Луис Ривера
Matador поневоле

Перед каждым лежат десять тысяч дорог, ведущих за пределы круга.

Первый шаг по любой из них может стать последним.

Последний – приведет на порог вечности…

Стоять на месте – существовать.

Пойти по своему пути – умереть, чтобы жить.

Вырваться за границу круга – познать свет.

Во всем мире человеку принадлежит только одно – право выбора.

ГЛАВА 1

Тяжелые тучи ползли над самой землей. Северный ветер гнал их в сторону моря, словно пастух отару овец на тучное пастбище. Иногда он с остервенением сталкивал налитые дождем облака друг с другом, и тогда где-то на линии горизонта раздавались глухие раскаты грома. Небо на севере становилось светлее, изредка в разрывах туч мелькало тусклое осеннее солнце. Дождь, который шел, не переставая, три дня, прекратился.

По дороге, змеящейся через вересковый луг, неторопливо двигалось несколько фургонов. Измученные лошади оступались и скользили в раскисшей глине, то и дело заставляя закутанных в дорожные плащи возниц хрипло ругаться и натягивать поводья.

Унылую картину как нельзя лучше дополняли такие же минорные звуки: шелест ветра в зарослях вереска, скрип повозок, побрякивание кухонной утвари, притороченной к задникам фургонов, ленивые понукания возниц и над всем этим – полные почти человеческой тоски крики журавлей, стремящихся на юг.

В такие дни даже тому, кто сидит в теплом уютном доме, бывает невесело. Единственное, что спасает от уныния, – потрескивание огня в камине, бокал подогретого вина или стаканчик бренди и беседа со старым добрым приятелем. Если этого нет, то серая хмарь вползает в комнату через все щели, нагоняя хандру, заставляет припомнить все те ошибки, которые совершал в жизни, все упущенные возможности и незаслуженные обиды… А может быть, лица тех, кто давно и безвозвратно потерян. Она навевает мысли о бренности бытия и заставляет усомниться в том, что у этого короткого отрезка времени, который называется «жизнь», есть хоть какой-то смысл.

Да, в такие дни даже тому, кто сидит в теплом уютном доме, бывает невесело.

Что уж говорить о том, кто вынужден трястись в старом фургоне по распутице, ежась от холода и сырости? И вынужден не потому, что надо бежать от мора или войны. И не потому, что впереди какая-то важная цель. А лишь по той простой причине, что когда-то, быть может давным-давно, сделал своим домом дорогу. Дорогу ниоткуда в никуда. Дорогу с уже основательно позабытым началом и теряющимся в тумане концом.

Такому вечному скитальцу приходится и вовсе несладко в дни, когда сама природа впадает в меланхолию.

Рафи плотнее задернул полог фургона, чтобы не так дуло, и, нахохлившись, уставился невидящими глазами перед собой. Он не мог видеть безрадостного пейзажа вокруг, но настроение природы передалось и ему.

Почти год минул с того дня, когда он услышал пророчество цыганки. И за это время ничто из того, что она наговорила, не сбылось. Зрение не вернулось, старый друг не встретился… Рафи по-прежнему был артистом бродячего цирка. Бесконечные города, сменяющие друг друга, как картинки в волшебном фонаре, так же хаотично и бессмысленно; выступления перед азартно вопящей публикой, не способной по-настоящему понять, какой опасности подвергается слепой матадор, сражаясь со взрослыми быками. Долгие одинокие вечера в стороне от веселящихся у костра спутников; ночевки в полях, открытых всем ветрам. А между всем этим – бесконечная дорога. Скрип колес, тряска на ухабах, фырканье усталых лошадей; холод, зной, сырость, опять холод… И тьма вокруг.

Конечно, за этот год кое-что изменилось. Рафи больше не был клоуном, разменивающим свой талант на потеху толпе. Он стал знаменитостью. Еще бы, слепой матадор! Не балаганный шут, вступающий в «схватку» с дрессированным бычком. А самый настоящий эспада, убивающий торо-браво. Убивающий красиво и чисто, без всяких хитроумных трюков, необходимых, чтобы уменьшить риск для жизни.

Даже будучи слепым, он мог дать сто очков вперед многим из зрячих тореро. И знатоки боя быков после его выступления, сидя в харчевнях за кружкой вина, шумели о том, на что способен был бы этот парень, если бы мог видеть.

В тот памятный день, когда Рафи впервые убил быка, полагаясь лишь на чутье и слух, закончилась его карьера шута. И началось восхождение к вершине славы матадора. Постепенно о нем узнали во всех маленьких городах, лежащих в сотнях миль от столицы. Потом пришел черед арен покрупнее. На его выступления собиралась даже местная знать, не очень-то охочая до грубых развлечений простого люда. Но здесь было не балаганное представление, а истинная коррида – красивая и жестокая, такая, на которую не зазорно было посмотреть и чванливым донам и доньям.

И хотя цирк теперь процветал, а хозяин, подсчитывая по вечерам барыши, возносил благодарные молитвы небесам за то, что они надоумили его взять в труппу слепого юношу, жизнь самого Рафи почти не изменилась. У него появилась лишь одна привилегия – он жил один в фургоне, который раньше делил с Луисом. Все остальные артисты были вынуждены ютиться втроем, а то и вчетвером под одной крышей. Даже хозяин делил повозку со своей дочерью. Рафи же был избавлен от сомнительного удовольствия слушать рядом с собой чей-то заливистый храп.

На этом плоды, принесенные успехом у публики, заканчивались. Он ел из общего котла, делал ту работу по хозяйству, которую способен был делать, так же тренировался, когда не было выступлений, и так же отдайал большую часть заработанных денег хозяину.

Впрочем, ущемленным он себя не чувствовал. Слава, о которой он так мечтал в свое время, не вскружила ему голову. Он вообще ее не замечал. Порой Рафи казалось, что все аплодисменты и восторженный рев толпы к нему не имеют никакого отношения. Будто это другой человек показывал зрителям такую корриду, какой они никогда не видели раньше. Настоящий Рафи был в эти мгновения где-то далеко. Может быть, там, на берегу реки, близ родного городка. А может быть, в том городе, где погиб Луис и пророчествовала цыганка.

Так ему казалось совсем не потому, что он разочаровался в бое быков. Вовсе нет. Каждый раз, выходя на арену, он испытывал такой душевный подъем, что был готов сражаться с быком голыми руками. Но все же чего-то не хватало для того, чтобы поверить: все это происходит с ним, все это по-настоящему. Он не мог видеть. Стремительно набегающий торо, застывшие в напряженном ожидании развязки лица зрителей, песок арены, счастливые глаза Вероники, когда он убивал посвященного ей быка, – все это он должен был себе лишь представлять. Это были звуки и запахи, которые он вынужден был истолковывать, чтобы создать в уме картину происходящего.

А как можно чувствовать себя знаменитым, если тебя окружает тьма? Все равно прежде всего ощущаешь себя слепцом.

Каждый раз, когда он, разгоряченный после боя, возвращался в свой фургон и снимал промокшую от пота рубаху, ему хотелось плакать. Он был очень близок к тому, чтобы стать величайшим матадором, и бесконечно далек от того, чтобы чувствовать себя счастливым. И с каждой новой победой счастье удалялось еще на один шаг.

Временами он чувствовал себя человеком, скользящим по склону ледника прямо в пропасть. Зацепиться не за что, он беспомощно скребет ногтями твердый холодный лед, но постепенно сползает все ближе и ближе к краю бездны. Иногда это ему даже снилось. Он просыпался с криком, застрявшим в горле, и бешено колотящимся сердцем.

И рядом не было никого, кто смог бы найти нужные слова, чтобы его поддержать. Не было никого, кто бросил бы ему веревку, за которую Рафи мог бы ухватиться и избежать падения.

Поначалу таким человеком пыталась стать Вероника. Но все ее попытки как-то сблизиться с Рафи и помочь ему, хотя бы как друг – Другу, натыкались на стену, которую юноша выстроил, отгородившись от внешнего мира. Он знал, что его боль и отчаяние сможет понять только тот, кто пережил подобное. Остальные, по его мнению, лишь выражали так или иначе свое сочувствие и жалость. А уж этого он никак не хотел.

В конце концов Вероника, к своему огорчению, была вынуждена отступиться. Тогда Рафи вздохнул с облегчением. Он остался один в своем мирке. В крошечном мирке, где царила вечная ночь. И для него это было меньшим из зол.

В этом мирке Рафи и прожил без малого год. Выходя из него только для того, чтобы убить очередного быка.

И вот теперь цирк держал путь в сторону столицы. Хозяин решил, что нужно ковать железо, пока оно горячо. Он хотел сорвать банк. А для этого Рафи должен был стать звездой не только в провинции, но и в самом большом и шумном городе страны.

– Сейчас или никогда, Рафи, – сказал он несколько дней назад, после очередного более чем успешного выступления матадора. – Ты в прекрасной форме. Слухи о тебе разнеслись по всей стране. Пора делать следующий шаг. Иначе ты так и останешься провинциальным тореро. Одним из тех, кто полжизни проводит в дороге, пытаясь заработать себе на кукурузную лепешку, а вторую половину – в кровати, медленно умирая от старых ран. Ты согласен?

