# Пирамида Кецалькоатля

Хосе Лопес Портильо

Хосе Лопес Портильо (р. 1920) – мексиканский писатель, а с 1976 по 1982 годы президент Мексики – воссоздал на основе реальных событий удивительную, полную драматизма и размышлений о месте Человека в Мироздании историю легендарного «Пернатого Змея», человека-бога.. Повесть-миф Лопеса Портильо – яркий пример произведений «магического реализма», в рамках которого творили Х. Л. Борхес, М. А. Астуриас, X. Рульфо, Г. Гарсиа Маркес, М. Отеро Сильва и многие другие.

Герой книги, легендарный правитель древней Мексики Кецалькоатль, прибывший из-за моря и создавший в IX – X вв. н. э. ацтекскую цивилизацию, – одна из самых загадочных фигур мексиканской истории.

## У ИСТОКОВ. (Пролог)

Омейокан[1]! Я возникаю в этом двуедином месте, где Мрак господствует и Ветер, Ёальи Эекатль[2], где тишь Безмолвия взвихрилась по всемогущей воле Слова.

Я уже здесь. «И значит, существую?» – спросил себя мой дух.

Ты здесь. «И значит, я такой, каким возник?»


Вне времени и вне пространства, там, где в кромешной тьме и дикой круговерти сгущается таинственная бесконечность в непостижимо малое; там, где неведомое двуобразие становится Единым миром; там, где Тлокэ Науаке[3] взбивает в темном урагане все, что может чем-то стать; там, где Властитель Ночи, бог Тескатлипока[4], вдруг отступит и вспыхнет свет, создается Мир, тот, что по-своему устроить хочет Кецалькоатль[5], Брат-близнец, Перо на чешуе, Орел-Змея, Паренье в небесах и Стланье по земле.

И солнца были созданы.

И перья были созданы.

И тигры были созданы.

И песни были созданы.

Страдание и кровь явились вместе.

«Я то, что есть», – сказало Слово.

«Я знаю, что я есть», – сказал и человек.

Он вырвался из рук Творца и с той поры живет сам по себе.

Ёальи Эекатль!

Ночь и Ветер!

## ПУТЬ

Ночь непроглядная, бурун и ветер его на берег бросили[6]. Он там лежал, привязанный к кресту, обрызганный морскою пеной, прижавшийся к земле, прильнувший к ней с любовью, как к матери дитя.

Нагой, забывший все, что было ранее, лежал он на песке. Лишь в глубине сознания мерцала слабо мысль звездой далекой. Хаос и мрак царили в нем. Снаружи – буря, грохот волн.

Дня нового несмелые лучи и тишь ласкали тело, что на берег прибоем выброшено было. Немногое о родине ему напоминало: солнце, что так же утром свет дарило, и крестовина четырех ветров, к которой был привязан. Плот с крестом несли его по морю сквозь рев бушующей стихии к этой неведомой земле, что вдруг явилась из воды средь бури и средь ночи.

Наг, немощен, забывший все. Одно желанье – выжить. Жить вопреки всему. На том осмысленность кончалась, но ощущенья были: страх одиночества и смертная тоска.

«Я жив еще? » – себя успел спросить, когда прибрежная гряда камней его вспорола болью. Сил не было, сознание мутилось. Вот и погасла мысль, осталось тусклое жужжанье, похожее на смерть, а окровавленные губы солью песчаной обжигало.

Он лежал у моря, как вековой валун, покрытый чешуей белесой пены. Он словно слился с берегом, с землею. Новый день уже оделся в солнце, а оно явилось тоже из-за моря и разбудило птиц и песни. День новый песнями звенел, цветился перьями. Щебечущие птицы, тишь изгоняя, прыгали по спутанной и мокрой бороде, по телу, по кресту, но к жизни неподвижного не пробудили.

В дымке утра и в бликах солнца казался он пернатым змеем, явившимся из-за морей, оттуда, где над землей встает светило. И дети закричали взрослым:

– Море змея мертвого на берег бросило. Он там лежит, и только шевелятся перья!

Взрослые не повели и ухом. До бесед ли им с малыми детьми, когда тех прежде надо накормить? Лишь у детей хватает времени на любопытство, на то, чтобы разглядывать пернатых змеев. И дети кинулись смотреть на чудо, диковинный подарок моря.

Они подкрадывались ближе. С оглядкой, с опасеньем. Последние подталкивали первых. Самый смелый шагнул вперед, споткнулся и упал, а птицы стайкой вдруг вспорхнули, и птичий страх отдался ужасом в сердцах детей.

– Змей человеком стал! Он белокожий! Шерсть на лице и на спине!

И дети ринулись назад, в душистую сырую чащу леса.

– Пернатый змей стал человеком! Белым и волосатым! – затеребили дети взрослых, но те опять на них не оглянулись. У них хватало дел и мало было любопытства. Копьями они разили всякую лесную живность, камнями птиц били, а червей выкапывали для еды.

И дети к берегу морскому возвратились, взяв палицы и камни прихватив. Ведь там был только голый, странный человек, лежавший на песке, привязанный к бревну. И он совсем не шевелился. Они каменья издали в него бросали, а, подкравшись ближе, самый смелый ткнул палкой тело.

Крупной алой каплей скатилась кровь, собою напоив впервые эти неведомые земли. Он поднял голову, открыл большие круглые глаза и прохрипел в всклокоченную бороду:

– О Боже! В какой попал я ад?

Пред ним, как в ярком ослепляющем тумане, фигурки темные зловещие скакали. То дети, испугавшись, бросились бежать, чтоб старшим рассказать о подвиге своем.

– Глаза его круглы, как у змеи, и в черных волосах лицо!

Их голосам поверил лишь Акатль, зная, что море щедро и богато. Акатль прогнал детей и, подождав захода солнца, направился на берег моря, где был пернатый змей. Ведь мясо змея можно съесть, а перья могут пригодиться для наряда.

На берегу, вспугнув настырных птиц, увидел белое, нагое тело с царапиною на боку и бородатое лицо, услышал хриплое дыханье.

– Э-ей! Ты кто? И почему ты светлокож и с бородой! Откуда ты пришел? Ты павший бог иль мертвый человек?

Легонько ткнул его копьем и ближе подступил. Потом сказал:

– Тебя закинули сюда к нам солнце, море, ветер.
Будь ты зерном, откуда-то к нам залетевшим,
Будь спорой из краев нам неизвестных,
Будь семенем неведомой нам расы.

Акатль отвязал его от крестовины, схватил за бороду и потащил с трудом к опушке леса. Две волочившихся ноги чертили борозды, что начинались от конца креста, оставленного там, на берегу.

Очнулся он от новой острой боли, но не хватило сил на стон. Не мог он укусить и смуглую, блестевшую от пота чью-то руку: сухие губы не разжимались. Он покорился. Сквозь слабо смеженные веки, сквозь непонятное, сквозь боль увидел он вечернюю звезду, сверкавшую на небе, как и раньше, в ночах без сна, в безветрии и в урагане, над волнами морскими. Ее красой теперь не восхитился он, а только понял: вот она, еще мерцает еле-еле, как его собственная жизнь.

– О Господи! Я жив, я есть! – смог он пробормотать. – Еще страдаю! Вижу звезды! Спас ты меня и не оставил! Я – боль, я – свет!

