Кристофер Дикки
Кровь невинных

Часть I
Защитник

Ты не заставишь слышать тех, кто в могиле.

Коран

Сура 35:22

Глава 1

Я родом из Уэстфилда, городка на границе Канзаса и Оклахомы. Равнинный край. Край грунтовых дорог. Самое сердце Америки. Такая глушь, что трудно представить и еще сложнее отыскать на карте. Удивительно, что все мы, обитатели этого городка, съехались сюда из разных стран. Парселлы, жившие на одной с нами улице, были в равной мере и американцами, и ирландцами, и хотя их предки обосновались здесь более двухсот лет назад, они по-прежнему оставались деревенщиной. Мою первую девушку звали Мэри Хэгопиян. Нам исполнилось тринадцать лет. Однажды мы кувыркались с ней в грузовике ее отца, болтая между делом, и она сказала, что ее родители – армяне. Значит, у нас жили и армяне? И шведы, и датчане, как старик Сайерсон, который владел сетью ресторанов «Хардис» в трех округах и у которого я одно время работал. Или Браунсы, Джексоны и другие типичные англосаксонские фамилии, родные или заимствованные, когда их брали себе чернокожие в Уэстфилде, пока некоторые из них не стали называть себя Мухаммедами и Абдуллами.

Моя фамилия Куртовиц. Никто не обращал на это внимания. Мой отец приехал в Уэстфилд из страны, раньше называвшейся Югославией, по трудовому контракту – преподавать старшеклассникам французский, один из четырех языков, которые он выучил вскоре после окончания Второй мировой войны. Отец бежал от коммунистического режима и нашел приют в Америке. Я понятия не имею, кем и на кого он работал в конце сороковых. В Уэстфилде не принято много говорить о прошлом. Не важно, как ты сюда попал, главное, что оказался здесь.

Когда я родился, отец, уже немолодой человек, работал тренером «Викингов» – баскетбольной команды Уэстфилдской школы, и занимался этим до конца жизни, пока в шестьдесят четыре года не умер от удара. Смерть застала его в гостиной, ночью, пока мы все спали. Я, четырнадцатилетний подросток, проснулся и услышал шипение телевизора. Моя спальня находилась справа от гостиной, и я привык засыпать под ночные выпуски новостей и монотонный голос Джонни Карсона. Отец никогда не забывал выключать телевизор. Когда я нашел его, кровь, вытекшая у него из носа, уже свернулась на щеке, а остекленевшие глаза бессмысленно смотрели на серебристый экран. Я был третьим, самым младшим ребенком в семье и единственным сыном.

Пока я рос, мама почти все время сидела дома. Красивая женщина, голубоглазая блондинка, со свежей сияющей кожей. Теперь я понимаю, что в городе ценили ее обаяние. Она говорила с легким акцентом, почти незаметным, так что трудно было сказать, откуда она родом. Однако жители Уэстфилда знали, что она – не местная. И дело было вовсе не в происхождении, а в акценте. Иногда, когда она приходила в кафе, официант мог не принять у нее заказ, ссылаясь на то, что ее не понимает. После смерти отца она устроилась работать в супермаркет «Уол-март», а когда мне исполнилось шестнадцать, вышла второй раз замуж за Келвина Гудселла – управляющего хозяйственным магазином, где в то время вместе с пилами и дрелями продавали спортинвентарь, ружья и боеприпасы.

Я жалел маму. Гудселл оказался кретином и не принес ей счастья. Впрочем, она просто была несчастливым человеком. Даже когда жила с отцом. Они часто ссорились, и мама пряталась от него в нашем старом фургончике. Убегала из дома, садилась в машину и уезжала. Просто все ехала и ехала по дороге. Не думаю, что она брала попутчиков. Помню, как она кричала, билась в истерике, а мой отец даже не повышал на нее голоса. «Послушай, милая, – говорил он, – зачем ты так?» Но она злилась еще больше и наконец уходила. И я боялся, что она не вернется.

Сначала этот страх был неосознанным. Но к десяти-одиннадцати годам я знал уже достаточно, чтобы все понять, и от этого мне становилось еще хуже. Думаю, она ездила в Арканзас-Сити, чтобы там напиться. В нашем графстве было напряженно с выпивкой. Спиртного не продавали. Я знал, что когда она приедет домой, от нее будет пахнуть алкоголем. Отец вел себя тихо – именно таким я помнил его большую часть времени – и ждал ее возвращения. Порой ссора разгоралась заново. Но чаще он просто сидел в кресле и смотрел, как она уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь.

К тому времени, когда мама вышла замуж за Гудселла, она сильно располнела. На смену спиртному пришли транквилизаторы – сначала валиум, затем – перкодан. В конце концов она стала смешивать их в разных дозах.

До свадьбы мама никогда не приводила Келвина домой. Они уходили вместе куда-нибудь пообедать, иногда в «Рамада». Поэтому он не видел гору немытой посуды, накипь и даже плесень, которую приходилось соскабливать с тарелок, чтобы поесть из них. Потом мама стала покупать бумажные тарелки, однако никто не утруждал себя приготовлением еды. Обычно я ел на работе или в школе.

Мои сестры могли бы помочь нам, но еще до смерти отца они вышли замуж и уехали из дома. Да и желания помогать у них не было. Джоан поселилась в Сент-Луисе, где одно время работала в конторе по аренде недвижимости, потом вышла замуж за парня по имени Карло Пискатори, стала важной дамой, завела детей. Ее мало интересовало, что у нас творится. Она звонила маме примерно раз в месяц. Разговоры бывали короткими, и со временем фраза «я люблю тебя» исчезла из их бесед.

Селма жила с мужем в Уэстфилде, но ей приходилось туго, и у нее почти не оставалось времени ни на меня, ни на наш дом. Она часто присматривала за мной, когда я был маленьким. Сидела со мной ночами, если я плакал. Потом Селма вышла замуж. Ее муж, Дэйв, считал, что она должна заботиться только о нем. Видеть ее означало видеть и его. Она жила неподалеку, но вместо того, чтобы навестить ее, я просто скучал по ней. Дэйв когда-то служил моряком и теперь работал в городской полиции. Этот грубый сукин сын считал, что все может сойти с рук, пока на тебе форма. Но он ошибался. В конце концов его уволили из полиции. Поэтому, возвращаясь домой, обычно на рассвете, с работы в охранном агентстве «Уэкенхат», он вымещал свою злость на Селме. Незадолго до моего отъезда из Уэстфилда мы с Дэйвом серьезно подрались. Теперь я понимаю, хотя, наверное, и тогда осознавал, что сделал это скорее всего не для того, чтобы защитить Селму, а чтобы отомстить всему Уэстфилду. Иногда только насилие помогает самоутвердиться.

Я прожил в Канзасе семнадцать лет. Наши знакомые вряд ли знали о том, что мой отец мусульманин.

Моя мама была католичкой. За год до рождения Селмы в 1954 году отец оплатил ей дорогу в Штаты из Загреба. Мне всегда казалось, что он женился на ней только из-за ее прекрасной кожи и роскошных волос. Но всех подробностей я, конечно, не знал. Американские дети многого не знают о своих родителях. Потому что это не важно. Конечно, я представлял, где находится Югославия на карте. Мама показывала мне Загреб. Она гордилась или, вернее, кичилась тем, что этот город имелся на глобусе, который она подарила мне на Рождество. А вот родного города моего отца, который назывался Дрвар, там не было.

– На самом деле он даже не оттуда, – сказала она. – Его предки – из Льежска Жупица. Ты можешь выговорить эти слова, солнышко?

Я попробовал, но у меня не получилось.

– И не пытайся, – посоветовала она, – слава Богу, тебе это не нужно.

В нашем доме не хранилось памятных вещей. Ничего, что говорило бы об исламе. И почти ничего, что напоминало бы о Югославии.

Однажды днем, мне было тогда лет восемь, как всегда, скучая в одиночестве после школы, я залез на стул, установил лестницу, ведущую на чердак, и пару часов шарил там, но не для того, чтобы узнать о прошлом моей семьи, а просто пытаясь найти нечто, способное удовлетворить мое бесцельное любопытство. Я заметил, что на чердаке очень чисто. Наверное, мама не появлялась здесь. Складывать сюда вещи было обязанностью моего отца, и он добросовестно ее выполнял. Я нашел ящик со старыми игрушками. Помню, как обнаружил там игрушечный автомат для пинбола и обрадовался, но батарейки в нем проржавели, и он не работал. Я нашел на чердаке ящики с пыльными старыми книгами, на серых обложках которых было написано: «Журнал международной политики». Там стояли чемоданы. Старые, большие, зеленые, с блестящими замками и задвижками, закрывающимися на замок, без наклеек из далеких стран. Не многие вещи на том чердаке в Канзасе могли заинтересовать восьмилетнего мальчишку, разве что пара больших гравюр. На одной из них был изображен удивительный старый городок с мостом через ущелье. Стекло на раме разбилось, как будто по нему ударили кулаком, и, вместо того чтобы заменить его, картину отнесли на чердак. Я не видел ее раньше и не смог прочитать подпись под гравюрой. Намного позже я догадался, что, наверное, это мост в Мостаре. Своего рода достопримечательность. Мост оказался цел, когда я впервые посетил этот город. Теперь его, разумеется, нет. На другой гравюре была изображена пещера. Глубокая и темная. Она меня так напугала, что потом я не раз видел ее во сне. Однажды я даже проснулся с криком. Когда мама пришла ко мне в комнату, мне стало стыдно, и я не рассказал ей, почему кричал. Я не мог признаться, что пробрался на чердак, не посмел и хранил секрет пещеры, пугавшей меня еще долгие месяцы. Мне кажется, я не избавился от этого страха, даже когда поступил на службу.

* * *

Возможно, если бы Дэйв не был моряком, я бы пошел во флот. В семнадцать фраза о «бравых морских волках» не кажется пустым звуком. Одно это может определить выбор будущей профессии и места в жизни. Особенно когда сам ты ни в чем не уверен. Но я не собирался идти туда, где служил Дэйв.

Сначала я думал стать летчиком. Кто не мечтает об этом в детстве? Я хотел стать пилотом ВМС. Или поступить в военно-воздушные войска, тем более что их часть располагалась неподалеку от нас. Иногда по дороге в Уичито можно разглядеть, как с базы Макконнелл с ревом взмывают в небо истребители, и твоя кровь начинает бурлить от шума их двигателей. В детстве всякий раз, глядя в небо, я видел их туманные следы. Они вошли в мои мечты. Но даже в семнадцать лет я понимал, что когда такой человек, как я, приходит в военно-воздушные силы, ему не светит ничего, кроме работы механика. А я не желал служить в армии, заливая бензин в стоящие на земле самолеты. Мне хотелось участвовать в сражениях и проверить, смогу ли я пройти через эти испытания.

В конце концов я вступил в ряды Вооруженных сил США. Призывной пункт находился в палатке на Таун-Ист-сквер в Уичито. Я не собирался идти туда в выходные, а была как раз Пасха 1985 года, и все произошло само собой.

Когда заполняешь анкету, удивляешься тому, как мало им надо знать о тебе. Их интересует только твой возраст – достиг ли ты совершеннолетия прежде, чем подпишешь контракт, дающий тебе право убивать и быть убитым? Есть ли у тебя номер налогоплательщика, чтобы ты мог платить все налоги и отчисления? Их волнует, не болен ли ты вирусными заболеваниями, не являешься ли гомосексуалистом.

Но их не особенно интересует, точнее, не интересует вовсе, откуда ты, во что веришь, кто твои родители. Ты даешь свой адрес, ничем не отличающийся от других адресов в Америке. Всего лишь номер дома, улица, город, штат, индекс. Информация для почты. Твой адрес ничего не говорит о тебе. Для них важно, какой ты расы. Белый. Или черный. Или латиноамериканец, как будто это на самом деле раса, или азиат, или американский индеец, или полинезиец. Половина вопросов – о всевозможных оттенках цвета кожи, и благодаря этому, учитывая, что в армии много солдат из таких мест, как Пуэрто-Рико, Самоа, или из резерваций – эдакие не совсем американцы, не до конца граждане Соединенных Штатов, – благодаря этому ты можешь хоть немного узнать об их происхождении. Но белые? Это значит, что ты – белый, а остальное не имеет значения. Слово «белый» ослепляет их.

Они не спрашивают о твоем вероисповедании (хотя в некоторых анкетах пункт о религии присутствует как необязательный), и решение взять тебя в армию или нет, принимается независимо от этого. Все подобные пункты заполняются для статистики. В конечном итоге твои вероисповедание и национальность – все то, что в других странах делает тебя личностью, – ничего не значат для демократической Америки.

* * *

Дэйв и Селма жили в двухквартирном доме в небольшом квартале неподалеку от магазина «Уол-март». Эти «особняки» были не многим лучше домов на колесах. Такие же хлипкие и ненадежные. Жалкие стены, и нищета за ними.

Дэйв стоял у входа.

– Чего тебе надо, ханк[1]?

В семнадцать лет я был слишком худым для моих шести футов роста и очень переживал по этому поводу. Мне хотелось стать сильным и ловким, а не слабым и неуклюжим. Это стало одной из причин для того, чтобы пойти в армию. К тому же все называли меня «ханком». Когда я записывался в гимнастическую секцию, какой-то подонок заглянул мне через плечо и увидел, как я писал девичью фамилию моей матери – Юнковиц. Так я стал ханком. Я не возражал. Но когда люди произносили это слово в мой адрес, меня коробило и я даже начинал их ненавидеть. А Дэйва я и без того ненавидел.

– Селма дома?

– Отдыхает, ханк.

– Понятно. Я хотел с ней кое-что обсудить. Она ведь не спит?

– Не знаю. Наверное.

«И ему плевать», – подумал я.

Мы просто стояли и смотрели друг на друга, как будто нам больше нечего было сказать. Входная дверь была распахнута, и я видел гостиную. Я надеялся, что Селма услышит нас и выйдет из спальни. Но она этого не сделала. Ночные бабочки кружили около лампы над дверью и перед нашими лицами. Одна из них залетела в полураскрытый рот Дэйва. Тот сплюнул и вытер губы.

– Приходи завтра, ханк.

– Я бы с радостью, Дэйв, но завтра я уезжаю. Поэтому и хотел поговорить с Селмой. Ну, знаешь, там почта и прочая ерунда.

– Когда ты завтра уезжаешь?

– Очень рано. На рассвете.

– Тебе лучше позвонить ей.

– Нет, приятель. Я хочу увидеть ее.

– Ничего не выйдет. – Он вытянулся во весь рост и заслонил собой дверной проем. Ему хотелось казаться еще внушительнее, чтобы напугать меня, словно я – какой-то воришка или нарушитель уличного движения. – Убирайся отсюда.

Таких людей, как Дэйв, хлебом не корми, только дай с кем-нибудь подраться. Они похожи на петухов со скотного двора, только им обычно не удается завоевать для себя курочек. И бедной Селме, да хранит ее Господь, приходилось расплачиваться за все неудачи Дэйва. Мне кажется, он не особенно-то и задумывался, когда бил ее. Он поступал так просто от безделья. Я догадался, что он опять побил Селму. И он это понял. У нее наверняка был синяк под глазом, возможно, выбит зуб. Теперь он хотел запугать меня. Минуту мы стояли в молчании, а бабочки кружили перед нашими лицами. Дэйв, наверное, думал, что мы сейчас затеем обычную ссору, начнем толкать друг друга, браниться, затем последует первый удар, а уж потом он бросится на меня и изобьет до полусмерти. Он начал заводиться.

Я знал Дэйва. Я хорошенько изучил его нрав и понимал, какой он подонок. Он держал свою резиновую дубинку за дверью. Пару раз мне ее показывал. Целый ярд твердой резины, закругленной на концах, с гибкой стальной основой. Эта полицейская дубинка выглядела внушительной и опасной. По крайней мере она производила такое впечатление. Дэйв любил брать ее с собой, чтобы подчеркнуть свое особое положение. Ему нравилось держать ее в руках, чувствовать ее вес. Иногда он поигрывал ею, сидя в гостиной и разговаривая по телефону.

– Только на минутку. – Я попытался отодвинуть его. Он прижал меня к косяку. Я оперся рукой об косяк, чтобы сохранить равновесие, и посмотрел ему в глаза. Я был на удивление спокоен и потихоньку стал протискиваться вперед. Он по-прежнему держал меня, его лицо нависло над моим, я чувствовал запах несвежего пива и липкой слюны, и... в этот момент я нащупал рукой дубинку.

Я пытался сосредоточить все свое внимание на Дэйве и дубинке и вместе с тем соображал, что делать дальше. Все казалось каким-то нереальным. Возможно, я уже пережил это однажды во сне, поэтому теперь было гораздо проще. Я переступил через все, чему меня учили, не закричал, не оттолкнул его, не стал грязно ругаться. Я просто приготовился разорвать Дэйва на части и сделать это как можно быстрее.