– Мне все равно, – честно ответил тогда Рафи. – Если ты хочешь, чтобы я убил быка в столице – я сделаю это.

– Ну-ну, выше голову. Нельзя говорить о своем величайшем шансе – «Мне все равно». Если у тебя получится влюбить в себя столичную публику, можешь быть уверен, что больше тебе не придется заботиться о куске хлеба. Поверь мне, сотни матадоров могут только мечтать об этом, но их никто даже близко не подпустит к главной арене.

– Знаешь, разница между тьмой в деревне и тьмой в столице невелика. Да и быки одинаковы везде. Так что мне действительно все равно. Лучше бы я видел убитого мной быка в самой глухой деревне, чем ни черта не видеть в столице.

– Эх, – вздохнул хозяин, – поверь мне, ты здорово ошибаешься. Верни тебе сейчас господь зрение и отправь в глушь убивать никуда не годных быков, через дюжину дней ты начнешь жалеть о том, что так далек от столицы… А еще через месяц начнешь подумывать, что совершил не такую уж удачную сделку…

– Что ты в этом понимаешь? – устало спросил Рафи.

Он только с хозяином мог спокойно говорить о своей слепоте. Но всякий раз их разговор упирался в вопрос: «Что ты в этом понимаешь?». Рафи даже не допускал мысли, что в словах хозяина может быть какой-то здравый смысл. То есть здравый смысл, конечно, был… Но то был здравый смысл человека зрячего, которому не дано понять, что происходит в душе слепца. Вопрос «Что ты в этом понимаешь?» – был сигналом к окончанию спора. Последний аргумент Рафи. Аргумент, который хозяин до сих пор воспринимал как окончательный и безусловный. Но в тот раз получилось иначе– Хозяин не замолчал и не ушел к себе, как бывало раньше. Он сказал:

– В желаниях слепого я не понимаю ничего, Рафи. Но я кое-что понимаю в человеческой натуре. За то время, что я владею цирком, мне пришлось посмотреть на людей. На самых разных людей. Я знал богачей и бедняков, глупцов и мудрецов, убийц и праведников, прелюбодеев и верных семьянинов… Порой они были настолько разными, что казалось, будто это существа с разных уголков вселенной. Но всех объединяло одно. Знаешь, что, Рафи?

Матадор покачал головой.

– Они все считали, что, сложись их жизнь немного иначе, они были бы счастливее. Для полного счастья каждому из них чего-то не хватало. Иногда самой малости. Иногда от счастья их отделяла целая пропасть. Но каждый из них мечтал что-то изменить в своей жизни. «Вот тогда я был бы по-настоящему счастлив», – говорили они. Но даже если они получали то, что хотели, счастье оставалось где-то впереди. Этот как мираж в пустыне. Перед тобой озеро с прохладной чистой водой, но ты никогда не сможешь к нему приблизиться, как бы быстро ни бежал. Куда проще хлебнуть невкусной воды из фляжки… Понимаешь, о чем я?

– Хочешь сказать, что счастье – это всего лишь мираж?

– Не знаю, Рафи, – хозяин пожал плечами. – Может быть, и мираж– А может, и нет. Одно могу сказать точно: если и есть настоящее счастье, то оно не там, где люди его ищут.

– Что это значит?

Хозяин промолчал.

– Не знаешь? Или не хочешь говорить?

– Думай о том, чтобы хорошо выступить в столице, – шут встал. – Делай как следует то, что ты можешь сделать. И тогда, возможно, к тебе придут ответы на все вопросы.

С этими словами он ушел, а Рафи остался размышлять над тем, что сказал хозяин. Но как он ни ломал голову, ничего путного на ум не приходило. Сплошные недосказанности и загадки. Что в них толку?

В одном он был согласен с хозяином – его ждет столица. Там нужно выступить как следует. Нужно отработать честно и безупречно чисто. Так, как он может. И вовсе не для того, чтобы покорить столичную публику. Просто иначе все теряет смысл. Можно жить без глаз. Но как обойтись без единственного оправдания своего существования…

ГЛАВА 2

Столица Рафи не понравилась. Слишком много шума– Слишком много запахов. Суета, высокомерие, денежная деловитость… Для него, выросшего в тишине сонного городка, все это было настолько непривычно, что даже пугало. Он не отваживался ходить один по улицам этого города. Впрочем, он и отправился гулять только один раз. С ним пошла и Вероника. Она-то и вытащила его из гостиницы.

– Хватит валяться в кровати, лежебока, – заявила она, появившись на пороге его комнаты ранним утром.

Они въехали в город около полуночи. Измученные, голодные и продрогшие. Хозяин сразу нашел гостиницу. Он уж не раз бывал здесь и знал места, где можно остановиться на ночлег без серьезной угрозы для кошелька. Никто из артистов даже не стал ужинать. Все сразу разбрелись по своим комнатам и завалились спать. Рафи, как обычно, досталась отдельная комнатушка, больше напоминавшая прибранный на скорую руку чулан. Впрочем, ему было все равно. С тем же успехом он мог бы ночевать и во дворце. Разве что кровать там была бы мягче. Но не привыкшему к роскоши Рафи и жесткое, как булыжная мостовая, ложе показалось настоящей периной. Он уснул, едва голова коснулась валика, заменяющего подушку.

И вот уже утро…

– Эй, – позвала с порога Вероника. – Все на свете проспишь. Пойдем, я расскажу тебе про столицу.

Рафи не очень хотелось куда-либо идти. Последнее время он предпочитал либо тренироваться, либо сидеть в своем фургоне или комнате, если хозяин был настолько щедр, что устраивал его в постоялых домах. Но юноша по опыту знал, что спорить с Вероникой бесполезно. Коли она вбила себе что-нибудь в голову, лучше было сделать так, как она хочет.

Гуляли они недолго. Едва выйдя на первую же оживленную улицу, Рафи почувствовал, что сходит с ума от навалившихся на него запахов и звуков. Такого он не чувствовал даже на самых шумных ярмарках в тех городах, в которых ему доводилось бывать. Он сделал то, чего раньше никогда не делал, – осторожно взял Веронику за рукав. По тому, как напряглась ее рука, он понял, что она здорово удивилась. Но ему было все равно. Страх, который вдруг навалился на него, напомнил ему тот день, когда он отправился на поиски Марии, и ему пришлось выйти в родной город. Это был даже не страх, а самая настоящая паника.

С трудом подавляя дрожь в голосе, он сказал:

– Давай быстрее вернемся домой.

– Что-то не так? – спросила Вероника.

– Я устал, – неумело солгал он.

Девушка не стала больше задавать вопросов. Они кратчайшим путем вернулись в гостиницу, и Рафи просидел там два дня до выступления. Лишь когда темнело, он шел на задний дворик, чтобы немного потренироваться. Все остальное время он старался не выходить без крайней нужды из своей комнатушки.

Накануне выступления к нему зашел хозяин.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Хорошо, – ответил Рафи, не вставая с кровати.

На самом деле он до сих пор чувствовал себя подавленным. Не было ни страха, ни волнения, которых он ожидал. Лишь тягостное чувство человека, попавшего в ловушку, но не знающего, как из нее выбраться. Он и сам не знал, почему это ощущение пришло. Вроде бы все было в порядке. Он был полон сил. Легкие раны, полученные за этот год (а без них в его деле было не обойтись) не беспокоили. Не было ничего такого, чем можно было объяснить это давящее, тягостное чувство. Конечно, если бы Рафи был честнее с самим собой и прислушался бы к себе, он понял бы в чем дело. Его пугал этот огромный город. Рафи воспринимал его, как живое существо, преследующее какие-то свои цели, непонятные простому человеку. Завтра он выйдет на бой. Но смотреть за его китэ будут не люди. Смотреть будет тысячеглазое чудовище. Равнодушное к маленькому человеку с капоте в руках, К его жизни и смерти… Не враждебное, но и не сочувствующее. Отстранение наблюдающее за разворачивающейся перед ним драмой.

Рафи почти физически ощущал на себе этот безразличный взгляд. И меньше всего ему хотелось умереть под этим взглядом. Если он погибнет в этой схватке, он будет простой букашкой, раздавленной грубым сапогом крестьянина.

В глубине души Рафи понимал, что эта подавленность – всего лишь результат понимания того, что его жизнь ни для кого в этом мире не представляет ценности. Только для него самого. В маленьких городах, когда он выступал на крошечных импровизированных аренах, отгороженных составленными в круг повозками, он знал. что каждое его движение, каждый его вдох значат для людей так же много, как их собственные. Он чувствовал их страх за жизнь матадора. И понимал, что его смерть никого не оставит равнодушным, В этом же громадном городе-чудовище, где каждый житель является лишь одной его чешуйкой, рассчитывать на сострадание не приходилось.

И даже если он добьется успеха, если слава его затмит славу всех предыдущих тореро, она ничего не будет значить в этом городе. Умри он на вершине своей славы – о нем забудут через несколько дней.