Тот смуглый человек, которого он видел снизу наискось, – нелепый ракурс! – из сил последних выбиваясь, его к источнику тащил. Когда же приволок, то еще долго ощущал шершавость мокрых спутанных волос на своих пальцах и ладонях и видел отблеск маленькой звезды в глазах большого человека, который с жадностью к воде припал. Акатлю думалось: «Он хочет пить. Огромный, сильный. Бог побежденный. Может, семя бога, которому положено родиться. А может быть, он только человек. Голодный, слабый».

Семь дней и семь ночей поил-кормил спасенного Акатль и прятал в потайной пещере, но, возвратившись на восьмые сутки с пищей, увидел он: пуста пещера. Акатль долго убивался. Потом собрался в путь и возвратился к своему народу.

– Что сделал ты с пернатым змеем? – его спросили люди. – Много дней ты пропадал! А дети видели, как ты пошел за змеем. Ты их прогнал!

– Хотел добычу взять и съесть змею один? Или не знаешь, что делить добычу надо?

– Живущие за дальними горами мудрецы сказали, что видели над морем диво. Мы тоже видели блестящую Змею на небе. И думаем, что мать-Змея разыскивает детище свое. Так говори, что сделал ты со змеем? Может, ты поклоняешься ему один?

– Или не знаешь, что со всем народом вместе ты должен божествам молиться? Ты возомнил себя особым человеком? Или ты веришь, что богов чтить можно в одиночку? Без нас, без жертвоприношений? Остерегись, не зли своих собратьев! И приходи сюда с пернатым змеем! Он отныне принадлежит вот этим облакам и этим землям!

Акатль ответил:

– Нет его. Ушел он. Я семь суток поил его водой, давал плоды и мед. А Змей ушел. И потому один я тут. Я по земле его тащил. Схватил за космы, он вдруг стал белым и волосатым человеком. Я думаю, он только человек.

– Не лги! Иди и притащи его сюда. Иначе смерти наш народ тебя предаст.

Акатль пошел на поиски с тяжелым сердцем. Он бродил у моря, покамест не свалился с ног. Два дня не пил, не ел. Присев на корточки, смотрел он на восток, на горизонт. В его душе рождалось набожное чувство. Ночью он видел светлую Змею на небе. А днем искал он Змея на земле. На утренней заре глядел, как, истекая кровью, солнце рвалось из цепких рук покойников Миктлана[7], и око раскрывало яркое свое, слепящее победным блеском.

Два дня Акатль не ел, не пил. Наутро третьего увидел вдруг в волнах прибоя того, кого искал. Большую паутину набрасывал пернатый Змей на море, а в паутине бились рыбы.

Тело Змея уже одеждою полуприкрыто было, а борода опять убелена морскою пеной. Акатль подождал, пока светлее станет. С первыми лучами солнца он ближе подошел, но был опутан сетью, и над собою услышал хохот.

– Ты – человек, – сказал тогда Акатль, – коль знаешь смех, и человек, умеющий брать рыбу паутиной. Нет. Ты не бог. Идем со мной. Народ желает мой, чтобы вернулся ты. Все говорят, что небеса и земли наши тебя зовут.

Но человек молчал. Смеялся только. Он Акатля, опутанного сетью, отвел к лесному шалашу, развел огонь и рыбой жареною накормил.


Не менее года жили они вместе. Акатль узнал немало новых и удивительных вещей. А чужеземец выучил язык его народа, наслышался о землях здешних и о здешних людях.

– Мне много надо сделать. Я много должен дать. Я как река. Иль как тропа. Я много знаю, хоть ничего не помню. Бог меня сюда послал. Я должен дать. Обязан их направить. Мой долг – вести. И сам спасусь, спасая их.

Зарыл он в землю крест и был готов отправиться в дорогу. Акатль заранее сообщил о нем, о его приходе своему народу, что первым встретился на их пути.

Из хижин люди выходили и с удивлением смотрели на Акатля, на кожаный его наряд и на полотнище, которым он без устали махал.

– Акатль вернулся, да без змея. – старухи каркали.

– Акатль вернулся знатным господином! – кричали юноши.

– Приходишь, словно что-то знаешь. Иль возвестить идешь, – вслух размышляли старики.

– Да, возвещаю я пришествие Змея. Настало время, даст он все нам, что знает, может и умеет. И приготовьтесь его встретить. Пусть будет праздник наш. Он много знает. Он добрый, учит новому и многое умеет. Пусть будет праздник. Но идет он к нам не Змеем – человеком.

– Лжешь, Акатль. Ты недоброе, видать, задумал. Держишься и говоришь высокомерно, возомнил, что всех умнее. Ты возомнил себя орлом. Ты возвестил пришествие Змея, где же Змей? Ты нашего не выполнил наказа. Скрывался где-то целый год.

Старухи украшения с него сорвали, а юноши отняли знамя. Старцы молвили:

– Связать его! Умрет он завтра на заре. Пусть его собственная кровь ему последней пищей станет. Пусть будет гол и прост, такой, как все. Пусть с ним умрет его гордыня!

– Нет, я не должен умереть, – сказал Акатль. – Я знаю и умею. Хочу оповестить о благах вас, которые мой господин сюда несет. Я не желаю умирать. И время новое желаю видеть.

– Умрешь, – сказали твердо старики. – Так лучше будет. Смерть сама есть благо. Свежим соком ты напитаешь землю. Звезд упрочишь ход и солнце укрепишь на небе.

– Нет пользы в том, что вы возьмете кровь мою. Богам угодна та лишь кровь, что пролита по доброй воле. Так светлокожий мне сказал, и так я верю. Нет, не отдам вам свою кровь. Нет, не настало мое время. Я отвергаю свою смерть. Я не желаю завтра гибнуть.

– Кровь есть кровь, – сказали старики. – Ты своего желания хозяин, но не более. Когда умрешь, то станешь тенью своей тени. И ничего желать не сможешь, ибо в тебе уже не будет крови. Наш народ желает твоей смерти, кровь твою мы в жертву принесем. Народа воля такова, перечить ей никто не может.

– Да будет так, – сказал Акатль и был под стражу взят. – Теперь страшусь я близкой смерти. Раньше боялся только боли. Он научил меня страшиться смерти, если не сам ее зовешь. «Свободен ты и можешь быть бессмертен», – сказал он мне тогда. Сказал он и другое: «Есть воля у тебя, чтобы принять или отвергнуть, и можешь выбирать: покорность или смерть. Я не хотел расстаться с жизнью, когда на море бушевал с ума сводивший ураган, который памяти лишил меня, но жажды жизни не отнял: я умереть не захотел. Хочу быть тем путем, который сам я оборву… » – так говорил пришелец странный.

Свободен я, но в заточении, – думал Акатль думу свою дальше. – Я ничего теперь не понимаю: я жить хочу, меня же убивают. Недавно мир был прост и ясен, а теперь сомнения мучают меня. Я знаю, верю, но колеблюсь. Понял, что прежде воля и желания мои неверны были; что без знанья нет счастья. Но отныне тело мое страшится боли, а душа узнала смерти страх. Иной раз думаю: зачем я выходил его? – и все же убежден, что жить хочу теперь я для того, чтоб возвещать его приход. Как все это понять? Пусть будет так, как будет. Завтра узнаю правду я.

Прошло сегодня, и настало завтра, но не погиб Акатль.

Явился к храму чужестранец и ниспроверг богов, им не пришлось испить Акатля крови. И не разверзлись небеса, лишь пролились дождем, а солнце радовалось, как обычно.