Проскользнул в дом и сделал шаг назад, чтобы освободить себе немного места для маневра. Я не угрожал. Не жестикулировал. Не кричал. Я просто стал размахивать этой чертовой дубинкой и бить изо всех сил. Первый удар пришелся ему на предплечье, оно хрустнуло. Он схватился за руку, и его голова осталась незащищенной. Я снова размахнулся и ударил его в затылок, прямо над ухом. Он покачнулся. Раз. Два. Еще один удар. Он больше не пытался защищаться и упал. Я хотел добраться до его лица. До зубов. Но он начал извиваться, как змея, а я продолжал бить его. Девять, десять, одиннадцать. Странно. Кажется, я считал вслух. Не знаю зачем. Не знаю, сколько ударов хотел нанести. В какой-то момент этот сукин сын схватился за конец дубинки. Он стал крутиться, извиваться, дергаться и в конце концов сбил меня с ног. Я упал навзничь, на маленький столик для кофе, но не выпустил дубинку. Дэйв был оглушен, он не смог бы подняться, хватаясь за дубинку, к тому же она стала липкой от его крови и соплей. Я дернул ее еще раз, и он отпустил. Я продолжал избивать его, мне хотелось убедиться, что он еще долго не сможет подняться. Нельзя, чтобы такой человек, как Дэйв, поднялся.

Селма набросилась на меня сзади. Вцепилась мне ногтями в щеки, едва не задев глаза. На секунду я выронил дубинку, схватил ее за руки и отбросил в сторону. Она споткнулась, потеряла равновесие, сбила кубок, стоящий на комоде, затем схватила его, готовясь обороняться. Но дубинка снова была у меня в руках, и она отступила.

Возможно, мы кричали. Возможно, что-то сказали друг другу. Хотя я сомневаюсь. Я слышал только мое тяжелое дыхание и бешеный стук сердца.

– Ты в порядке? – Это была моя единственная фраза, которую я запомнил. В ее глазах я видел ужас и... да... и восхищение, с которым она никогда не смотрела на меня прежде.

Когда на следующий день я прибыл на службу в Уичито, на моем лице еще оставались отметины от ногтей Селмы, похожие на ритуальные шрамы.

Глава 2

Курс молодого бойца я проходил в форте Беннинг, находящемся около города Коламбус, в штате Джорджия. Через две недели после начала занятий я получил письмо от мамы, в котором она сообщала, что Дэйв стал потихоньку поправляться. Он не заявил на меня в полицию. Это было не в его правилах. Селма по-прежнему жила с ним. Других вестей из Уэстфилда не поступило, но я был слишком занят, чтобы задумываться над этим. Я попал в новую вселенную – в армию. Моим домом стала казарма, моим городом – форт. И это был хороший город. В нем чувствовался особый стиль. Старшие офицеры жили в больших белых домах на широких улицах, которые заканчивались полем для гольфа. Газоны – чистые и просторные. Сразу было ясно, что это военный городок: посередине гарнизона – три смотровые вышки в двести футов высотой, похожие на пришельцев из космоса, выкрашенные в красный и белый цвета; ангары, заполненные длинными рядами тренажеров для парашютистов, – солдаты вертелись на них, как цыплята на конвейере. Танки, «хаммеры» и минометы стояли в специально отведенных для них местах. Склады охранялись самым тщательным образом и были напичканы всевозможными электронными устройствами слежения, так что ни один твой шаг не оставался незамеченным. Что поделаешь, ты в армии. Все здания на базе – такие же опрятные, как на Мейн-стрит, как ее показывают в старых фильмах. Были даже белые деревянные церкви с маленькими колокольнями.

Мама писала мне пару раз, но я просто не мог ответить ей. Потом она перестала писать, и я не особенно переживал из-за этого. Моя семья ассоциировалась у меня только с неприятностями, а я жил теперь в новом мире, и меня занимали другие заботы.

Школа рейнджеров стала для меня первым серьезным испытанием, которое мне предстояло пройти в армии, и я воспринимал это как должное. Во время учебы дух закаляется, и ты чувствуешь, как выбранная цель приближается к тебе, словно твой личный судный день. Ты убеждаешь себя, что обычных тренировок недостаточно, нужно отжиматься больше, бегать дольше, уничтожать свое тело, чтобы в нужный момент оно вернулось к тебе полным сил. Ты не знаешь, когда наступит этот момент, ожидание может растянуться на дни или недели, поэтому нельзя останавливаться. Никогда.

* * *

Даже на юге Джорджии рассветы бывают прохладными. Огни на улицах форта Беннинг мерцают серовато-желтым светом, дорога, по которой я бежал, оставалась неосвещенной. Я двигался на ощупь, следуя за тенями, мой разум как будто проваливался в бездну, где раздается только стук ботинок, ударяющихся о землю, этот глухой звук, который словно затягивает тебя в небытие. Мне нравилось, когда с меня начинал течь пот, и я думал: «Жарко». И если в этот момент я замедлял бег, то ощущал прохладу и думал: «Мне холодно», а если продолжал бежать в том же темпе, в голове возникала мысль: «Все. Мне больно». Но нужно было бежать. И все, что я слышал, – это стук моих ботинок. Некоторые люди признавались мне, что часто думают во время бега. Но я никак не мог запомнить, о чем именно я думал. Все было как в тумане. Я запоминал лишь фрагменты. Поэтому во время бега я старался не думать. А тогда я много бегал, чтобы стать рейнджером.

Душ стал для меня лучшей наградой.

– Как же я устал! – крикнул Клифтон сквозь шум воды. – Устал до чертиков.

Он тоже бегал. Днем нам предстоял еще один кросс. Так что первый бег – только разминка для тех, кто хотел стать настоящим рейнджером.

Вода. Мне нравилось ощущать ее прохладу на лице. Нравилось вдыхать ее.

– Ты просто не знаешь, что такое настоящая усталость, – сказал я.

– Нас будут считать лентяями, – ответил Клифтон – хреновыми лодырями.

– Если нам повезет. – Вода брызнула мне в глаза.

– Клянусь! – крикнул я.

– Клянусь, что добровольно вступаю в ряды рейнджеров и полностью осознаю риск выбранной мной профессии. И я всегда буду поддерживать престиж и честь, – Клифтон прокричал слова присяги на одном дыхании, затем на секунду запнулся, – и честь мундира рейнджера. – Он сделал короткий вдох и крикнул мне: – Признаю!

– Признаю, что рейнджеры – элитный корпус солдат, которые участвуют в самых жестоких битвах на земле, на море и в воздухе, и я понимаю, что страна возлагает на меня особые надежды как на рейнджера, и я должен быть быстрее, сильнее и выносливее, чем любой другой солдат. Никогда!

– Никогда не подведу моих товарищей... – продолжил он.

– Доблестно, – повторил я строчку об уважении к старшим офицерам и соблюдении чистоты. Затем выкрикнул: – Яростно!

Теперь мы говорили хором.

– Яростно встречу врагов моей страны. Я разобью их на поле боя, потому что лучше подготовлен, и буду сражаться с ними изо всех сил. Рейнджер не сдается. Я никогда не отдам раненого товарища в руки врага и ни при каких обстоятельствах не причиню урона моей стране. С готовностью!

– С готовностью я проявлю все свое мужество, чтобы справиться с поставленной перед рейнджерами целью и выполнить задание, даже если я буду последним из уцелевших.

– Рейнджеры идут впереди!

Текст присяги легко запоминался. Иногда я путался в параграфе, касавшемся административно-хозяйственной работы, личной гигиены или заботе об обмундировании. Но, конечно, первое, что врезается в память, это фразы: «Рейнджер не сдается» и «Даже если я буду последним из уцелевших».

* * *

Леса Аппалачиан, где проходили наши тренировки на горной местности, темные и глухие. Огромные деревья отбрасывали такую непроницаемую тень, что лишь немногие растения могли произрастать под ними – папоротники, маленькие хрупкие деревца, сумах да густые заросли горного лавра. Стволы деревьев – крепкие, изогнутые, а листья блестят, как отполированная кожа. И каждый день в одно и то же время здесь шел дождь.

Когда идешь уже двенадцатую милю по горной дороге и половину этого пути держишься прямо, а половину – в полусогнутом состоянии, дождь кажется настоящим издевательством. С каждым шагом земля уходит из-под ног, ты цепляешься за корни, ветви, за что угодно, лишь бы двигаться дальше. Потом, в тот момент, когда тебе это меньше всего нужно, они начинают цепляться за тебя. Мы называли их «липучими растениями». Через пару дней пути все наши тела покрыли царапины и синяки от бесчисленных падений на узкой, скользкой дороге.

Мы обосновались в небольшой низине среди зарослей лавра, чтобы перегруппироваться. Солнце должно было зайти только через час, но здесь уже наступили глубокие сумерки. Когда мы остановились, ливень усилился – перед нами стояла стена дождя, и мы с трудом видели, что происходит на расстоянии нескольких футов. Струи воды стекали с козырьков фуражек и капюшонов плащей. Трудно оставаться неподвижным, когда сырость и холод начинают пробирать до костей.

– Пехота, не падать духом, – сказал Клифтон.

– Да, – отозвался Хернандес, – поговори у меня еще о пехоте. – Он хотел сказать шепотом, но стук дождя по листьям был таким сильным, что ему пришлось выкрикивать слова охрипшим голосом. Минуту я молчал, боясь, что если заговорю, то ослабею, сдамся холоду, боли и поскользнусь.

– Мы близко, – проговорил Джексон, – совсем близко.

– Тебе виднее. – Хернандес сидел на корточках под своим пончо. – Близко к чему?

– Если мы ничего не напутали, то «Альфа» укрепилась на этом холме. Это тот самый склон.

– Думаешь, мы на нужной горе?

Никто не ответил. Мне было интересно, пойдет ли дождь еще сильнее. В таком случае нам придется перемещаться вплавь.

– Слушайте, я не знаю, но если мы выбрали правильный курс... – Джексон стал рассматривать карту, но от нее было мало толку. С таким же успехом он мог бросить ее на дно озера и пытаться прочитать под водой.

– Эта дорога через пару сотен ярдов поворачивает налево и идет вдоль каменистого склона. «Альфа» должна находиться в нише, прямо над ним. Верно? – спросил Джексон. Двое из нас кивнули. – Но они... этот дождь... сейчас они, наверное, оказались под водопадом.

На секунду мы все призадумались. Никто не хотел признавать, что Джексон прав. А ведь он мог оказаться прав.

– Куда они направятся? – поинтересовался я.

– Откуда мне знать? Они, наверное, сами этого не знают.

– Они обойдут холм с другой стороны и вернутся на прежнее место, – предположил Хернандес.

– Ты думаешь, это возможно?

– Давайте пойдем за ними, – предложил Джексон, – в такой дождь, в такой темноте, если наши предположения верны, мы сможем застать их врасплох.

– Они, должно быть, ищут нас, – заметил Клифтон.

– Да, но они не заметят нас из-за дождя, – отозвался Джексон, – а все их приборы ночного видения наверняка вышли из строя.

– За это мы и любим дождь? – усмехнулся Хернандес, поднимая воротник обеими руками, словно надеясь остановить непрерывный поток воды, стекавшей по его коже.

– Еще как любим, черт возьми! – подтвердил я.

Я убедился, что Джексон – полный кретин. На самом деле я и раньше это знал, но мне очень хотелось, чтобы после нынешнего глупого броска во время ливня в этом убедились все, включая его самого. Он просто заигрался. Подобные вещи не входили в наше задание. Но все мы двинулись вперед. Рассредоточились по обе стороны от дороги и на секунду потеряли друг друга из вида. Клифтон превратился в неясный силуэт справа от меня. Джексон исчез слева. Мы двигались так медленно, что трудно было сказать, какое расстояние уже прошли. Старались идти параллельно тропе, но лишь смутно представляли себе, где она, благодаря тем редким моментам, когда немного утихал дождь. Казалось, он шел в определенном ритме, как будто небо выливало на нас воду, затем немного выжидало и выливало новую порцию. Чем ближе мы подбирались к холму, тем круче становился склон, и теперь не только «Альфе» приходилось перемещаться ползком. Если там вообще была «Альфа».

Холод подобрался к моим плечам, спине и шее, пополз по позвоночнику, проник мне под ребра. Ноги ныли, правую лодыжку, которую я постоянно растягивал в детстве и которая никогда не была крепкой, начало сводить судорогой. Но я двигался вперед. «Сосредоточься, – убеждал я себя, повторяя это слово сквозь зубы, чувствуя, как твердеют мускулы на лице, – держись». Огромное поваленное дерево перегородило путь. Надо было повернуть направо и попытаться обойти его. Но приказ запрещал сворачивать с пути. Я посмотрел назад, чтобы увидеть остальных, но из-за темноты и дождя не мог рассмотреть Клифтона. Я вообще никого не видел. Джексон тоже пропал. Я прислушался. Ничего, кроме шума падающего на листья дождя. Я стал ощупывать покрытую мхом кору. Дерево прогнило так сильно, что кора распадалась у меня под пальцами, как мокрая бумага. По моим представлениям, оно было около семи футов толщиной, и я не представлял, как через него перебраться. Я медленно двигался вдоль ствола, пока не нащупал обломок ветви, достаточно прочный, чтобы на него можно было опереться. Но даже поставив на него ногу, я не мог найти еще одну точку опоры среди мокрого мха и древесины. Достал свой армейский нож и использовал его как ледоруб, прокладывая путь сквозь зеленую скользкую крону дерева.

На мгновение дождь прекратился. Я продолжал вбивать лезвие в прогнившую древесину, что-то бормоча себе под нос, а в лесу вдруг стало совсем тихо. Я замер, прислушиваясь, и услышал стук капель, падающих с листьев. И больше ничего. А потом увидел, что на меня надвигается новая стена воды. Как будто Господь Бог поливал деревья огромной лейкой. Это была бешеная атака дождя. Я все еще сидел на поваленном дереве и стал потихоньку соскальзывать на другую сторону, чтобы затем пробраться сквозь жидкий кустарник по направлению к конечной цели.

Неожиданно кто-то схватил меня за голову и дернул назад так быстро и резко, что я ничего не успел понять. Тупой край лезвия ножа едва не придушил меня, я затих.

– Ты – покойник, – прошептал кто-то мне на ухо. В этом тихом голосе не ощущалось гнева. Лишь немного волнения, которое невозможно скрыть. Я сидел не двигаясь. Солдат из «Альфы» исчез в темноте за стеной дождя прежде, чем я успел запомнить его приметы, за исключением того, что у него не было ранца. Чернокожий, одетый в зеленую футболку и камуфляжные брюки, он двигался очень быстро.

* * *

– Ладно, парни, вы, наверное, думаете, что я буду читать очередную лекцию, но запомните, вам лучше внимательно смотреть на то, что я вам показываю, если хотите выжить.

Мы старались сохранять серьезность, этот сержант, рядом с которым стояли маленькие банки, вызывал смех и ужас одновременно. Он стоял на кузове грузовика, а мы расположились на лужайке внизу. Мы приступали к новому этапу тренировок, которые должны были проходить в болотах северной Флориды, и он инструктировал нас по поводу змей, скорпионов и пауков.

– Слушайте, мужики... женщин тут нет? Нет. Значит, так, ребята, сегодня утром вы отправитесь в «ядовитую столицу Америки». Все, что ползает, летает, плавает, может прыгнуть на вас, пока вы идете, или подползти к вам, пока вы спите. Здесь, в Эглине, этим тварям нет счета.

Он рассказывал нам о водяном щитоморднике, мокассиновой змее, древесной гремучей змее, которая может быть толщиной в человеческую руку; о коралловых змеях – этих тихих, ярких, маленьких змейках.

– Если они укусят вас, вы почти ничего не почувствуете. Место укуса слегка онемеет. Затем яд начнет действовать на вашу нервную систему. Возможно, кожа станет особенно чувствительной, возможно, яркий свет станет причинять вам боль, сердце начнет биться очень быстро, и неизвестно, что с вами произойдет: может, вы ослепнете, может, обделаетесь. Трудно сказать, что случится, главное, как можно быстрее распознать, что именно вас укусило, иначе все кончится очень плохо.

– Извините, сэр?

– Да, сэр.

– Что нам делать, если это случится?

– Ждать медицинской помощи. Мы еще поговорим об этом.

Я слышал, как Клифтон бормочет себе под нос, и слегка толкнул его локтем.

– А если помощь не успеет до меня добраться? – прошептал он.

О скорпионах сержант говорил мало. Возможно, считал, что у них достаточно запоминающийся внешний вид. Мы с облегчением вздохнули, когда узнали, что, возможно, и не умрем от жала скорпиона. Очевидно, сержанту было скучно о них рассказывать.