Как ни поверни, его смерть и его триумф никому здесь по-настоящему не нужны– Что так, что эдак, он будет лишь одной из чешуек.

Вот это сидящее глубоко внутри понимание и было причиной того, что Рафи ответил хозяину, что чувствует себя хорошо, и покривил душой. Ему хотелось оказаться сейчас в нескольких десятках миль от столицы.

– Мне не нравится, как ты выглядишь, – сказал хозяин.

Рафи пожал плечами. Со своим видом он ничего не мог поделать.

– Если тебя что-то беспокоит, скажи.

– И что ты сделаешь? Отменишь выступление?

На самом деле, Рафи не отказался бы от такого. Но об этом можно было только мечтать. Он не хотел себе в этом признаваться. Но желание избежать завтрашней корриды то и дело давало о себе знать. Кто-то назвал бы это дурным предчувствием. Но Рафи не верил в предчувствия.

– Нет, – ответил шут. – Сам понимаешь, выступление отменить я не могу. Мне огромного труда стоило договориться с устроителями завтрашней корриды, чтобы они позволили тебе выйти на арену. Но мне бы не хотелось, чтобы ты завтра наделал глупостей.

– Не волнуйся, не наделаю, – сказал Рафи, но уверенности в его тоне было меньше, чем хотелось бы хозяину.

– Думай только о быке. Забудь, что ты выступаешь в столице. Думай о быке.

– Я знаю, о чем мне думать.

– Нет, Рафи, мне кажется, что не знаешь. Сейчас твои мысли совсем не там, где им надо быть. Я это вижу. Ты озабочен не тем, как сделать свое дело. А тем, что тебе это может дать. Ты ведешь себя так, будто все уже закончилось. Забегаешь вперед… И опять начинаешь рисовать на песке. Это большая ошибка.

– Это не первый мой бой, – сказал Рафи. – Я знаю, что мне делать,

– Это твой первый бой в столице, – возразил хозяин. – И кто знает, как на тебя будет действовать город. Ты, наверное, и сам почувствовал, что он живой.

Рафи едва заметно вздрогнул. Хозяин словно прочитал его мысли.

– Я угадал?

Рафи промолчал.

– Кажется, угадал… Так вот, не дай ему сбить себя с толку, Рафи. Не дай задавить себя. Думай только о быке. Это тебе поможет. Если начнешь думать о том, кто на тебя смотрит, – ты покойник. На самом деле тебе предстоит сражаться в этот раз не с торо, а с городом. И со своим страхом перед ним. Но победить ты сможешь, только хорошо делая свое дело. А для этого ты должен думать о быке.

– Я понимаю, – тихо ответил матадор.

– Завтра все будет как всегда... И в то же время совершенно иначе. Хочешь ты того или нет, но завтра тебе предстоит первый раз выйти на арену. Да, Я не оговорился. Первый раз. Все, что было до этого, не в счет. Я хочу, чтобы ты был к этому готов.

– Ты слишком много говоришь, – усмехнулся Рафи. – Помни – я слепой. Мне все равно, где выступать. Я не буду видеть тех, кто придет посмотреть на меня. В этом смысле, что столица, что деревня – все едино.

Он лгал. Слова эти были сказаны, чтобы хоть немного успокоить самого себя. Хозяин это понял. Но решил не спорить. Разговорами делу не поможешь. Он знал это очень хорошо. Поэтому промолчал.

– Сколько у меня будет быков? – спросил Рафи, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

– Один.

– Почему не два, как всегда?

– Пока что для них ты не матадор. Ты клоун. Это еще одна вещь, о которой ты должен знать и помнить.

– Клоун? – Рафи настолько привык считать себя настоящим тореро, что и думать забыл о том, с чего начинал свой путь.

– Да. Они придут смотреть не на корриду. Они придут смотреть на слепого парня, у которого хватает храбрости или глупости выходить один на один с быком. Настоящие матадоры будут выступать после тебя.

– Я настоящий матадор, – зло сказал Рафи.

– Да. Ты это знаешь. Я это знаю. Но они – нет. Тебе придется убедить их в этом. Мало того, тебе нужно будет выступить так, чтобы после окончания корриды они помнили только о тебе, понимаешь? Если ты окажешься хуже, чем те, кто будет сражаться после тебя… Считай, что напрасно потратил время и силы. Завтра ты должен быть лучшим. Только тогда твое выступление будет иметь смысл. Это очень трудная задача.

–Да.

– Они должны забыть о том, что ты слепой. Слепота не будет оправданием, если ты совершишь ошибку. Они видели лучших из лучших. И не потерпят, если кто-то не оправдает их ожиданий…

– Я их ненавижу, – сказал вдруг Рафи.

Он и сам удивился, что эти слова слетели с языка.

– Не надо. Ты не должен их ненавидеть. Они всего лишь люди. Кто знает, как бы ты вел себя на их месте. Очень просто осуждать тех, кто равнодушно смотрит, как ты рискуешь жизнью ради их удовольствия. Но ведь ты сам выбрал эту дорогу, верно? Они тебя не заставляли. Ты не вправе требовать от них сочувствия. Это твой выбор, Рафи. Не сваливай ответственность за него на других.

– Я не сваливаю…

– Именно это ты и делаешь. Человеку всегда хочется получить награду за то, что он делает. Это свойство нашей натуры. Но мало кто помнит о том, что возможность делать то, что хочешь, – это и есть награда. Другой нет и быть не может. Мы все делаем свой выбор. Ты ведь не рассыпаешься в благодарностях перед хлебопеком или рыбаком. А ведь последний тоже постоянно рискует жизнью, выходя на утлом суденышке в океан… И все это для того, чтобы ты мог съесть на ужин жареного тунца. Многие говорят, что в этом мире нет справедливости. На самом деле они просто не хотят ее видеть. Справедливость в том, что каждый может идти своим путем. И получать то, что этот путь может ему предложить. Есть человек, и есть его путь. А благодарность других людей – это рисунок на песке. Никто никому ничего не должен, Рафи. Чем быстрее ты это поймешь, тем легче тебе будет идти своей дорогой. Перестань думать, что весь мир тебе обязан только потому, что ты хорошо играешь в собственные игры. Ты понял меня?

– Да. – сказал Рафи.

– Надеюсь. Мне бы не хотелось лишиться хорошего матадора из-за его собственной глупости.

– Не беспокойся за меня.

– Я беспокоюсь за себя. Не каждый день предоставляется возможность разбогатеть.

– Вот что тебя заботит...

– Как будто ты не знал.

– Знал, – тихо сказал Рафи.

– Ладно, перестань жалеть себя. Это тебе ничем не поможет. Наоборот… Думай о быке, Рафи. Всегда думай только о быке. Не о награде, а о том, что ты должен делать. Тогда сможешь выжить.

С этими словами хозяин цирка встал и вышел из комнаты.

Рафи еще долго лежал с открытыми глазами, прежде чем сон накрыл его тяжелым и душным покрывалом.

Ни долгий сон, ни вчерашний разговор с хозяином не смогли развеять тучи на душе у Рафи. Он проснулся с тяжелым сердцем и гудящей головой, будто после ночной попойки. И без всякого желания выходить сегодня на арену. Впервые с ним было такое. Даже тогда, после того, как бык по кличке Масть распорол ему бедро, и через неделю Рафи пришлось выступать снова, хотя кровь сочилась через повязку, даже тогда, проснувшись утром и почти не чувствуя ногу, он жаждал выйти на бой. И вышел. И тот бой стал одним из его лучших боев. Никто из зрителей даже не догадался, что матадор выступает с открытой раной. Об этом знали только артисты труппы. А Вероника порвала тогда свои любимые бусы, глядя на то, как Рафи раз за разом уводит торо в сторону здоровой ноги, сжимая побелевшие губы.

Но это было тогда. Сейчас Рафи не мог узнать сам себя. Его ожидала тяжелая, малоприятная работа. Не коррида, а простое забивание быка на мясобойне. Такое вот было у него чувство. Оно было настолько непривычным, что все утро Рафи провел в своей комнатушке, даже не выйдя в общий зал на завтрак, пытаясь справиться с этим гнетущим чувством.

Около полудня к нему заглянула Вероника.

– Как ты, матадор? – спросила она.

В ее голосе промелькнула тревога. Она раньше никогда не видела юношу таким подавленным. Он сидел на краю постели, опустив плечи и теребя в руках полотно мулеты.

– Все хорошо, – глухо ответил Рафи, прекрасно понимая, что тон его говорит об обратном.

– Эй, что-то я не верю тебе, – сказала девушка.

Она подошла к Рафи и села рядом. Он почувствовал тепло ее тела и слабый запах жимолости. Почему-то от Вероники всегда пахло жимолостью. Запах был зыбок, едва уловим. Наверное, человек зрячий даже не почувствовал бы его. Но Рафи мог различить его, когда девушка оказывалась совсем рядом. Однажды он спросил ее, почему от нее так пахнет. Вероника рассмеялась и сказала, что это ее новые духи. Рафи, конечно же, не поверил. За одну крошечную склянку духов, даже самых дешевых, можно было купить весь их цирк вместе с овсом для лошадей. Но продолжать расспросы не стал. Запах ему нравился, вернее, нравилась его неуловимость, а остальное Рафи мало интересовало. Постепенно он так привык к этому аромату, что почти перестал его замечать. Но запах этот, даже слабый намек на него, всегда как-то странно успокаивал молодого матадора, помогал собраться с мыслями, умиротворял. Так было всегда. Но не в этот раз.