Произошло все это так.

Пришел один он в мантии широкой из перьев радужных, встревоженный и огорченный. Был он высок, могуч и бородат. Пришел он тихо, без оружия, спокойно поводя своими круглыми глазами, а ветер за его спиной играл цветистой мантией, и всем казалось, будто он оделся пламенем. Послышался его громоподобный голос:

– Где мой посланец, возвещающий мое пришествие?! Где он? Пусть тотчас явится ко мне!

– Сегодня отдадут его богам! – воскликнул радостно мальчишка, тот, что поранил ему бок.

– Нет, он не должен умереть! – воскликнул человек. – Я не желаю его смерти. Ему еще не время умирать. Отдайте его мне.

Старейшина очнулся от испуга и первым тишину нарушил, властный и хрипловатый его голос гордостью наполнил души людям:

– Ты не успел прийти – уже кричишь. Едва пришел – уже и указуешь. Ты кто таков и кем себя считаешь?

– Не ведаю, кто я, но вам принес свои я знанья.

– А кто просил тебя о том? Звал кто тебя? Мы ждали Змея год назад, пернатого большого Змея, и мать его витала в небе, но ты к нам не пришел. Ты, как беглец, в лесах скрывался. Человека ты взял у нас и разума его лишил, богами данного ему: теперь он говорит, что не желает смерти, что свободен. Мы ждали Змея, ты же пришел к нам человеком белым, зычноголосым, бородатым. Округлые глаза твои горят огнем безумья, детей пугаешь ты. Я сам испытываю страх, наши люди не видели таких. Не знаем мы, откуда и куда ты держишь путь. Не знаем, кто ты, что ты. Плод или семя. Принадлежишь ли небу иль земле.

– Рожден землею, но хочу попасть на небо. Я – чешуя, желаю стать крылом. Мой долг – вести, обязанность – давать. Вы помогите мне отдать вам все, что знаю, и тогда я в небе воспарю.

– Такие странные слова впервые слышу. – Старец молвил. – Что можешь дать нам ты?

– Я объясню вам, что есть грех, как искупить его и душу облегчить. Я научу возделывать поля и сделаю счастливей жизнь.

– Да, странные слова я слышу. Нам ничего не надо из того, что предлагаешь. В храмах у нас есть боги, в нашем мире – солнце. Они заботятся, чтобы мы были сыты, мы же всегда заботимся о них. У нас давно есть те, кто нам дает, и есть кому давать. Жизнь наша очень быстротечна. Моя уж скоро станет тенью жизни. Мы у тебя не просим ничего. А ты, что просишь ты у нас?

– Отдайте мне Акатля. Время не подоспело встретиться ему со смертью. Многое познал Акатль, стал он свободен.

– Нет, его смерти жаждут боги.

– А где они, где те, что жаждут смерти человека, если свободен он?

– Там, в храме наверху. Для них умрет Акатль, как умирали избранные юноши земли, чтоб каждый день всходило солнце. Все готово.

– И солнце здесь взойдет, и жить Акатль будет! – крикнул чужестранец.

Тут с моря налетел внезапный ветер и громом отозвалось небо.

А он широкими шагами одолевал ступени Пирамиды. Вздымалась мантия его и трепетала на ветру крылом орлиным. Людям чудилось, что он летит наверх. Страх всеми овладел. А он рыбацкой сетью каменных богов опутал и сбросил вниз. Все боги на куски разбились. В храме, там, наверху, осколком каменным он каждого из пятерых жрецов ударил, и те, скатившись с Пирамиды, расшиблись насмерть.

– Солнце и впредь к вам будет приходить с востока!

Действительно, лик солнца показался на востоке, а вскоре тучи набежали, и хлынул сильный ливень.

– Ты велик! – вскричали старцы. – Ты богов поверг! Принес нам дождь и ветер. Пали боги, однако же светило снова пришло с востока. Нет у нас богов. Не уходи. Ты будешь нашим богом. Мы напоим тебя горячей кровью, и сохранишь ты силу, мощь увеличишь. Ты – наш Кецалькоатль!

– Нет, не могу быть вашим богом. Я – человек, к тому же грешный. Крови я не хочу и рад отдать свою. Я – человек, желающий спасать, желающий спастись. Мой долг – давать, а я – убил!

Он отступил назад, себя поранил сам и стал сходить вниз по ступеням древней Пирамиды.

– Их смерть я кровью искуплю[8]! Своею собственною кровью! – так говорил в волнении он, а кровь летела каплями на онемевшую толпу.

Все замерли и лишь порой от страха вскрикивали женщины.

– Вину свою мне надо искупить! Я пятерых убил, а спас лишь одного. Я должен кровь свою пролить. Я впал в соблазн насилия. Я – убивец!

И он сказал, к народу обратясь:

– Простите вы меня, простите!

– Что мы должны тебе простить? – спросили старики.

– Мой грех. Убил я ваших пятерых людей.

– А что такое грех? – его спросили снова.

– Грех – значит нарушать делами, мыслями своими Божьи заповеди, – плакал бледнолицый человек.

– Нам не понять тебя. Приказ богов нельзя нарушить. Они желают нашей смерти. На то они и боги смертных. Они создали смерть. Как же противиться богам? Все делается по их воле. Мы здесь, чтоб им служить. Не знаем мы, что значит грех. Убить для нас – исполнить повеление жизни. И жизнь, и смерть дают нам боги.

Акатль встал с жертвенного камня, к которому жрецами был привязан, спустился тоже вниз и так сказал сквозь слезы:

– Мой господин впал в грех, чтобы спасти меня. Акатля любит он, если осмелился взять грех на свою душу. Я должен следовать за ним. Мой господин впал в грех.

– Останься, может, мы поймем тогда, что значит грех, – сказали старики Кецалькоатлю. – Мы тебя со временем простить сумеем.

– Нет, – отвечал Кецалькоатль. – Где я убил, там никогда жить не смогу. Где нет прощения, там не найдешь покоя. Продолжу путь, отправлюсь в горы для покаяния. Потом решу, что делать дальше.

– Пусть будет так, – ответствовали старцы. – Но ты один не уходи. Тебе прислужник нужен, сотоварищ. Возьми с собой Акатля в путь.

– И я пойду со Змеем, – слезно просился мальчик, ранивший пришельца палкой на берегу у моря.

– В добрый час, иди с ним, Татле, если он захочет взять тебя, – кивнули старцы.

– Пусть, – согласился человек. – Он мне поможет кровью смыть прегрешение. Он кровь мою уже пролил однажды.

Так начался их путь на плоскогорье, в Анауак[9]. С ними вместе отправились в поход те люди, что позже стали его кокомами – телохранителями. Он сознавал, что ему уже за тридцать, но не мог вспомнить имени и родины своей. Как будто здесь родился зрелым человеком.

– Вы называете меня Кецалькоатль. Отныне и навеки я буду зваться так. Кецалькоатль. Я – Кецалькоатль. Змей Пернатый. Дано мне ползать и летать. Земля и ветер, грязь и небо. Я пал, но поднимусь. Таким меня узнают. И таким запомнят. Я – Кецалькоатль.

– Оставь нам знак и память о себе, – просил народ.

Кецалькоатль воткнул крест в землю и сказал:

– Вот Древо истинное всей Вселенной.