Когда слушаешь подобные лекции, начинаешь понимать, что встречаются врачи, которые просто повторяют то, что необходимо, а бывают люди заинтересованные, у которых имеются свои любимые темы. Было ясно, что этот сержант любил пауков. Он показал нам тарантула, такого здорового, что вполне мог съесть воробья.

– Однажды утром вы можете проснуться и увидеть, как эта тварь ползет по вашему лицу. Не пугайтесь. Это не Голливуд. Просто возьмите его и, если хотите, положите в карман. Это произведет впечатление на ваших друзей. Я не говорю, что он не станет вас кусать. Но и серьезного вреда тарантул не причинит.

А вот это, – он показал банку, в которой находилось нечто, похожее на большую черную виноградину на ножках, – вот это уже серьезно. Черная вдова. Посмотрите поближе. Ее не спутаешь ни с одной другой восьминогой тварью, и, поверьте, если она укусит, вам будет очень плохо.

Я никогда не видел ничего подобного и смотрел как зачарованный. В детстве все слышали о черных вдовах. Дети пугают друг друга страшными историями об этих совершенных частичках зла, черных, как космос, с красным узором в виде песочных часов на брюшке. Почему они черные? Откуда такой неестественно-красный узор? Им не нужна маскировка. Они просто сидят, злобные и чуждые, выжидая удобного момента, чтобы тебя убить.

– На коже могут появиться две крошечные красные точки, но, возможно, вы ничего не почувствуете. Через несколько минут укушенное место начинает распухать. Потом – судорога. Боль, от которой хочется кричать. Мускулы твердеют. Иногда возникает эрекция – да, и она не проходит. Ваш пенис распухает, вы не можете мочиться. Чувствуете озноб, появляется сыпь, мускулы скручиваются узлом, и, если повезет, вы успеете добраться до места, где вам дадут сыворотку. Ее нет в ваших ранцах. Поэтому, если вы невезучие, то самый лучший способ справиться с этой ситуацией – всегда быть начеку.

– Ты, – послышался шепот позади меня, – ты – один из моих трупаков.

Я слегка повернул голову и увидел черного солдата, но не заметил в нем ничего примечательного – почти такого же роста, как и я, но более мускулистый. Я ожидал, что он улыбнется, но его лицо ничего не выражало.

– Около большого дерева. Позавчера, – сказал он.

– "Альфа"?

– Точно.

– Коричневый паук-отшельник, – пояснил сержант, доставая бутылку с маленьким съежившимся пауком, похожим на обычного паука, который прячется в пыльном углу сарая. – Самый опасный паук в Эглине. Если он укусит вас, возможно, вы сразу и не умрете, но будете жалеть, что этого не произошло. Место вокруг укуса становится бледным, вы чувствуете резкую боль или жжение. Затем на этом месте происходит кровоизлияние под кожу, возникает нагноение, легко подцепить какую-нибудь заразу. Возможно внутреннее кровотечение, конвульсии, сердечно-сосудистый коллапс. Смерть. Так что пусть тарантул и выглядит большим, страшным и волосатым, но он не причинит серьезного вреда. Черная вдова смертельно опасна, но вы сразу распознаете ее, как только увидите. А вот коричневый паук-отшельник, который прячется в сухих местах, где вы можете остановиться на привал или ночлег, по моему скромному мнению, опаснее всех их, вместе взятых, потому что вы не обратите на него внимания. Вопросы есть?

Я хотел задать вопрос солдату, стоявшему позади меня, но, когда обернулся, он уже ушел. Я не стал искать этого человека. Просто чувствовал, что начинаю ненавидеть его, и мысль о том, что именно этого он и хотел добиться, не особенно меня утешала.

* * *

В болотах около военно-воздушной базы в Эглине я видел много змей, чаще всего водяных щитомордников. Мы по пять, шесть иногда восемь часов в сутки пробирались между торчащими из воды кипарисовыми пнями, перешагивали через них, обходили, а иногда шли прямо по ним. Они вонзались в нас, ставили подножки, мы часто спотыкались о них. Иногда замечали щитомордников, которые скользили к нам по черной глади воды, а затем продолжали свой путь мимо застывших от ужаса людей. Вскоре мы перестали их пугаться.

В первую ночь мы проверяли, чтобы под ногами не оказалось скорпионов и коричневые пауки-отшельники не прятались на выбранном для ночлега месте. Может, они скрывались где-то поблизости. По крайней мере нас никто не кусал, кроме москитов или чиггеров. Ко второй ночи мы были уже так искусаны, что нам было все равно.

Эглин находился в болотистой части Флориды, области, расположенной между городами Найсвилль, Валпарейзо и Багдад. Сырой маленький ад. Мы провели здесь шестнадцать дней и начали буквально гнить заживо. Когда попадаешь сюда, то думаешь, что тебе удастся пройти, не замочив ноги. Но через некоторое время понимаешь, что ничего не выйдет. Резина штанов натирает задницу, москиты и комары облепляют лицо, пот льется по всему телу и застывает коркой в паху, так что вскоре все твои иллюзии рассеиваются и ты с наслаждением погружаешь ноги в прохладную воду, как только появляется удобный случай. Потом кожа на ступнях белеет и сморщивается, а мозоли, которые ты набил во время тренировок, бега и строевой подготовки, начинают отслаиваться.

Мой мозг стал вытворять со мной странные шутки. Однажды днем я увидел на маленьком холмике посередине болота гроздья цветов – не обычные болотные кувшинки, а маргаритки, причем того сорта, который можно найти только в цветочных магазинах. Я подумал: «Как они прекрасны и почему оказались здесь?» Потом цветы исчезли. А я продолжал смотреть на то место, где они только что были. И они появились снова. Но мне не хотелось дотрагиваться до них, потому что я знал, что это – только видение.

– Потерял что-то? – Хернандес увидел, как я шарю рукой в воздухе, словно пытаюсь дотянуться до несуществующих цветов.

К утру двенадцатого дня неожиданно похолодало, мы все продрогли во сне и проснулись очень рано. Клифтон сел, протер глаза. Я посветил фонариком в его сторону и заметил нечто похожее на складку на земле под ним.

– Не двигайся, – быстро прошептал я. Он послушался. – Встань и... не оглядывайся, пока не сделаешь пару шагов вперед.

Мокассиновая змея заползла под него, пока он спал, и пригрелась там, а он так вымотался за день, что даже не ворочался во сне. Я испугался за него, сердце бешено колотилось. Когда я понял, что он заметил змею, то облегченно вздохнул.

* * *

– По-моему, нам не все рассказали об этом месте, – предположил Хернандес после первого ночного марш-броска в пустыне неподалеку от полигона Дагвей-Прувинг, Граунд, штат Юта.

– Мне достаточно того, что я уже знаю, – ответил я, – мои ноги раздулись, как гамбургер. Я так устал, что у меня начались галлюцинации. Мой желудок свернулся в трубочку, и я не знаю, то ли я свалюсь от гриппа, то ли от синяков, то ли меня прикончит один из этих химических реагентов. А как ты себя чувствуешь?

– Точно так же... об этом я и хотел поговорить. Мне кажется, здесь что-то есть... ты меня понимаешь? Думаю, они здесь не все очистили. А я даже не смогу воспользоваться противоядием, потому что не знаю, какое из них поможет.

– Я пошутил. Прибор показывает, что здесь чисто.

– Да. Но может, они его специально так настроили.

– Брось. Не забивай себе голову.

– А как насчет биологического оружия? Этой, как ее... сибирской язвы? Или среднеазиатской лихорадки? Вот черт.

– Заткнись.

– А вдруг здесь летают маленькие споры сибирской язвы? Просто остатки? Тебе нужно только вдохнуть одну из них. И все. Стопроцентная смерть.

– Хватит нести чушь. Мы здесь, мы не можем выбраться отсюда, и нам не станет легче, если мы начнем сходить с ума.

После этого мы не разговаривали. Возможно, просто боялись.

Была середина лета, но мы находились на высоте шесть тысяч футов, где воздух холодный и бодрящий, а солнечный свет рассекает его острыми лучами. По ночам черное небо усеивали звезды, сиявшие ярко, как в планетарии, но теперь, когда я мог лечь на спину и посмотреть на них, некоторые уже исчезли с первыми проблесками рассвета. Вскоре на небе останутся только планеты и серебряная луна, а потом взойдет солнце. Я никак не мог уснуть. Как ни старался сосредоточиться на звездах, в голове крутились обрывки фраз, которые я слышал на лекциях о химической войне.

Мне казалось, что ночь – идеальное время для химической атаки. Спокойная прохладная ночь с легким ветерком. Отличное время для убийства. Солнце разрушает большинство химических реагентов. Солнечный свет на шестьдесят процентов снижает эффективность действия нервно-паралитического газа. Сильный ветер может переносить смертельные дозы отравляющего газа на сотни миль, но его действие непредсказуемо. Ветер способен развеять газ. Другое дело, если все происходит тихо под покровом ночи... какой здесь мог быть газ? Что они испытывали в Дагвее в шестидесятых? Что? Нам давали только самую поверхностную информацию. Иприт и газ кожно-нарывного действия – любимое средство русских. Они заставляют тебя корчиться от боли, твоя кожа начинает облезать, как покрытый солью слизняк. Их называли «изнуряющими реагентами». Они не обязательно убивают, но быстро лишают дееспособности, первым делом уничтожая глаза.

Затем следовали реагенты, которые мы считали смертельными: газ удушающего действия вроде фосгена, страшного убийцы времен Первой мировой войны, который вызывал отек легких; кровавый газ, изготовленный на основе цианида, который вызывает сильнейшие конвульсии, прежде чем человек умирает от удушья.

Ночь была лучшим временем для их применения.

Я никогда не умел распознавать планеты, за исключением тех, о которых знал. Венера. Марс. Любовь и война. Серебристо-голубая и красная. По крайней мере так говорили, но мне казалось, что я просто представляю себе эти цвета.

Некоторые разновидности нервно-паралитического газа имели странные, почти мистические названия, например табун или соман. Другие назывались холодными, техническими словами, как модели машин, – ЦМПФ, или ВР-55, или В-ИКС. Это было изощренное оружие. Формула составлялась таким образом, что в одном случае смертоносный эффект сохранялся в течение двадцати минут, а в другом – до двух тысяч семисот часов. Возможно, в случае войны нервно-паралитический газ не собирались применять на передовых, потому что он представлял опасность не только для врагов. Его разрабатывали, чтобы использовать против внутренних войск, на аэродромах и, хотя никто не говорил об этом прямо, против мирного населения. Это было самое страшное химическое оружие. Чтобы умереть от подобных реагентов, не нужно даже вдыхать их. Достаточно соприкоснуться с ними, что может произойти в любой момент. Их нельзя увидеть, они не имеют запаха. Люди просто мгновенно падают замертво, как жертвы чумы в библейских сказаниях, даже не зная, что их убило.

В лучшие времена Дагвея наши американские ученые заряжали этими реагентами ракеты и артиллерийские снаряды. Их распыляли, как инсектициды, с помощью самолетов, пропитывая эту забытую Богом землю песков, москитов, ящериц-ядозубов и змей самыми зловещими компонентами, которые только могли изобрести, в полной уверенности, что русские придумают нечто более ужасное. Американцы много экспериментировали с системами замедленного действия, устройствами вроде мин, которые срабатывают, когда враг проникает на наши позиции. Возможно, некоторые из этих забытых или неправильно установленных мин все еще находились здесь...

Но я не хотел об этом думать. «Клянусь, что добровольно вступаю...» – я стал повторять про себя текст присяги, но это не помогало. Мысли все время возвращались к газу. Теперь они послали сюда рейнджеров на тренировку, наши ноги ободраны, распухли и кровоточат после путешествия по болотам. Нервная система перегружена от усталости и долгого, утомительного пути в спецодежде МОПП-4, напичканной защитными средствами от химического, биологического и ядерного оружия: прорезиненной тканью, подкладкой с активированным углем, капюшонами и, конечно, противогазами и запечатанными бутылками с соломинками, через которые мы пили воду, как огромные мухи, сосущие нектар из цветков. Иногда мы пересекали тот же самый участок в МОПП-0 – облегченной униформе. Снимали маски и костюмы, у нас не было никаких средств защиты, кроме маленьких аптечек с сывороткой. Но мы не имели права пользоваться ею, пока у нас не начнутся судороги. Интересно, мы должны проходить здесь обучение или на нас ставят опыты? Испытывают новые костюмы, а также смотрят, какой эффект окажут на нас химикаты через несколько лет? Кто знает? Каждый чувствовал здесь какой-то подвох. И даже если на самом деле все было в порядке, нам все равно казалось, что это не так. В этом заключается особенность ведения химической и биологической войны, ты начинаешь сходить с ума, просто думая обо всем этом.

Самое время оправиться. Я тихо пробрался к низкому холмику недалеко от лагеря и выкопал ножом небольшую ямку. Сидя на корточках и оглядываясь по сторонам в сером предрассветном полумраке, я заметил еще одного солдата. Он был черный, я не мог хорошенько рассмотреть его лицо, а он если и заметил меня, то не подал виду. Сначала я подумал, что он пришел сюда затем же, что и я, но потом увидел, что он снимает ботинки. Я закончил свое дело и осмотрелся. Он поливал себя водой из фляги, ополаскивал руки, умывал лицо, тер за ушами и даже вымыл ноги. Наверное, тоже думал о химикатах и пытался их смыть. Затем солдат встал, положив руки на грудь, его голова была опущена вниз, он стал похож на лежащего в гробу покойника. Это не было процедурой обеззараживания. Я не мог понять, что он делает, и оставался в тени, наблюдая. Он стоял лицом к солнцу, первые лучи которого уже забрезжили на востоке. Потом опустился на колени и прижался лбом к земле.

«Проклятие, – подумал я. – Будь я проклят!» Мне стало смешно. Я начал приближаться к нему. Утро стояло тихое, как вода в пруду, и мне приходилось соблюдать осторожность. Было слышно, как трутся друг о друга мои штанины. В ушах стоял шорох расползающегося под ногами песка. Подойдя ближе, я смог рассмотреть лицо солдата. Это был он. Альфа. Его глаза были закрыты, он стоял на коленях, и голова касалась камня на земле. Он что-то бормотал, задрав вверх задницу. Можно было запросто подойти к нему и приставить нож к горлу, как он сделал это со мной. Но я не стал доставать нож. Первый раз я стал свидетелем этого зрелища, похожего на странный и смешной спектакль. Я помнил, как в документальных фильмах о путешествиях и в старых мультиках, которые крутили по воскресеньям утром, показывали ритуал молитвы. И мне показалось, что это неподходящее время для мести.

Он снова поднялся, некоторое время стоял неподвижно, затем слегка потряс головой, словно пробуждаясь от глубокого сна. Не глядя в мою сторону, он вдруг заговорил со мной.

– Знаешь, почему я вычислил тебя в Джорджии?

– По звуку? Ты слышал, как я переползал через дерево.

– Нет, солдат. По запаху. – Он повернулся ко мне. Его глаза, казавшиеся ясными и чистыми в лучах рассвета, были полны злобы, которую я не мог объяснить. – Запаху белого дьявола.

Он ушел, а я остался. Я слишком устал, чтобы двигаться, и был чересчур удивлен, чтобы ответить ему. Он скрылся за маленькой дюной, и тут я обнаружил, что в руке у меня пригоршня песка. Костяшки пальцев побелели. Странное ощущение – ты испытываешь удивление и страх, твое тело будто завязано в узел, но при этом мозг реально оценивает ситуацию. Я посмотрел на стиснутый кулак и разжал его. Песчинки посыпались сквозь пальцы, как время.

Глава 3

На базе Хантер-Филд, неподалеку от Саванны, я вел на удивление спокойную жизнь. Развивал свои лидерские качества, способность к выживанию, навыки убийства, влюбился и даже думал обзавестись семьей. Армия помогла мне упорядочить жизнь, пусть даже не так, как я ожидал.

В первый год службы – это случилось как раз на болотах в Эглине – однажды ночью меня посетила мысль, благодаря которой я выдержал все испытания. Она не покидала меня и во время похода в Дагвей и наконец оформилась как нечто загадочное, но дающее мне власть над собой. В подчинении – сила. В те дни я верил в эту формулу, она стала чем-то вроде сделки, которую я заключил со своей душой. Я как будто перестал быть самим собой. Сосредоточился на этой мысли и руководствовался ею, повторял ее про себя, словно собирался с ее помощью войти в транс, убеждая себя, что можно подчиняться и при этом оставаться сильным. Обычно мне это помогало. Я оставался верен долгу и однажды выбранному пути. Я понимал, что если буду вести себя в армии так же, как в Уэстфилде: отвечать на оскорбления, реальные или вымышленные, говорить людям все, что я о них думаю, то здесь со мной никто не станет церемониться. Да мне и не хотелось этого делать. Особенно когда я стал рейнджером.