Сегодня даже в запахе жимолости, исходящем от сидевшей рядом Вероники, Рафи уловил какую-то тревожную нотку.

– Что с тобой? – серьезно спросила Вероника.

– Не знаю… Голова болит немного.

– Перестань. Кого ты хочешь обмануть?

– Никого, – сказал Рафи. – Честно говоря, я сам не знаю, что со мной.

– Нервничаешь?

–Да нет.

Он вытянул вперед правую руку.

– Видишь, пальцы не дрожат.

Это было одним из элементов их полушутливого ритуала. Он появился год назад, сразу после того, как Рафи убил быка, поднявшего на рога Луиса и еще одного деревенского парня. Тогда Рафи перестал быть клоуном, а стал самым настоящим матадором. Перед первым боем Рафи в новом качестве Вероника зашла к нему в фургон и увидела, что тот никак не может завязать тесемки на куртке. Пальцы дрожали и не могли справиться с узлом. Она без слов подошла к матадору и помогла ему. После чего спросила:

«Как же ты собираешься сражаться? Мулета будет так трястись у тебя в руках, что бык просто сойдет с ума, не зная, куда ему бросаться».

Несмотря на волнение, Рафи отшутился: «Так я его и одолею. Просто сведу с ума».

«Как бы он тебя не свел в могилу, – сказала Вероника. – Перестань дергаться. Ты теперь матадор, а не шут. Шут бояться может. Тореро – нет. Ему просто нечего бояться. Даже если он умрет, он умрет, как матадор».

После этих слов руки Рафи дрожать перестали. Словно по волшебству.

Того быка он убил. Может быть, не так чисто и красиво, как мог бы, но все-таки убил. И после этого перед каждым боем Вероника проверяла, не дрожат ли у Рафи руки. Поначалу всерьез, потом лишь для того, чтобы не нарушать обычая. Они оба хорошо помнили, к чему привел такой пустяк, как нарушение устоявшегося ритуала. Память о гибели Луиса была свежа у обоих.

– Вижу, – сказала Вероника. – Но я так же хорошо вижу, что ты не в себе. Рассказывай, что случилось?

– Ничего не случилось. Честно. Сам не знаю… Мне очень не нравится этот город. Наверное, дело в этом. Просто не нравится город. Не нравится, что он сделал с людьми, живущими в нем. И, что хуже всего, мне чертовски не хочется выступать перед этими людьми… Понимаешь, мне кажется, что выступать я буду не перед людьми, а перед самим городом. Никак не могу от этой мысли отделаться. Кажется, что не услышу там ни криков, ни аплодисментов… ничего. Только звуки города. Что-то вроде завывания ветра в пустынных переулках да хлопанья ставен.

– Это вовсе не то, о чем ты должен сейчас думать.

– Знаю, – резко сказал Рафи. – Твой отец мне еще вчера говорил, о чем я должен думать. Но это не мысли. Это чувство. Или предчувствие – называй, как хочешь. Мысли я отогнать могу, но чувство…

– Все будет хорошо, Рафи, – Вероника осторожно взяла ладонь юноши. – Все будет хорошо. Я понимаю, о чем ты говоришь. У меня у самой такое чувство… Оно возникает каждый раз, когда я приезжаю сюда. Да, да, отец не говорил тебе? Мы уже выступали здесь. И знаешь, если бы у меня был выбор, я бы никогда не появлялась в столице. Есть здесь что-то нехорошее. Правда, порой кажется, что тут хозяин сам город, а не люди… В городках поменьше такого нет, верно?.

Рафи молча кивнул.

– Но это не должно сбивать тебя с толку. Поверь мне, когда ты выйдешь на арену, все пойдет так, как ты хочешь. Сначала, может, будет тяжеловато, но потом все будет в порядке. Так что не забивай себе голову этой ерундой. Ты справишься с городом, Рафи. Главное для тебя – бык. Одолеешь его – одолеешь и город.

– Я все это понимаю… Твой отец говорил то же самое. Но понимать – это одно. А вот чувствовать – совсем другое… А может, я просто устал?

– От чего?

–От быков, от себя… От всего.

– Нет, – уверенно сказала Вероника. – Ты не устал. Это город давит на тебя. Когда мы уедем отсюда, тебе станет легче.

– Не знаю, – покачал головой Рафи. – Тебе рано уставать, матадор. Я не хочу этого даже слышать. Сейчас у тебя есть отличный шанс покорить город городов. И если не раскиснешь, ты сделаешь это. А сдашься – потом будешь презирать сам себя. Когда тебе становится совсем плохо и хочется повернуть назад, подумай о том, что ты будешь думать о себе спустя несколько лет, если сделаешь это. Удивишься, сколько всего становится тебе по силам.

– Это тоже слова твоего отца?

– Нет. На этот раз мои… Всегда надо смотреть в будущее, даже если будущего нет. Точнее, на самого себя в этом будущем. И если тебе не нравится человек, которого ты видишь, значит, нужно убивать его прямо сейчас.

– Убивать?

– Конечно. Если не хочешь, чтобы через десять лет по миру ходило ничтожество, надо убивать его, едва оно поднимает в тебе голову. Каждый твой поступок сегодня делает тебя завтрашнего.

– А если сегодня стоит выбор: жить или умереть?

– Что ж, – сказала Вероника, – подумай о том, что ты скажешь себе через несколько лет, если сегодня предпочтешь выжить, при том, что остаться в живых – значит покрыть себя позором.

– Мне кажется, сейчас мы говорим не о том.

– Пожалуй.

– Со мной все в порядке, – сказал Рафи, но тут же поправился: – Будет в порядке.

– Я тоже так думаю. Не давай сбить себя с толку, и все. Думай о быке.

– Ты говоришь, как твой отец.

– Знаю. Но от этого смысл слов не меняется, верно?

–Да.

– Удачи тебе, матадор, – сказала Вероника. – Покажи мне еще раз свои руки.

Рафи вытянул руку вперед. Пальцы чуть подрагивали. Сам он этого не замечал. Это заметила Вероника. И тайком, будто он мог увидеть, перекрестила юношу.

ГЛАВА 3

Когда они подъезжали к главной арене города, Рафи показалось, что до него доносится шум моря. Словно волны, гонимые северным ветром, рокотали, разбиваясь о каменные утесы. Но это были не волны. Это был приглушенный расстоянием ропот многотысячной толпы. Никогда прежде Рафи не слышал ничего подобного.

«И не видел», – подумал он. Правда, на этот раз никакой горечи он не чувствовал. Даже наоборот, он, может быть впервые за все эти годы, был почти доволен, что не может увидеть то, что было источником шума. Слишком уж эти звуки напоминали тяжелое дыхание огромного чудовища. Казалось, прозрей он сейчас – и увидит перед собой живую, покрытую осклизлой чешуей громадину с тысячей глаз на уродливой голове и широко разинутой исполинской пастью, источающей смрадное дыхание и эти звуки, от которых кружилась голова.

В десятый раз за этот день Рафи пожалел, что поддался на увещевания хозяина и приехал в этот город. На черта ему, слепцу, слава и те деньги, которые она может принести? Что он будет с ними делать? У слепого не так много возможностей пороскошествовать в этой жизни. Мягкая постель и вкусная еда – вот, пожалуй, и все, что он может взять в качестве плодов славы. Шикарные особняки, красивые женщины, дорогое убранство комнат… Зачем ему это все, если он не может видеть? С тем же успехом он может провести ночь с самой некрасивой из женщин и получить свою порцию удовольствия. Ведь он не будет видеть ее уродства. Наоборот, для него она будет писаной красавицей. Да еще именно такой, которая абсолютно соответствует его вкусам. То же самое с домом… Любая лачуга может стать для него роскошным дворцом, лишь бы не текла крыша и не слишком дуло в щели…

И Рафи вдруг понял, что вся красота, которая ему доступна и которую никто не сможет у него отнять, – внутри. Женщина может уйти, дворец – сгореть, дорогая одежда запачкаться или порваться… но зато ничто не может случиться с его представлениями о том, что его окружает. Пусть это всего лишь иллюзия, его фантазии, но благодаря слепоте они становятся неуязвимыми. Уж в чем в чем, а в них он разочароваться не сможет. Настоящая, видимая красота бесконечно хрупка. Потерять ее проще, чем потерять прожитый день. Та же красота, что внутри, – может умереть только с ним.

Нельзя сказать, что эти мысли хоть в какой-то степени примирили его со своим увечьем, но юноша впервые почувствовал, что такое примирение возможно. Это одновременно напугало и пробудило слабую надежду– В конечном счете, человек, даже желая получить что-то конкретное, на самом деле просто хочет быть счастливым. И если счастье придет с неожиданной стороны – это тоже совсем неплохо.