И с Татле и Акатлем он покинул, больше не проронив ни слова, удивленных и молчаливых, исполненных благоговения людей, глядевших долго ему вслед.

– Да, странное он существо. Ждать перемен великих. Еще наплачется народ Анауака, – задумчиво проговорил старейший. – Он взбудоражит всех. Он станет радостью и горем всех людей в горах, в долине Анауака. Пришел, богов разбил. Взамен оставил дерево сухое, пять мертвецов, слова, которых мы не понимаем, и всполошил сердца. Да, станет наш народ другим отныне!


Два дня он шел – босой и в рот не брал ни крошки. Коль скоро замечал, что Татле выбился из сил, сажал его себе на плечи. Два дня не говорил ни слова и все шагал, шагал, шагал – он околдован был своим ритмичным шагом. Так в исступление впадали раньше, еще не зная ритма танцев, поддаваясь безыскусному и колдовскому ритму: раз-два, раз-два, раз-два. Так бесконечный мерный ход завладевает телом, сердцем, голову опустошает и велит все позабыть: раз-два, раз-два. Шагами мерить землю, гладить землю и ощущать ее тяжелый зов. Шагать, шагать, шагать. А солнце сзади, солнце сверху или впереди. Шагать, шагать, шагать. Ночами при луне, в тиши, среди дурманных ароматов и в упоенье ритмом – раз и два, – что сплачивает тесно землю и людей в бесконечности перед округлым горизонтом, всегда куда-то вдаль бегущим.

Через два дня дошли они до гор, охраняющих пик Ситлальтепетль[10] и его чистые снега – лилейные, высокие, как звезды.

– Вернетесь вы сюда за мной через пятнадцать дней. Идите дальше, возвещайте всем о моем пришествии. Рассказывайте, объясняйте, говорите. Готовьте встречу. Празднество должно нас встретить, а не смерть.

Пятнадцать дней Кецалькоатль постился, истязал себя во исполненье данного себе обета: свою вину страданьем собственным и болью искупить.

## АНАУАК

Назначенное время истекло, за ним вернулись. Многие пришли: и знатные, и самые простые. Акатль и Татле – во главе.

– Отсчитаны пятнадцать дней. Мы здесь, как ты велел. Мы выполнили твой наказ. Мы возвещали всем твое пришествие, показывали знак твой, Дерево Вселенной. Люди узнать тебя хотят и встретить. Они желают, чтобы ты многому их научил. Прослышали о мудрости твоей великой и о большом могуществе. Сюда на крыльях ветра долетела весть, что ты поверг богов, что убиваешь сам, но отвергаешь смерть; что нашу жизнь сулишь счастливой сделать.

– Пусть ближе подойдут, мне трудно встать. Я голодал и изнурял себя. Теперь я чист, и снова я готов смотреть в лицо любому.

Все подошли и молча ждали, пока открыл глаза он и поднялся, на Татле и Акатля опираясь.

– Я – Кецалькоатль, – сказал он, – и не ведаю, отчизна где моя. Мне ведомо одно: с той стороны явился я, где солнце поутру восходит. Сюда пришел, чтоб жить вам стало легче на этих землях и чтобы сам я лучше стал. Я между небом и землей, и равно дороги мне небо и земля. Пусть крепнут здесь четыре ветви Дерева вселенной и укрепляется союз земли и неба. Хочу, чтоб люди стали лучше и перед Господом предстать достойны были перед тем, которому служу, но имени которого не помню. И искушенья прочь гоню.

– Поговори за нас, – сказали люди Топильцину[11]. – Ты любишь спрашивать и говорить.

И Топильцин сказал:

– Теперь мы знаем твое имя, хотя не ведаем, кто ты. Нам все равно, откуда прибыл ты, но надо знать, куда идешь. Слыхали мы, что ночью буря страшная тебя стрелой сюда метнула. Нам непонятны твои речи. Но мы хотим тебя послушать и посмотреть, что станешь делать. Быть может, пользу принесешь, как обещаешь. Живи у нас. Поставь здесь дом. Дадим тебе мы женщин. Слуг. А ты нам дашь своих сынов и освежишь кровь нашего народа.

– Жить буду с вами. Дом построю, тут, рядом с вашими домами. Но женщин мне не надо. Я не имею права тешить плоть и радоваться, глядя на потомство. Все люди станут мне сынами. Все станут одинаково любимы. Да будет так.

– Пусть будет так, – ответили ему. – Потом нам скажешь, что означать должны твои неясные слова.

За две недели он ослаб, кровоточили его израненные ноги, и четверо носилыциков-тамемов его тащили на носилках. Так было положено начало его пути в Анауак на плоскогорье. Всюду люди, оповещенные заранее, его встречали, радовались его приходу.

– Идет Кецалькоатль! Новая пора настала для древнего Анауака! Пусть будет сладостен и легок путь его по нашим землям. Всюду и везде.

Ему несли цветы и птичьи перья. Так он шел до Тулы[12] и примечал красоты и богатства здешних мест.

– Здесь буду править. Буду строить. Буду делать. – Он говорил и приносил благодарение небу.

Ему встречалось множество людей на этих землях.

– Все будут братьями, сынами мне. Я стану ими управлять, – так говорил себе Кецалькоатль, воздавая должное своей отваге. – Я изменю обычаи. Сменю богов, введу здесь новые обряды. Я сделаю их равными, богатыми, свободными и добрыми.

Ему построили большую хижину, где он стал жить. В ту пору люди Тулы умели мастерить лишь хижины из листьев и шестов. И дали в услужение помимо Татле и Акатля, как он просил, тех четверых тамемов, которые несли его в пути.


Весь первый день Кецалькоатль не выходил и долго размышлял.

На следующий день он вышел из дому в сопровождении Татле. Весь город обошел он вместе с мальчиком, не обронив ни слова. С плеч и до самых его пят спускалась мантия блестящая, им смастеренная из ярких птичьих перьев. Шел он не торопясь и величаво. Все дивились его большому росту, ладной стати; будто бы средь хижин шествовал сам Бог с нагим и смуглым человечком. Все на него глядели с восхищеньем.

– Какой высокий, светлокожий, сильный Кецалькоатль, – шептались люди. – Жить с нами будет.

Многие в молчании шли за ним до дома, до порога.


На третий день готовился народный праздник: пленных двух чичимеков[13] диких, захваченных в бою воителями Тулы, в жертву богам жрецы собрались принести. Те пленники едва умели говорить по-человечески, как люди.

Жителей всех утром поднял громкий стук: по полым чурбакам стучали палками, сзывая насладиться зрелищем кровавым жертвоприношения, как требовал обычай старый. Пленников готовились, взяв за руки и за ноги, швырнуть на плоский камень – голою спиною книзу, грудью кверху. Сильные жрецы – числом четыре – были должны держать их крепко. Пятый – кремневый нож точил, чтобы рассечь грудную клетку, вырвать сердце. Теплое трепещущее сердце преподносили Богу, дабы Его умилостивить лучшим блюдом, испить дать крови человека – высшего среди земных созданий всех, для которого вся живность прочая всего лишь пища.

Все было готово для обряда Ждали только восхода солнца. Обе жертвы, крича и плача, отбивались, но их нещадно колотили и волочили по земле под смех всего народа. И наконец, избитых, раненых, втащили на верхнюю площадку Пирамиды, к храму. Но тут пришел Кецалькоатль и, подняв руки, стал снова медленно взбираться по ступеням к жертвенному алтарю у храма.