Я хотел стереть свое прошлое и начать совершенно новую жизнь. Стать независимым от всего, что знал: от матери, от сестер, от воспоминаний об отце, от унылых супермаркетов и дворов. Но я не знал точно, каким я хочу быть. Определенно рейнджером. Возможно, когда-нибудь я стану офицером, хотя не мог себе этого представить. Но я точно определил, что для меня неприемлемо. В то время я научился идти на уступки, позволил миру, в который я вступил, переделать меня. Научился не только выполнять приказы, но и понимать их, терпеть, классифицировать, усваивать и даже каким-то странным способом получать притом удовольствие. Со временем я стал восхищаться самой дисциплиной и чувствовал, что иногда превращаюсь в механизм.

Под конец третьего года службы, когда мы базировались в Хантере, мне стало намного легче – я уже мог выживать в любых условиях и убивать автоматически.

Чтобы выполнять работу подрывника (тогда это была моя специализация), необходимо иметь чувство юмора. Ты должен знать, как взорвать врага и не позволить ему сделать с тобой то же самое. Сама работа не требует особой мыслительной деятельности, как почти все, что делают в армии. Способ установки противопехотных мин у обочины дороги больше зависит от типа взрывного устройства. Любой дурак сможет прочитать о направлении взрывной волны, вычислить тип взрыва и установить детонатор. Для закрепления натяжной проволоки используются бельевые прищепки или пластиковые ложки. Ничего экзотического. Главное – точно расположить мину и хорошо замаскировать ее. Ты хочешь обмануть и уничтожить врага, который знает это место так же хорошо, как и ты. В этой смертельной игре нужно постоянно думать о том, что он умнее, изобретательнее и целеустремленнее тебя. Если в это поверить, всегда будет стимул думать головой. Постоянный легкий страх помогает прожить дольше. Если ошибешься хотя бы однажды, как любил говорить один из моих инструкторов, от тебя останется только розовый дымок. Конечно, ты можешь относиться к своей работе предельно серьезно. Но в таком случае ты умрешь гораздо раньше. Ты должен быть раскрепощен. И при этом всегда оставаться начеку. А чтобы это получилось, главное – уметь смеяться.

А еще мне стало легче потому, что я встретил Джози.

* * *

База была достойным местом для житья, к тому же мне нравился юг с его медлительностью и неторопливостью. Даже теперь, когда я вижу испанский бородатый мох и виргинские дубы, пальметто и осоку, испытываю странное волнение, смешанное ощущение надежности родного дома и трепета перед началом битвы. Мы много проползли по этому серому песку и красной глине, прячась среди листьев и зарываясь в сосновые иголки, закаляя наши тела, стараясь, оттачивая дисциплину, притворяясь мертвыми. А потом мы отдыхали – на пляже, в лодках, иногда в клубе для военнослужащих. Но после того, как я встретил Джози, другие женщины и развлечения перестали интересовать меня.

Впервые я увидел ее около заправки. Я обзавелся старой «новой», которую купил в Беннинге за восемьсот долларов. Тем душным июньским днем, в воскресенье, я с трудом доехал на ней до станции Файна неподалеку от базы Хантер, после чего она заглохла. Поблизости никого не было. Даже мойка машин оказалась закрыта. Я попытался починить машину самостоятельно, но двигатель лишь кашлял и плевался, хрипел и ворчал, а я как дурак торчал на солнцепеке, не зная, что предпринять. Солнце жгло мне спину сквозь рубашку, капли пота собирались в уголках глаз, и когда я стирал их, то размазывал масло по переносице. Чувствуя себя совершеннейшим грязнулей, я поднял голову и увидел ее. Она пила пепси и улыбалась. Джози стояла, опершись о крыло своего старого «триумфа» с откидным верхом, напротив автомастерской «Роуд-Саванна» – маленького кладбища старых автомобилей с проржавелыми «альфами» и «эм-джи», которая, судя по всему, тоже была закрыта.

– Помощь не нужна? – крикнула Джози.

Я снова посмотрел на нее, уверенный, что она обращается ко мне. Кровь прилила к лицу, но я не решался вылезти из-под капота. До ее появления я чувствовал себя совершенно беспомощным, теперь – еще и смущенным. Она подошла и встала позади меня, по-прежнему потягивая пепси. Я оказался в ловушке.

– Похоже, здесь все закрыто, – произнесла она. – Ничего удивительного, сегодня же воскресенье. Хотя иногда Джим Боб работает по нечетным дням. Тебе точно не нужна помощь?

Я понял, что веду себя глупо.

– Я плохо разбираюсь в механике, не подскажете, что мне делать?

– Хмммм, – протянула она, взяла распределитель зажигания и слегка согнула его. – Попробуй теперь.

Методом проб и ошибок мы приступили к ремонту. Уверен, Джози понимала, что это был своеобразный, вкрадчивый ритуал ухаживания под звуки вращающегося двигателя и запах бензина. Конечно, так все и было, но я осознал это только сейчас, много лет спустя. Да, все так и было.

Я не мог оторвать глаз от ее рук. Мне понравилось ее доброжелательное лицо и мягкий взгляд карих глаз. Короткие джинсы обтягивали ее стройные бедра, а груди свободно вздымались под рубашкой, но я старался не смотреть на них. У нее были густые золотисто-каштановые волосы, мне нравилось перебирать их пальцами, чувствовать их запах, когда она спала рядом со мной. Но в первый день, в первый час именно ее руки с длинными, тонкими пальцами произвели на меня особое впечатление. В грязном дымящемся аду, в который превратился двигатель моего «шевроле», они казались ангелами.

– Слушай, ты мне так помогла. Теперь я должен угостить тебя обедом, – обратился я к ней.

– Не стоит, я уже договорилась встретиться сегодня кое с кем.

– Тогда я куплю тебе попить, или мороженого, или еще чего-нибудь. Может, «Жареный цыпленок» сейчас открыт.

– Я выпила бы сладкого чая. Но только не в «Жареном цыпленке».

– А где ты хочешь?

Она улыбнулась и промолчала. Потом ее лицо стало очень серьезным, она посмотрела мне в глаза, но по-прежнему не проронила ни слова.

– Я плохо знаю город, – признался я. – Давай лучше я поеду за тобой.

Мы выехали из Саванны.

Я думал, что мы остановимся где-нибудь неподалеку. Но когда мы свернули с Деренне на Аберкорн, она помчалась по дороге так, словно пыталась уйти от погони, и я последовал за ней, насколько это было возможно на моей «нове». Старое корыто трещало, скрипело и ворчало. Я удивлялся, почему не оставил «нову» на станции и не сел к ней в машину, не попросил подвезти. Возможно, потому, что она сама не предложила мне этого.

Мы направлялись на юг, и каждый раз, когда я думал, что она остановится, мы ехали все дальше, мимо поликлиник, ломбардов, супермаркетов. Позади остались ресторанчики «Тако-Белл», «Пицца Крестного отца», «Кеттл». Мы ехали к ней домой? Эта мысль взволновала меня. Когда мы выехали в район Сад английских дубов, я подумал, что, поскольку у нее английская машина, она может остановиться здесь. Но нет. Не остановилась она и в районе Тимберленд и в Спениш-Вилла. Когда мы затормозили около светофора, она улыбнулась мне, а потом сорвалась с места прежде, чем я успел задать ей вопрос. Миновали шоссе Ай-95 и поехали дальше. Когда мы были милях в пятнадцати от Хантера, я подумал, что, возможно, она пытается оторваться. Мне не удавалось догнать ее. Только не на своей «нове». Неожиданно Джози свернула с шоссе на боковую дорогу, где асфальт вздымался как гребень, и направилась на восток сквозь сосновый лес и маленькие болотца. Я неотступно следовал за ней.

Если бы нам пришлось ехать на край земли, я не раздумывая последовал бы за ее «триумфом». Ветер завил волосы Джози в кудряшки и узелки, она часто убирала с руля обе руки и скручивала волосы в пучок, чтобы успокоиться. Солнце клонилось к горизонту, в его мягких лучах лицо Джози, когда она оглядывалась через плечо, казалось мне волнующим и загадочным, как и все, что окружало меня в тот момент.

Она остановилась рядом с магазином для рыболовов около маленького пруда. Это место было мне совершенно незнакомо.

Я увидел длинный деревянный причал, где можно было половить окуня, и магазин работал по воскресеньям. Там продавались удочки с катушками для спиннинга, бамбуковые удочки с поплавками, охотничьи ножи и сети, тренажеры и венские колбаски, маринованные яйца и содовая со вкусом шоколада, а при желании можно было купить пиво в упаковках по шесть банок и патроны для дробовика. В старом холодильнике за прилавком хранились большие пластиковые кружки с чаем.

Чай оказался очень сладким, с кусочками лимона. Я до сих пор помню его вкус.

Над прудом стояла легкая летняя дымка. Сумерки были голубовато-серыми, но вода, покрытая рябью от играющих рыбок и скользящих по ее поверхности водомерок, сияла в последних розовых лучах солнца.

– Какое замечательное место, – заметил я.

– Одобряешь?

– Что? Одобряю ли я? – Я лег на мосток, посмотрел на первые звезды и вдохнул летний воздух. – Мне здесь просто нравится.

– Я рада.

О чем мы говорили? Немного о погоде. О том, как жарко, но хорошо. О наших машинах, хотя они нас не особенно интересовали.

– Я... тебе, наверное, кажется все это странным?

Она лишь хмыкнула в ответ.

– Я вдруг почувствовал себя таким счастливым, что трудно передать словами. Я просто счастлив, что сейчас здесь, пью этот чай. Счастлив, что встретил тебя и что мы сейчас вместе. Серьезно. Я ничего не знаю о тебе, за исключением того, что ты немного разбираешься в машинах, знаешь эти места, и ты красива, и... я просто счастлив быть здесь, с тобой. Сейчас... я знаю, это звучит ну ужасно банально... но мне кажется, что это самое прекрасное место на свете.

Все это было правдой, но я не мог поверить, что чувствую и говорю это. Иногда ты не можешь найти нужных слов. А иногда нужные слова оказываются неправильными. Но я говорил именно то, что чувствовал. Джози наклонилась и поцеловала меня. Я вдруг ощутил себя на много лет моложе, как будто мы маленькие дети, устроившие свидание понарошку. Мне нравилось это ощущение.

– Ты из Саванны?

– Хайнсвилль, – ответила она. – Наверное, ребята из форта Стюарт называют его «Хутервиль».

Я покраснел.

– Папа говорит, что наша семья жила здесь со времен Оглторпа, когда только возникли Хайнсвилль, Саванна и Си-Айленд. Но сейчас с этим мало кто считается. А ты?

– Я из Канзаса. Мой город рядом с границей Оклахомы.

– Как тебе в армии?

– Самое то. Ты здесь выросла? Училась?

Она сказала, что учиться ездила в другие города: сначала в Атланту, потом пару лет провела в колледже рядом с Вашингтоном, но теперь вернулась на лето, а может, и на более долгий срок.

– Я думаю поработать у моего отца, он занимается производством бумаги. А в колледже Маунт-Вернон об этом бизнесе не особенно много узнаешь.

– Ты не хочешь уехать отсюда?

– Уехать? – Она потягивала чай. – Да я только приехала. Я давно здесь не была, и мне очень хотелось вернуться.

– Наверное, из-за друзей и...

– Из-за этих мест. Большая часть Саванны располагается в низменности. Это ни для кого не секрет. Но эти земли, эти маленькие прудики, все эти места, я люблю их. Это мой дом. Разве ты не чувствуешь то же самое по отношению к своему дому?

– Не так сильно. Мой дом – армия.

– Тебе, наверное, приходится тяжело.

– Иногда. Слушай... ты ведь не считаешь глупым то, что я сказал тебе пару минут назад?

– Нет, нет. Это очень мило с твоей стороны. Не думала, что парень с базы может оказаться таким приятным человеком. Наверное, ты очень одинок. Почему ты улыбаешься?

– Только не сейчас. Ты поедешь на ту встречу?

– Угу.

– Может, встретимся на следующей неделе?

– Посмотрим. – Она допила чай и встала. – Нам пора.

– Наверное, это звучит глупо, если я спрошу... тебе понравился сегодняшний день?

– Мне понравилась твоя машина. У папы была такая же, она стояла в одном из сараев на ферме. Мы играли в ней, когда она сломалась. Это единственная машина, которую я знаю, кроме «триумфа». Так что, возможно, я немного рисовалась перед тобой. И еще мне понравился ты. Я не знаю никого с базы. Отцу редко приходится иметь дело с военными, мы стараемся держаться от них подальше. Но ты показался мне таким простым. Таким спокойным.

– Я вкалываю как проклятый целую неделю. Иногда нужно и расслабиться.

– Как интересно. – Она стояла около дверцы машины. Мне захотелось схватить ее, сорвать ее и свою одежду и заняться с ней любовью прямо на капоте, или на виниловых сиденьях, или на траве и гравии. Но она держала меня на дистанции. Контролировала. И мы всего лишь поцеловались. Медленно, очень медленно, так, что я почувствовал, какие у нее мягкие губы, и перехватил ее дыхание своим. Я прикоснулся к ее шее, затем – к затылку, и мои пальцы утонули в густых волосах. Я прижал ее к себе, чувствуя своей грудью ее грудь, и едва не сошел с ума.

– Мне нужно ехать. – Она прижала кончики своих пальцев к моим губам.

– О Господи...

– Завтра я буду в офисе. Позвони мне. Бумажная фабрика Ранкина. Спросишь офис Тайлера Ранкина.

Обратный путь в Хантер-Филд был долгим. Она ехала быстро и знала дорогу. Я не знал. Потом она повернула на север, а я – на юг. Она небрежно собрала волосы, положила руки на руль и исчезла из виду. Когда я въехал в город, то чувствовал себя совсем одиноким. Я понял, что влюбился.

Я сидел в машине на темной парковке.

– Пора начать жить по-настоящему, – сказал я себе.

* * *

Не знаю, понимал ли я когда-нибудь Джози, хотя очень старался. Мы часто ссорились. Срывались друг на друге. Ее интересы оставляли меня совершенно равнодушным. Она задавала вопросы, на которые мне не хотелось отвечать. Я был просто не в состоянии уделять ей столько времени, внимания и заботы, сколько она требовала. Но я старался.

«Расскажи мне о своих бабушках и дедушках», – попросила она однажды октябрьским днем, когда мы сидели на широком деревянном крыльце в доме ее отца. У Джози был свой домик на другом конце участка, очень скромный. Наверное, когда-то он принадлежал испольщикам, но мать Джози обставила его со вкусом. Там было всего две комнаты и небольшой, посыпанный песком дворик в тени двух дубов. Но по воскресеньям мы обедали в большом доме и теперь отдыхали после трапезы. Ее отец и дядя уехали осматривать земельный участок, который они хотели приобрести. Мать и тетя остались наверху. Их голоса доносились до меня через окна спальни, но я не мог разобрать, о чем они говорили, да и не пытался. Наверное, точно так же ребенок слышит голоса людей, находясь в утробе матери.

– Я мало о них знаю. Мистер и миссис Куртовиц, мистер и миссис Юнковиц. Я никогда не видел их. Даже не получал поздравительных открыток.

– Как грустно.

– Не очень, если особенно не задумываться. Давай не будем об этом.

– Неужели тебе не хотелось встретиться с ними?

– И о чем бы я с ними говорил? Смогли бы мы вообще поговорить? Думаешь, они знают английский?

– Может, кто-то из них и знает.

– Сомневаюсь.

– Ты ведь ничего от меня не скрываешь?

– Нет. Но и рассказывать мне особенно нечего.

– Ты не хочешь отвезти меня в Канзас и познакомить с твоей мамой?

– Когда-нибудь мы туда съездим.

– Может, после Рождества?

– Может быть. А может, и вообще не поедем.

– Курт!

– Что?

– Курт, тебе нужна мать. Тебе нужна семья.

– Посмотри на жеребят, которые резвятся в загоне.

– Курт!

– Перестань.

– Курт, ты хочешь детей? Хочешь, чтобы у тебя были внуки?

Я сел на большой плетеный стул, чувствуя, как у меня защипали глаза от неожиданно навернувшихся слез, и отвернулся.

– Курт, поговори со мной.

Но я не мог. Единственное, что я сумел сделать, это покачать головой. Потом я стал говорить очень медленно и вдумчиво.

– Ты знаешь, что я люблю тебя.

– Да, – спокойно откликнулась она.

– Ты можешь сказать, что любишь меня?

– Я люблю тебя.

– Почему?

– Это глупо.

– Совсем нет. По крайней мере я так не считаю. Потому что... я знаю, за что люблю тебя. У меня много причин, и я знаю их все. Но я не представляю, за что ты любишь меня.

– Но...

– Дай мне закончить. Пожалуйста... я прошу тебя...

Я чувствовал, что совершу сейчас ужасную ошибку. Инстинкт самосохранения подсказывал мне немедленно заткнуться, но я не мог.