Когда Рафи откинул плотный полог и вылез из повозки, рев толпы чуть не оглушил его. А ведь он еще даже не на арене. Что же будет твориться там? Он подумал, что запросто может не услышать быка за этим гулом. О том, что из этого может выйти, Рафи думать себе запретил.

Но по его бледному, как бумага, лицу хозяин понял, чего опасается матадор. Сам шут тоже только сейчас понял, чем может закончиться эта коррида. И это ему не понравилось. Все равно, что заткнуть Рафи уши. Лишить слепца того, что заменяет ему глаза… Верная смерть. С запоздалым раскаянием хозяин бродячего цирка понял, что, погнавшись за большими деньгами, может потерять все, что имеет сейчас. За последнее время слепой матадор принес ему столько денег, сколько он не видел уже много лет. И вот теперь из-за его собственной жадности благополучие находится под угрозой. Он занес нож над курицей, несущей ему золотые яйца. Конечно, ему было жаль и самого Рафи. Но дело есть дело, без риска ничего не получишь. Однако на этот раз риск был слишком велик…

На мгновение у хозяина мелькнула шальная мысль отказаться от этого боя. Послать всех к черту и увезти Рафи из этого города. Но представив себе, какие убытки он понесет, шут решил не делать этого. В конце концов, шанс есть всегда. Может быть, все еще закончится благополучно. Рафи уже не раз удивлял его. Почему бы ему не удивить всех снова?

Кое-как успокоив себя, хозяин подошел к Рафи.

– Как ты? – спросил он.

– Нормально, – ответил юноша и облизнул пересохшие губы.

– Всего один бык. Ничего сложного. Только один бык.

– Я знаю… Очень шумно.

– Не слушай их, слушай быка.

– Я знаю. Но уж слишком громко… А ведь на арене никого нет. Представляю, что будет, когда начнется бой.

– Может быть, все будет не так просто, как раньше, не спорю… Но ведь это в конце концов всего лишь бык, Рафи. Ничего необычного. Простой бык. Наверняка не самый большой. Ты справишься. Не обращай на них внимания. Пусть себе орут. Слушай быка, и все будет хорошо.

Рафи кивнул и снова облизнул губы. Он был не слишком уверен в том, что все будет хорошо. Черт возьми, он совсем не был в этом уверен.

– Кстати, – сказал шут, – после тебя будет выступать парень, у которого что-то не в порядке с ногой. Говорят, он здорово прихрамывает. Так что не тебе одному здесь будет трудно…

– Прихрамывает? – переспросил Рафи.

– Ну да. Удивляюсь, как он здесь выступает. Хромой матадор в столице – это…

– Подожди, подожди, – Рафи схватил хозяина за руку. – Как его зовут?

– Не знаю.

– Не Мигель?

– Откуда мне знать! Я не интересуюсь хромыми матадорами… А что, он твой знакомый?

Рафи пожал плечами.

– Я знавал одного тореро, который хромал. Но к тому времени он был уже бывшим матадором. С одной здоровой ногой от быка не побегаешь… Так что, когда мы познакомились, он оставил корриду. Хотя… Нет, скорее всего, это просто совпадение.

Но Рафи сам не верил в то, что говорил. В ушах его звучал голос цыганки. «Друга старого встретишь, да недолго вместе будете», – так, кажется, она сказала. Да, это ее слова. Неужели…

– Узнай, как его зовут, – сказал Рафи.

– Хорошо. – недоуменно ответил хозяин.

– Узнай как можно быстрее… Это очень важно.

– Да ты и сам можешь услышать его имя. После тебя сразу выступает он.

– Мне нужно сейчас. Понимаешь? До того как я выйду на эту чертову арену.

Шут с удивлением посмотрел на юношу. Лицо у того было белым как мел, незрячие глаза вытаращены больше обычного. Его трясло, как в лихорадке. Таким возбужденным хозяин его ни разу не видел.

– Ладно, постараюсь, – сказал шут. – Только давай сначала я отведу тебя туда, где ты сможешь переодеться. Поспеши, времени осталось совсем немного. Клоунада вот-вот начнется.

Они прошли вдоль конюшни к низкой, но почти такой же длинной, как конюшня, пристройке, где размещались лекарь, что-то вроде небольшой церквушки и обслуга и где было несколько комнат, отведенных для матадоров с их помощниками. Пока они шли. Рафи несколько раз уловил саркастические смешки у себя за спиной. Кто-то вполголоса проговорил:

– Ну и потеха будет сегодня. Калеки на арене…

В другой раз юноша не спустил бы человеку этих слов. Но сейчас оп лишь поморщился, как от горькой настойки, и ничего не сказал. Он думал только об одном– Если хромой матадор действительно Мигель – значит, цыганка говорила правду. Ее пророчество – это не бред больной старухи и не выдумка шарлатанки. А коли так, должно сбыться и все остальное.

Он сможет видеть.

Да, ведь это было частью предсказания. Сердце Рафи едва не выпрыгивало из груди. Он хотел верить в то, что все правда. И в то же время боялся в это поверить. Слишком много было разочарований. Слишком часто он оказывался в одном шаге от своей мечты, но вмешивалась безжалостная судьба и он оставался ни с чем.

Едва они оказались в комнатушке, пропахшей кислым потом и сыростью, он повернулся к шуту.

– Иди. Узнай его имя.

– Подожди, я должен помочь тебе одеться.

– Я справлюсь сам. Иди скорее.

– Да к чему такая спешка?

– Потом я тебе все расскажу. Ступай быстрее… Подожди. Если окажется, что его зовут Мигель, постарайся найти его до боя. Найдешь – спроси, знает ли… помнит ли он мальчика по имени Рафи.

– Может, все-таки…

– Иди же, – повторил Рафи.

Хозяин покачал головой, вздохнул и вышел из комнаты. В нем крепла уверенность, что он сделал большую ошибку, привезя в столицу свой цирк.

Оставшись один, Рафи нервно заходил взад-вперед по комнате. Ему нужно было успокоиться. Он прекрасно это понимал, но ничего не мог с собой поделать– Предстоящий бой отошел на второй план. В голове пульсировала только одна мысль – если это Мигель, предсказание сбывается. Если только это Мигель…

Рафи словно опять оказался в старом сарае перед заветным ящичком, в котором лежали его сокровища. Он был на пороге новой жизни, где-то там, на окраине маленького сонного городка, его ждал бродячий цирк. С ним он навсегда покинет ненавистный дом и отправится навстречу своей мечте.

Если только это Мигель…

Сколько прошло времени, Рафи не знал. Минуты тянулись невыносимо медленна Хозяин не возвращался.

Наконец, юноше удалось взять себя в руки. Предсказание предсказанием, но его ждет бык. А значит, нужно готовиться к бою. Рафи нашел брошенный прямо на пол узел с одеждой, развязал его и достал рубаху и куртку, в которых он обычно выступал. Это был не настоящий «костюм света». На него хозяин не хотел расщедриться. Но все же куртка была скроена как надо, пусть и сшита из дешевой материи и безо всяких украшений. Впрочем, Рафи было все равно. Увидеть свой костюм он не мог, а публика обычно была не слишком требовательна к внешнему виду матадора. Во всяком случае, в тех городах, где ему довелось выступать.

Рафи натянул рубаху, обмотал вокруг талии широкий пояс, похожий на шарф, сверху надел куртку. Потом нащупал в узелке монтеру. Оставалось только сменить грубые башмаки на туфли. Он делал это всегда в последнюю очередь. Больше заняться было нечем. Рафи сел на что-то вроде табурета, стоявшего, как он определил, у окна, и принялся ждать возвращения хозяина.

Его шаги юноша услышал издалека. Он вытер вспотевшие ладони о штаны.

Но когда дверь открылась, он даже не шелохнулся. Не пристало мужчине показывать свое волнение. Он и так уже вел себя, как взбалмошная женщина, когда только услышал о хромом матадоре. Хотя бы теперь нужно было побыть спокойным и степенным. – Ну что? – все-таки не выдержав, первым спросил Рафи, стараясь изо всех сил, чтобы его голос звучал ровно.

– Ты прав, его действительно зовут Мигель, – ответил хозяин.

– Видел его?

– Нет. Говорят, он ни с кем не хочет говорить до боя.

– Пообещай мне, что после корриды ты найдешь его. И приведешь ко мне… Или меня отведешь к нему. Все равно.

– Хорошо. Ты готов? Не пора ли надевать туфли?

– Пообещай.

– Обещаю. Давай заканчивай одеваться. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем когда бы то ни было, – честно ответил Рафи.

Шут в который раз за этот день лишь недоуменно покачал головой.

Спустя полчаса, уже стоя с плащом, намотанным на руку, у самых ворот, из которых ему предстояло выйти на арену, Рафи вдруг подумал, что, если сейчас победит бык, он так и умрет слепым. Страх окатил его ледяной волной.