– Братья, остановитесь! – зазвучал его громоподобный голос.

Все смолкли.

– Я – Кецалькоатль, и вам поведать вот что я хочу. Во-первых, кто нам право дал чужой распоряжаться кровью? Можем мы пролить лишь кровь свою. И во-вторых, умею я заставить дерево запеть по-человечьи.

Жертв державшие жрецы в ответ сердито огрызнулись:

– Нам не мешай. Таков обряд! Разгневаются боги! Так было и так будет! Этому учили наши предки! Таков порядок, заведенный в мире!

– Нет, это не порядок мира! Есть и другой, – сказал Кецалькоатль. – Много лучше. Я за него стою! Но нам не время спорить. Я лишь прошу вас казнь отложить, покуда в полдень я не заставлю дерево запеть.

– Да будет так. – Вожди сказали.

– Нет, – им ответили жрецы.

– Да будет так, – сказал народ, во все глаза глядевший на Кецалькоатля.

Перед всеми Кецалькоатль снял мантию и принялся за дело. Взял несколько ножей кремневых и хворост запалил, нашел полено толстое и сердцевину выжег в нем. Три прорези проделал, а к полудню вбил клапаны. Деревянный барабан гудел под его пальцами и завывал.

– Заставил петь он дерево! – возликовал народ, услышав звуки, ощутив магическое свойство ритма.

– Вправду, чудесные он может делать вещи.

Кецалькоатль играл, играл, играл на тепонацтле[14]. Гулкий и равномерный перестук звучал как музыка, как танец, и стали люди танцевать, не чувствуя жары полуденного солнца, не видя, как оно клонится к горизонту. Плясали все самозабвенно, забыв о зрелище манящем – смерти. Прекрасный голос дерева увлек их души, умолк стук лишь глубокой ночью. Тогда Кецалькоатль встал и молвил:

– Братья, с гораздо большей радостью Господь взирает на веселье целого народа, чем на кончину одной жертвы. Музыка в движенье приводит и небеса, и землю. Вся Вселенная в своем движении ритмична. Взгляните на круженье звезд, восходов и заходов солнца. Найдем и мы свой ритм в природе и поймем ее круговращенья. И будет танцевать народ, как в танцах движутся созвездья. Сольемся с ритмом всей Вселенной, возвысим собственные души, и это Господу угодно будет: жизни мы нашей быстротечность восполним нравственною красотой.

И снова стал играть на тепонацтле.

– Будь проклят глупый наш народ, презревший собственных богов! Зря время истекло за этим шумом, обряд кровавый наш нарушен! Солнце скрылось от нас в Миктлан и жаждет человечьей крови, чтоб завтра запылать огнем. Все знайте, – так жрецы сказали, – не музыка удерживает солнце в небе! Кровь, ваша кровь!

Уставший танцевать народ заколебался.

– Коль так, – вскричал Кецалькоатль, – отдам я кровь свою! Тебе даю ее, народ, терзаемый сомненьем, чтобы отныне братьев наших не умерщвлять на камне.

Он сказал и раны старые разбередил свои. Под ним земля вмиг забурела пятнами.

– Вот кровь моя. Ее я проливаю сам по доброй воле, чтоб не лилась чужая. Эту заповедь усвойте все до истеченья ночи: не причиняйте боли понапрасну, не проливайте крови, кроме той, что вам принадлежит. Я проливаю кровь свою не для того, чтоб двигались светила, они не плавают в крови, а подчиняются законам ритма. Я проливаю кровь свою затем, чтоб вам не проливать чужую. Источником я стану общего согласия и мира. Спасибо, Господи, что уготовил мне судьбу быть родником и дал мне собственную волю, которой суждено теперь быть светочем во мгле!

Скрывая слезы, кровоточащие не отирая ноги, побрел Кецалькоатль в свою лачугу. За ним шла свита, чуть не плача.

Народ рассеялся, молчащий, потрясенный.

Так завершился третий день Кецалькоатля в Туле.

И с того времени он сделался наставником людей в Анауаке.


Два дня спустя явился Топильцин со знатными людьми к Кецалькоатлю; тот поучал простых людей волокна красить, ткани ткать.

– Кецалькоатль, – они сказали, – мы пришли. Ты должен нас наставить, надоумить. Хотим послушать твои речи. Народ наш больше не желает богам гнать пленных на закланье. Жрецы же в гневе. Угрожают нас всех оставить. А мы сами не знаем, что нам делать.

– Все очень просто, – отвечал Кецалькоатль. – Тот, кто хочет быть слугою Бога, пусть будет господином собственных страданий и ближним их не причиняет. Кто хочет кровь пролить, пусть льет свою, а не чужую. Нет жертвы большей, чем отдать свой праздник ближнему и боль стерпеть из-за другого. Распоряжаться же чужою болью – равно что красть у человека душу или волю.

– Ты задал нам задачу, заставляешь о многом думать. Ты разбиваешь вдребезги тот мир, что создавали наши предки, где жили мы без всяких споров. Мы верили, что кровь – это любимейший нектар богов, в особенности кровь военнопленных и героев. Вот лучший дар богам.

– Нет. Богу кровь не надобна людская. Ему угодна добродетель. Кровь – сила наших поколений и нам, потомкам, надобна для жизни. В теле она бурлит людском, родители дарят ее своим сынам, а в землю попадая, она гниет, как человеческая плоть. Бог не вампир. Его услада – добродетель. Лишь наша добродетель чистым ярким светом рассеивает мрак Вселенной.

– А что такое добродетель, та, о которой говоришь?

– Давать, делиться сокровенным и ничего не требовать взамен.

– А что такое сокровенность, которой мы должны делиться?

– Всего три вещи составляют суть сокровенную людей. Из них лишь две всегда угодны Богу: любовь и боль. Любовь – объединяет, боль и страдания – разъединяют. В том состоит гармония Вселенной. Приобретенье и расплата. Только так поддерживается равновесие в мире, зовущееся правосудьем Божьим. Так понимаю я, и так я говорю. А третье свойство человека – знанье. Однако же оно высокомерие питает и тщеславие.

– Всегда так странно говоришь, Кецалькоатль. Понять тебя нам очень трудно. Нам непонятно, почему страдание и боль угодны Богу твоему. Наверное, и впрямь жесток тот Бог, в которого ты веришь, если Он рад страданиям своих же собственных творений. Мы подносим кровь и цветы богам. И не умеем им дарить свои страданья.

– В цветах, – сказал Кецалькоатль, – воплощена любовь. Но вы так и не поняли меня. А может быть, я сам себя не понимаю. Я только крохотная точка на необъятности земли, почти ничто я в беспредельности небес. Но все же нет, мой Бог не бог жестокости и боли. Я говорил уже: Он хвалит добродетель, благословляет Он того, кто делает добро, кто отдает. Ведь человеческая суть – страданье и любовь.

– Страданье или кровь, – промолвил Топильцин. – Да, странный мир твой. Я не понимаю. Зачем страдание? Зачем оно?

– Не нам судить Творца, – сказал Кецалькоатль. – В ответе будем только за свои деянья. И будем мы замаливать свой грех. Ибо греховно знать, не понимая сути.

Покинули его вожди в смущении и меж собою толковали:

– Да, есть, наверно, у Кецалькоатля эта добродетель. Теперь мы знаем еще меньше, но все-таки отныне не желаем, чтоб приносили в жертву человека.