– Я полюбил тебя, – продолжал я, – с первого дня, когда увидел этим летом, когда я ничего о тебе не знал... и все, что я узнавал потом, только укрепляло мою любовь к тебе. И не только к тебе. А ко всему, что тебя окружает, ко всему, что с тобой связано. Я полюбил твоих родителей. Твой дом. Твоего дядю, кузенов и твою подругу Джинни, которая приезжала на прошлой неделе. У тебя целая жизнь, а я – всего лишь часть ее, но это замечательно. Это просто великолепно – быть частью твоей жизни. И когда я сижу вот так на крыльце, слушаю беседы твоих родственников, смотрю на твою землю и думаю о том, что ты рядом со мной, я чувствую, что становлюсь частичкой всего этого. Но разве я могу на это претендовать? Я ведь не отсюда, и там, за оградой, в Хантер-Филд, совершенно другая жизнь. Я словно становлюсь иным человеком, и появляется капрал Куртовиц. Я переживаю это каждый день, выполняю свою работу, а как только все заканчивается, иду к тебе. Но, послушай, Джози, я со всем этим справляюсь. Понимаешь, у меня две жизни? Одна из них – армия, это мой долг. А другая – ты. И не проси меня брать на себя что-то еще.

– Я не понимаю тебя.

Тишина дня навалилась на меня.

– Я не понимаю, – повторила она. – Я не прошу тебя выбирать между мной и армией. Этой жизнью или той. Если ты считаешь, что должен сделать такой выбор, то я тут совершенно ни при чем.

– Малышка? – сверху донесся голос ее матери. – Ты не можешь подняться к нам?

Мне было интересно, не подслушивала ли она нас. Возможно, она хотела избавить меня от неприятного разговора. В любом случае я воспользовался ситуацией. Крикнул, что хочу немного прогуляться, стараясь контролировать свой голос, но думаю, что он все равно меня выдал.

Если бы у меня был пистолет, я бы выпустил всю обойму. Если бы я был сейчас на базе, я подорвал бы что-нибудь. Если бы я был в машине, то гнал бы как сумасшедший. Может, именно поэтому инстинкт самосохранения не позволил мне тогда сесть в «нову». Я хотел выплеснуть свою ярость. Но под руку мне попалась лишь искривленная дубовая ветка, лежащая на земле. Когда я подобрал ее, чтобы со всей силы разбить о дерево, она оказалась такой трухлявой, что развалилась прямо у меня в руке.

– Лучше бы взял гранату, или что там у тебя бывает! – крикнула Джози. Она немного запыхалась, пока бежала ко мне. Джози обняла меня, прижав мои руки к телу. – Мы едем к Рейли в Саванну. Поехали с нами?

– Что-то не хочется.

– Тогда подожди меня дома, пока я вернусь.

– Когда приедете?

– Поздно.

– Может, не стоит? Мне завтра рано вставать.

– Делай, как считаешь нужным, – сказала она.

* * *

Мне не хотелось, чтобы все так вышло. Я старался, чтобы этого не случилось. Вернувшись в форт, я выпил пива, включил телевизор, потом выпил еще пива и еще. Когда подняли флаг и заиграли гимн, я по-прежнему бодрствовал, сидя в темной комнате, освещенной только мерцающим экраном телевизора. Мне было холодно.

Я быстро включил одну из ламп, потом – другую, оделся, вышел на улицу и приступил к работе.

Я вкалывал как проклятый, чтобы не думать о Джози. Старался отбросить эти мысли, чувствуя, как отчаяние и гнев переполняли и ослепляли меня. За эти пять месяцев я забыл обо всем. Я выполнял свою работу в форте без души и интереса. Каждое утро я пересиливал себя. А теперь еще и это. Я не знал, захочу ли видеть Джози сегодня вечером.

Помню, когда мы были знакомы только шесть недель, со мной произошел странный случай. Мою часть послали на совместные учения с бойцами бундесвера из Германии. Мы прыгали с небольшой высоты, и это было очень опасно, потому что парашют раскрывается совсем близко от земли. Вместе с этими парнями мы тренировались, пили и обнимались, как друзья, хотя они знали не больше ста слов по-английски, а мы вообще не говорили по-немецки. Для нас это привычное дело. У рейнджеров много приятелей по всему миру. Труднее найти настоящих друзей. Возвращаясь в Хантер-Филд, я был очень взволнован, потому что мне предстояло увидеть Джози. Но когда я позвонил ей в офис, мне сказали, что ее нет. А когда позвонил домой, услышал только автоответчик. Я звонил снова и снова. Ждал целый день. Ничего больше не мог делать. И все звонил и звонил. Вечером я поехал к ней домой, припарковал машину у обочины, пошел по дорожке, ведущей к ручью, протекавшему около ее садика, затем открыл дверь и вошел. Она почти никогда не запирала дом.

Когда она приехала, я сидел в темноте и видел ее, стоящую в дверном проеме. И его тоже. Окинул ее взглядом, потом осторожно посмотрел на него, когда они прощались. Он был моего роста, но худой. С таким легко справиться. Я словно сидел в засаде, когда не хочется стрелять и выдавать свое присутствие раньше времени. Но ты готов к атаке, ты видишь их, а они тебя – нет. Ты должен контролировать свои чувства. «Держи себя в руках, – твердил я про себя. – Просто сиди. Жди. Слушай. Наблюдай. Держи себя в руках и контролируй ситуацию».

Она пожала ему руку. Я все видел. Потом поцеловала в щеку: «Веди машину осторожно». Затем повернулась, закрыла дверь, включила свет и увидела меня. Я стоял, прижавшись к стене.

– Ты напугал меня до смерти! – воскликнула она.

– Прости. – Мне хотелось крикнуть: «Кто это, черт возьми, такой?» Но я вовремя пришел в себя и спросил: – Ты рада меня видеть?

– Нет. Только не здесь и не сейчас.

– Понятно, а вот я очень рад видеть тебя, и мне жаль, что я застал тебя врасплох. Но наверное, так должно было случиться – внутренний голос подсказал мне, как нужно себя вести, и в результате сначала она попросила меня уйти, потом предложила выпить перед уходом кофе, а в конце концов мы расстались только на рассвете.

Сейчас я шел тем же путем, вдоль ручейка при свете луны, но теперь все было иначе. Теперь я любил ее слишком сильно, и если там окажется другой мужчина...

Нет ничего хуже темноты. Даже если ты способен в ней ориентироваться, тебя начинают преследовать давно забытые страхи. Не важно, способен ты постоять за себя или нет, тебе не спастись от призраков. Я уже видел дом, но машина Джози поблизости не стояла. Я почувствовал, как мною овладевают злоба и страх, слегка затуманенные усталостью, пивом и воспоминаниями. И я знал, если она сейчас с тем мужчиной или с каким-нибудь другим, я больше не стану сдерживаться и церемониться с ней. Это была честная игра. Я полностью посвятил себя любви к Джози и не собирался идти на компромисс.

Входная дверь оказалась заперта, я дернул ручку с такой силой, что едва не сломал ее, но это не помогло. Дверь со двора была закрыта на цепочку, но открывалась достаточно широко, чтобы я мог сорвать ее рукой. Дерево было мягким, и шурупы вылетели почти бесшумно. В доме стояла тишина.

Прежде чем войти в спальню, я прислушался. Лунный свет позволял рассмотреть каждую складку на пустой кровати. Я пошел в гостиную, сел в кресло и стал ждать.

Меня разбудил шорох гравия под колесами машины. Свет от фар скользнул по потолку и погас. Я слышал, как она шуршала чем-то у окна. Наверное, искала ключи. Дверная ручка медленно повернулась.

– Курт? – спросила она. – Курт.

Несмотря на темноту, она подошла ко мне своей обычной уверенной походкой: она находилась у себя дома, здесь все принадлежало ей. Даже лунный свет.

– Курт, – повторила она, целуя меня, – я вернулась. А ты?

Глава 4

«Это квартира Курта Куртовица? Говорит его сестра Селма. Пожалуйста, перезвони мне как можно скорее!» – услышал я голос автоответчика, когда входил в дом.

Селма никогда не звонила просто так. Она вообще не звонила. Вероятность того, что дома произошли какие-то неприятности, была так велика, что я не смог заставить себя снять трубку. Был конец ноября, но на улице стояла небывалая для этого времени года жара. Казалось, в помещении совсем нет воздуха. Джози должна была вернуться с завода. Мы хотели сходить в кино. Это радовало меня не меньше, чем сборы. Автоответчик отключился.

Несколько секунд я думал о том, какое там могло случиться несчастье. Ужасные картины проносились перед глазами, как очертания гор на горизонте. Может, Селма наконец-то убила Дэйва или попала из-за него в больницу? Нет, тогда бы она не позвонила. Возможно, случилось что-то менее драматичное. А может, она хотела извиниться, что не сможет приехать на свадьбу. По правде говоря, для меня это было бы большим облегчением.

Но свадьбу планировали сыграть только через несколько месяцев. Ранкины все тщательно готовили для своей единственной дочери. А Селма ждала бы до последней минуты, прежде чем отказаться. Даже не задумываясь о том, что своим отказом она поставила бы меня в неловкое положение. Нет, здесь было нечто другое. Но что-то в этом духе. Что-то простое и глупое.

Несчастье может подождать. Я стер сообщение.

Вкус холодного пива успокоил меня. В это время суток я превращался из рейнджера в человека. Я сбросил форму и взял банку пива в душ. Старался ни о чем не думать. Просто наслаждался чистотой. Трансформация завершалась за пару минут. Убийца исчез. Теперь обычный парень ждал появления прекрасной женщины. А мальчик из Уэстфилда остался где-то далеко и был почти забыт.

– Милый, ты готов? – Джози вошла в дом. – Кино длинное, и я не хочу опаздывать!

Мы пошли смотреть «Бездну». Авторы фильма пытались связать загадочный мир морского дна с далекими просторами космоса, населенного «резиновыми» пришельцами. Как будто тайны подводного мира или космоса могут дать объяснение твоим земным страхам и сомнениям. «Близкие контакты мокрого вида», – назвала фильм Джози, когда мы сняли с коленей коробки от попкорна и направились к выходу вместе с толпой зрителей. Мы вышли на парковку, в горячий ночной воздух, и, пока я шарил в карманах в поисках ключа, она спросила:

– Ты бы умер за меня?

Она редко задавала подобные вопросы, но когда это случалось, я начинал злиться. И довольно сильно.

– Конечно, дорогая. Какие могут быть вопросы? – ответил я и почувствовал, как кровь прилила к лицу.

В фильме Элизабет Мастрантонио погибла ради Эда Харриса, чтобы они могли выбраться из подводной лодки. Затем он сделал ей искусственное дыхание и вернул к жизни. Во время этой сцены Джози даже всплакнула, я, кажется, тоже. Но я считал смерть очень серьезной вещью, а не темой для душещипательных бесед. Я был готов принять смерть ради моей страны и моих товарищей, потому что я – рейнджер. Однако мне не хотелось обсуждать эту тему. Да еще этот звонок от Селмы. «Бездна» помогла мне отвлечься, но после разговора с Джози я снова начал о нем думать.

– Он не умер за нее, – возразил я, открывая дверь «новы».

– Но мог...

– Она умерла за него. А он ее оживил.

Долгое время мы ехали молча.

– На что ты злишься? – спросила она.

– Скажем так, у меня сейчас много забот... и меньше всего я хочу думать о твоей смерти.

– Давай тогда поговорим, о чем ты сейчас думаешь. Что скажешь? – Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, а потом прижалась ко мне, но от ее прикосновения я съежился. Она отстранилась. Еще несколько минут мы ехали молча.

– У меня неприятности дома.

– Дома? В Канзасе?

– Селма звонила и оставила сообщение, но не объяснила, что случилось.

– Может, ничего серьезного?

– Может быть.

Джози снова прислонилась ко мне и нежно провела пальцами по щеке.

– Что бы это ни было, милый, мы справимся. – Она поцеловала кончики своих пальцев и прижала их к моим губам.

Когда мы вернулись, красный огонек автоответчика мигал не переставая. Звонили много раз.

Сначала бросили трубку.

Второй раз тоже. Потом заговорила Селма:

– Курт? Курт? Ты дома?..

Снова бросили трубку.

– Сержант Куртовиц, говорит доктор Карлсон из медицинского центра Уэстфилда. Вы не могли бы перезвонить мне вечером домой или завтра утром в больницу? Нам нужно поговорить о вашей матери. Номер моего кабинета... – Я остановил сообщение, нашел карандаш и записал необходимую информацию, стараясь ничего не упустить. Джози наблюдала за мной.

– Хочешь пива? – предложила она.

– Позже.

Я слушал мурлыкающую мелодию звонка в доме доктора. Потом кто-то снял трубку, и раздался низкий голос:

– Доктор Карлсон?

– Да.

– Это Курт Куртовиц, вы просили перезвонить.

– Да, да, – повторил он, словно стараясь подчеркнуть значимость своих слов. – Думаю, сестра рассказала о состоянии вашей матери, но вы узнаете все подробнее, если сможете приехать в Уэстфилд на... на несколько дней.

– Я не говорил с сестрой, – ответил я.

– Понятно. Но ведь вы знаете о состоянии вашей матери?

– Нет, не знаю.

– Вы не знаете?

– Не знаю, доктор, но буду очень признателен, если вы расскажете мне, что случилось. Моя мать больна?

– Да. Сегодня ей стало немного лучше, но...

– Что с ней?

– ...но, как я сказал, ситуация тяжелая.

– Что все это значит? Ей плохо с сердцем? У нее инсульт? Или, может, рак?

– Нет, нет, не рак. Это касается ее печени, но...

– Значит, дело в выпивке?

– Возможно. У нее проблемы с пищеводом. Там сильно расширились сосуды, это похоже на варикозное расширение вен, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Мне кажется, в этом нет ничего опасного.

– Эти сосуды очень хрупкие. Прошлой ночью произошел несчастный случай, после которого вашу мать госпитализировали. Она до сих пор находится в палате интенсивной терапии.

– Несчастный случай?

– Кровоизлияние.

– Из пищевода? У нее пошла кровь горлом?

– Совершенно верно. Она потеряла много крови, но нам удалось остановить кровотечение.

– Теперь с ней все хорошо? Или у нее критическое состояние? Как она себя чувствует?

– Ее состояние не расценивается как критическое, мистер Куртовиц. Но необходимо принять ряд важных решений, и я подумал, что вы должны знать об этом.

– Где ее муж?

– Келвин сильно переживает. Он был с ней, когда началось кровотечение, и отвез ее больницу. Я дал ему успокоительное.

– Но если дело идет на поправку, я не знаю, как смогу ей помочь своим возвращением.

– Мы не уверены, что она быстро поправится. Возможно, понадобится хирургическое вмешательство. Однако с операцией могут возникнуть затруднения из-за проблем с весом.

– Затруднения?

– С операцией.

– Доктор, вы недоговариваете. Вам нужно мое согласие на операцию? Но зачем?

– Нет. Но с вашей стороны будет благоразумно, если вы приедете.

– Давайте поговорим начистоту, доктор. Вы думаете, что моя мама умрет? Вы это хотите сказать?

– Нет. Главная причина, по которой вам следует вернуться, то, что она хочет видеть вас. Подняв ей настроение, вы увеличите шансы на выздоровление.

Я минуту подумал, могу ли я срочно уехать, и, решив, что да, ответил:

– Скажите, я скоро буду.

Джози сидела в темном углу гостиной и слушала.

– Придурок, – бросил я, повесив трубку, – все врачи – идиоты. Сначала он сообщает, что маме лучше, а потом говорит, что я должен как можно скорее вернуться в Канзас.

Я открыл холодильник, и на меня повеяло приятным холодом. Джози стояла у меня за спиной и пыталась объяснить мне, что случилось с моей мамой. Но после разговора с врачом у меня перед глазами стоял образ матери, изо рта у нее текла кровь. И это было все, что я понимал.

* * *

В то утро в отделении интенсивной терапии находилось шесть человек. Я был первым посетителем, и меня никто не сопровождал. Я шел вдоль палат и смотрел на пациентов. Каждого из них окружала паутина трубок, с помощью которых больным подавали лекарства, кислород и откачивали мочу. Аппараты пищали, указывая частоту пульса. Я видел мужчину с невероятно раздутым животом; исхудавшую женщину, которая беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Еще один пациент с перевязанным лицом мог быть как мужчиной, так и женщиной: его тело накрывала простыня, а лицо под бинтами казалось плоским. Семидесятилетняя женщина лежала с чем-то вроде клипсы в носу, через которую поступал кислород. Она стонала при каждом вдохе. Маленький мальчик, казалось, спокойно спал, но вокруг него повсюду виднелись провода, а сидящий около его кровати мужчина тихо плакал.

– Вам помочь? – спросила дежурная медсестра.

– Я ищу свою мать – миссис Куртовиц.