Из-за гула толпы Рафи не слышал даже собственного дыхания. Хотя оно было тяжелым, сиплым, будто он только что одним махом взбежал на вершину горы. Пот стекал по лицу в три ручья. Колени противно подрагивали от напряжения и усталости, когда он замирал пред быком, чуть покачиваясь на носках.

Сколько Рафи помнил, это был самый тяжелый его поединок. И вовсе не потому, что ему попался какой-то особенный бык. Торо был нормальный. Не слишком хороший, но и далеко не плохой. Даже начинающий матадор с таким быком мог бы показать все свое искусство и сорвать раз-другоЙ аплодисменты. Начинающий зрячий матадор мог бы… Рафи удалось сделать больше. Публика только что не ревела от восторга. Хотя среди сидящих на каменных ступенях амфитеатра не все знали, что перед ними выступает слепой матадор.

Но сам Рафи знал, чего стоит его работа. Он был способен на большее. Но из-за этого шума он боялся лишний раз рисковать. Стоило быку пробежать на несколько шагов дальше, Рафи почти переставал слышать и чувствовать его. Несколько раз его спасли только выработанная за этот год сверхъестественная интуиция и накопленный опыт. Лишь благодаря им, плащ оказывался там, где он должен был оказаться. Со стороны это не было заметно. Но сам Рафи знал, что едва избежал гибели, И сдавленные проклятия вперемешку с молитвой то и дело слетали с его обескровленных губ.

Но главным все-таки было не то, что публика шумела сильнее обычного. Для матадора это являлось лишь слабым оправданием собственной чрезмерной осторожности. На самом деле (и Рафи никогда бы в этом не признался даже самому себе) он попросту боялся рисковать. Еще вчера он стал бы работать куда опаснее и стал бы кумиром за один вечер. Еще вчера… Потому что вчера он не знал о том, что предсказание цыганки начнет сбываться.

Вчера ему нечего было терять, кроме темноты вокруг. Но сегодня, сейчас, у него вдруг появилась надежда. Слабая, робкая, как запах жимолости, исходящий от Вероники, И она требовала от Рафи, чтобы он остался сегодня живым. Это не рокот толпы, это голос надежды заставлял его держаться подальше от быка. Подальше ровно настолько, чтобы гарантировать относительную безопасность, но в то же время чтобы это выглядело, как трусость.

Сам Рафи презирал себя за это малодушие. И чтобы хоть как-то оправдаться перед собой, он убедил себя в том, что не слышит быка– Но какая-то его часть, загнанная глубоко внутрь и запечатанная тысячей печатей, ликовала от осознания того, что ему ничто не грозит, пока он держится подальше от быка. Это была трусливая радость солдата, спрятавшегося во время атаки на дне окопа и избежавшего таким образом гибели.

Но ему так хотелось жить! Первый раз за многие годы. И он ничего не мог с собой поделать. Раз за разом вызывая быка на атаку, он держал плащ на несколько дюймов дальше, чем обычно. И каждый раз, пропуская быка сбоку от себя, отгибался чуть сильнее. Конечно, знатоки видели это– Люди же неискушенные принимали бой за чистую монету и вопили от восторга.

Но ни знатокам, ни простым зрителям, ни самому Рафи как-то не приходило в голову, что то, что он делает сейчас на арене, неплохо даже для того, кто видит. Для слепого же это просто чудо.

Когда бой закончился, Рафи сделал крут почета по арене под бурные аплодисменты зрителей. Теперь они не были для него многоглазым чудовищем. Обычные люди. Просто их слишком много, вот и все. Хотя чем больше людей собирается вместе, тем меньше в них остается человеческого. Но все это мало заботило Рафи. Он не мог дождаться, когда встретится с Мигелем. Он до сих пор боялся того, что все это окажется простым совпадением. Нелепым и горьким… И хотя в глубине души он знал, что никакое это не совпадение, что судьба действительно свела его со старым другом, выработанная годами привычка не ждать от жизни ничего хорошего заставляла его волноваться.

Когда он проходил по узкому проходу, ведущему от арены во внутренний дворик, где располагались все подсобные помещения, никто больше не смеялся ему вслед. Люди, стоящие здесь, знали, что это такое, когда на тебя несется разъяренный торо. Они привыкли преодолевать свой страх и уважали тех, кто поступает так же. Но у них в голове не укладывалось, как можно справиться с быком, не видя даже собственных рук. Поэтому Рафи, убивший быка с первого удара и не допустивший ни одной ошибки, хоть работавший и не безупречно, вызывал у них нечто вроде благоговения. Слепой матадор, кто бы мог подумать, – было написано у них на лицах. Но прочитать это Рафи не мог. Впрочем, тишина, которая окружала его, сама по себе говорила о многом

Но, черт возьми, даже это было сейчас неважно. В другой раз он насладился бы сполна этим молчаливым триумфом. Но не сейчас. Хозяин довел его до комнаты и помог стянуть пропахшую потом и кровью быка куртку. Шут был счастлив. Все прошло гладко. Курица, несущая золотые яйца, снесла увесистый бриллиант. Все-таки риск – не такая уж плохая штука…

– Молодец, – сказал он. – Ты молодец, Рафи. Слышал, что творилось на трибунах? Пусть меня возьмут черти, если добрая половина этих зевак не поверила в то, что у тебя глаза, как у сокола.

– Перестань, —устало ответил Рафи, опускаясь на табурет. – Сам знаешь, что я могу выступать лучше. Просто сегодня…

– Не говори ерунды, кто угодно нервничал бы, впервые выступая перед столичной публикой. Для первого раза это было отличное выступление. Не будь к себе слишком требовательным. Ты был очень неплох сегодня. Поверь мне.

Рафи снял рубаху и вытер ею мокрое лицо.

– Дай мне воды, – сказал он.

Юноша жадно припал к поданной хозяином фляге. Напившись, он утер губы и проговорил:

– Ты помнишь о своем обещании?

– Хромой матадор?

– Да. Найди его и скажи, что я хочу с ним встретиться.

– А чего его искать? Он сейчас на арене. Я же тебе говорил, что он выступает сразу после тебя.

– Черт, совсем вылетело из головы… Отведи меня, я хочу послушать, как он будет выступать.

– Тебе лучше немного отдохнуть. Все равно не услышишь ничего, кроме этих крикунов. Когда он закончит, я постараюсь привести его сюда…

– Я сказал, отведи меня туда, где я смогу послушать его бой. Не так уж много я прошу... Заработал ты сегодня гораздо больше, – добавил Рафи и усмехнулся.

Шут смутился. Раньше Рафи никогда так не улыбался.

– Хорошо. Накинь на себя что-нибудь и пошли. Спорить с таким упрямцем, как ты…

Шут не договорил. К нему вдруг вернулась уверенность, что сегодняшний день преподнесет ему не слишком приятный сюрприз.

Вскоре они снова были у забора, опоясывающего арену. К своему огорчению, Рафи не слышал ничего, кроме шума зрителей. Ничего, только накатывающие на утес волны… Лишь когда тореро подвел быка достаточно близко к тому краю арены, где стоял Рафи, юноша смог расслышать мягкий стук копыт по песку и свистящее дыхание торо. Впрочем, он мог представить картину боя, слушая только толпу. Она рассказывала о ходе боя ничуть не хуже, чем самый красноречивый рассказчик. Приветственные крики после хорошо проделанного пасе, ропот разочарования, если бык вел себя не так, как хотел матадор, вздох ужаса, когда рога проходили уж слишком близко, так, что казалось, они неминуемо заденут человека… К радости Рафи восторга было больше. Он радовался и переживал за своего старого друга, как за самого себя. Пожалуй, даже больше…

Наконец ликующий вопль толпы возвестил об окончании поединка. Бык был мертв.

– Веди меня быстрее к выходу с арены, – сказал Рафи, дергая за рукав шута.

Расталкивая людей, они протиснулись к проходу, где совсем недавно шел Рафи, а теперь должен был пройти Мигель.

Юноша привставал на цыпочки и крутил головой, будто бы мог что-то увидеть.

– Скажи мне, когда он будет поблизости, – попросил он шута.

Тот мрачно кивнул. Его интуиция, интуиция дельца, подсказывала ему, что если он и лишится своего лучшего артиста, то никак не по вине быка. Это произойдет как раз благодаря этому типу по имени Мигель…

Но Рафи не замечал сомнений хозяина, хотя давно уже научился угадывать настроение людей, находящихся рядом. Он дрожал от нетерпения, забыв о всех неписаных законах. Ему было плевать на то, что он ведет себя сейчас не как взрослый мужчина, а как простой деревенский мальчишка. Черт, да он и был сейчас тем деревенским мальчишкой, который каждое утро с замиранием сердца прислушивался, не раздадутся ли в лесной тишине упругие шаги его друга и учителя.

Он так хотел услышать эти шаги, что не заметил, как кто-то остановился рядом с ним. И лишь когда раздался знакомый чуть насмешливый голос, Рафи перестал подпрыгивать и замер, не в силах даже вздохнуть.

– Значит, ты все-таки добился своего, маленький матадор.

Рафи сам не заметил, как по его щекам побежали слезы.