Они народ собрали и решили покончить с жертвоприношеньем.

– Не будем отдавать богам людей, – так было сказано жрецам.

– Вы олухи, – ответили жрецы. – Наш мир лишается ума! С чередованием времен приходит новая пора, она уже не будет нашей. Мы гибнуть не хотим здесь, в Туле, вместе с вами. Мы возвращаемся на север. Снова пойдем на дальние равнины и снова скроемся в пещерах. Там сохраним дух нашего народа, который здесь уже не тот, что был. А вы живите тут, с Кецалькоатлем, с этим горлодером, танцором, плаксой. Но мы еще сюда вернемся, или вернутся наши дети, чтоб выдрать бороду у белого злодея, укравшего сердца людей.

Сказав все это, завернули жрецы своих богов в сухие шкуры и тронулись, глубоко злобу затаив, в свой путь на север.

Многие заколебались и было двинулись вслед за жрецами. Но тут явился вдруг Акатль с огромным барабаном-тепонацтле, и Татле прибежал с своею тростниковой флейтой, которую он смастерил с Кецалькоатлем вместе. И четверо тамемов с бубнами пришли и колокольцами, что тоже сделать им помог Кецалькоатль, и стали музыканты в бубны, в барабаны бить, запели флейты. Снова проникла музыка в сердца людей. Волненье улеглось.

– Кецалькоатль сделал чудо! Он голосами птиц наполнил тонкие тростины!

– Быстрей идем! – Меж тем жрецы ворчали, стремившиеся вдаль. – Нельзя позволить, чтобы этот шум и нас околдовал, лишил последних сил, заставил повернуть назад.

И со своей поклажею спешили дальше, сжав губы и нахмурив брови. Кое-кто все же последовал за ними.

– Мы без богов теперь остались! – вопили женщины.

– Кецалькоатль нам сделает других, великих! – Юноши им отвечали.

И страх пропал, все танцевали до упаду. А пленники воспользовались случаем и убежали.


Наутро знатные опять пришли к Кецалькоатлю. Он учил людей искусству ткани ткать, в цвета окрашивать волокна. Успехи были налицо. Вожди немало удивились, глядя, как родятся узорчатые ткани.

– Что вас тревожит? – их спросил Кецалькоатль.

– Мы рассказать пришли, что нет у нас ни бога и ни культа и никого, кто бы сказал, что с нами будет, что нам делать. И вот стоим мы тут и смотрим, как из-под рук твоих выходит чудо и как ты делаешь фигурки из волокон.

– Так что же вас тревожит? – снова спросил вождей Кецалькоатль. – Я вам сказал, что все вокруг нас – музыка и ритм. А мир подобен этой ткани: смотрите, как бежит уток[15]. Вот так и каждый из людей себя вплетает нитью в ткань мироздания, во славу Господа, который укрывается той тканью.

– Пусть будет так, как говоришь, – ответили вожди. – Наверно, это лучшая одежда.

– Да, – им сказал Кецалькоатль. – Ткань Господня соткана из добрых и дурных деяний, и лишь Господь ее способен видеть целиком; светила дня и ночи в ней сверкают, как драгоценные каменья.

Они стояли и глядели, как он работает, как учит, направляет.

– Нету богов у нас. – Вожди твердили. – Жрецы ушли, с собой их взяли. И спрятали до возвращенья. Дай новых нам богов, которым станем поклоняться.

– Но Бог – един, – сказал Кецалькоатль. – Он создал небо, землю, все на свете. Он – наш отец и наша мать. Я не могу Его вам принести. Он всюду и везде.

– Не видим мы Его, – сказали знатные. – Понять не можем, зачем Он должен быть един. Ведь в мире все несхожи, все нападают друг на друга. Тварь всякая заступника имеет – но только своего – и лишь по-своему уберегается от недруга. Оленя быстрые спасают ноги, а тигра – острые клыки. У одного – рога, а у другого – когти; одни меняют кожи цвет, другие убивают ядом. Всюду все разнолики, разнородны. Так как же может Бог один всех защитить и уберечь? Растенье, злак, вода, огонь – всяк выглядит по-своему, и чтит свои законы, и живет под вечною защитой собственного бога.

– Вы мне не верите, – сказал Кецалькоатль. – Но Бог Един и Всемогущ и мог бы даже сотворить других богов, коль все бы было так, как говорите.

– Этого, большого Бога, Его кто сделал?

– Он никем не сделан. Сотворению мира было положено начало, когда отсчитываться стало время, а Он – вне времени и вне пространства. Был, есть и будет. Всюду и везде.

– Не понимаем мы. – Они сказали. – Видеть надо и надо трогать. Твои слова повсюду и нигде, они над нами не летают, их не поймаешь и не свяжешь в связку. Глаза не видят слов твоих, они уходят с ветром, без следа. Дай нам богов, для нас понятных, таких, чтоб принесли покой народу и были бы ему по вкусу.

– Если мне надо дать, я посажу для вас крестдерево; его объятия любви всегда раскрыты и страданьям. Вот истинное Дерево Вселенной. Так повелел назвать я этот знак, что возвещал мое пришествие.

– Дай нам его. – Они сказали.

– Я завтра древо посажу. Сегодня буду мастерить.

И смастерил. Назавтра же народ узрел Кецалькоатля, тащившего огромный крест. И все сбежались к тому месту, где он могучими и ловкими руками в песок воткнул сработанную крестовину.

– Вот этот знак вы почитайте. Древо это – есть истина и путь. Ствол землю накрепко соединяет с небом. Ветвь левая – любовь, а правая – страданье. Ему служите вы, как Богу моему, который Вездесущ и Всемогущ.

– Да будет так, – сказал народ довольный. – Теперь у нас есть новый Бог, в Него мы будем верить – Бог Кецалькоатля. Теперь есть тот, кто может направлять нас; есть кому нас оградить, кому нас поддержать в тяжелый час; кто даст покой кто принесет победу над врагом! У нас есть Бог для наших войск! Мы будем почитать Его, Ему молиться. Но как Его нам к милосердию склонить, если нельзя лить кровь? – спросили у Кецалькоатля.

– Я научу вас мастерить прекрасные изделия из самоцветов. Я научу вас музыку Ему дарить. Я научу вас танцевать и петь. Я научу вас из цветов Ему плести гирлянды, травы душистые курить, но, это главное, вам надо так вести себя, как я вас буду наставлять. Об этом – позже. А сейчас пусть вера будет Дереву опорой.

Так он сказал, и люди были рады.

Кецалькоатль уединился, чтобы предаться размышленьям. Но день прошел, и новое событие всех привело опять в смятенье. Те четверо тамемов, что на своих плечах несли когда-то с гор изнуренного постом Кецалькоатля и были преданы ему, просили разрешить им крест украсить его образом. Желая угодить ему, они искусно смастерили Змея Пернатого и водрузили чудище на крест, чтобы он выглядел нарядно и не казался сиротливым.

Людям наряд креста понравился, взор радовало украшение. Там собралась толпа, когда пришел Кецалькоатль. Увидел крест он со змеей, отпрянул, побледнел.

– Что это? – закричал. – Я вижу: это – зло! Гордыня! Да, моя гордыня душит Дерево мое! Откуда здесь Змея?!

– Мы сделали. Ты сам позволил. Образ твой. Чтоб знали все, чье это дерево; чтоб видели: заступник ты его и покровитель!