Медсестра посмотрела в свой список, перелистала все страницы, словно демонстрируя, как она старательно выполняет свою работу.

– У нас нет пациентки по фамилии Куртовиц.

Наверное, Келвин что-то напутал, сказав, что мама в отделении интенсивной терапии, но ее здесь не оказалось. Я испытал облегчение.

– Наверное, ее перевели в другое отделение.

Сестра снова взглянула в свой список, затем подошла к столу и посмотрела медицинские карты.

– Не думаю, – отозвалась она, читая имена на картах. Меня это совершенно сбило с толку. – По-моему, у нас нет пациентки по фамилии Куртовиц.

– Гудселл. Извините. Возможно, ее зовут Гудселл. Господи. Даже не знаю, о чем я думал. Скажите, ее перевели?

Сестра минуту смотрела мне прямо в глаза.

– Гудселл, – проговорила она спокойно, посмотрев в свой список, но, похоже, даже не читая его. – Палата номер четыре.

– Где это?

Она указала на бокс, который я только что прошел. В нем лежала старая женщина с закрытыми глазами, стонавшая в полузабытьи. К ее носу тянулась кислородная трубка.

Я стоял перед кроватью, пытаясь узнать в этих желтовато-седых волосах, ставших сальными от пота, в этих ввалившихся щеках, в этом голосе, протяжно выпевающем песню боли, в этих останках, бывших когда-то женщиной, – мою мать. Мне понадобилось много времени, прежде чем я смог узнать ее. И это было ужасно.

Я дотронулся до ее руки, и она открыла глаза. Они остались такими же ясно-голубыми, но взгляд был полон усталости и страха. Она заговорила, но в горле у нее пересохло, и она с трудом произносила слова.

– Малыш, ты пришел. Ты не... – она попыталась прочистить глотку, но это причиняло ей боль, – мне нельзя разговаривать.

– Мне жаль, что ты заболела, мама, но я рад, что вернулся домой. Не пытайся говорить сейчас. Подожди, наберись сил, а потом, когда ты поправишься, ты сможешь погостить у нас в Саванне.

– Я так горжусь тобой, – прошептала она.

Я осторожно наклонился к ней, стараясь не задеть трубки, и поцеловал ее в лоб.

– Отдыхай.

Неожиданно ее глаза снова вспыхнули тревогой.

– Под кроватью, – выговорила она. – Посмотри под кроватью.

Там лежала старая, неплотно прикрытая коробка из-под туфель.

– В ней... бумаги твоего отца.

Я неуверенно взял коробку, не зная точно, что мне с ней делать.

– Открой. Посмотри.

Я увидел какие-то бумаги.

– Смотри внимательно.

На первых листах был выгравирован американский герб. Я никогда не видел ничего подобного.

– Сберегательные облигации, – объяснила мама. – Мы приобрели их, когда ты родился.

В коробке также имелась маленькая потрепанная книжка в черном кожаном переплете, похожая на сборник псалмов, со странной надписью на обложке золотыми буквами, которую я не смог разобрать. Я пролистал страницы, исписанные бессмысленными, на мой взгляд, письменами, некоторые из которых были подчеркнуты. «Коран», – сказала мать, но я не взглянул на нее. Я искал слова и фразы на знакомом мне языке, но все, что смог найти, это несколько уравнений, написанных рукой отца на последней странице. Под книгой находились другие бумаги: увольнительная из американской армии с прикрепленной к ней фотографией молодого человека в форме, которого я узнал с трудом. Холодок пробежал по спине. Отец никогда не говорил о том, что служил.

– Привет, Курт, – послышался голос Селмы. Я обернулся.

За ее спиной стоял Дэйв, на его лице по-прежнему остались следы от той ночи в 1985-м. Я взглянул ему в глаза. Он посмотрел на меня, затем отвел взгляд, а потом посмотрел снова.

– Мама, как ты себя чувствуешь? – Селма присела на край кровати. Мама улыбнулась и попыталась взять Селму за руку. Мне бросились в глаза синие кровоподтеки от уколов и рыжие следы от дезинфицирующих средств.

– Привет, Дэйв, – сказал я.

– Рад, что ты приехал, – отозвался он. А потом добавил: – Курт.

Глава 5

Над нами разверзся ад. Вертолет «Призрак» открыл огонь раньше, чем следовало. Двуствольные артиллерийские орудия, пушки «Бофор» и стопятимиллиметровая гаубица. В общем, весело. «Американ-экспресс» – так назвал «Призрак» Дженкинс, потому что рейнджеры «никогда не обходятся без него». Но теперь он мог убить и нас. Ты чувствуешь, как пол дрожит под ногами, а воздух рябит от взрывов. Слышишь, как опоры в подземной парковке скрипят, и чувствуешь запах цементной пыли, горький от извести, падающей, как ливень, с потолка, прилипающей к языку, пока ты безмолвно, затаив дыхание, ждешь нового броска. Мы ждали в кромешной темноте. Новые приборы ночного видения улавливали инфракрасное излучение и могли определять мишени в человеческий рост на расстоянии пятидесяти метров. Но я разглядел лишь нечеткие силуэты людей, и то лишь тогда, когда они попадали в поле зрения, – бесконечный туннель зеленых теней. Мы двигались вперед почти вслепую, ориентируясь по чертежу здания, который врезался нам в память. Над нами гремела гроза.

Сначала один проблеск света, затем – другой промелькнули перед глазами. Фонари, с помощью которых люди прокладывали путь в темноте. Теперь они садились в джип «чероки» и по-прежнему не видели нас. Их было четверо, одетых в форму цвета хаки вооруженных сил Панамы и державших в руках винтовки «М-16». Трое – довольно крупные мужчины, один из них – тучный. Четвертый – худой и стройный, если не считать небольшого животика, – мы видели их в профиль. Я обернулся и посмотрел на нашего капитана – рука вытянута, кулак сжат. Мы застыли, глядя на его руку и пальцы. Он подавал нам знаки, как глухонемой, на понятном только нам языке. Дженкинс пройдет вдоль левой стены и возьмет на себя человека, который собирался сесть на водительское сиденье. Капитан возьмет того, кто хотел устроиться рядом с ним. Толстяк был моим.

Гром битвы наверху заглушал выстрелы наших винтовок и крики жертв. Помню, как меня охватило жуткое восхищение, когда я выпустил три пули, а потом и еще три в тело толстяка. Они подбрасывали его, как тряпичную куклу, из которой лилась кровь. Одна из пуль попала ему в бедренную артерию в паху, и в зеленом свете приборов ночного видения черная жидкость растекалась по нему, словно он помочился себе в штаны.

Я оказался ближе всех к машине. Маленький человек уже сидел внутри. Он бросил винтовку, но у него остался пистолет, похоже, девятимиллиметровый, который он пытался вытащить из твердой кожаной кобуры. Я подсел к нему прежде, чем он заметил меня, и дуло моей винтовки уставилось ему в затылок над правым ухом. «Не двигайся!» – закричал я, мои губы почти касались его уха.

«Отключить приборы ночного видения!» – раздался приказ капитана, и я снял очки. Я светил фонарем в лицо пленнику. Оно было грязным от пороховой гари и пыли, но мне удалось хорошо его рассмотреть. Очень хорошо. Перед нами сидел человек с грубой кожей, как кожура ананаса. «Отставить», – велел капитан. Я коснулся рукой лица пленника, он пытался сбежать и вцепился в дверь. Потом в окне «чероки» появилось небольшое пулевое отверстие, и кусочки костей и мозга разлетелись по салону.

Не время прохлаждаться. Мы снова надели приборы ночного видения и погрузились в наш призрачный туннель, направляясь к дверям в конце парковки. Они были толстыми, как телефонная книга, и сделаны из пуленепробиваемого стекла. Два небольших взрыва устранили их с нашей дороги. Но через три фута мы наткнулись на новые двери, такие же прочные. Двойные двери, как в банке, но мы уже ничему не удивлялись. На этот раз мне предстояло выполнять работу одному. Помещение оказалось таким маленьким, что здесь не могло уместиться больше одного человека, поэтому прикрывать меня было некому. Я держал похожее на кусок теста взрывное устройство и детонатор.

Мне нравилась бомба С-4, такая простая и непредсказуемая. На нее не действуют ни вода, ни пот, а в случае взрыва остается гораздо меньше дыма, чем после динамита или ТНТ. Но я все равно задержал дыхание, стоя в этом закутке, наполненном крупными, как гравий, осколками стекла. Сосредоточился, насколько это было возможно, когда на тебе прибор ночного видения. Неожиданно дверь задрожала, и послышался грохот. Тонкая хрустальная паутина возникла на стекле против моего лица. Кто-то стрелял из пистолета, но пули не смогли пробить дверь.

Я отошел назад за угол и взорвал бомбу. Вторая дверь разлетелась на куски, и наш отряд проник в комнату, но там никого не было.

– Дерьмо, – услышал я свой шепот. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Меня никто не слышал, так же как я не слышал остальных, даже если они и говорили что-то. Здание задрожало, как во время землетрясения, только источник колебаний находился наверху.

Место, куда мы вошли, напоминало приемную дантиста. Я увидел столик для кофе и маленький диванчик, разбитый и изрешеченный пулями. Почти все картины попадали со стен, но некоторые еще висели на местах, похожие на полотна в «Уол-март». На всех были изображены дети, какие-то девочки и мальчики с большими глазами, полными слез.

Справа от нас находилась еще одна дверь, но уже не стеклянная. Около нее лежал опрокинутый шкафчик, его содержимое рассыпалось по пушистому ковру. Повсюду валялись игрушечные жабы разных форм и размеров. Они, как гремлины, таращили на нас свои маленькие, злые глазки. Я отшвырнул ящик в сторону и взорвал дверь. Дженкинс вошел в комнату и сразу же пригнулся. Пуля просвистела у него над головой. Он снова пригнулся. Затем слегка выпрямился и кивнул мне. К стене прислонилась женщина с вытянутыми вперед руками, она смотрела в темноту, не зная, кто оттуда появится. Больше в помещении никого не было.

– Не надо! – кричала она. – Не надо! Не стреляйте!

Ее лицо было испуганным, и мерцающий зеленый свет искажал ее так, что она становилась похожей на сказочную ведьму. На мгновение я подумал, что на голове у нее шлем, но потом понял, что это платок, повязанный поверх бигуди.

Дженкинс схватил ее и прижал к стене. Она не видела, кто ее держит, и кричала, пытаясь вырваться. А он просто выполнял свою работу, сковывая ее руки пластиковыми наручниками.

– Твой шеф! – орал Дженкинс. – Где твой шеф?

Она сказала, что ее начальник сбежал, и она не знает, где он.

– Его здесь нет! Я не знаю! Не знаю!

– Уходим! – скомандовал капитан. – Пошли! Живее!

Страшный взрыв прогремел этажом выше. Для нас это не предвещало ничего хорошего. Повсюду осыпалась штукатурка. Дженкинс потащил женщину в темноту, толкая ее впереди. По его сигналу я стал отступать и установил на выходе мину, закрепив на детонаторе проволоку. Если кто-нибудь попытается войти или выйти отсюда, полная большеглазых детей комната станет его последним пристанищем.

Около выхода из подземного гаража капитан остановил нас и выстроил вдоль стены. Странные огоньки вспыхивали в темноте. Несколько человек шли сквозь мрак, освещая дорогу зажигалками. Двое из них – без рубашек, на остальных – только нижнее белье. Мы проследили за ними, держа их на мушке, но позволили им пройти в глубь здания. Затем стали медленно подниматься вверх, навстречу свету. Выключили приборы ночного видения и перезарядили ружья.

Я слышал, что женщина в бигуди кричала, но не разбирал ничего, кроме шума битвы. Около выхода горели три машины, а чуть поодаль панамцы установили пулемет, около которого никого не было. Мальчик, совсем еще ребенок, сидел у стены, рядом с входом, обняв руками колени, с опушенной головой. Неожиданно он поднял ее и снова опустил, видимо, решая, что ему делать дальше. Мы по-прежнему оставались в тени, и он пока нас не видел. Но обязательно заметил бы, если бы мы продвинулись немного вперед. Я подумал, что он в любой момент может погибнуть. Мы остановились.

Капитан разговаривал по рации. Кивком головы он приказал Дженкинсу приглядывать за женщиной. Она перестала кричать и сопротивляться, видимо, находясь в состоянии шока. Она закинула голову назад, пытаясь обратить наше внимание на ее руки, которые начали распухать. Дженкинс достал нож, она замерла. Но он лишь разрезал пластиковые наручники. Затем надел новые. Я заметил, что он смотрит на ее пальцы. Дженкинс улыбнулся и показал мне ее ногти, отполированные и украшенные узором в виде красной паутины.

Позади нас прогремел яростный взрыв. Сработала моя мина.

Капитан приказал занять позицию. Мы приготовились ждать. Я никогда не любил ожидания, когда начинаешь дрожать от нервного напряжения. Но никто больше не появился.

Мы расположились в той части гаража, откуда был виден лишь кусочек неба около выхода, сиявший оранжевым светом. Лучи прожектора пробивались сквозь дым. Заградительный огонь с вертолетов и танков, которые пригнали из зоны Панамского канала, стал утихать. Раздавались лишь одиночные выстрелы, а иногда можно было услышать ответный залп из танка «Абрамс».

Делать было особенно нечего, главное – оставаться начеку. Я наблюдал за ребенком, сидящим около выхода из гаража. Мне казалось, что он хочет жить. Все, что ему нужно было сделать, это сдаться. Затем случилось нечто странное – он стал похлопывать себя по лицу. Я не мог понять зачем. Неожиданно он встал.

Стоп, подумал я. Стой. Нужно подождать еще немного, и ситуация прояснится. Все это время он собирался с духом. Мальчик помедлил, затем подполз к пулемету и улегся за ним, но, прежде чем он успел нажать на курок, я выпустил в него сзади три пули. Женщина в бигуди, стоявшая все это время с закрытыми глазами, вдруг их открыла, увидела ребенка, который извивался и корчился в агонии, как червяк на крючке, задыхаясь и хрипя, и снова начала кричать.

На этот раз мы ее услышали. Тогда Дженкинс сложил свои пальцы, изобразив дуло пистолета, и направил их на нее. Она замолчала.

Через пару часов после восхода солнца войска Вооруженных сил США подошли к штабу панамских вооруженных сил и обнаружили там нас.

* * *

Телефон разрывался в доме Джози, но никто не брал трубку. Я позвонил ее родителям. Там было занято.

Другие солдаты ждали, когда я освобожу телефон. Я принял душ и пошел завтракать.

Странная была эта война. Операция «Правое дело». Больше похожа на учения, только с настоящими убийствами. Мы выполнили свое задание в чужой стране рано утром, а затем вернулись на базу. Здесь все напоминало Америку. Точно так же подстриженные газоны. Позади домов – площадки для барбекю. Можно купить розовый лимонад в пластиковых бутылках. Только растения другие: более высокие и густые. И еще здесь водились стервятники, которые постоянно кружили над головой. Сначала я принял их за чаек, только очень больших и черных. Они собирались большими стаями над Анкон-Хилл. В первый день я подумал, что они прилетели сюда из-за войны. Теперь, пока я шел по улице, эта мысль снова пришла мне в голову.

Кофе не успокоил меня. Я снова попытался дозвониться Джози. И ее родителям, но никого не застал. Я знал, что она переживала, и думал немного успокоить ее. Операция в Рио-Хато провалилась, восемьсот пятьдесят рейнджеров попали под обстрел. Позже я слышал историю, как два новых, сверхсекретных бомбардировщика «Стилт», которые должны были расчищать путь для наших войск, бросили бомбы в открытом поле, вместо того чтобы разбомбить две главные панамские казармы. Когда рейнджеры готовились к десанту, в воздухе носилось так много свинца, что один из них получил пулю в лоб, даже не успев выпрыгнуть из вертолета. Отдали команду прыгать с небольшой высоты, так что парашюты едва успевали раскрыться, прежде чем рейнджеры падали на землю. Их всех схватили на земле. Четверых убили. Я не знал, слышала ли Джози обо всем этом в своем Хайнсвилле, но мне хотелось сообщить ей, что со мной все порядке.

Наконец ее мать сняла трубку.

– Миссис Ранкин?

– Курт? Как у тебя дела, малыш? Там у вас какой-то ужас творится! А по телевизору все время крутят один и тот же репортаж.

– Со мной все хорошо. Утром была небольшая заварушка, но я в норме. Просто хотел сказать, чтобы вы не волновались. Особенно Джози. Как она?

– Отлично, Курт. Но ее нет дома и не будет все утро. Куда ей позвонить, когда она вернется?

– Я сам ей позвоню. Послушайте, когда увидите ее, пожалуйста, скажите, пусть сегодня в пять она остается дома. Я обязательно позвоню.

– Я скажу ей, Курт. Мы все очень за тебя переживаем. Береги себя.