ГЛАВА 4

Они сидели в гостинице, в комнате юноши. Был уже поздний вечер. Перед ними стоял накрытый стол. Но никто даже не притронулся к еде. Мигель лишь попивал легкое белое вино и время от времени раскуривал то и дело потухающую трубку из корня вишни. Рафи же, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды, рассказывал о том, что случилось с ним после ухода Мигеля.

– Как же так могло случиться, Рафи? – горько спросил Мигель, когда юноша закончил свой рассказ. – Твои глаза…

Рафи лишь пожал плечами.

– Ты не пробовал обращаться к знахарям?

– Что они смогут сделать? Им под силу лишь лечить простуду и бородавки… Бесполезно. Все бесполезно, Мигель. Правда, теперь у меня есть надежда.

– Ты про цыганку?

– Да. Если и это окажется ложью…

– Но у тебя есть шанс.

– Да. Шанс есть.

– И все-таки ты молодец. Я видел тебя на арене… До меня еще полгода назад дошли слухи о слепом матадоре. Поначалу я не поверил. Знаешь, как это обычно бывает, людям нужны легенды. Мне казалось, что это одна из таких легенд… Слепой матадор, подумать только! Я-то знаю, что такое стоять перед быком. Не верил. Не верил, пока не увидел сегодня сам. Знаешь, это больше смахивает на чудо.

– Знаю, – ответил Рафи. – Мне уже не раз это говорили. Только я предпочел бы быть простым тореро, способным видеть. Быть легендой не так уж и хорошо, Мигель. Вовсе не весело…

– Ты прав. Ни к чему мои восторги… Я просто хочу, чтобы ты знал – из тебя получился очень хороший эспада. Будь у тебя глаза, ты мог бы стать лучшим.

– Это я тоже слышал. Давай не будем обо мне. Все равно ничего не изменится… Я рассказал тебе о себе. Теперь твоя очередь. Куда ты ушел тогда?

Мигель наполнил свою кружку вином и раскурил трубку. Некоторое время он сидел молча, выпуская облачка сизого дыма. Наконец, он заговорил, и рассказ его был скупым и коротким, как завершающий удар шпагой.

– Я отправился искать самого себя. Помнишь, о чем мы говорили тогда в роще?

Рафи кивнул Он мог бы повторить слово в слово все, что сказал ему Мигель за те несколько дней, что они провели вместе.

– Тогда я был разочаровавшимся в своем пути человеком. Мне нужно было или вернуть душу своему пути, или найти другой путь. Именно за этим я и ушел. У меня не было четкого направления, я просто шел, кула глядели глаза. Но, видимо, наши дороги проложены кем-то от сотворения мира. И свернуть с них не так-то просто. Ты придешь туда, куда должен прийти. Вот и я в конце концов нашел человека, благодаря которому смог вернуться на свой путь. Теперь я снова матадор.

Мигель вновь замолчал. Рафи ждал продолжения рассказа, но его не последовало. Мигель продолжал молчать так, словно сказал все, что хотел.

– Это все? – на всякий случай спросил Рафи.

–Да.

– Но что это за человек? Что он сделал такого, что ты снова стал выступать?..

– Он не делал ничего. Он лишь нашел нужные слова, чтобы я смог сделать то, что нужно. Понимаешь?

– Но кто он?

– Это неважно… Я не могу рассказывать о нем. Это его условие. Мне пришлось пообещать ему хранить в тайне все, что я увижу или услышу в его… в его логове.

– Логове?

–Да. Не знаю почему, но так и тянет назвать его жилище логовом. Так что не обижайся, Рафи, ничего рассказать о нем я не могу. Слово есть слово.

Рафи разочарованно замолк. Хотя он понимал, что обижаться глупо, все же не мог отделаться от этого чувства. Он рассказал о себе все. Даже про Марию и Веронику… Хотя это было очень личным. Он не стал ничего скрывать от человека, которого считал своим другом. А у того какие-то тайны.

– Ну-ну, – сказал Мигель, увидев, как изменилось лицо Рафи. – Я вижу, что ты все-таки обиделся. Не надо. Я бы очень хотел рассказать тебе все. Но это было бы нарушением клятвы. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я стал клятвопреступником?

– Нет, – буркнул Рафи.

– Вот и хорошо. На самом деле, тебе вообще лучше ничего не знать о том человеке.

– Почему?

– Узнав, ты наверняка захочешь с ним встретиться. Но чем эта встреча может закончиться, не знает никто. Смерть – вполне возможный исход. Мне чертовски повезло, что я уцелел. И один бог ведает, чего мне это стоило… Знаешь, я даже не вполне уверен, что это человек,

Голос Мигеля прозвучал глухо. У Рафи по спине побежали мурашки от этого мрачного тона. Он понял, что Мигель не преувеличивает. Матадор действительно был на волосок от гибели. А может быть, и от чего-то пострашнее.

И все-таки одна мысль прочно засела в голове юноши. Если тот человек смог как-то помочь Мигелю, вероятно, он сможет сделать кое-что и для него, Рафи? В самом деле, почему бы нет? Нужно только побольше узнать об этой загадочной личности. Оставалось придумать, как вытянуть из Мигеля нужные сведения. Судя по всему, сделать это будет не очень легко.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал вдруг Мигель. – Вряд ли все так просто.

– Ты о чем? – спросил Рафи.

– О том, что ты сейчас ломаешь голову, как бы разузнать у меня об этом человеке, в надежде на то, что он тебе поможет. Так ведь? Об этом ты думаешь?

Рафи промолчал.

– Ладно, можешь не отвечать, и так все ясно. Не знаю, Рафи… Не знаю. Быть может, ты и прав, В смысле, вполне возможно, что он тебе помог бы. Мне кажется, что у него достаточно сил и знаний для этого. Но, как я тебе уже сказал, меня связывает данное слово. И это не просто обещание, поверь… Это гораздо больше. Я уверен, что от этого зависит моя жизнь. А может быть, и не только моя. Есть силы, с которыми лучше не шутить. Так что лучше поищи другой выход.

Рафи снова ничего не ответил. Слова Мигеля означали для него только одно. Ему придется отправиться на поиски этого человека самому. Как когда-то, кажется, уже тысячу лет назад, он отправился искать девушку по имени Мария. Тогда он был совсем один. Ему неоткуда было ждать помощи. Но он не отступил. Не отступит и теперь. Рафи скрипнул зубами. Не отступит. Пускай его единственный друг Мигель предал… да-да, предал его… Он все равно не отступит.

– Ты считаешь, что я поступаю неправильно? Несправедливо по отношению к тебе? – напрямик спросил Мигель.

Рафи подумал, что люди очень просто могут читать по его лицу, о чем он думает. Слепому сложно контролировать себя. Иногда это очень не нравилось юноше.

– Не совсем так, – ответил он. – Просто мне кажется, что…

– Что мое слово встало против нашей дружбы?

– Да, – прямо ответил Рафи. Ему надоело юлить.

– Подожди, – мягко сказал Мигель. – То, что тот человек может тебе помочь, – это всего лишь предположение, понимаешь? На самом деле. я в этом вовсе не уверен…

– Даже если есть один шанс из десяти тысяч, это уже очень и очень много для меня. Да что там говорить, для меня это все.

Теперь настала очередь Мигеля замолчать.

Раздался тихий стук в дверь.

– Войдите, – сказал Рафи.

Это была Вероника. Она видела выступление Рафи, но не смогла поздравить его. И решила сделать это теперь. Впрочем, у нее была еще одна причина, чтобы навестить юношу. Ей до смерти хотелось познакомиться с человеком, о котором она столько слышала от Рафи.

– Ты очень хорошо выступил сегодня, – сказала она, положив руку на плечо юноши, – Молодец. Мы с отцом очень гордимся тобой. Правда, он очень хороший тореро?

Рафи понял, что Вероника обращается к Мигелю.

– Да, – ответил тот. – Он действительно очень хороший эспада. С тех пор как мы виделись в последний раз, он многому научился.

– Вы ведь тот самый Мигель, да? – спросила Вероника.

– Тот самый. А ты, прекрасная девушка? Как зовут тебя?

– Вероника.

– Рафи, почему ты ничего не говорил мне о том, что у тебя такая красавица-невеста?

– Она не моя невеста, – сказал покрасневший вдруг Рафи.

– Вот как? Ты, и правда, не его невеста?

– Нет. Чувствую, что он никогда не осмелится сделать мне предложение. Он смел только с быками, – весело ответила Вероника.

Рафи был готов провалиться сквозь землю. Он хорошо знал характер Мигеля и Вероники и вполне мог предположить, что эти милые шуточки – только начало. То ли еще будет… Надо бы сделать так, чтобы они поменьше встречались.

Матадор и девушка, видя смущение Рафи, рассмеялись.

– Ну-ну, Рафи, не надо краснеть, как девушка… – сказал Мигель, чем снова заставил Веронику расхохотаться.

– Перестаньте, – не выдержал юноша. – Нашли повод для веселья…

– Что же нам, сидеть такими же мрачными, как ты? От этого вечер не станет приятнее, – заметил Мигель.

– Куда уж приятнее, – невпопад буркнул Рафи. Его голова все еще была занята разговором, который неожиданно прервался с приходом Вероники.

– Он всегда такой мрачный? – спросил Мигель у девушки.

– Почти. Ни разу не видела, как он смеется, – серьезно ответила она.

– И даже ты не можешь его развеселить?

– Нет. Наоборот. Когда он слышит меня, становится еще мрачнее.

– Я догадываюсь, почему.

– Я тоже.

Они оба прыснули.

– Ну, хватит! – почти крикнул Рафи.

– Хорошо, хорошо, – борясь со смехом, сказала Вероника. – Мы больше не будем.

– Да, Рафи, мы больше не будем. Не обижайся…

– Мы просто хотели, чтобы тебе было весело.

– У вас получилось.

Все трое замолчали. Рафи почувствовал, что Вероника с Мигелем обменялись какими-то знаками. Но он не был в этом уверен, поэтому не сказал ни слова.

Мигель встал.

– Рафи, нам обоим пора отдохнуть. Честно говоря, я здорово устал сегодня… У нас еще будет время поговорить о том, что тебя волнует.

– Когда?

– Да хотя бы завтра.

– Обещаешь?

–Да.

– Ты не исчезнешь вдруг, как тогда?

– Нет. Можешь быть уверен. У меня здесь еще несколько боев. Так что мы с тобой еще поговорим. А сейчас ложись спать.

– Ты нашел, где остановиться?

– Я здесь уже десять дней, Рафи. Конечно, нашел. Не волнуйся, отдыхай. Завтра я найду тебя.

С этими словами матадор вышел из комнаты. Рафи остался с Вероникой.

– Что на тебя нашло? – спросила девушка. – Подумаешь, немного пошутили над тобой. У тебя очень веселый друг. А ты ведешь себя, как…

– Он тебе понравился?

–А что?

– Просто так… Интересно. Понравился?

–Да.

Рафи кивнул. Он и сам не знал, почему задал этот вопрос. И тем более не знал, радоваться тому, что Мигель понравился Веронике, или нет...

– Знаешь… Он знает человека, который мог бы помочь мне снова видеть.

– Правда? Он сам тебе это сказал?

– Не совсем так… То есть он не уверен, что тот человек сможет мне помочь. Но есть надежда.

– Что это за человек?

– Мигель не сказал мне.

– Почему?

– Он дал слово не говорить об этом.

– Странно. Неужели данное слово важнее, чем возможность помочь тебе? Он ведь твой друг.

– Но он еще и человек слова. Вот в чем проблема… Я не могу ставить его перед таким выбором, понимаешь? Он мой друг. И заставлять его нарушать слово я не должен. Но в то же время это мой шанс. Может быть, единственный в жизни. Больше такого может и не быть.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю… Лягу спать. Что еще остается?

– И все-таки ты должен попытаться… Хочешь, я помогу тебе? – спросила Вероника.

– Как?

– Поговорю с ним.

– Нет, не надо. Ничего это не даст. Слово есть слово… Ничего с этим не поделаешь.

– А если он вдруг решит помочь тебе и скажет, где можно найти того человека?

– Тогда я отправлюсь туда.

– Значит, ты уйдешь из цирка?

– Да, – ответил Рафи.

– И нам придется расстаться?

Рафи кивнул. Вероника встала и подошла к окну. До Рафи донесся запах жимолости.

– Ты огорчена?

– Н-нет, – сказала девушка. – Ни капельки. Я буду рада, если ты снова сможешь видеть.

– Правда?

– Конечно. Ты ведь все равно вернешься… Чтобы увидеть, наконец, какая я красивая, – сказала Вероника.

Но в ее голосе не было обычного веселья.

– Вернусь, – как эхо отозвался Рафи. – Только что об этом сейчас говорить? Не думаю, что Мигель расскажет мне о том человеке.

– Мне кажется, что, даже если он ничего тебе не расскажет, ты все равно уйдешь.

– Уйду, – после долгой паузы сказал Рафи.

И в этот миг понял, что решение принято. Что независимо от того, поможет ему Мигель или нет, ему совсем недолго осталось быть актером бродячего цирка.

ГЛАВА 5

На следующий день Рафи удалось поговорить с Мигелем только после того, как тот закончил свое выступление.

Он пришел заранее, чтобы послушать, как будет выступать его друг. Пришел вместе с Вероникой, которую было невозможно уговорить остаться дома.

Мигель выступал вторым, сразу после одного молодого никому не известного матадора, может быть, еще вчера выступавшего в новильяде. Для Рафи было загадкой, как такой неопытный тореро оказался на арене столицы. Хозяин цирка говорил, что здесь выступают только лучшие. Но эспада, который был сейчас на арене, не произвел бы никакого впечатления даже на деревенскую публику. Рафи и не надо было слышать того, что говорили рядом знатоки. Достаточно было послушать, как неровно атакует бык, как тореро заставляет его бросаться в разные стороны, будто сам не знает, что делать. Плохое выступление. Даже Вероника, предпочитавшая не критиковать матадоров, зная, какой это опасный труд, не выдержала и несколько раз фыркнула при виде особенно неуклюжего пасе.

Впрочем, Рафи отмечал все это по привычке. Он ждал выступления Мигеля. В прошлый раз у него не получилось как следует послушать его.

Наконец, объявили о выходе Мигеля. Вероника схватила Рафи за руку.

– Он очень красив. Почти не видно, что он хромает. Великолепно держится.

Это замечание почему-то неприятно кольнуло Рафи. Нет, он был рад за друга. Хорошо, что он так красив и почти не хромает. Но если бы это сказала не Вероника, а кто-нибудь другой, ему было бы куда приятнее.

Рафи отметил, что публика не очень-то радушно приветствует матадора. Наверное, еще плохо знает его, – рассудил юноша. Ему казалось, что Мигель должен быть лучшим из лучших на этой арене. Ему и в голову не приходило, что до сегодняшнего дня он ни разу не видел, каков Мигель в деле. И что его учитель и друг может быть и не слишком хорошим тореро.

Однако чем дольше Мигель находился на арене, тем сильнее Рафи удивлялся. Вроде бы бой шел, как надо. Рафи не мог на слух определить, где и как ошибается матадор. С быком творилось что-то странное, это так. А матадор, кажется, был очень даже неплох. Но то и дело по толпе пробегал недовольный ропот. Чувствовалось, что еще немного, и на песок арены полетят подушки, на которых сидели зрители.

– Что происходит? – спросил юноша у Вероники.

– Не понимаю, – ответила она. – Я ничего не понимаю… Такого я никогда не видела. Он делает что-то странное…

– Что? Что?

– Не знаю, как объяснить.

– Просто скажи, что ты видишь.

– Он даже на шаг не отходит от быка. Не отпускает его. Впечатление такое, что они приклеены друг другу…

– Как это возможно?

– Я не знаю, Рафи, говорю же тебе… Никогда такого не видела.

– Почему это не нравится им? – Рафи кивнул в сторону кричащих от оскорбления зрителей.

– Понимаешь… Это выглядит очень странно. Они не привыкли к такому. Не очень зрелищно… Не знаю, понравилось бы тебе.

Выступление Мигеля закончилось провалом. Единственное, что спасло матадора от окончательного освистывания, – то, как он убил быка. Его последний удар был настолько безупречен, что часть зрителей сменила гнев на милость и наградила тореро жидкими аплодисментами.

Рафи сидел красный, будто это он только что едва не опозорился на арене. Вероника тоже подавленно молчала.

– Ладно, – наконец, сказал юноша. – Отведи меня к нему.

На арене уже показывал свое мастерство другой тореро. Его публика встречала куда лучше.

Они нашли Мигеля на конюшне. Он беседовал о чем-то с рехонеадором[1], которому предстояло, судя по афишам, завершить сегодняшнее представление. Увидев Рафи и Веронику, Мигель закончил разговор и подошел к ним.

Рафи молчал, не зная, что сказать. Он чувствовал, что матадор вовсе не нуждается в утешении. От него не исходил запах поражения. Это немного сбило юношу с толку. Разговор начала Вероника.

– Привет, Мигель. Рада, что ты цел. Мы с Рафи специально пришли посмотреть на тебя…

– Спасибо. Если бы я знал, что вы придете, я посвятил бы этого быка тебе, красавица.

В голосе Мигеля Рафи тоже не уловил ни нотки горечи или неудовольствия. Похоже, тот действительно не понимал, что его выступление едва не провалилось. От этого Рафи стало неловко вдвойне. Мало того, что его друг оказался неважным тореро, он еще настолько самоуверен, если не глуп, что не понимает таких простых вещей.

– А ты, Рафи, почему такой грустный? Что-то не так? – спросил Мигель.

– Да нет, я не грустный… Все в порядке, – промямлил Рафи. – Поздравляю тебя. Быка ты убил очень хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышал…

– Он слышит бой лучше, чем некоторые видят, – пояснила Вероника. – Ни одна мелочь от него не ускользает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рехонеадор сражается с быком, сидя на лошади, в стиле португальских кавальеро.

Вернуться