– Нет, – простонал Кецалькоатль. – Вижу, грешен, креста я не достоин, нет, не быть мне под его защитой! Снимите с Дерева змею и разорвите ее в клочья! Дикое кощунство! Я сам украшу Дерево смиренно, но на него не опереться мне. Теперь я знаю. Понял я. Во мне земного слишком много. Тщеславие и честолюбие меня переполняют.

Он умолк. Был раздосадован самим собою. А люди ничего не понимали.

– Мы не знаем, чем угодить ему, чем ублажить! Он не такой, как мы! Нам надобны жрецы, которым ведомы божественные тайны! Пусть нам вернет жрецов! Попросим!

Змея они, однако, не порвали, а спрятали в большой пещере, чью тайну охраняли кактусынопали. Так начал насаждаться тайный культ Змеи Пернатой.

В течение долгих дней Кецалькоатль не подходил к кресту, не украшал его, не обращал людей в иную веру, не наставлял народ и мрачен был. Но люди мук его не понимали. Акатль как-то подошел к нему и так сказал:

– Ты молчалив и грустен. Нас не учишь, ни слова нам не говоришь, не предаешься размышленьям. Скажи нам, на кого ты злишься? Кто рвет когтями твое сердце? Что может сделать для тебя тот, кто нашел тебя у моря? Ты руки опустил и смотришь вдаль. И песен не поешь, не веселишься. Что сделать мне? Проткнуть иглой себе язык и уши, как это сделал Татле?

– Что ты сказал? Что сделал Татле?

Тот тут же появился, своей он кровью был измазан.

– Что натворил ты, мальчик? – прошептал Кецалькоатль.

– Боль причинил себе, чтобы к тебе вернулась радость. Чтобы опять ты пел на тростниковой флейте. Чтобы ты снова сети плел, ходил со мной, держал меня за руку. Для этого принес я жертву.

– Дикость! Какой же хаос в мыслях я породил! Еще желал им объяснить основы мирозданья. О, эти громкие слова и царственные позы, когда не знаю даже, кто я есть. Да, долго мне еще придется мучиться сомненьями, искать. Туман окутал разум. Я забыл, как отправляли культ креста; не помню я ученье это, не знаю я, как дальше поступать. Я слишком был высокомерен и тщеславен. Да, лучше буду я все делать сам, вот этими руками. Смиренны руки и скромны.

И он сказал Акатлю так:

– Впредь будешь ты о почитании Дерева радеть, о празднествах, о соблюденье ритуалов. Кровь позабудь, пусть будут только песни, благовония и цветы. Назначь сам дни обрядов, празднеств, искуплений. Год целый я беседовал с тобой. Ты должен был чему-то научиться.

И он пошел на площадь, чтобы сказать об этом людям.

– Жители Тулы! – раздался звучный громкий голос, который нравился народу. – Вот перед вами человек, земли сын вашей. Он за волосы вытащил меня из моря. Ныне пришла пора ему заботиться о Древе, посаженном тут мною. Он вас научит культу и обрядам. Я не достоин, я – тщеславен. Он – скромен, он пригоден. Акатль будет о Древе печься и вам скажет, как надо Древу поклоняться. Я же хочу узнать ваш край, узнать людей и научить их засевать поля, брать все, что могут здешние дать земли. Я не хочу вносить смущенье в ваши души. Мне надо вспомнить. Надо поразмыслить. Нельзя вести вас торными путями.

Народ согласен был с решением Кецалькоатля. Нуждались люди в тех, кто занимался бы священнодейством, дабы вернулись снова общее довольство и порядок, вернулись радость, танцы, песнопения дней прежних.

Вот так случилось, что Кецалькоатль решил увидеть земли, где довелось ему прожить затем пятьдесят два года. Он вышел из дому со свитой. И Топильцина взял с собой, сказав ему:

– Я научу тебя распоряжаться благами, добром людей, которых многому я обучать хочу. Пойдем со мной. Пусть нас сопровождают те, кто знает здешние места.

Возрадовался Топильцин: он прыток был и любознателен. Не всем понравилось, однако, что Кецалькоатль назначил лишь одного того, кто должен был заботиться о соблюденье культа, и одного того, кто должен был добром распоряжаться. В сердцах иных проснулась зависть, но в пору ту она молчала.

В поход пошел Кецалькоатль, надев большую мантию из перьев, украсив голову плюмажем. А за руку его держался Татле, радуясь, что не напрасно принес он свою жертву.

Пристально в краях далеких Кецалькоатль смотрел на землю: там хорошо сажать маис, здесь – хлопок, тыквы, перец, прочие плоды земные. Думал, водохранилища где создавать; приглядывался к камню, годному для обработки и строений. Он самоцветы, серебро и золото отыскивал и для охоты добрые угодья примечал. Не тратил даром время по пути, все зарисовывал на тонких срезах кактусов-магеев или коры древесной. Люди с почтением глядели, как чертит он колючками, обмакивая их в сок растений.

– Искусен ты во многом, мудр, Кецалькоатль.

– Я передам свое уменье вам. Народ богатым будет и умелым. Появятся здесь мастера, появятся художники, Тольтеки[16].

Но вот отряд достиг далеких гор, и Топильцин сказал:

– Нельзя идти нам дальше в горы или придется воевать. Здесь земли диких чичимеков. Они воинственны и не живут сообща. Гоняются по лесу за зверьем, а мясо сырым едят.

– И к ним приду я с добрым словом. Но не теперь, а много позже, когда на землях наших будет изобилие.

– От них не жди добра, – ответил Топильцин. – Они по-нашему не говорят и знают только промысел нехитрый свой, чураются всех чужеземцев. У чичимеков нет вождей, у них никто не властвует, и молятся они на солнце, звезды, но без жрецов, а просто так. Их жизнь дика, сурова, коротка. Они просты, как дротики прямые.

– Но если чичимеки таковы, они должны меня понять! Сюда мы в будущем придем. Теперь нам надо в Тулу возвращаться. Хочу я знать, заботился ль Акатль о Древе это время.

С рисунками и образцами многих даров земли они назад отправились. Поход весь продолжался месяца четыре, а может, три. Но вот среди холмов увидели они дома родимой Тулы.

– Здесь скоро мы воздвигнем новый город Тулу. Он гордостью народа станет. Все жилища построятся из тесаного камня и, чтобы радовался взор, покрасятся все яркой краской.

Акатль бросился встречать Кецалькоатля:

– Я делал так, как ты велел. Народ доволен новым Богом, и дни назначены, когда народу петь положено, когда плясать. У нас теперь четыре тепонацтле, четыре флейты, много бубнов и колокольцы. Знают все, кому когда играть. Назначен тот, кто подметает площадь. Но Дерево не украшали мы. Не знаем мы, как нам о милостях его просить, как обращаться с ним. Оно ведь не имеет сходства ни с человеком, ни со зверем и ни с птицей. Ты обхожденью с ним нас обучи. Скажу тебе еще: народ толпой идет к пещере, где, слышал я, Пернатый Змей припрятан. Все говорят, он твой близнец, твой брат, тебе дающий силу. А Дерево тебя лишь иссушает. Ходят слухи, что ради твоего здоровья Змею приносят в жертву голубей и всякую летающую живность: это тебе должно дать силы жить на благо нашего народа. Что надо делать?

– Ты пойди, – сказал ему Кецалькоатль, – и посмотри, что происходит там, в пещере. Какому культу служат и не творится ли чего дурного?

Акатль так и поступил. Отправился в пещеру ночью темной, когда людей в селении сморил глубокий сон и знать о том никто не мог.

Когда Акатль дошел до цели, луна багровая уже висела на западе в углу небес. Проник в пещеру он так тихо, что ни один из четырех тамемов, телохранителей Кецалькоатля, смастеривших Змея, его не видел. Там они молились, принесши в жертву голубя, чья кровь потрескивала тихо в жарких углях, а рядом плавился копаль[17]. Дым, благовонный и густой, заполнивший пещеру, дурманил их. Все четверо сидели на земле, покачиваясь тихо и ритмично. Шипами острыми прокалывали уши, а сквозь язык протаскивали жилы. Струилась кровь. И в отсвете жаровен красным отсвечивали стены. Змея Пернатая как будто шевелилась. Люди глухо и монотонно пели. Чудилось, что Змей глядит на всех своими круглыми зелеными глазами из обсидиана. Щурились глаза, блестели, как живые.

Акатль зачарованно смотрел в зрачки змеи. Душистый дым копаля и запах подгоревшей крови будили странные в нем чувства. Ритм пения завладевал всем телом. Рухнув на колени, он тоже начал шепотом высказывать свои желанья. Тамемы пристально глядели на него, но продолжали делать свое дело. Акатль им руки протянул, и они иглы ему дали, жилы тонкие, и он стал тоже муки принимать.

– И вправду Змей – его близнец и брат, – шептал Акатль. – Он все соединит. Он силу даст – Кецалькоатлю, Кецалькоатль нам силу принесет. Это его образ, эхо матери, искавшей сына в небе, когда искал его я на земле и в море.

– Да, – бормотали четверо тамемов. – Этот образ понятен нам. А тот – сухой и голый! Дерево, унылое, безликое и не похожее ни на кого. Здесь – образ и близнец Кецалькоатля нашего! Тот, кого сам Кецалькоатль хочет, но не знает; тот, кого сам признает в пору ту, когда в его мозгу рассеется туман и вспомнит он свой мир, припомнит мать, которую ты видел в облаках.

– Мы будем здесь Змее молиться без ведома Кецалькоатля, пока день воцарения ее во храме не настанет. Здесь будем души наши изливать, – сказал решительно Акатль. – При свете дня я крест обхаживать и выполнять все ритуалы стану. Ночью мы будем приходить в пещеру, где обитает Бог Кецалькоатля, Брат-близнец, который должен вознести его на небо. Истинный и настоящий Бог, пославший нам Кецалькоатля. Да будет дар Его благословен!

На следующее утро Акатль пришел к Кецалькоатлю и просто так, совсем бесхитростно сказал:

– Я был в пещере, как тебе хотелось. На каменном полу змея валялась. В грязи и пыли. Сразу и не заметил я ее. Бывают люди там, когда им надо бурю и ливень сильный переждать.

– Ну, если так, – сказал Кецалькоатль, – то следует ее помыть и пыль стряхнуть. Не вижу ничего плохого в том, чтобы заботиться о ней: ведь ее перья так прекрасны и не раз они мне плечи прикрывали.

Вот с этого момента, может быть не ведая об этом, Кецалькоатль поддался искушению прослыть или стать Богом.

## ТОЛЬТЕКИ-СОЗИДАТЕЛИ

В ту пору был Кецалькоатль во цвете лет. Он отличался статью, стройным сильным телом. Он был хорош собой. Любил гулять в нарядной мантии, носить плюмаж из разноцветных перьев и восхищать народ. Его боготворили: он на других не походил, он был достоинства исполнен, охотно людям помогал, сообразуясь с силой и умением каждого, и все были довольны жизнью.

Да, пришла пора иная. Он приказал одним трудиться в поле, другим ремесла изучать. Он показал им, как сообща работать, как труд по силам разделять, по справедливости делить дары природы. Он научил возделывать поля, снимать богатый урожай, и воду сберегать, и проводить к засушливым местам каналы. Он научил выращивать хлопчатник, из хлопка нити делать, ткани. Он научил отлавливать силками птиц и рыбу брать сетями. Он научил их плотницкому делу. И шкуры научил дубить, и краски добывать из раковин, из почвы, соков и животных. Он научил их покрывала ткать с узорами и золото искать в речном песке, металлы плавить и поделки ювелирные изготовлять из ярких самоцветов; он научил их эти камни шлифовать, гранить до блеска, научил их возводить дома и целые архитектурные ансамбли. Он так им говорил:

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Омейокан – «Тринадцатое небо» или «Двойное место» (яз. науатль), где правит бог Ометеотль (мужчина-женщина), создатель Вселенной, и где объединяются противоположности (добро – зло, жизньсмерть и т. п.). Для теогонии и мифологии индейцевнауа типичен принцип двойственности, то есть соединение двух противоречивых начал в едином целом, – как в человеке, так и в божестве или понятии

2

Ёальи Эекатль – Ночь и Ветер (яз. науатль

3

Тлокэ Науаке – Божество, которое везде (миф. науа).

4

Тескатплипока – бог тьмы, божество, враждебное богу Кецалькоатлю, и в то же время одна из отрицательных ипостасей бога Кецалькоатля

5

Здесь речь идет об упомянутом выше единстве противоположностей в мифологии науа: бог Кецалькоатль (носитель добра) является Братом-близнецом бога Тескатлипоки (носителя зла). Оба эти божества представляют собой две ипостаси бога Кецалькоатля (соответственно «светлую» и «темную»). Однако автор в своей повести наделяет бога Кецалькоатля только положительными характеристиками, а бога Тескатлипоку только отрицательными, делая их разными божествами, хотя иногда напоминает об их родстве, называя их Братьями-близнецами. Кецалькоатль-человек утверждает культ «светлого» бога Кецалькоатля.

6

Исторические документы точно не указывают, откуда появился Кецалькоатль на мексиканских землях. По одним сведениям он прибыл из-за моря, по другим – пришел откуда-то с севера.

7

Миктлан – Мир мертвых (миф. науа

8

Искупление зла путем самоистязания – одна из заповедей учения Кецалькоатля

9

Место вокруг воды (яз. науатль). Древнее название долины, где расположен город Мехико

10

Гора звезды (яз. науатль), гора у побережья Мексиканского залива

11

Топильцин – принц (яз. науатль). Исторический персонаж. Кецалькоатль-человек в разных источниках носит двойное или даже тройное имя: Топильцин-Кецалькоатль или Се-Акатль-Топильцин-Кецалькоатль. В повести автор выводит Топильцина и Се-Акатля в качестве самостоятельных персонажей

12

Тула (Тольян) – центр государства тольтеков

13

Чичимеки – древние родоплеменные объединения индейцев (букв, «дикие собаки» – яз. науатль)

14

горизонтальный цельнодеревянный барабан с прорезями

15

Уток – поперечные нити ткани

16

Тольтеки – древняя индейская народность науа (букв, «мастера, художники» – яз. науатль), обитавшая в Мексике там, где ныне находится город Мехико, и создавшая Теотиуакан, центр одной из важнейших доколумбовых цивилизаций (I – VII вв.). После падения Теотиуакана тольтеки обосновались с VIII в. в Туле. Кецалькоатль был намерен возродить величие Теотиуакана, а также научить тольтеков новым ремеслам и обрядам

17

Копаль – ароматическая смола, которую воскуряли богам