– Не волнуйтесь. Еще один день, и я вернусь, – успокоил я.

Но я ошибался.

* * *

Охота за панамским диктатором Манюэлем Норьего оказалась не особенно удачной. Мы упустили его из штаба панамских вооруженных сил. Возможно, его там просто не было. С наступлением дня мы укрепились в своем подозрении, что ему удалось уйти. Возможно, на Кубу. Думаю, некоторые из наших командиров чувствовали свою вину.

Капитан ударил ногой по моей койке. Было около трех часов дня, но я спал только часа два. Я покрылся испариной, глаза резало, как будто их засыпали песком. «У нас новое задание», – сообщил капитан.

Наша часть должна была осуществлять прикрытие для других спецотрядов, спецназа, «Дельты». Перед рейнджерами редко ставились подобные задачи, и мы знали, что в любой момент должны быть готовы ко всему. Мы умели импровизировать, поэтому нас приглашали в тех случаях, когда командование просто не знало, что ему нужно. Как, например, в данном случае. Кто-то наверху понял, что если мы продолжим сносить танками дома всякий раз, когда панамский снайпер выпустит пару патронов, то скоро в Панаме просто некого будет спасать. Дощатые домики и магазины вокруг штаба панамских вооруженных сил в районе Чориллио сгорели, как хворост. Никто не знал точное число погибших. Но думаю, их было очень много. Теперь командование беспокоил участок под названием Чолула, где находились большие жилые дома, в которых спрятали много оружия. Один из этих домов был длинным, как отель «Аламо». Рейнджерам поручили захватить его и проверить, не скрывается ли там Норьего.

– Я вступал в рейнджеры, – возмутился Дженкинс, – а не в гребаный спецназ. Меня не обучали арестовывать людей и зачитывать им права.

– Послушай, – сказал капитан, – сейчас я объясню тебе цель нашей миссии. Мы проникнем в здание, осмотрим его, разоружим и нейтрализуем всех, кого нужно, и вернемся оттуда живыми. Последнее – самое важное: вернуться живыми.

Здание было двенадцатиэтажным, жилой массив. Некоторые окна заколочены досками, в других висело белье, развевающееся по ветру. Краска на стенах дома облезла. Бетонная основа прогнила из-за сильной влажности. И над всем этим летали пули пятидесятого калибра. Создавалось впечатление, что основные боевые действия разворачивались на крыше.

План был прост. Основная часть отряда проникнет в здание. Сначала нужно захватить центральную лестницу, занять коридоры и нейтрализовать вооруженных людей на крыше, потом начать поиски.

Боже, какая это была дыра! Я занял позицию на четвертом этаже, просматривая длинный коридор. Все лампочки там перегорели, а окно в его конце было разбито. Пара дверей выломана. Трудно сказать когда. Стены разрисованы граффити, и на одной из них – красно-бело-синий флаг Панамы. Один из его концов оторвался, и ткань раздувалась и хлопала на сквозняке. Еще одна дверь сделана из железных решеток. Место напоминало тюрьму, только решетки предназначались для того, чтобы удерживать людей снаружи, а не внутри. Стоя около лестницы, я не видел квартир и не знал, что там творится. До меня доносились разные запахи: дерьма и моря, мочи и вареной кукурузы, и все это одновременно. Люди готовили. Наверное, собирались есть. Я бы и сам не отказался от еды.

Одна из решетчатых дверей в коридоре налево открылась в десяти ярдах от меня, и, прежде чем я смог что-либо предпринять, передо мной возник маленький мальчик в грязной полосатой рубашке и без штанишек. В руках он сжимал тарелку кукурузной каши. Красный огонек моего лазерного прицела дрожал у него на лбу. Мне показалось, что он не понимал, кто перед ним находится. Потом он начал плакать. Как странно звучал детский плач среди всего этого шума. Несмотря на пальбу на улице и на крыше, плач заполнил коридор и отдавался эхом у меня в голове.

– Заткнись, парень! – прикрикнул я. – Заткнись!

Лазер плясал по его лицу, а мальчик продолжал плакать.

Справа в коридор вышел взрослый человек, но тут же спрятался, когда я выстрелил в потолок.

Теперь ребенок уже не плакал, а орал. Но при этом он даже не сдвинулся с места.

– Кто-нибудь, уберите ребенка! – заорал я изо всех сил, жалея, что не знаю, как это будет по-испански.

Никакого ответа. Я сделал жест рукой, потом – винтовкой. Лазер чертил линии по его телу, но мальчик по-прежнему не двигался.

Я видел, как из той же двери справа появилось две руки, которые тянулись к мальчику. Руки безоружной женщины. Больше я ничего разглядеть не смог. Кем бы ни была эта женщина, малыш знал ее. Он бросился навстречу рукам и исчез из моего поля зрения. Я слышал, как ребенок всхлипнул еще пару раз, потом все стихло. И лишь тогда я понял, что перестрелка на улице прекратилась.

Резкая смена обстановки вызывает тревожные чувства. Тишина раздражала. Потом сработал звуковой сигнал на моих часах. Четыре пятьдесят. Джози ждала звонка, а я не мог ей позвонить.

* * *

– Как ты себя чувствуешь?

– Разве родители не передали тебе, что со мной все хорошо?

– Да. Но они еще сказали, что ты позвонишь мне в пять.

– Дорогая, не сердись. Не хочу нагонять лишнего пафоса, но все-таки у нас здесь война.

– Я видела по телевизору. Но похоже, она заканчивается.

– Сегодня был довольно напряженный день. По крайней мере для меня.

Повисла пауза. Я слышал разговор другой пары на параллельной линии, но голоса звучали слишком тихо, и я ничего не мог разобрать.

Джози нарушила молчание первой:

– Хочешь узнать, как я провела день?

– Конечно, хочу.

– Утром я ездила в Саванну, собиралась купить украшения к Рождеству в магазине «Алтар-гилд». Хотела украсить ими весь дом. Но потом решила ничего не покупать.

Я снова услышал голоса на другой линии. Наконец я ответил ей:

– Мне казалось, ты хотела, чтобы у нас была своя елка. Представлял себе, как ты наряжаешь ее, и мне сразу становилось хорошо.

– Я подумала, что буду наряжать ее в одиночестве. Это очень грустно.

– С чего ты взяла?

– Мой жених попал в «горячую точку». Я могу стать вдовой прежде, чем мы поженимся, а он собирается рассказать мне, какое это захватывающее событие в его жизни. Скоро Рождество. А его нет со мной рядом. Ладно... но он не может сдержать самого простого обещания: позвонить мне!

– Я же сказал, что мне очень жаль.

– Я еще не все рассказала тебе о моем сегодняшнем дне.

– Что еще?

– Звонила Селма.

– Что случилось? Маме по-прежнему плохо?

– Кажется, ничего серьезного. Ее перевели из палаты интенсивной терапии, но Селма сказала, что мама ждет твоего звонка. Ты звонил ей?

– Нет, по-моему... знаешь, эти больничные коммутаторы. Иногда туда трудно дозвониться даже из Штатов. Думаю, ее скоро выпишут...

– Да, но ей хотелось бы поговорить с тобой.

– Но я звонил тебе.

– Возможно, тебе лучше позвонить ей.

* * *

Дозвониться до Канзаса нетрудно. Но, слава Богу, никто из Канзаса не имел возможности позвонить мне. Со времени болезни матери семья не давала мне покоя. Селма могла в любой момент позвонить Джози и начать делиться своими проблемами с будущей «сестрой». Я даже получил весточку от Джоан, моей старшей сестры, перед тем как покинул Америку. Она говорила о деньгах своего мужа. Я был вежлив, но не более того.

– Пожалуйста, соедините меня с миссис Гудселл. Палата Б-302.

Ответа не последовало, и коммутатор снова переключился.

– Как зовут больного? – спросил оператор.

– Гудселл, – сказал я, – или, может, Куртовиц.

– Гудселл. Да. Ее перевели. Я соединю вас.

Пока я ждал, играла мелодия песни «Домик в степи».

– Алло? – послышался низкий и слабый голос.

– Мама? Мама, это Курт.

– А, мой Курт. Я... я думала о... я... я... здесь медсестра. Она может... Ты не перезвонишь?

– Мама, что случилось?

На другом конце провода послышался шум и стук телефонной трубки. Потом я разобрал голос матери, она не то кричала, не то задыхалась.

– Кто это? – Незнакомый голос, судя по всему, принадлежал медсестре.

– Это ее сын Курт. Что случилось? С ней все в порядке?

– У нее небольшой рецидив. Мы должны оказать ей помощь. Можете перезвонить позже?

– Да, да. Когда?

– Позже. – И она повесила трубку.

* * *

Рутина спасает жизнь, когда ты не способен думать, а иногда – и рассудок, когда ты думаешь слишком много. Несмотря на усталость, я почистил ружье и разобрал свой походный рюкзак. Помимо Корана, который я непонятно для чего взял с собой, у меня почти не было личных вещей. Я не умел читать его, поэтому стал прятать в нем памятные для меня бумаги. Поздравительную открытку от родителей Джози. Пару корешков от билетов. Регистрационную карточку отца с той же фотографией, что и на армейском удостоверении. Меня раздражало, что болезнь матери и проблемы сестер вторглись в мою жизнь. Я полагал, что избавился от всего этого благодаря армии и Джози. И я хотел снова оказаться подальше от моей семьи, как только маме станет лучше. Но меня интересовала тайна, связанная с отцом. Я ждал, когда мама поправится, чтобы поговорить с ней об этом. Что бы там ни было.

Я изучал цифры, которые отец написал на Коране, и смотрел на них снова и снова, надеясь понять значение: 114, затем 29 = 3(1) + 10 (2) + 13(3) + 2(4) + 2(5) (42 = 2 или 5). Казалось, разгадка очень простая, но я никак не мог ее понять. Иногда я засыпал, пытаясь разобраться в этих цифрах. Я любил спать. Но той ночью заснуть не сумел. Как не мог найти в себе сил встать. Вопреки всему я переживал за маму и был в ярости из-за того, что Джози сердилась на меня.

* * *

– Прости, малышка. Я знаю, что уже поздно, но я должен был позвонить тебе.

– Курт, послушай...

– Нет, это ты послушай. Я звоню, чтобы сказать тебе, что не выношу наших ссор. Они сводят меня с ума.

– Курт, милый, послушай меня. Сегодня вечером звонили из Канзаса.

– Нет.

– О, Курт, прости. Мне очень жаль. Они звонили сюда. Я не знаю, как тебе это сказать...

– Она умерла?

– Да. Она умерла, Курт.

Глава 6

Холодный свет зимнего солнца был ярким и чистым, и я видел скользящую по земле тень самолета. Пологие склоны гор восточного Канзаса припорошило снегом, но я по-прежнему мог рассмотреть проплывавшие внизу поля. Местами землю перекопали, и теперь она ждала весны, кое-где озимые пустили первые зеленые ростки, храбро встречая морозы. Там, где земля была достаточно теплой, виднелись коричневые прогалины. Голые деревья ясно просматривались в морозном воздухе. И когда мы стали спускаться к Уичито, я подумал, что даже на расстоянии десяти тысячи футов смогу увидеть их покрытые инеем ветви с дрожащими на них последними листами. Где-то в потайном уголке моей памяти возникло воспоминание о холодном и чистом воздухе, который бывал только на рождественских каникулах. А ведь я думал, что забыл обо всем. Я взял Джози за руку и сжал ее, но не мог оторвать глаз от окна.

– ...Рождественский календарь, – сказала она и, поскольку я ничего не ответил, повторила: – У тебя в детстве был рождественский календарь?

– Не знаю.

– Нет, знаешь. Это такая большая открытка с множеством окошек. Каждый день ты открываешь одно из них и видишь там пастыря или мудреца.

– Да, у нас был такой.

– Помнишь ожидание?

– Ожидание? Наверное.

– Конечно, ты знаешь, что в последнем окошке окажется Младенец Иисус. Но каждый день ты открываешь эти маленькие бумажные окошки и видишь новые лица.

– Да, помню.

– Мне нравилось открывать те окошки. А тебе? – Мне казалось, что Джози нервничает. Она все говорила и говорила без умолку, это было не похоже на нее. – Даже если ты делаешь это не один год, тебе все равно интересно. Правда? Считать дни до рождественского утра.

– Они были у нас не каждый год. Иногда мы забывали их купить. Но я их любил. Кажется, любил.

Я испытывал странное чувство от прикосновения руки Джози. Как будто она принадлежала совершенно чужому человеку.

Хотелось помолчать. Просто смотреть на землю и оставаться наедине со своими чувствами. Грусть и волнение переполняли меня. Это и было чувством дома. Сидя в самолете и глядя в окно, я погружался в мысли и мечты и словно отгораживался от других людей, и живых и мертвых, мне не хотелось ни видеть их, ни общаться с ними. Здесь, на высоте десяти тысяч футов, я смотрел на пустынные поля внизу и ощущал, что я дома.

– Ты видишь Уэстфилд? – поинтересовалась Джози. Я только покачал головой; некоторое время она сидела тихо, пока мы подлетали к аэропорту Уэстфилда. – Нас кто-нибудь встретит?

– Надеюсь, что нет.

* * *

В аэропорту никто из родных нас не ждал. И когда мы добрались до кладбища неподалеку от Уэстфилда, я не встретил там никого из родственников. Похороны состоялись десять дней назад. Джоан хотела, чтобы их устроили как можно скорее. «Тогда я смогу провести хотя бы часть рождественских каникул с детьми», – объяснила она. Так и получилось. Она считала позором то, что я не могу покинуть свою часть. «Прости, Курт, все уже собрались, – сказала она. – Но мы будем думать о тебе». Я ответил, что тоже буду думать о них и постараюсь приехать как можно скорее.

Когда я рассказал Джози по телефону из Панамы о том, что случилось с похоронами в Канзасе, она рассердилась.

– Они должны были подождать или хотя бы заказать службу, когда ты приедешь.

Но ждать не стали ни с похоронами, ни со службой. Церемония похорон состоялась через два дня после Рождества на углу кладбища Хайланд. Джоан умудрилась пригласить католического священника из Арк-Сити. Я никогда раньше не слышал его имени. Все завершилось еще до того, как я вернулся из Панамы, по правде говоря, я был бы рад, если бы на этом все и закончилось. Но у Джози имелось другое мнение на этот счет. Она пожелала поехать со мной, быть рядом.

Вот мы и приехали. Я вышел из маленького автомобиля, который взял напрокат, и оглядывался в поисках человека, который помог бы мне найти могилу. Я увидел мужчину, чинившего двигатель экскаватора. Когда присмотрелся к нему, то узнал парня, учившегося в одной школе со мной, только в другом классе. У него была красноватая кожа с ярким румянцем, резкие черты лица и светло-голубые глаза. Я помнил, что встречал его в коридорах школы и на трибунах во время игр «Викингов». Но я совершенно забыл его имя.

– Ханк! – окликнул он. – Как поживаешь, приятель? Я тебя не узнал.

– Привет, – отозвался я. – Работаешь здесь?

– Шесть месяцев. Знаешь, когда земля замерзает, приходится нелегко. Вот прохлаждаюсь здесь с экскаватором.

– Похоже, мотор начинает нагреваться.

– Надеюсь, что да. – Он стер с руки машинное масло и поздоровался со мной. – Жаль твою маму.

– Спасибо. Да... Ты не знаешь, где ее могила?

Пока мы шли в южную часть кладбища, я заметил, что Джози осталась около машины. Она ждала, пока я позову ее или подам сигнал. Но я хотел найти могилу, увидеть ее и минуту побыть там один, ни с кем не разговаривая.

– Ты, наверное, не смог приехать на похороны, потому что был в Панаме? – спросил мой знакомый могильщик.

– Да.

– Уверен, ты им там хорошенько надрал задницы.

– Думаю, да.

– Посмотрим. Это где-то здесь... – Он нагнулся и смахнул снег с маленькой металлической дощечки с номером. – Не то.

– Могила моего отца там, – указал я в противоположную сторону кладбища.

– Да. Так-так... Но твоя мама лежит где-то здесь.

Наверное, это была идея Гудселла – похоронить их порознь.

Мы подошли к другому холмику, где несколько увядших маргариток придавили камнями, чтобы их не унесло ветром из прерий. Ваза с искусственными розами была опрокинута.

– Вот, – показал он. – Скоро должны привезти могильный камень. Не знаю, почему произошла задержка. Иногда такое бывает.

– Спасибо большое.

– В Панаме, наверное, очень жарко. Да, ханк?

– Да. Спасибо.

– Хочешь, угощу тебя пивом, когда ты закончишь?

– Я должен навестить родных. Но все равно спасибо.

– Мой кузен был там несколько лет назад. Сказал, что это настоящий Город Грехов. Говорят, там открывали массажные салоны даже во время войны. Это правда?

– Не бывал. Знаешь, сейчас мне хочется побыть немного одному. Спасибо.

– Конечно. Может, еще встретимся позже?

– Может быть.

– Ты сюда надолго?

– Не думаю. Слушай...

– Да, разумеется. – И он ушел.

«Вот она», – подумал я, глядя на грязь, снег и мертвые цветы на дощечке, где не было имени. Только номер. «Вот она», – я сделал глубокий вдох, с наступлением вечера воздух стал обжигающе ледяным.

Вдалеке хлопнула дверца машины, и этот звук раздался как выстрел.

Я повернулся и побежал к нашему маленькому «шевроле» и Джози, карабкаясь сквозь сугробы и сметая все на своем пути.

– В чем, черт возьми, дело? – закричал я. Она стояла спиной к машине, и я смотрел ей прямо в лицо. – Мне хотелось пять минут побыть на могиле матери, а ты хлопаешь дверцей и закатываешь истерику!

– Успокойся. Успокойся!

– Это ты успокойся! Черт!

– Здесь холодно. Ты забрал ключи с собой. Я просто собиралась включить печку.

– Возьми эти чертовы ключи! Забирай эту чертову машину!

– Курт, перестань.

Я бросил ей ключи.

– От тебя никакой помощи. Никакой. Ты хотела ехать со мной, хотела? Но зачем? Мне это не нужно. Совершенно не нужно. – Я изо всех сил ударил по крыше машины и почувствовал колющую боль в замерзших мышцах ладони и костях.

– Ах ты засранец! – Она прыгнула в машину, захлопнула за собой дверцу и заблокировала ее. Повернула ключ зажигания, завела двигатель и сорвалась с места. Гравий из-под колес машины полетел в меня, как шрапнель. Она выехала с кладбища и помчалась на вершину холма к шоссе, находившемуся в полумиле отсюда. Затем остановилась около обочины. Я все еще видел ее машину.

Я бросился вслед, чтобы уладить эту ссору и убедиться, что с Джози все в порядке. Потом остановился. Затем побежал снова. Легко. Не спеша. Осторожно. Подбежав к машине, я окрикнул Джози. Она плакала, голова лежала на руле. Я постучал по стеклу. Она покачала головой. Я снова постучал, подождал, пока она поднимет голову, и сказал ей тихо через стекло:

– Прости меня.

Она посмотрела на меня своими медовыми глазами, полными слез и такого отчаяния, которого я никогда не видел прежде.

– Пожалуйста, – попросил я.

Она опустила стекло и поцеловала меня. Я почувствовал ее слезы на моем лице, холодные линии бежали по гладкой теплой коже щек. Я нагнулся к ней, машина по-прежнему разделяла нас, но я целовал ее слезы, губы, закрытые глаза.

– Прости меня, – повторил я, – прости.

– Ладно, малыш, залезай. Мне тоже очень жаль.

Она снова включила двигатель.

– Поехали назад к шоссе Ай-35, – предложил я, и мы направились вниз, к отелю «Комфорт-инн» на въезде 222, около Блэк-Велл, в штате Оклахома. Даже не помню, говорили мы о чем-нибудь по дороге или нет.

– Вот они, прелести возвращения домой, – сказал я, осматривая комнату, мало чем отличавшуюся от других номеров в американских отелях.

– Мы не должны были приезжать, – ответила Джози. – Я была не права.

– Нет, нет. Ты... понимаешь, я же говорил, что это не совсем мое. Я думал... пока мы летели сюда, на мгновение мне показалось, что все еще может наладиться. Но я ошибся. Смотри. Мы сейчас даже не в Канзасе. Джоан снова уехала. А Селма? А Дэйв? И мы должны засвидетельствовать свое почтение Келвину Гудселлу? Здорово! Это и есть настоящая семья!

– Я думала, ты все уладил во время прошлого визита.

– Да, да. Наверное. Но сейчас мне больше всего хочется поскорее убраться отсюда.

– Хорошо.

Она удивила меня.

– Хорошо, я больше не могу бороться с тобой, Курт. Не могу. И не собираюсь. Это было большой ошибкой. Если ты не хочешь видеть Селму, я могу тебя понять. Я познакомлюсь с ней и с остальными в другой раз. Или вообще никогда. Давай уедем сейчас.

– Ладно, – согласился я, чувствуя себя так, словно меня спасли от какого-то кошмара и от самого себя. Но когда мы посмотрели расписание полетов, выяснилось, что ближайший рейс из Уичито в Атланту состоится только на следующий день, а мы слишком устали, чтобы ехать в Талсу или даже в Оклахома-Сити.

Мне ничего не оставалось, как позвонить Селме. Я уже многое пережил, и мне казалось, что теперь я тоже справлюсь. Это – судьба. Мы договорились встретиться в ресторане «Пекин-палас» в Арканзас-Сити. Это нейтральная территория, и там можно выпить холодного пива.

* * *

«Правительство США начинает вывод войск из Панамы», – сообщал один из заголовков на первой странице «Витчита-Игл». «На войну были выброшены огромные деньги», – заявлял другой. Норьега по-прежнему скрывался в посольстве Ватикана, куда он перебрался через пару дней после того, как мы его упустили из генштаба. Бои почти прекратились. Улицы Панамы превратились в хаос из-за мародеров и народных мстителей. Но, читая газеты, создавалось впечатление, что этот человек – последняя проблема, которую необходимо устранить.

– Рано или поздно они поймают его, – произнес я громко. – И здесь написано, что начальство осталось довольно.

Джози выглянула из-за газеты, которую нашли для нас за стойкой бара в «Пекине».

Селма и Дэйв опаздывали. Возможно, опять повздорили. Я не хотел об этом думать. Мы с Джози читали газету, ели китайские салатики и болтали.

– Они радуются, что операция прошла успешно. Думают, что смогут выколачивать еще больше денег из конгресса. А представляешь, что было бы, если бы операция провалилась? Мы отправили в страну двенадцать тысяч человек, и задействовали лишь две трети из них. И конечно, здесь не говорится, сколько панамцев убито. Кого это волнует?

– Думаешь, Норьега собирается...

– Селма пришла, – сообщил я.

К счастью, с ней все было в порядке. От Дэйва несло виски.

– Вы, наверное, Джози? – спросила Селма. – Вы – самая милая девушка изо всех, кого я встречала. Что скажешь, Дэйв?

– Курту повезло. Вне всяких сомнений, – пробурчал он.

Думаю, они отрепетировали свою речь в машине. Мы расположились за столом и заказали пива. Разговор зашел о чемпионате, который проходил днем ранее. Я пропустил его, и Дэйв вводил меня в курс дела. Пока ситуация складывалась для нас удачно. «Хаскеры» проиграли «Флориде». Это была важная новость. Баскетбол снова становился популярным. Канзас снова входил в пятерку лидеров. И на школьном стадионе опять стало жарко.

– А как в этом году обстоят дела у «Викингов»? – поинтересовался я.

– Дерьмово. Игроки никуда не годятся, за исключением Чака Болайда. Парень может набрать двадцать пять – тридцать очков за игру. Он один из лучших. Но в одиночку ничего не сможет сделать. Чак – младший брат Дюка Болайда. Знаешь Дюка? Он играл у твоего отца.

Я не помнил его, но сказал, что знаю об этом.

– А что с ним случилось?

– Он работает на кладбище Хайланд. Ты мог видеть его, если был там сегодня днем.

– Неужели? – удивился я, вспоминая светло-голубые глаза.

– Да, Дюк – мой друг. Хороший мужик.

– Мама ведь теперь в лучшем мире, не так ли? – предположила Селма.

– Конечно.

– Если бы ты помог нам немного, Курт. Я присмотрела хороший камень для надгробия. Розовый гранит с небольшим медальоном Девы Марии в углу. Я знаю, для нее это очень много значило.

– Звучит неплохо. Сколько вам нужно?

– Около пятисот долларов.

Дэйв прервал молчание, громко постучав пальцем по лежащей на столе газете.

– Только посмотри на это! «Кванза». Ты читал эту статью?

– Нет.

– Это черное дерьмо. У нас есть Рождество, у евреев – Ханука, а у них – Кванза. Представляешь? Черное мусульманское дерьмо.

– Никогда не слышал.

– Тебе стоит узнать о ней побольше. Потому что скоро нам придется ее праздновать. Мы же не хотим обижать наших афро-американских братьев?

– Я думала, что религиозные праздники отмечают только последователи определенной веры, – возразила Джози, а ведь я предупреждал ее, что не стоит давать Дэйву возможность сесть на его любимого конька.

– Нет, мэм. Настоящая вера – это христианство. Но сейчас оно исчезает. А вместе с ним все наши ценности и традиции. Вы ведь из Джорджии, не так ли? Вы знаете, что там случилось? Часть штата стала черной, как Африка. Джуджу или вуду и еще что-то в этом роде. Я прав?

Возможно, Джози поняла свою ошибку. Во всяком случае, она ничего не ответила. Селма посмотрела на широкое, грубое лицо Дэйва, лишенное какого-либо выражения.

– Ты уверен, что эта Кванза имеет отношение к мусульманству? – спросил я, допив пиво и отыскивая глазами официантку, чтобы попросить новую кружку.

– Ну, или вуду. Какая разница? Мумба-юмба. Ты, наверное, слишком молод и не помнишь Кассиуса Клея. Как, впрочем, и я. А Льюиса Алсиндора? А теперь у нас есть Мухаммед Али и Карим Абдул-Джаббар. – Он наклонился над столом, и его лицо нависло надо мной. – Абдууууул. Представляешь? По-твоему, это обычное имя для ниггеров? А теперь это повсюду. Везде!

Может, он испытывал меня? Не думаю. Он вряд ли совершил бы такую глупость, каким бы пьяным ни был. Он пытался обращаться со мной как можно лучше. О чем еще могут говорить двое белых мужчин в баре, как не о спорте и ниггерах.

– Черт, – он пребывал в полной уверенности, что убедил меня, – но по крайней мере... в одном им не откажешь... они стараются сохранять свою расовую чистоту. Не думаю, что им есть чем гордиться. Но они гордятся своим окружением, своими предками. Не то что мы, белые. Нет, сэр. Мы, белые, только от всего отказываемся. Оплачиваем расовую чистоту других, чтобы их безработные матери-одиночки засоряли наши улицы, торговали наркотиками и разрушали общество, созданное белыми людьми. Ты меня понимаешь?

– Аминь, – подытожила Селма.

Джози сидела с неестественно серьезным лицом, как школьница на уроке этикета.

Что касается меня, то я использовал свою способность владеть собой, прячась как под плащом, и просто ждал, пока этот дождь кончится и я смогу идти дальше.

– Белые почти всего боятся. Скажу тебе честно, небелых я уважаю намного больше, чем белых. Черные и евреи, работая вместе, заставили белого человека стыдиться самого себя и открыли путь к монголизации расы.

– К чему?

– Знаешь, эти монгольские собаки, они же все так жутко перемешались, что не разберешь, кто и откуда взялся. Потому что у них нет гордости. Вот в чем проблема. Отсутствие гордости. Эта проклятая западная цивилизация. Мы изобрели кучу всего от туалетов до «боингов», но у нас нет гордости. И знаешь почему?

– Разрази меня гром, – заметил я, – иногда ты начинаешь говорить как проповедник.

– Я читал проповедь один или два раза.

– В церкви Христа Спасителя на шоссе 77, – пояснила Селма.

– Будь я проклят.

– Я тоже, – добавила Джози.

– Так ты знаешь почему? – громыхнул Дэйв, не желавший менять тему разговора. – Потому что евреи захватили все средства массовой информации и заставили нас стыдиться своей уникальности. Они хотят сначала уничтожить нашу индивидуальность... нашу христианскую сущность... а когда это случится, они нас поработят. И... запомни мои слова, братишка... им это почти удалось.

– А что, если твоя мать католичка, а отец – мусульманин?

– Вот о чем я и толкую. Если ты увидишь на улице ниггера с белой женщиной, то очень удивишься. Хотя евреи утверждают, что это нормально. Однако редкий еврей женится на ком-то не из своего рода. Так же, как и мусульманин. Но монголизировать белую расу... это запросто. Это здорово.

– Я, наверное, рассказывал тебе, что отец Селмы... мой отец... был мусульманином?

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – возмутилась Селма. – Тебе не кажется, что в Канзасе даже католикам приходится нелегко?

Джози засмеялась, и Дэйв закончил свою проповедь. По крайней мере вслух. Но было видно, что его мысли все еще вертелись в голове, как двигатель, который продолжает стучать и греметь даже после того, как было выключено зажигание.

– У них еще готовят курицу с арахисом? – спросил я.

– А я буду свинину му-шу! – сказала Джози. – Обожаю эти маленькие блинчики!

* * *

Я вернулся в часть восьмого января 1990 года, на следующий день после приезда в Саванну. Джози снова стала работать на фабрике. Мы делали все, чтобы вернуться к той жизни, которая была у нас до Панамы и до Уэстфилда. Строили планы относительно свадьбы. Джози больше не настаивала на том, чтобы я пригласил моих родных, а когда ее мать спросила, приедут ли они, ответила, что в этом нет особой необходимости: ведь мои родители уже умерли. Она не употребляла слово «сирота», но, когда я слушал эти разговоры или узнавал о них случайно, именно эта мысль приходила мне в голову. Что касается Селмы и Дэйва, то мне кажется, после Уэстфилда Джози не особенно волновалась из-за того, увидит она их еще раз или нет. Даже лучше, если не увидит.

Той весной 1990 года мы часто обсуждали будущее – мое будущее. Мир менялся так быстро, что за ним не могла уследить целая армия, не то что один солдат. Казалось, что ближайшие годы пройдут под знаком мира и сокращения вооружений. Сорок пять лет мы жили в страхе перед советской угрозой. Теперь она исчезла. Кое-кто из наших командиров говорил нам, что перемены в Москве – всего лишь трюк, чтобы ослабить нашу бдительность. Но к тому времени я уже достаточно прослужил в армии, чтобы распознать этот лакейский треп. Достаточно взглянуть на карту. Неожиданно многие регионы, которые мы считали стратегическими, исчезли.

– Так в чем проблема? – требовала объяснений Джози.

– В оплате.

– Ты знаешь, где можешь получать больше. – Она намекала на фабрику своего отца.

Иногда мы ссорились, иногда нет. Через некоторое время мы уже хорошо изучили сценарий наших бесед; вопрос заключался лишь в том, играть ли его сегодня или отложить на следующий день.

– Ты уже слишком старый, чтобы заниматься подобными вещами, – считала она.

– Но это единственное, что я умею. И мне это нравится. Это мое.

И разговор продолжался. А решение так и не приходило.

Джози, которая знала обо мне многое, чего я еще и сам не знал, понимала, что все кончено. В марте, когда я находился на учениях в калифорнийской пустыне, она прислала мне письмо, в котором сообщала, что лучше перенести свадьбу с июня на сентябрь. Я понимал, что все начало лета 1990-го она искала случай сказать мне, что свадьба не состоится. И все, наверное, знали об этом, кроме меня. Я продолжал посещать дом Ранкинов, как и раньше, но чувствовал себя в нем чужим. Тайлер, как всегда, был занят в своем кабинете; миссис Ранкин – Миртис – приносила мне лимонад или пиво или еще что-нибудь, но не оставалась поговорить со мной, уверяя, что у нее слишком много работы на кухне. А Джози, вернувшись с работы, не отвечала на мои вопросы.

В конце июля у Ранкинов состоялся большой воскресный обед. На длинных столах, поставленных прямо на лужайке между домом и прудом, красовались блюда с вальдорфским салатом, ребрышками и жареным цыпленком, тушеными бобами в стручках и жареной овсянкой, арбузами, светлыми и шоколадными бисквитами, клубничным печеньем, мороженым и, конечно же, кувшинами с хорошим сладким чаем. Ранкины пригласили много людей с фабрики. Я тоже был среди гостей.

– Арбуз особенно хорошо, если он холодный, – заметила Миртис. – Когда я была маленькой, мама не позволяла нам даже думать о том, чтобы есть арбузы до конца июля. «Они еще не созрели, – говорила она. – Еще нельзя». Но на самом деле мы только об этом и мечтали. А когда наступал конец июля, пробовали первый кусочек арбуза, и это был настоящий праздник. Лучше, чем Рождество!

– Я тоже люблю их, – сказал я. – Джози, ты не хочешь? Я бы взял еще кусочек.

– Давай немного прогуляемся. – И Джози взяла меня под руку.

Мы миновали загон для лошадей и остановились под соснами, и тогда она сказала: «Курт, ты знаешь, что я хочу тебе сказать?» Я сказал, что знаю. Но добавил, что она может говорить все, что считает нужным.

– Я не выйду за тебя замуж, Курт, – произнесла она самым рассудительным тоном, который я только мог себе представить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ханк (амер., пренебрежет.) – венгр, чернорабочий из стран Восточной Европы. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться