались при одной только мысли о нем. – Дэвид, Дэвид, Дэвид… Прошу тебя, Господ л, пусть он позвонит опять!

## Глава 10

Дэвид и на самом деле перезвонил – правда, на этот раз в шесть часов утра. Когда сонная Ева потянулась к телефону, у нее было ощущение, будто она только что заснула, а через секунду после этого ее разбудил звонок. Как обычно, его голос звучал в трубке деловито и собранно, но дружелюбно, словно никакой ссоры между ними не было.

– Ева, мне совестно будить тебя, но в последнее время тебя очень трудно застать дома. Послушай, нам надо встретиться и поговорить.

– Кто это, Дэвид?.. – Ева чуть не выскочила из кровати, простыни же, которыми она была накрыта, свалились на пол. – Дэвид, знаешь ли ты, что сейчас только шесть часов, а?

– Да, я в курсе, – в его голосе проскользнул смешок. – Ты раньше всегда вставала в это время вместе с солнцем. Не следует возвращаться слишком поздно домой после вечеринок.

– Я вернулась не слишком поздно… Послушай, Дэвид Циммер, какое право ты имеешь звонить в такую рань, будить меня, да еще при этом делать выговоры, что я, дескать, стишком поздно возвращаюсь. Если у тебя все, то я…

Он нежно прервал ее излияния, его голос стал прямо-таки излучать волны тепла и ласки, окутывая, словно кокон. То, что он говорил, заставило ее щеки вспыхнуть от удовольствия.

– Ева, детка, я еще раз прошу тебя не отказываться и встретиться со мной. Мне очень тебя не хватает. Я силился изо всех сил, но не смог забыть о тебе, вычеркнуть тебя из своей памяти. Я поступаю, как трус, упрашивая тебя по телефону, но это все из-за того, что боюсь услышать отказ. Мне очень хочется, чтобы ты снова стала моей девочкой.

Ева слушала его голос, прижав трубку к уху, но глаза у нее были закрыты, а руки тряслись.

О чем он просит? О свидании с ней? О том, чтобы она опять вернулась к нему? О, Господи, ты воистину существуешь, ты услышал меня!

– Дэвид, – она внезапно заговорила шепотом, потому что сильные спазмы сдавили ей горло и ей пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем ее голос обрел нормальные модуляции. – Черт бы тебя подрал, Дэвид, ну отчего тебе приспичило повергать меня в изумление в шесть часов утра? А мне-то казалось, что я уже начинаю отвыкать от тебя, что моя болезнь проходит и через какое-то время я успокоюсь. И все это после того, что ты мне наговорил. И Бог знает что обо мне думал. Госпо-. ди, Дэвид, я прямо не знаю, что тебе ответить…

– Просто скажи, что ты готова встретиться сегодня со мной и пообедать в моей компании. Для начала и это сойдет. Но ты и на самом деле не представляешь, как я скучал по тебе, как хотел увидеть снова. Лайза все еще передает тебе приветы и говорит, что любит тебя. Когда бы я ни заехал в свое захолустье, чтобы проведать детишек, она всегда расспрашивает о тебе.

– Какой же ты гадкий, Дэвид! Ведь всегда знаешь, чем меня можно разжалобить! Мне вообще бы не следовало с тобой разговаривать…

В конце концов, Ева согласилась встретиться с ним сразу после съемок, которые были у нее-намечены на первую половину дня. Ева знала, что даст согласие на встречу – с Дэвидом с самого начала разговора, и Дэвид знал об этом. Разговор носил лишь ритуальный характер.

– Позволь мне только переодеться и поправить косметику, – попросила Ева.

Закончив разговор и повесив трубку, Дэвид в очередной раз задался вопросом: какого черта он все это затеял опять? Что это с его стороны? Слабоволие? Он ведь давал клятвы и себе и ей, что они не увидятся больше никогда. Но истина состоит в том, что он не может без нее обойтись. Она ему нужна по-прежнему. По сравнению с Глорией, да и с любой другой женщиной, как Дэвид имел возможность убедиться за последнее время, Ева отличалась в выгодную сторону. Прежде всего, она являлась воплощением женственности, нежности и самоотверженности, хотя и не подозревала об этом. И она не требовала себя всего целиком в обмен на услуги, предоставляемые в постели. Глория же, к примеру, являла собой чистейший тип собственницы, запускающей когти в твою плоть и душу по самые локти. Вот пусть она и повизжит от злости, когда узнает, что Ева вернулась к Дэвиду по первому его зову. Реакция Глории на возвращение Евы весьма интересовала Дэвида. Вспоминая Еву и уже предчувствуя скорую встречу с ней, Дэвид ощутил, как его охватывает возбуждение. Ведь и в постели Ева несравненна! Глория – обыкновенная развратница и сластолюбка, а Ева – нет. Она способна отдаваться всем своим существом и одарить тебя и нежностью, и неистовыми объятиями. Главное же – когда ты с Евой, ты можешь быть уверен, что вся ее любовь и страсть предназначены только тебе одному. Вот почему он пришел в такую ярость, когда увидел рядом с ней улыбающуюся, глумливую рожу одного из приятелей Говарда.

Дэвид долго раздумывал над этим инцидентом и уже начал кое о чем догадываться. По-прежнему погруженный в мысли, Дэвид добрался до маленькой, но очень удобной плитки, являвшейся единственным украшением его кухоньки, и налил себе четвертую чашечку кофе. Еще не кончилось утро, а он уже почти прикончил кофейник! Но с этим случаем действительно стоило разобраться поподробнее. Теперь, когда он узнал Глорию лучше, не составляло особого труда предположить, что весь этот пресловутый инцидент явился делом ее рук – задуман и поставлен, как хорошо отрепетированный спектакль под ее руководством, А все для того, чтобы заполучить Дэвида в свои руки. Вполне возможно, что неуклюжие, робкие попытки Евы оправдаться перед ним были неподдельными, а он в тот момент оказался недостаточно проницательным и попался в ловушку, подстроенную Глорией.

– Я люблю тебя, Дэвид, – рыдала она тогда. – Это хоть что-нибудь для тебя значит? Неужели ты думаешь, что я бы так унижалась перед тобой, будь я той самой дешевкой и шлюхой, за которую ты меня сейчас принимаешь?

Тогда он ее не слушал, даже смотреть в ее сторону ему было тяжело и противно. Уже позже, оказавшись в комнате Глории, он увидел через – окно, как приятель Говарда, с которым он застал ее, посадил Еву в машину и укатил в неизвестном направлении. Оттого его уверенность в измене Евы окрепла и1 он решил, что она просто ему лгала. Как лжет всякий предатель, которого вывели на чистую воду. Тогда он думал, что Ева притворялась, говоря о своей любви к нему, для того чтобы его заарканить и женить на себе, а сама находила утехи на стороне.

Но вот сейчас его уверенность в ее измене растаяла. Вернее, он был уверен только в одном – она нужна ему как женщина. Господи, как же он хотел бы забраться с ней, нагой, в постель и трахаться до тех пор, пока на ее коже не проступят крохотные росинки пота, похожие на капельки воды, которые покрывали ее тело на роскошном цветном развороте в «Стаде». И еще ему хотелось снова услышать ее вскрики и стоны любви, когда в самый патетический момент она призывала его к себе и, словно сумасшедшая, кричала о любви к нему. После овладения Евой во рту не оставалось неприятного привкуса, как после соития с Глорией. Но к дьяволу Глорию! Сегодня ночью он будет обладать Евой. Раз, и еще раз, и снова, и снова…

Самую большую в жизни радость Дэвид извлекал из любовных отношений и близости, сопутствующей им. Помимо восторгов любви, Дэвид обожал добротно сработанные, четкие и ясные, без излишней возни и пустот, адвокатские отчеты. Часто, вспоминая родителей, Дэвид мысленно благодарил их за то, что, воспитывая его, они исповедовали принцип примата человеческого разума над чувствами. По их мнению, мышление всегда должно распоряжаться человеческими чувствами, а не наоборот. Человек практического склада, несомненно, тоже наделен чувствами, но держит их в узде и таким образом обеспечивает себе успех на жизненном поприще.

Родители Дэвида с самого детства убеждали его в том, как важно быть сильным и понимать необходимость самодисциплины. Эти качества внедрялись в него несмотря на то, что он был тогда единственным ребенком в семье и ни в чем не нуждался.

Его учили, что человек – существо рациональное и, следовательно, в состоянии управлять с помощью воли и разума физической стороной своего «я». Но в эту упорядоченную структуру могут вмешаться эмоции и нарушить устоявшуюся схему. Поэтому его также учили, что гораздо выгоднее скрывать свои чувства, нежели афишировать их. И самое важное – прежде думать, а уж потом действовать.

Честолюбие и стремление к успеху тоже составляли часть наследства, доставшегося Дэвиду от его стариков. Главным же богатством, которое унаследовал Дэвид, оказались младшие сестры и брат, которые вдруг стали появляться на свет один за другим с такой поспешностью, что это никак не вязалось с преклонным возрастом его матери и отца. Потом, вороша в памяти обрывки прошлого^ Дэвид пришел к выводу, что они предчувствовали свой конец и знали, что умрут вместе, – точно так же, как вместе все делали при жизни. Дэвид не смог представить себе мать и отца по отдельности. Они так и сохранились в его памяти как некое неразделимое целое.

Дэвиду было леэ пятнадцать, когда он неожиданно для себя открыл страстность и глубинную чувственность собственной натуры. К счастью, природа наделила его при этом удивительно привлекательной внешностью, и женщины были без ума от него, даже к огда он был подростком. Он еще только перешел в школу высшей ступени, а уже познакомился с Ди, официанткой в небольшом ресторанчике, торговавшем гамбургерами, и, что называется, позволил ей совратить себя. Ребята его возраста, словно шмели, роились вокруг нее в любое время дня и пытались пригласить ее в ресторан или на танцульки. Они даже заключали между собой пари – кто первый из них залезет ей под юбку. Но она довольно небрежно отшивала своих сопливых ухажеров, выделив одного лишь Дэвида из всех, и когда бы он ни забежал перекусить в шумную и прокуренную гамбургерную, он всегда ловил на себе ее изучающий и зовущий взгляд.

Именно Ди позволила ему обнаружить в себе раннюю чувственность и, по мере своих сил, помогла ее становлению. Она первая заметила его повышенную сексуальность, скрытую за внешне спокойной оболочкой и вежливыми манерами. Ди была не на много старше его, ей пришлось уйти из школы, чтобы кормить своего ребенка, появившегося у нее слишком рано. И в любовных делах она разбиралась мастерски, хотя кроме этого похвалиться ей было особенно нечем. Дэвид никогда не рассказывал о Ди своим приятелям, она знала это и была ему благодарна. Ей было хорошо с Дэвидом, и она даже не подумала порвать с ним, когда узнала, что он дарит своим вниманием и других девушек. В постели Дэвид ее полностью устраивал, и она отдавалась ему беззаветно и самоотверженно, не стыдясь ничего. Многочисленным «школьным подругам Дэвида было до нее далеко. Он регулярно встречался с Ди до тех пор, пока не настало время поступать в колледж и покинуть тихую пристань его родного города. Когда он уезжал, не только Ди проливала горькие слезы, поскольку Дэвид за время учебы успел соблазнить и затащить с собой в постель самых красивых и сексуальных девчонок из своего класса, причем без особого шума и видимых усилий со своей стороны.

К тому времени, когда Дэвид закончил колледж и приступил к работе по выбранной специальности, он разработал несложную систему, которая позволяла поддерживать с женщинами любовные отношения, но не давала им возможности заполучить его целиком. Поэтому больше всего Дэвид избегал глубоких привязанностей. Он не мог представить себя с одной-единственной женщиной, поскольку вожделел их всех. Он по-настоящему любил женщин – их тела, манеры, слабости. Главное же, что он ценил в этих существах – их безоговорочную зависимость от него, Дэвида. Он хотел властвовать не только над телами, но и над душами своих подруг, хотя временами и осуждал себя за это. Он вообще был очень противоречив – с одной стороны, он выглядел и вел себя как преуспевающий молодой человек приятной наружности, от которого другие люди ждут исключительно благородных поступков и добрых дел. Но существовала и иная, тщательно скрываемая от посторонних глаз, сторона его бытия, где он представал ненасытным сластолюбцем, развратником, который и дня не может прожить без женского общества к в котором постоянно клокочет неудовлетворенное желание.

Дэвид знал, что когда-нибудь ему придется жениться. Общество не одобряет жизни вне брака. К тому же хорошая жена помогла бы ему украсить фасад его будущего благополучия. Но подобную женщину надо долго и основательно выбирать, причем руководствуясь здравым смыслом, а не поддаваясь половому влечению. Подходящая жена, именно подходящая, должна отвечать целому ряду требований. Быть интеллигентной, но не до приторности; обладать умом, но тоже до разумных пределов. У него всегда будут и другие женщины – этот факт был принят как нечто само собой разумеющееся и обсуждению не подлежал.

По дороге на работу, привычно исполняя обязанности водителя, Дэвид поймал себя на мысли, что он снова думает о Еве. До определенной степени, он был даже рад, что между ними вспыхнула ссора. Она самым настоящим образом вскружила ему голову, а вскоре после их знакомства и интимной близости, которая последовала вслед за этим, Дэвид с удивлением вдруг обнаружил, что все, столь лелеемые им планы потеряли в его глазах всякую ценность. Он вспомнил, как они оба были приятно изумлены, когда в первую же ночь одновременно достигли экстаза. Они совершенно не ожидали, что подобное возможно без длительного периода привыкания друг к другу. При всей своей непредсказуемости, Ева довольно быстро дала ему понять, что он – единственный мужчина, которому удалось пробраться за ее ограду, состоящую из деловой самоуверенности, которую она повсюду демонстрировала всем остальным. Так же как и он, в постели она была чувственна и не сдерживала своих порывов, но в то же время ей была присуща особого рода теплота и мягкость, открытость и прямо-таки провинциальное дружелюбие, которых он не ожидал найти в женщине. И хотя ее ни в коем случае нельзя было назвать неопытной и принимая , во внимание ее профессию манекенщицы – несмотря на все это, в ней ощущалась чистота горного родника и какая-то почти девичья застенчивость. По крайней мере, так думал он. Когда же она смывала косметику, стягивала волосы пучком на затылке и надевала старенькую ковбойку и джинсы, то превращалась просто в знакомую девчонку, живущую по соседству, которая запросто может развлечь тебя, когда тебе грустно, а то и помочь по хозяйству – приготовить обед или постирать рубашку. И еще – она обладала даром чувствовать его настроение, вплоть до самых тонких и противоречивых; у нее было то, что называется шестым чувством. Но на роскошных приемах с коктейлями, на которых они иногда бывали, она становилась просто царственно прекрасной и недоступной, вызывая в подобных случаях у Дэвида чувство восхищения и гордости за нее.» Из всех женщин, которых он только знал, Ева лучше всех могла приспособиться к его настроениям и требованиям. Хотя в самом начале он в небрежной форме и сообщил ей, что далек от желания обзавестись домом и семьей, в мыслях же – стал именовать ее «своей», а после того, как увидел, насколько хорошо она поладила с Лайзой и добилась ее привязанности, он отметил про себя, что из Евы получилась бы отличная мать. Вот почему, собственно, он не стал действовать с Евой в привычном ключе, когда внезапно и безошибочно понял, что она проявляет к нему неподдельный и повышенный интерес.

Когда Глория передала ему приглашение Говарда на вечеринку в загородном доме у последнего, а Говард приглашал туда только тех, кого любил и кому доверял, он ответил Говарду, что уже договорился о встрече со своей девушкой на это время. Говард, любезный как всегда, настоял на том, чтобы Дэвид взял Еву с собой.

Какого дьявола, вдруг подумал Дэвид, остановив машину у светофора, какого дьявола он потащил Еву с собой. После вечеринки он старался рационально взглянуть на происшедшее, уверяя себя, что «все, что ни делается – все к лучшему». Он начал слишком глубоко увязать в своих отношениях с Евой. Теперь все по-другому. Теперь ей придется принять его условия, в которые брак никоим образом не входил. Он совершенно ясно даст ей это понять. В конце концов, видел же он, как ее трахал другой? Была ли она в этом повинна или нет, но она не может предположить, что он в состоянии забыть такую милую картину!

Но существовал еще целый ряд вещей, о которых, в свою очередь, следовало помнить. Он вспомнил, что она как-то раз поведала ему о том, что ее сексуальность вымышленная и всего лишь штрих того портрета, который она демонстрирует окружающим. Но, Господи, в постели (или иногда вне ее) она доказала ему, что, говоря так, кривит душой, и весьма основательно. Воистину он впервые испытал такое наслаждение, разоблачая чужую ложь!

Да, подумал он, Ева необходима ему именно в постели. Как любовница, но не жена. Он задумался: в состоянии ли Ева понять, что с этого дня их жизнь потечет совсем по-другому, совсем не так, как было до ссоры. Теперь он не будет упускать случай, если ему представиться возможность поволочиться за какой-нибудь прелестницей, хотя, надо сознаться, пока он находился с Евой, другие женщины попросту не были нужны. Никаких претензий друг к другу, скажет он Еве. Впрочем, пора оставить эти внутренние монологи, решил он. Он просто выскажет все, что думает о Еве, и посмотрит на ее реакцию. Скорее всего, она на это пойдет. Шестое чувство, телепатия, как ни называй подобное чувство, подсказывали ему, что Ева пойдет на все, на любые условия, которые только ему придут в голову.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru