Эстер Фризнер, Роберт Асприн
Корпорация Богги

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Чудесным весенним утром, посреди гиперборейской первозданности Поукипси, штат Нью-Йорк, Эдвина Богги решила, что лучше бы ей умереть. Это решение далось ей без легкости. Оно далось ей именно так, как и должны даваться подобные решения, способные (в буквальном смысле этого слова) изменить всю жизнь человека. Короче говоря, это решение было принято после чашки хорошего чая.

Она вовсе не думала убивать себя. Просто захотела умереть.

К вышеупомянутому решению Эдвина пришла почти случайно, размышляя о плачевном состоянии собственного семейного фронта и пытаясь придумать, как вылечить одновременно головную боль, расстройство желудка и подавленное настроение, которое у нее всегда возникало, стоило ей только задуматься о своем семействе. Большинство женщин, столкнись они с такими проблемами, направились бы прямым курсом к кабинету врача, но Эдвина Богги свято верила в целительную силу лекарственных трав. Да, конечно, очень даже легко и просто облегчить себе жизнь, глотая «химию», но когда дело доходит до тех болячек, хворей и недугов, которые тебе подсыпает повседневное житье-бытье, такие болячки палкой, образно выражаясь, не выгонишь.

В особенности если речь идет о такой палке, как веточка ивы. Просто удивительно, как мало людей знают о том, что старый, добрый, надежный аспирин был некогда получен из ивовой коры.

Эдвина-то это прекрасно знала. На самом деле она была ходячей энциклопедией познаний о траволечении. Отчасти это являлось ее увлечением, отчасти – механизмом выживания. Невозможно было бы стать главой квазинационального конгломерата вроде «Э. Богги», не нажив нескольких весьма и весьма... скажем так – изобретательных врагов. Если ты самостоятельно выращиваешь свои лекарства, тебе нет нужды волноваться о том, что тебе на голову вдруг свалится FDA[1] и начнет трясти тебя на предмет проверки чистоты того или другого препарата, призванного помочь тебе от той или иной хворобы. Вероятно, это осталось в Эдвине от самодостаточного стиля мезозойских шестидесятых лет, но она умудрялась существовать, исходя из следующего мудрого постулата: хочешь прожить полной жизнью, без того, чтобы в нее не вторгались без конца другие люди, – тогда все взращивай для себя сам.

Без вопросов: Эдвина все взрастила для себя сама, и не только лекарственные растения на все случаи жизни. Однако в данный момент думала она именно о растениях.

А именно: какое из них следовало принять, дабы оно могло избавить Эдвину от ее теперешних страданий? Выбор предстоял отнюдь не легкий. От расстройства желудка превосходно помогал чай из перечной мяты, а еще лучше – имбирный чай. Валериана успокаивала разыгравшиеся нервишки, а ромашку следовало первым делом выбирать, если тебе трудно заснуть. Но с другой стороны, зеленый чай богат антиоксидантами и потому являлся поистине непревзойденным общеукрепляющим средством, а женьшень служил потрясающим источником всех видов энергии, а уж гинкго билоба...

Эдвина вздохнула и уставилась на разноцветное ассорти коробочек в заветном шкафчике, где у нее хранились всевозможные чаи. Шкафчик был встроен в стену рядом с камином в ее офисе, хотя слово «офис» не вполне подходило для описания той комнаты, где Эдвина осуществляла большую часть своего бизнеса. Говоря «офис», сразу представляешь себе гладкую, обтекаемую, стерильную мебель двадцать первого века, дорогущие вещицы с поверхностями из натурального дерева, нержавейки, полированного алюминия и фирменных пластиков, и повсюду – уйма прибамбасов в стиле «хай-тек».

Но при том, что Эдвина пользовалась вполне достаточным количеством чудодейственной техники, способной удовлетворить даже самого фанатичного техномана, она предпочитала не выставлять все эти штуковины напоказ. Главным лозунгом Эдвины было благоразумие – как в личной жизни, так и в бизнесе. Ей было достаточно радоваться тому, что она владеет очень и очень особенным факс-аппаратом (это еще мягко сказано), и вовсе не было обязательно воздвигать этот аппарат на мраморный пьедестал, чтобы посетители ее офиса охали и ахали, глядя на него, и исходили черной завистью.

Как и многое другое в жизни Эдвины – от техноигрушек до чая, – факс-аппарат был надежно упрятан (с глаз долой, но не из сердца вон) в одно из многих и многих потайных местечек, которых хватало в кабинете у Эдвины: то ли за какой-нибудь панелью темного дерева – справа или слева от камина, то ли за стенами – с обоями псевдовосточного рисунка, то ли внутри одного из поистине уникальных предметов мебели, с бесподобным вкусом декорирующих пространство. Уж пусть люди, более незащищенные, нежели Эдвина, окружают себя ноутбуками, электронными записными книжками и карманными компьютерами. Офис Эдвины Богги больше всего походил на мягкую, уютную, гостеприимную гостиную в викторианском особняке.

Каковой, собственно, он и являлся.

Эдвина могла бы гордиться очень многим, однако все ее многочисленные познания ни капельки не могли помочь в том, чтобы решить, какой же именно травяной чаек заварить и выпить сейчас.

Если бы она заварила себе чашечку лечебного напитка, в состав которого входили бы все до одного лекарственные травки, потребные для излечения мучавших ее хворей, то в чайнике не осталось бы места для кипятка. Эдвина пожала плечами, закрыла дверцу чайного шкафчика и перешла к шкафчику со спиртными напитками, встроенному в стену по другую сторону от камина. Спору нет, гинкго билоба – прекрасное средство от ежедневных головных болей, но когда речь заходит о собственных детях, ничто не сравнится с порцией солодового скотча.

«Пшеница – это, между прочим, растение, – уговаривала себя Эдвина, – значит, и солод – это растительное сырье». Что же до торфа, который был на каком-то этапе вовлечен в процесс изготовления солода, то уж если бы кто отказался с помощью торфа стать ближе к матушке-земле, так тому осталось бы только встать на четвереньки и оную матушку лизнуть. Рассуждая примерно в таком духе, Эдвина поглотила первую порцию скотча и налила себе вторую, не отходя от шкафчика-бара и сохраняя такое свирепое выражение лица, что, пожалуй, сейчас на нее не рискнул бы наброситься самый злобный дикий хищник.

Правду сказать, теперь по обширным просторам Поукипси бегало без привязи не так уж много диких хищников (но это, конечно, если судить только внешнему виду, а вот ежели бы судить не по нему, тогда кое-кого из тех, кто разгуливал по бюрократическим саваннам близлежащего колледжа Васар[2], можно было бы вполне отнести к разряду... о, но это, безусловно, было исключительно личное мнение...). Дом-палаццо Эдвины Богги стоял в гордом и прекрасном одиночестве на берегу величественной реки Гудзон в том месте, откуда открывался зашибенный вид на один из самых прекрасных уголков природы всего Восточного побережья. Задний двор поместья Эдвины служил прибежищем для многочисленных семейств белок, бурундуков, енотов, опоссумов, оленей и время от времени наведывавшихся сюда лисиц. Своим считали поместье Эдвины и обитавшие здесь в немыслимом ассортименте птицы, но единственным представителем рода пернатых, которому позволено было преодолеть дубовые дверцы с витражами от «Тиффани» и поселиться в дальнем правом углу шкафчика-бара, была запыленная бутылка «Дикого индюка».

Эдвина прикончила вторую порцию скотча и подумала, не хлопнуть ли третью. Как правило, она помногу не пила, но бывали случаи, которые склоняли ее к этому и заводили, так сказать, алкоголический моторчик.

– Пф-ф-ф, – высказалась Эдвина, сжимая в руке пустой стакан с толстым дном. – Кто в доме хозяин, а?

Ответ на этот вопрос ей был прекрасно известен, и в подтверждение этого она с грохотом водрузила стакан на полку шкафчика. Расправив плечи, Эдвина закрыла дверцу бара, вернулась к чайному шкафчику и заварила себе полный чайничек смеси женьшеня с имбирем. Из-за сегодняшних переживаний у нее разболелся живот, и эта боль требовала применения имбиря, но для того, чтобы покончить с причиной всех физических и нервных болячек, которые разом навалились на Эдвину, ей нужна была бодрящая энергия женьшеня.

«С причинами». Вот как надо было сказать. Вот-вот – во множественном числе.

Эдвина удобно устроилась на диване и, прихлебывая чай, устремила взгляд на семейную фотографию в рамочке, стоящую на маленьком столике рядом с диваном. Из всех попыток Эдвины окружить себя идеалами американской домашней гармонии только эта фотография и оправдала себя.

– Улыбаемся, – проговорила Эдвина, разглядывая лица троих людей на фото. – Мы все улыбались. Ну, я-то улыбалась от души, но как только мне удалось заставить улыбаться Пиц и Дов? Что я им наобещала? Пряников или кнута?

Эдвина поставила чашку на столик и, взяв фотографию, принялась рассматривать ее более внимательно. Снимок был сделан лет десять назад, а пожалуй, немного раньше, чем десять, то есть – задолго до того, как Пиц и Дов оперились и покинули семейное гнездышко в поисках собственного счастья.

– И моего, – буркнула Эдвина, имея в виду не только и не столько собственное счастье, сколько собственное состояние, в смысле – денежки.

Ее дети пережили обычный период подросткового бунтарства, в процессе которого во всю глотку орали о том, что их никто не понимает и что они покажут Эдвине, как надо делать дела, как только их выпустят из этого дома и они смогут жить так, как им хочется. Им не было нужно, чтобы мать поучала их или делала что-то за них. О Господи, да им никто на свете не был нужен, если на то пошло! Они мечтали только об одном: дожить до законного совершеннолетия, а потом – ищи-свищи! Уж тогда-то они оставят в мире свой след, и сделают они это так, что никому мало не покажется – широкоэкранно, полномасштабно, грандиозно, по-бродвейски!

И что же, что же произошло тогда, когда он наконец забрезжил, этот день долгожданной независимости?

Они приступили работе в семейном бизнесе. Дов возглавил офис в Майами, а Пиц взяла на себя оборону твердыни в Нью-Йорке. И дочь, и сын по-прежнему обращались к Эдвине, когда речь шла о принятии по-настоящему серьезных решений в управлении компанией «Э. Богги, Инк.». С тех самых пор, как Эдвина вынашивала детишек в своей просторной утробе, они так не зависели от нее с утра до ночи, как теперь. Она командовала: «Пли!», а дети спешили выполнить ее приказ буквально. Они безраздельно доверяли ее чутью в бизнесе, и до сих пор это доверие окупалось сторицей. Эдвина не могла бы и мечтать о более дисциплинированных заместителях руководителя корпорации, не говоря уже о более послушных детях – хотя бы в этом аспекте их совместной жизни. Все это было так мило, так основательно пропитано удушающим мускусным ароматом семейных традиций, солидарности и сотрудничества, будто семейство Эдвины принадлежало к Мафии.

– Ха! – произнесла Эдвина вслух. – Мафиозным семействам хотя бы хватает ума воевать с настоящими врагами.

Но как ни горько у нее сейчас было на душе, она все же не смогла удержаться от улыбки, глядя на свое лицо на семейной фотографии. Здесь она была гораздо больше похожа на ту, юную Эдвину Богги, багряные волосы которой еще не были тронуты сединой. Теперь пышная грива Эдвины стала ослепительно серебряной, а тогда, в ту пору, когда был сделан этот снимок, серебряные нити еще только начали мелькать посреди багрянца, и это было очаровательно и красиво.

– И тогда у тебя это было, подружка, и теперь есть, – сочувственно сказала себе Эдвина и перевела взгляд с фотографии, которую держала в руках, на три более крупных снимка, висевших на стене над камином. В середине висел самый большой снимок – отретушированный сепией образчик фотографического искусства рубежа веков. Мужчина с усами, как у моржа, одетый в явно неудобный костюм, стоял за спиной у сидевшей на стуле дамы с прической а-ля девица Гибсон.[3] На даме было кружевное платье с высоким воротником-стойкой, заколотом посередине маленькой брошкой с камеей. На коленях у нее лежал большой букет флердоранжа. Она не была красавицей – если судить по строгим стандартам красоты, но все же, несмотря на все треволнения дня свадьбы, эта молодая женщина излучала уверенность и самообладание, в которых даже было нечто... эротичное.

Между Эдвиной и этой женщиной с фотографии можно было заметить безошибочное сходство.

– Готова побиться об заклад, – пробормотала Эдвина, – что если бы тебе, а не ему пришлось пройти через остров Эллис... – тут она перевела взгляд на мужчину с моржеобразными усищами, – ... то ты ни за что не позволила бы офицеру-таможеннику переврать твою фамилию. Неужели так трудно было произнести по буквам: «Б-ё-г-е»? Нет, даже если бы таможенник ошибся, ты бы сразу заставила его переписать фамилию правильно и не стала бы слушать никаких его возражений! Но с другой стороны, я, наверное, должна быть благодарна дедушке за то, что он не стал, как говорится, гнать волну и браниться с таможенником, который неверно записал его фамилию, Фамилия Богги куда как больше годится для моего бизнеса с точки зрения рынка.

Эдвина любовно разглядывала старый снимок, реликвию, сохранившуюся со дня свадьбы ее предков. Свадьба, брак... Такие зыбкие, устаревшие понятия. И все же какие-то сопутствующие браку аксессуары до сих пор выглядели заманчиво – с чисто эстетической точки зрения – даже для такого продукта шестидесятых, как Эдвина, юность которой пришлась на расцвет сексуальной революции. Затем Эдвина перевела взгляд с большого фотоснимка на два фото поменьше. Эти две фотографии, как и первая, были в рамках, но первую обрамлял багет в виде золотых листьев, а вторая и третья довольствовались обычными, безыскусными рамочками. То, что фотографии были цветными, также не слишком выгодно отличало их от центрального снимка.

Сходство Эдвины с теми людьми, которые были изображены на этих фотографиях, было еще более разительным. Мужчина на фотографии слева явно послужил для Эдвины основным источником генного материала, который женщина с правого снимка основательно и похвально отредактировала. В итоге острые, неуемные черты отца были смягчены чертами матери, и их дочь получилась не столько ястребом, сколько овечкой. За что Эдвина была своим родителям очень признательна.

– Папа, ты не думай, что я тебе не благодарна, – обратилась Эдвина к фотографии отца. – В конце концов, внешность – это еще не все. Особенно – в банке.

«Ты это хорошо усвоила, детка», – казалось, произнесло изображение на фотографии, и Эдвина убедила себя в том, что отец любовно подмигнул ей со снимка.

Вот точно так же он щурился и подмигивал, когда намеревался выиграть очередное «убийственное» дело, давным-давно играя роль высокооплачиваемого и необычайно талантливого и удачливого корпоративного юриста. Ведение судебных тяжб было у него в крови, но истинным его призванием было накопление капиталов. Он собирал свои доходы и укладывал их в такой портфельчик, который просто-таки разбухал и почти лопался от прибылей. Он мечтал скопить столько денег, чтобы их хватило на покупку одного из самых малюсеньких островков Гавайского архипелага, где можно было бы затем обосноваться и зажить жизнью независимого состоятельного сочинителя научной фантастики. Фантастика была первой настоящей любовью отца Эдвины.

Увы, этой мечте не суждено было осуществиться. (И, между прочим, хорошо, что она не осуществилась. Эдвина однажды наткнулась на кое-какие старые отцовские тетрадки – черновики его научно-фантастического романа, который должен был, по его понятиям, стать величайшим в истории этого жанра в Америке. Нет, ничего хорошего не вышло бы из книги, которая начиналась так: «Капитан Жеребчик Поулворти поднялся с кровати, где возлежала утомленная его страстью рабыня, стер с могучей груди эротогель с ароматом лайма и произнес: „Прости, что я то и дело покидаю тебя, милашка, но звезды зовут“.) Находясь на Гавайях, где они собирались изучить рынок недвижимости, родители Эдвины стали жертвами несчастного случая. Они были на экскурсии на фабрике по производству поэ[4], когда одна из цистерн вдруг взорвалась, и несчастные экскурсанты утонули в липкой жидкости.

Их безвременная кончина пришлась как раз на самое начало Эры Водолея, когда их дочь только-только стала ощущать едва уловимые перемены, носившиеся в воздухе, слышать далекий бой иного барабана, вдыхать... свою судьбу. Единственный ребенок, у которого не осталось в живых никого из близких родственников, Эдвина горько сожалела об утрате своей маленькой семьи – потому что семья всегда была для нее очень важна. Но потом она расправилась со своим горем тем способом, который на ту пору был наилучшим из возможных. Став сиротой, она принялась, если можно так выразиться, проявлять горячую заботу о других сиротках. Независимая финансово благодаря крупному капиталу, скопленному отцом, и просто независимая в результате печального Великого «поэ-потопа» шестьдесят четвертого года Эдвина Богги стала пытаться найти замену утраченному семейству. То есть она присоединялась ко всем каким попало племенам, кланам и коммунам лохматых оборванцев или рок-группам, которые ей приглянулись.

Теперь, с высоты своего уютного и надежного среднего возраста, став состоятельной и уважаемой деловой женщиной, Эдвина нисколько не краснела, вспоминая о своей дикой, бесшабашной юности. А с какой стати она должна была стыдиться своей контркультурной одиссеи и множества любовников, с которыми она испытала радость на пути к Просвещению? За время своих амурных эскапад она никого не обидела, никому не причинила боли, и даже в ту эпоху, когда еще не свирепствовал СПИД, ей хватало благоразумия принимать определенные меры предосторожности, в результате чего она уберегла свое юное здоровье от того, что официальная медицина именует «заболеваниями, передающимися половым путем».

Кроме того, именно благодаря Лету Любви – которое как-то незаметно и плавно перешло в Осень Эроса и Зиму Восторга – Эдвина стала обладательницей не только своих возлюбленных деток, но и способа заработка таких капиталов, каких не видать бы днем с огнем ее дорогому покойному папочке, даже если бы он прожил столько, что успел бы вложиться в акции «Майкрософт».

Ее возлюбленные детки...

Эдвина отвела взгляд от семейных портретов над камином и снова воззрилась на фотографию, которую держала в руках. Она печально покачала головой. Улыбки, застывшие на губах в то мгновение, когда щелкнул затвор фотоаппарата, не значили ровным счетом ничего. Фотография была искусственно сохраненным мигом иллюзии. Реальность же ситуации относительно ее драгоценных отпрысков не имела ничего общего ни с какими улыбками.

– Ну почему, почему вы не можете жить дружно? – проговорила Эдвина, глядя на лица на глянцевой фотокарточке. – Я вовсе не прошу, чтобы вы друг дружку обожали. Я даже о том не прошу, чтобы вы помнили, когда у другого день рождения. Я хочу только одной маленькой малости: дайте мне понять, что вы умеете работать вместе. Я имею в виду не то, чтобы вы одновременно разрабатывали друг против друга планы профессионального разгрома. О милый Боже, если бы речь шла только о профессиональном разгроме, но в последнее время вы так стараетесь друг дружке глотки перегрызть, что... кто знает? Немножечко сотрудничества ради вашего общего блага, не говоря уже о благе компании, – разве я так много прошу?

В это мгновение за одной из стен гостиной вдруг послышалось: «Динь!» Затем раздался звук, который мог бы произвести отряд домашних кошек, взявшихся разом остервенело скрести когтями стенки ящиков для переноски, в которых они были заперты. Но когда Эдвина подошла к стене, откуда исходили эти звуки, и нажала на пружинящую кнопку, с помощью которой открылась соответствующая панель, стал виден источник этого странного шума – стайка авторучек, быстро снующих по бумаге, словно движимых невидимыми руками. Всего авторучек было двенадцать, но в данный момент работали всего две, и они записывали телефонный разговор между Довом Богги и его старшей сестрой Пиц. Каждая из дюжины авторучек была соединена соответствующим заклинанием с каким-нибудь офисным устройством, будь то телефон, факс или какой-то образчик компьютерной техники – от ноутбука до электронного ежедневника, – как в офисе в Майами, так и в Нью-Йоркском филиале «Э. Богги, Инк.».

То есть все эти устройства, которые Эдвина самолично подарила своим отпрыскам, представляли собой волшебную подслушивающую аппаратуру, тайные порталы, позволявшие Эдвине волшебным образом следить за каждым шагом детей.

Ну, разве не глупо было владеть единственной в Америке клиринговой компанией в области волшебства, управлять ею и при этом не употребить хотя бы частичку этого волшебства для того, чтобы подглядеть за собственными детками?

Да-да, именно этим и занималось на самом деле, под прикрытием всего прочего, акционерное общество «Э. Богги». Волшебством.

Поначалу Эдвина не избирала эту карьеру для себя сознательно. Скорее это стало для нее побочным продуктом шестидесятых годов, когда она разъезжала по стране в разукрашенных цветочками фургонах, списанных школьных автобусах или, в самом лучшем случае, фольксвагенах-«жуках», размалеванных пострашнее любого ночного кошмара Питера Макса. Как многие из ее собратьев-хиппи, Эдвина обнаружила, что жизнь на объездных дорогах и запасных путях нации приводит человека к мыслям о том, а не существует ли на свете и духовных, не слишком торных и утоптанных дорог, по которым неплохо было бы побродить. Для нового стиля жизни Эдвины напрочь не годилась вера ее пращуров: пейот[5] напрочь не желал сочетаться с пресвитерианством.

Она была не одинока в этом поиске новых способов соприкосновения с мистической стороной жизни. Шестидесятые годы прославились тем, что в ту пору огромные орды молодых людей ушли из-под крова родительских церквей в лоно «земных» религий. Пришло распевание мантр, ушел христианский катехизис, а непрерывный бой ритуальных барабанов стал желаннее любой из глупых органных месс Баха. Жизнь протекала под лозунгом: «Да-здрав-ствует-все-что-только-есть-племенное-и-этничес-кое!» И в некоторых случаях это было совсем неплохим оправданием для того, чтобы в поисках Единственного Истинного Пути надрызгаться в стельку или в стельку же накуриться травки. Вот только ни в коем случае не следовало умничать и упоминать о том, что лозунг «цель оправдывает средства» уходит корнями в писания святого Иеронима.

Именно на этом этапе Единственный Истинный Путь Эдвины свернул с духовной магистрали и оставил далеко позади остальных ее современников. В то время, как они только принюхивались к маргинальным системам верований, она ныряла в эти системы с головой, с открытыми глазами и ясным разумом. Ее соплеменники отщипывали по кусочку то от одной, то от другой религии из разряда «назад, к Земле» только ради того, чтобы выбросить эти самые кусочки, когда новая игрушка тускнела и прискучивала (или когда становилось ясно, что с ее помощью не удается обрести вескую причину для раздора с родителями), а Эдвина подвергала каждую из религий, не укладывающуюся в урбанистические стандарты, серьезному и длительному изучению.

И тогда, когда Лунный-Свет-Коснувшийся-Солнца (урожденная Грета Брэдфорд-Смит) объявляла о том, что она – шаман, поскольку приобрела самый настоящий амулет под названием «ловец снов» и гору сушеного шалфея, которым можно было загрузить корабль, а Фродо-«Свободная Любовь» (он же – первенец мистера и миссис Каплан, Сэмми) истово твердил о том, что достиг самсары, поскольку тот чек, который он подписал для бара под вывеской «Веселый ашрам и салаты», в конце концов приняли в банке, Эдвина спокойно совершенствовала свое владение истинной силой, описанной в более Геецентрических религиях. Этой силой и этими верованиями можно было овладеть при определенном упорстве и искренности.

То ли она действительно была упорна и искренна, то ли ей попросту повезло. Но как бы то ни было, факт оставался фактом: Эдвина Богги завершила свои духовные искания, овладев не только волшебством, а кое-чем еще: пониманием того, что люди, следовавшие по множеству разрозненных дорог некоторых истинных стародавних религий, были напрочь лишены деловой жилки.

Это было печально. Вот и сидели на своих местах эти племена, секты, советы, сообщества, конгрегации, которым под силу было повелевать могуществом земных стихий, но при этом были не способны ни на что, кроме того, чтобы каждый год встречать матерщиной наступление дня подачи налоговых деклараций.

Эдвина все это исправила. Эдвина вообще была мастерица все исправлять. То ли в этом ей помогала личная муза, то ли сказывалась на генетическом уровне отцовская орлиная юридическая прозорливость, которую Эдвина отточила и натренировала за время бесконечных церемоний, в которых ей доводилось принимать участие. А может быть, все дело было в озарении, засиявшем откуда ни возьмись среди ясного неба... Но как бы то ни было, результат оказался таков: Эдвина Богги увидела способ, с помощью которого она могла и последователям древних «земных» религий, как бы они сами себя ни именовали, помочь, и себя не обидеть. Шагая по собственным следам, оставленным во время духовных странствий, Эдвина к каждому из этих «следов» подходила со скромным предложением. Это предложение заключалось в демонстрации способов роста капиталов, преимуществ приобретения налоговых скидок за счет официальной регистрации религиозных организаций и важности овладения основами бухгалтерского учета в целях надзора за дальнейшей экономической безопасностью и процветанием.

И что, спрашивается, Эдвина могла поделать, если наилучшим методом помощи этим людям для нее стало основание собственной корпорации и включение в нее этих, ею же вдохновленных организаций на дочерних правах? Разве можно было винить ее в том, что представители этих дочерних фирм, будучи несказанно благодарны ей за оказанную поддержку, могли лишь робко вздыхать тогда, когда она забирала у них хорошенький, жирненький куш в виде акций в обмен на оказанную помощь? Разве хоть кто-то возражал против того, что она с пользой употребляла свои магические способности, отточенные за годы Исканий, в управлении «Э. Богги, Инк.»?

Конечно же, нет. Масла хватало, чтобы всем намазать на хлеб, и еще оставалось. Лодка не раскачивалась, ничто не разбивалось, все было тип-топ, путь был усеян сплошными розами.

Угу, розами. За исключением парочки шипов по имени Дов и Пиц. В идеальном мире дети Эдвины должны были бы благословлять то «золотое дно», которое для них сотворила их мамочка. А они вместо этого, похоже, только тем и занимались, что пытались сбросить друг дружку за борт. Как они не понимали, что если их распри по поводу разных точек зрения выйдут из-под контроля, то это жутким образом скажется на деятельности «Э. Богги, Инк.»! И где они тогда, спрашивается, окажутся? Разве они умели делать хоть что-нибудь другое? Разве они еще для чего-нибудь на свете годились?

И вновь прозвучало противное «динь!» – сигнал конца связи. Две авторучки тихонько улеглись, завершив свою работу. Держа в левой руке семейную фотографию, правой Эдвина вытащила из ниши в стене листки бумаги с записанным разговором. Просто чудо, как эти листки сразу же не воспламенились у нее в руке, учитывая уровень поистине вулканического жара, с которым протекало общение брата и сестры. Как и во всех предыдущих беседах, перехваченных матерью, Дов и Пиц ухитрились сообщить друг другу о том, что:

A. Он (она) терпеть не может ее (его).

Б. Он (она) не доверяет ей (ему).

B. Он (она) гораздо лучше разбирается в том, как вести семейный бизнес, чем она (он).

Г. Если во вселенной вообще существует справедливость, то настанет такой день, когда он (она) будет иметь власть, чтобы спихнуть ее (его) с насиженного, но напрочь незаслуженного местечка, и тогда наконец все будет так, как надо.

Д. И так далее.

– Я виновата, – пробормотала Эдвина, скомкав листки бумаги и бросив их. Корзинка для бумаг незамедлительно расправила херувимские крылышки, подлетела и поймала выброшенные Эдвиной листки, не дав им упасть на пол, после чего отправилась на место и задержалась только для того, чтобы потолковать по душам с каминной метелкой. – Немножко виновата. Но если подумать, ни в чем я не виновата. С какой стати я должна себя винить? Я всегда все делала так, как было лучше для них. Я отослала их из дома, как только для этого появилась возможность – как юридическая, так и финансовая. И поэтому я – Величайший на Земле Менеджер, а не Величайшая на Земле Мамочка, только за это меня и можно судить. Что хуже? Самой воспитывать собственных детей, пройти огонь и воду и при этом отлично знать, что в воспитании ты – полный ноль, или отправить их в самые что ни на есть прекрасные детские сады, школы, пансионаты и колледжи, которые только продаются за деньги? За деньги, которых, к слову сказать, у нас бы не было, если бы я была связана детьми по рукам и ногам и занималась бы только тем, что вытирала бы им сопли, чмокала в щечки и непрерывно пекла бы сладкие булочки к чаю, вместо того чтобы обрести свободу и заняться бизнесом. Нет, я так думаю, что с детьми я поступила очень даже правильно. И уж если кто и виноват в том, что они не могут поладить между собой, так это они сами.

Эдвина поставила семейную фотокарточку на столик и заварила себе свежего чая. Однако, несмотря на то, что на сей раз она не пожалела зверобоя и всыпала его в заварочный чайник столько, что хватило бы, чтобы превратить вождя гуннов Аттилу в трехпалого ленивца, Эдвина все же не смогла отрешиться от своих невзгод и поплыть по космическим потокам.

У космических потоков не было детей.

Эдвина раздраженно цокнула языком и вдруг резко выпрямилась. Она приняла решение.

– Пусть это не мое дело, если Дов и Пиц жаждут выпустить друг дружке кишки, но если я не хочу, чтобы «Э. Богги, Инк.», мое детище, оказалось, грубо говоря, спущенным в канализацию, то уж лучше бы мне навести в этом деле порядок, – произнесла она. – Весь вопрос в том – как?

Эдвина снова удобно устроилась посреди диванных подушек, основательно заправилась чаем, закрыла глаза и призвала на помощь для решения мучившей ее задачи все силы своего разума, могуществу которого мог бы позавидовать сам Макиавелли. Лившаяся неведомо откуда музыка наполнила гостиную. Это был сборник произведений в стиле «нью-эйдж», составленный Эдвиной специально – потому что такая музыка помогала ей мыслить. И вот наконец, когда она уже была готова выскочить из собственного дома в чем мать родила и с пеной на губах, если бы ей пришлось выслушать еще одну флейтовую трель, Эдвина вдруг открыла глаза, и они излучили свет озарения.

– Ну конечно, – проговорила она. – Это замечательный план: простой, изящный и практичный. Восхитительно. – Ее губы разъехались в акульей улыбке, унаследованной от папы, прожженного юрисконсульта, и Эдвина произнесла: – Я продиктую письмо.

Три заколдованные авторучки вылетели из стоявшей на письменном столе кожаной шкатулки, изнутри оклеенной зеленой замшей. Левый верхний ящик стола выдвинулся сам по себе. Три чистых листка бумаги, будто миниатюрные ковры-самолеты, взмыли вверх и улеглись подле застывших в ожидании господ-авторучек. Затем выдвинулся верхний правый ящик, и оттуда выскользнули и повисли в воздухе два конверта. Нарисовался рядом со столом, но пока окончательно не материализовался шкафчик с папками-скоросшивателями, и застыл в ожидании новых поступлений. Эдвина, никогда не забывавшая об обязанностях деловой женщины, всегда хранила у себя, в личном архиве, копии любой корреспонденции.

– Мои дорогие дети, – начала он диктовать под аккомпанемент ритмичного поскрипывания трех оживших авторучек. – С нелегким сердцем я пишу это послание, находясь на том месте, которое, с неизбежным течением времени, станет моим смертным одром. От той болезни, которая столь неожиданно поразила меня, лечения не существует, и мой доктор говорит, что мне осталось жить в лучшем случае несколько месяцев. Признаться, я и прежде подумывала о том, чтобы отойти от дел, но эта печальная новость подтолкнула меня к этому решению.

И вот теперь я вынуждена принять решение, которое долго откладывала, а именно: кто сменит меняна посту генерального директора «Э. Богги, Инк.». Мной всегда владело глубочайшее желание передать совместное управление компанией вам обоим, но я понимаю, что это невозможно. Вы не сумеете найти в словаре слово «совместный», даже если я наложу на словарь заклятие и велю ему укусить вас за задницу. Как можно описать ваши отношения? Кошки против собак? Хэтфилды против Мак-Коев? «Пепси-Кола» против «Кока-Колы»? Как?

Если я поручу вам объединенное управление «Э. Богги, Инк.», со временем ваши непрерывные ссоры, взаимные упреки и издевки непременно отвлекут вас от разумного и прибыльного ведения дел фирмы. Не для того я так упорно трудилась столько лет, чтобы создание рук моих было разорвано в клочья и пущено по ветру после моей кончины.

Поэтому я приняла следующее решение: только один из вас унаследует управление компанией, а также мое поместье. Который из вас? Пока я думаю об этом. Честно говоря, хотя я и люблю вас обоих, такими, как вы есть – цельными и неповторимыми личностями, – люблю всем сердцем, не судя, как любит всех своих чад Мать-Земля, но если говорить о вашей деловой смекалке, ни один из вас пока не поразил меня оной. Я бы даже так сказала: ваша означенная деловая смекалка гроша ломаного не стоит. Теперь насчет способностей к лидерству. У меня есть сильное подозрение, что, если бы каждый из вас столкнулся со стайкой леммингов, уже успевших сигануть вниз с края скалы, вам вряд ли удалось бы уговорить их завершить прыжок.

Вероятно, я говорю вам о том, что вы и так уже знаете. Возможно, вы работали на «Э. Богги, Инк.» исключительно из чувства долга перед семьей, а не по призванию. И если последние несколько лет вы прожили, перекладывая с места на место бумажки и не удосуживаясь поразмыслить о людях, стоящих за этими бумажками, то вот вам шанс красиво выйти из игры и поискать свою истинную дорогу в мире. Если кто-то из вас сам пожелает отказаться от дел, сделайте это, и сделайте это побыстрее. Снимите с моих плеч тяжкую ношу решения.

Пожалуйста.

С любовью, Эдвина.

Три авторучки закупорили себя колпачками и вернулись в шкатулку. Одна копия письма перелетела через комнату и аккуратненько улеглась в папку-скоросшиватель на полке призрачного архивного шкафа, который сразу же исчез, как будто его и не было. На письменном столе остались две копии письма, предназначенные для Дова и Пиц, и два пустых конверта.

– А вообще-то, – проговорила Эдвина, глядя на ожидавшие ее указаний принадлежности, – я, пожалуй, отправлю это письмо факсом.

Лишняя копия письма встретила это сообщение негромким стоном отчаяния и превратилась в дождик из скорбного конфетти. Оба конверта убрались в ящик письменного стола, недовольно бормоча что-то неразборчивое из-под смазанных клеем краешков.

Как только одинокий лист бумаги запорхал по воздуху к телефаксу и сам влетел в щель приемного устройства, Эдвина вышла из кабинета и направилась вверх по лестнице. Если уж она вознамерилась сыграть роль жертвы загадочной, смертельно опасной хвори, то не было бы ничего противоестественного и преступного в том, чтобы лечь в кровать. На самом деле это было необходимо не только по законам мелодрамы. Дов и Пиц в делах магических были далеко не только что оперившимися птенчиками. И хотя Эдвина постоянно шпионила за ними с тех самых пор, как они обосновались в филиалах компании в Нью-Йорке и Майами, она знала, что даже из самой крепкой шпионской сети способны улизнуть рыбешка-другая, обнаружив в ней прореху.

Эдвина сильно подозревала, что настанет такой день, когда ее детки научатся шпионить за ней. Все-таки это были ее дети, ее плоть и кровь!

Спальня Эдвины отличалась такой же викторианской роскошью, как и все прочие комнаты в особняке. Главным предметом мебели здесь была кровать с четырьмя столбиками и сливочно-белым кружевным балдахином, горами пухлых подушек и периной, которая была одновременно и мягкой, и довольно жесткой. Это совпадение диаметрально противоположных свойств могло бы спровоцировать звонок по номеру «911» в полицию парадоксов, если бы таковая существовала. За дверцами большого гардероба прятался телевизор с огромным экраном и встроенным DVD-плеером. По обе стороны от гардероба возвышались два высоких книжных шкафа. Неплохой выбор напитков и закусок хранился в холодильнике, замаскированном под комод, стоявший в изножье кровати. Если бы Эдвине потребовалось что-то еще, ей следовало бы попросту прибегнуть к своему магическому дару, и невидимые руки доставили бы ей все необходимое.

– Не самый плохой способ дождаться смерти, – изрекла Эдвина, переодеваясь в египетскую ночную сорочку из чистого хлопка. – Это будет приятное, долгое ожидание, но деткам об этом знать совершенно не обязательно.

С полки книжного шкафа Эдвина взяла приятный дамский роман, скользнула под одеяло и, удобно устроившись на пышных подушках, стала ждать развития событий.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Телефон в кабинете Пиц Богги зазвенел, когда она диктовала своей секретарше. Секретарша, грозная Вильма Пайлют, ответила на звонок с теплой, приветственной интонацией разозленного добермана. Один «тяв», парочка рыков, а затем – протяжное ворчание, после чего она повернула голову к своей работодательнице и сообщила:

– Чикаго на второй линии, мисс Богги.

– Только бы не снова эти полудурки, – пробурчала Пиц, вдевая особо затейливо сложенный клочок бумаги в последнее звено цепочки, которую она плела все утро, начиная с восьми часов. Она оторвалась от своего бессмысленного бесконечного занятия и одарила секретаршу самой очаровательной улыбкой. – Скажи им, что меня нет, Вильма.

Вильма очаровываться не пожелала.

– Это будет неправдой, мисс Богги, – проговорила она, укоризненно поджав губы. – Великая Мать этого не любит.

– Великой Матери об этом знать не обязательно, – проговорила Пиц, всеми силами стараясь не дать Вильме понять, что она пытается к ней подольститься. – Кроме того, неправду скажешь не ты. Ты просто передашь мой малюсенький невинненький обманчик.

Вильма гордо и непоколебимо покачала головой.

– Великая Мать все узнает. И Ей это не понравится.

Водворив Пиц в офис фирмы «Э. Богги, Инк.» в Нью-Йорке, Эдвина снабдила свою дочь всем необходимым для того, чтобы дела спорились и шли как по маслу. К разряду «всего необходимого» относилась и эта секретарша – твердокаменная толстуха-коротышка. В этой женщине все было «очень», все «на пятерку» – так, как у живых людей не бывает, хотя она и производила впечатление вполне земного создания. Словом, в итоге свою первую рабочую неделю Пиц только тем и занималась, что названивала матери и требовала, чтобы та вновь и вновь клялась то на одном, то на другом талисмане в том, что Вильма на самом деле – не переодетый голем.

И вот теперь Пиц смотрела на бесстрастную физиономию своей упрямой секретарши и скрипела зубами в безмолвном отчаянии. «Жалко, что она – не голем, – думала Пиц. – Големы хотя бы приказам повинуются». С тяжким и горестным вздохом она проговорила:

– Если бы не я, милочка Вильма, тебе бы ни за что и близко не подойти к Большой Мамочке, и ты бы до сих пор готовила эти жуткие комплексные ужины в церкви. Не сомневаюсь, если ты окажешь мне эту крохотулечную услугу, Она тебя простит. Она вообще-то добрая.

– Она не добрая. Она просто Великая.

И снова этот могущественный, тяжеловесный поворот из стороны в сторону почти кубической головы Вильмы на почти не существующей шее. Пиц поймала себя на том, что удивляется, как это у ее секретарши посреди волос терракотового цвета нашлось место для всамделишной перхоти, а не для чешуек высохшей глины.

– И вы не можете гарантировать, что Она простит меня, – изрекла Вильма голосом настолько сиплым, что поневоле возникало предположение о ее пристрастии к выкуриванию в день трех коробок сигар с детсадовского возраста. – Она, пожалуй, может даже рассердиться. А вам известно, что бывает, когда Великая Мать сердится.

Пиц снова вздохнула, и вздох этот вознесся к ее губам от подошв ее простеньких лайковых туфелек. Ну, естественно, она знала, что бывает, когда сердится Великая Мать. Знала об этом и Вильма, которая только что обрела звание Младшей Высочайшей Жрицы Священной Рощи со всеми вытекавшими из этого последствиями. «Но может быть, – подумала Пиц, – если я сейчас возьму, да и перечислю все вероятные проявления гнева Великой Матери, то, пожалуй, мое бормотание отнимет столько времени, что потенциальный источник всех этих бед, в данный момент занимающий чикагскую линию, в конце концов устанет ждать ответа и повесит трубку.

Один за другим Пиц загибала пальцы, вспоминая все разновидности божественной злости:

– Потопы, засухи, болезни растений, падеж скота, увеличение времени загрузки компьютерных данных, неурожай какао, нашествие хищных хомяков, взвинчивание цен на билеты в кино...

Она могла бы продолжать в таком духе еще долго и озвучивать все пункты из долгого списка всего того, что таилось в закромах у Великой Матери на те случаи жизни, когда она возжелала бы наказать обидевших Ее людей, но Вильма прервала перечисление, назвав последний пункт в этом перечне:

– ... и прыщи, – произнесла секретарша голосом, не допускающим возражений, и Пиц поняла, что дальнейшее цитирование списка катастроф бесполезно – иначе на нее обрушится гнев Вильмы, а та тоже много чего умела. – Про остальное я отлично знаю и способна со всем этим более или менее сносно справиться, но прыщами рисковать не могу. В эти выходные – не могу. У меня назначено свидание.

– У тебя назначено... что?

Немного позже, после того, как она отослала Вильму, дав той поручение заняться кое-какими документами и отговорив по Интернету с Чикаго (а разговор начался с сетований на то, какие все люди неблагодарные, а потом каким-то образом ухитрился обойти все электронные препоны и превратился в самую настоящую боевую перестрелку), Пиц откинулась на спинку мягкого, как масло, кожаного офисного кресла, оборудованного устройством для лечения усталости ног, CD-плеером, резервуаром ароматерапевтических средств, а также умевшим согревать и массировать тело, и пожелала собственной смерти.

– Блестяще, – сказала Пиц, обращаясь к потолку. – Просто блеск. Я такая умная – просто блеск. Если бы я была еще умнее, то вместо блеска превратилась бы в черную дыру. И о чем я только думала?

– Ты думала о том, что Вильма Пайлют – Девушка-которой-могла-бы-назначить-свидание-разве-что-гора-Рашмор[7] – имеет романтические планы на выходные, а ты – нет.

Голос, который ответил на этот крик души Пиц, был слишком тоненьким и чересчур милым, чтобы принадлежать человеку. Однако мило звучала только лишь интонация, чего никак нельзя было сказать о холодных и жестоких словах.

– А потом, – продолжал голос, – ты подумала о том, что Вильма не заметила, как тебя шокировало известие о ее свидании. Но ты знала, что она все заметила. Ведь она только с виду толстокожая. – Голосок разразился пренеприятным писклявым хихиканьем. Он доносился из одного из ящиков письменного стола Пиц и, судя по всему, в ближайшее время умолкать не собирался. – А потом ты решила, что тебе удалось сгладить эту маленькую неловкость, притворившись, будто ослышалась, что тебе якобы показалось, что у Вильмы на эти выходные запланировано вязание, вот ты и поинтересовалась, что она собирается вязать. О, это была отважная попытка! Помнишь, тебя ни разу не взяли ни на одну роль в школьных спектаклях? А почему, ты никогда не задумывалась? Ну, если уж ты этого не поняла после того, как разыграла настолько поганый спектакль перед единственным зрителем в лице единственной, весьма неискушенной в драматическом искусстве секретарши, то у тебя точно вместо мозгов – мякина! И ты еще хочешь выяснить, о чем ты думала? – Ящик выразительно задребезжал. Что-то явно порывалось выбраться оттуда наружу. – Хочешь, хочешь? Ха-ха, ты вправду хочешь?

Пиц зажмурилась и забросила за ухо тонкую прядь длинных тусклых черных волос.

– Ну, скажи, – опасливо проговорила она.

– Сначала вытащи меня.

– Зачем же? Я отлично знаю, что ты сам можешь вылезти, когда пожелаешь. А еще я сама знаю, о чем думала, и как это было глупо, поэтому тебя слушать мне вовсе не обязательно.

– Но ведь это совсем не одно и то же, как если бы ты услышала об этом от меня, правда же, Пицци, моя сладенькая, а?

Ящик стола вновь сотрясся от безудержного хихиканья.

– Нет. – На этот раз вздох Пиц прозвучал словно бы с глубины континентального шельфа, а то и ниже. – Слышать об этом от тебя – это совсем другое дело, Мишка Тум-Тум.

Он наклонилась и выдвинула ящик.

Ей ухмыльнулся маленький плюшевый медвежонок. Его зеленые стеклянные глазки злорадно сверкали.

– А потом, – продолжил он прерванное повествование, – потом – это было последнее, о чем ты подумала, но немаловажное. Ты подумала: «Почему я?» Или вернее было сказать так: «Почему не я?» Точно и не придумаю, как тут лучше выразиться. Тут ведь все зависит от того, то ли ты размышляла над тем, как ты одинока – ты, несомненная королева среди тех, Кому Не Назначают Свиданий и Не Приглашают Танцевать, звезда Общества Всеми Отринутых и Забытых, – то ли ты, напротив, пыталась осознать тот факт, что даже у такой драной кошки, как Вильма Пайлют, в эти выходные есть свидание, а у тебя нет никогошеньки, кроме меня!

Бессердечный медвежонок завершил свою жестокую тираду на победной ноте, после чего вновь разразился порцией хихиканья.

Рука Пиц резко метнулась к злорадной игрушке. Ее пальцы сжали розовую мягкую шею.

– А ну-ка скажи мне, почему бы мне не пропустить тебя через машину для резки бумаги? – процедила она сквозь зубы.

– Скажу, скажу. Тебе одна причина нужна? А я тебе две назову, – отозвался медвежонок, ни капельки не напуганный угрозой Пиц. – Во-первых: потому, что эта машина режет только бумагу. Во-вторых: если бы тебе удалось меня изрезать, то с кем бы тебе тогда осталось говорить? – Рот медвежонка, представлявший собой плотный ряд стежков черными нитками, растянулся в немыслимой пародии на настоящую улыбку. – Я зе твой ма-ля-пу-сень-кий, сла-аденький Мисенька Тум-Тумцик! Неузели ты лазолвес меня на кусоцки?

– У-У-У – провыла Пиц. – Я не люблю тебя! С этими словами она хорошенько встряхнула игрушку.

– Без дураков? Да уж. Вот это сюрпризик.

Улыбка медвежонка снова превратилась в ухмылку, а ухмылка на его плюшевой физиономии выглядела более убедительно. – Вы можете не любить меня, леди, но я вам нужен. Очень нужен. Любить вы можете любого, какого пожелаете, тупого лопоухого щенка бигля, у которого все четыре лапы слишком велики. Угу, вот его любите на здоровье. Меня вполне устраивает то, что я незаменим.

– Ты мне не нужен, – не пожелала сдаваться Пиц. – У меня полным-полно...

– ... Друзей? – прервал ее медвежонок и расхохотался ей в лицо – на этот раз он не хихикал, а нагло, открыто хохотал. – Да, конечно, как я только мог забыть обо всех замечательных близких друзьях, которых ты завела в своем родном городке – как же он назывался, а? Ах да, вспомнил: Растяп-вилль, вот как! Дорогуша, когда ты училась в старших классах, ты даже зануд из шахматного клуба подцепить не могла!

Пиц не могла спорить с Мишкой Тум-Тумом. Он говорил правду. Этот безжалостный маленький медвежонок был с ней рядом с тех пор, как она себя помнила. Медвежонка ей подарила мать. Вот только почему-то Эдвине и в голову не пришло сообщить дочке о том, что в этом медведике есть нечто весьма и весьма особенное. Намерения-то у Эдвины были самые лучшие, конечно – разве они не всегда у нее были такими? – когда она так заколдовывала эту игрушку, чтобы она стала не просто источником утешения для ее одинокой дочурки. С помощью дара, обретенного в прошлом, во времена копания в спиритических мусорных кучах, Эдвина Богги привязала Мишку Тум-Тума к Пиц нерушимым (хотя и плавно, медленно действующим) заклинанием, за счет которого эта игрушка никогда не смогла покинуть ее дочь. Кроме того, Эдвина наделила плюшевого медвежонка способностью не только к выслушиванию потаенных желаний девочки, ее рассказов о своих мечтах и печалях.

Эдвина думала, что осуществила поистине уникальный подвиг заботы о том, чтобы ее доченька никогда не чувствовала себя одинокой, а вот с точки зрения Пиц благие намерения Эдвины перешли все границы. Обычные плюшевые медвежата, конечно, годились только на то, что ими можно было отлично швыряться, как подушками, но они-то по крайней мере умели хранить те секреты, которые хозяева нашептывали им в растрепанные ушки из искусственного меха. А Мишка Тум-Тум не только выслушивал признания Пиц. Он запоминал все ее тайны и мог выболтать их всему свету. Как жаль, что Эдвина не обработала игрушку специальным заклятием для хранения тайн, когда делала свое дело.

– А ты не вспоминай о моих проблемах общения в школе, – буркнула Пиц и тем самым предприняла слабенькую попытку отговориться. – То было давно.

И она довольно грубо усадила медведя на настольное пресс-папье.

– А это – сейчас? О-о-о-о, как это тонко подмечено! – съязвил медвежонок. – У меня для тебя новость, моя сладенькая. Угу, ты права. Это – сейчас, и чем дальше, тем больше у тебя того, что ты назвала «проблемами общения». Раньше-то у тебя хотя бы вправду были какие-то дружки-приятели, которые были готовы поболтать с тобой после уроков или даже временами заглядывали к тебе домой во время каникул. Стоило ли огорчаться из-за того, что они так себя вели по наущению папочек и мамочек, которым до смерти хотелось подольститься к твоей мамуле и ее денежкам?

– К моей мамуле... – Это слово, слетев с губ Пиц, не принесло с собой запахов яблочного пирога и хрустящего шоколадного печенья. От него повеяло льдом и желчью. – Если бы моя драгоценная мамуля не была так чертовски занята созданием корпорации, наверное, у меня было бы настоящее детство и хотя бы несколько настоящих друзей. Но нет. Вместо этого меня таскали с собой в качестве крупногабаритной ручной клади все эти годы, покуда она колесила по стране со своими тупыми дружками-хиппарями. А потом, как только ей представилась такая возможность, она стала спихивать меня то одной няньке, то другой. И где она только их откапывала? Неужели вправду где-то есть агентство, которое специализируется над подборе персонала для издевательств над детьми?

– Ц-ц-ц, – поцокал языком медвежонок. – Какая несправедливость. – Он явно был очень доволен собой. – Твоя милая мамочка избавлялась от нянек, как только видела, что они плохо работают, и тут же изыскивала лучший способ заботы о твоем воспитании. Ты только вспомни, сколько денег она угрохала, отправляя тебя в самые лучшие дневные детские центры. А в каких блестящих школах ты училась! Она ничего не жалела для своей малышки Пиц.

– Ничего, – кисло повторила Пиц. – Вот только это я от нее и имела. У меня не было ни корней, ни стабильности, ни одного и того же дома, ни постоянного почтового адреса, никого, кому было бы не все равно, что я с собой творю, лишь бы только я себя не убила и не навредила бы драгоценному семейному бизнесу. Все, что у меня было, – это имя, настолько умопомрачительно дурацкое, что даже самые отъявленные школьные шутники над ним не смеялись. Это было бы так же просто, как отстрел рыбы в бочке. Но зато находилось сколько угодно малолетних садистов, которые затаскивали меня в девчачий туалет, засовывали мою голову в унитаз и предлагали полюбоваться, как там красивенько льется и крутится «пиц-пиц». О Господи. Просто чудо еще, что я еще так легко отделалась.

Плюшевый медвежонок злорадно хмыкнул.

– Да, было времечко... А ты еще вспомни те деньки, когда для тебя еще не нанимали нянек – как раз перед тем, как Эдвина решила, что пора ей перестать всюду таскать за собой свою милейшую доченьку и обосноваться где-нибудь. Помнишь? Помнишь городок, где вы прожили – подумать только – целых четыре месяца и где учительница всем велела нарисовать свой дом, а ты нарисовала фургончик-«фольксваген»? Что тогда было? Хохотали над тобой твои одноклассники или нет, напомни мне?

Бледное сердцевидное лицо Пиц покраснело.

– По крайней мере там было лучше, чем в следующем городке, куда мы переехали потом.

– Точно, помню, как же, как же, – обрадованно проговорил Мишка Тум-Тум. Он вообще помнил слишком много и слишком хорошо. – Это там ты с треском провалила тесты в своей возрастной группе, и в итоге тебя перевели на класс назад, и ты оказалась за одной партой с младшим братцем.

– Там учительница попросила нас в День Отца нарисовать папу, – с горечью изрекла Пиц. Все это происходило давным-давно, но она до сих пор отчетливо слышала грубый хохот одноклассников и издевательские клички, которыми ее обзывали. Не нужно было становиться специалистом по ракетной технике для того, чтобы понять, что Пиц и ее младший братишка на своих рисунках изобразили двух совершенно разных мужчин.

– Когда нас просто назвали тупицами, это еще можно было пережить, – вздохнула Пиц. – Но в этот раз вмешалась учительница и попыталась все исправить. Исправить! Она завела эту жуткую песню про то, как это выходит, что у братишек и сестренок в одной семье бывают разные папочки.

– И как иногда их бывает сразу два в одной семье, – не преминул вставить Тум-Тум.

– Но та учительница понимала что-то в стиле жизни неформальных семей так, как если бы жила в эру плейстоцена, – напомнила игрушке Пиц. – Подумать только, она даже такое понятие, как «вдова», побоялась детишкам раскрыть. Разве можно рассказывать таким малышам о смерти? Но зато она упомянула о разводе. И вот тут-то мой гениальный младший братец возьми, да и полюбопытствуй: «А что такое „развод“?»

Мишка Тум-Тум глубокомысленно кивнул.

– А учительница ответила ему, что «развод» – это то, что происходит тогда, когда мамочки и папочки решают, что они больше не могут быть женаты. А он тут же, ничтоже сумняшеся, брякнул учительнице про то, что ваша мамочка никогда не стала бы разводиться, потому что ваша мамочка и замуж-то ни за кого из ваших папочек не выходила.

Румянец на лице Пиц приобрел багровый оттенок. Даже по прошествии стольких лет она стыдилась олимпийского уровня амурных побед своей матери. Когда большинство детей узнает о том, откуда берутся дети, первым делом они пытаются как-то спастись от этих знаний. Они ищут обходные пути, исключения, что угодно – лишь бы только не думать о том, что их родители делают что-нибудь такое. Ну-ну. А Пиц была вынуждена не только смириться с образом собственной матери, делающей это, но и с неизбежным пониманием того, что Эдвина «делала это» с таким количеством мужчин, что их хватило бы для постановки мюзикла «Микадо»[8], включая хор.

Вероятно, именно поэтому Пиц столь тщательно оберегала собственную девственность, хотя официально это и объяснялось тем, что иначе она не смогла бы принимать непосредственное участие в некоторых сугубо эзотерических ритуалах, посвященных особо придирчивым богам. А если кто-то из клиентов Пиц предпочитал верить в то, что она готова в любое мгновение предложить себя в качестве девственницы на заклание («Не Пользуйтесь, За Исключением Неминуемой Угрозы Извержения Вулкана»), – что ж, пусть себе думают. В том особого вреда не было, поскольку в распоряжении Пиц имелся немалочисленный арсенал средств, с помощью которых всегда можно было в случае чего быстренько смыться. Пиц должна была внушать клиентам доверие, но умирать ради этого вовсе не собиралась.

Мишка Тум-Тум сочувственно поцокал языком. Это вышло у него настолько же естественно, насколько звучит из уст новоявленной королевы красоты речь типа «я-буду-стараться-помогать-сирот-кам-и-бездомным-собачкам-и-кошечкам».

– Ах ты, бедненькая, несчастненькая Пиц-ценька! – грустно проговорил медвежонок. – И тогда у тебя не было друзей, и теперь – только знакомые по бизнесу. Не с кем тебе больше словом перемолвиться, кроме меня.

– Ты – не единственный, с кем я могу поговорить, – сердито буркнула Пиц, привстав с кресла. – В моей жизни есть не только партнеры по бизнесу.

– О, конечно. – Моргнуть Тум-Тум не мог, поскольку у него отсутствовали веки, но все же ему удалось до какой-то степени добиться того эффекта, которого достигают красотки Юга, в притворном смущении опуская ресницы. – Всегда есть твоя семья.

Пиц опустилась в кресло. Вернее сказать – плюхнулась. Она строптиво поджала губы. Мишка Тум-Тум улыбнулся.

– А как нынче поживает твой любимый младший братик? – поинтересовался он, щедро полив каждое слово сиропом.

– Откуда мне знать? – огрызнулась Пиц. – Я его вижу или слышу только тогда, когда нам необходимо поговорить о делах. И между прочим, только тогда я и готова видеть и слышать этого самодовольного, наглого, эгоистичного, невыносимого маленького паршивца!

Медвежонок сделал вид, будто удивился.

– «Маленького»? Когда я лицезрел его в последний раз, он был выше тебя на голову.

– На пустую голову, – уточнила Пиц, процедив это замечание сквозь зубы. – Но вообще-то для работы в Майами ему другая голова и не нужна. Он мог бы дважды подвергнуться лоботомии и все равно остался бы умнее половины обитателей Саут-Бич. – Пиц не совладала с собой. Слезы залили ее светло-голубые глаза. Она предприняла яростную попытку удержаться от слез и крикнула: – Это несправедливо, Мишка Тум-Тум!

– Что несправедливо? То, что Дов высокий, светловолосый, смуглый и загорелый, обаятельный и импозантный? То, что ему нужно только разок свистнуть, чтобы в следующее мгновение его облепили со всех сторон начинающие кинозвезды и супермодели? То, что еще тогда, когда вы оба были маленькими, он умел заводить друзей – настоящих друзей, а ты этому не научилась за всю свою жизнь?

– К чертям собачьим все это, – фыркнула Пиц. – Вот что меня вправду бесит, так это то, что этот сукин сын с мыльным пузырем вместо мозгов не в состоянии понять, что такое настоящая работа, даже если ему тыкать этой работой в его дурацкий нос. И все равно Эдвина поручила ему руководство филиалом в Майами!

– Так тебя только это волнует? – с любопытством взглянув на Пиц, осведомился медвежонок. – Бизнес?

– А что тут такого? – буркнула Пиц. – Мне, кроме как о бизнесе, волноваться не о чем. Ты только что сам это доказал. И только по этой, одной-единственной причине кому-то есть дело до меня. Поцелуй – он и в Африке поцелуй, но если мне остается надеяться только на поцелуйчики, то пусть так и будет.

Медвежонок сделал вид, будто утирает слезы с зеленых стеклянных глаз.

– Ах, детка, – притворно горестно вздохнул он, – ты хорошо усвоила урок. Теперь ты можешь покинуть монастырь. Не проходи мимо двери с надписью «Вход», не забирай выигрыш в двести долларов и гляди, как бы не получить на выходе дверной ручкой по заднице.

– Послушай, может, ты заткнешься, а не то я... Вопль отчаяния, сорвавшийся с губ Пиц, был прерван негромким жужжанием, которое издал телефакс, стоявший в углу. Серебряный амулет, прикрепленный к крышке аппарата, внес, как говорится, свою лепту и добавил к жужжанию следующее объявление:

– Личное послание от Эдвины Богги. Требуется срочно ознакомиться и ответить, мисс Пиц.

Пиц одарила телефакс взглядом, полным неприкрытой злости.

– Вот она, моя мамочка, во всей своей красе! Готова об заклад побиться: это всего-навсего какое-нибудь занудное, тупое напоминание, чтобы я не забыла обновить базу данных клиентов, хотя она прекрасно знает, что это делается автоматически два раза в неделю без всякого вмешательства с моей стороны. Вот Дову она наверняка такого мусора не посылает, хотя ему-то такие напоминания очень даже пригодились бы. Ну ничего, на этот раз она подождет.

Это было сказано так капризно, как прозвучало бы из уст двухлетней малышки, отказывающейся вовремя отправиться в кроватку.

– Нет, она не может подождать, – заявил прикрепленный к телефаксу амулет.

Пиц сердито покачала указательным пальцем, глядя на него.

– Не доводи меня. Я не в настроении.

– Кто тут кого доводит? – обиделся амулет. – Я свою работу выполняю.

– Да? И в чем она, твоя работа? В том, чтобы талдычить по десять раз мамочкины указания? В том, чтобы заставлять меня подскакивать повыше всякий раз, как только она скажет: «лягушка»?

– В том, чтобы спасти вас от превращения в оную, – сердито отозвался амулет. – С такой-то силищей ваш братец мог бы столько всякого вытворить...

Взгляд Пиц стал подозрительным.

– С какой еще силищей?

– А, так вам все-таки интересно? Ну-ну, скоро узнаете. – Амулет хихикнул. – То есть очень даже скоро узнаете, если оторвете вашу задницу от кресла и прочитаете послание прямо сейчас, пока я не наложил на него самоуничтожающее заклятие. Гм-м-м... Как же оно звучит, заклятие это... Рама-лама-сламма-сламма...

Пиц соскочила с кресла и промчалась по комнате так стремительно, что из-за этого Мишка Тум-Тум слетел со стола и свалился с корзинку для бумаг. Выхватив лист бумаги из щели приемного устройства телефакса, Пиц быстро пробежала глазами послание матери. С каждой прочитанной строчкой она все сильнее бледнела, глаза у нее раскрывались все шире, а брови взлетали все выше и выше, стремясь соединиться с челкой.

Наконец она дочитала письмо от Эдвины до конца. Рука, сжимавшая лист бумаги, упала. Пальцы начали комкать бумагу и скатывать ее в тугой шарик. Этот шарик Пиц машинально опустила в карман своей скучной, длинной (до лодыжек) юбки. Юбка, как и блузка, была сшита из сжатого черного хлопка, и в этом одеянии Пиц сильно смахивала на весьма затрапезного вида зонтик. Ну да если прежде ей еще и было какое-то дело до того, чтобы выглядеть одетой по моде, то теперь это ей стало абсолютно все равно. Она была слишком зла для того, чтобы думать хоть о чем-то другом, кроме того, что могло случиться. А случиться могло страшное: ее братец Дав мог заполучить всю компанию и львиную долю наследства. Костяшки пальцев у Пиц побелели – так сильно она сжала кулаки, а под нижней челюстью забился в темпе фламенко какой-то тоненький кровеносный сосудик.

– Нет.

Только это она и выговорила. Не прокричала, не провизжала, не простонала, не прорыдала – нет, просто выговорила. И выговорила, надо заметить, спокойно, но все-таки Мишка Тум-Тум, которому на ту пору уже почти удалось выкарабкаться из корзинки для бумаг, только глянул на нее одним глазком и предпочел быстренько спрыгнуть вниз. Видимо, он счел, что в корзинке безопаснее. Тум-Тум слишком долго прожил рядом с Пиц и хорошо знал о тех признаках, которые предвещали близкую бурю. Плюшевому медвежонку не нужны были услуги бюро прогноза погоды, чтобы понять: нынешняя гроза будет ужасной.

Пиц Богги стремительно вышла из кабинета и встала возле стола, за которым разместилась секретарша. Вильма закончила работу с документами и теперь целиком и полностью посвятила себя работе с компьютером.

– Вильма, я уезжаю, – объявила Пиц. – Сейчас. Мне предстоит длительная деловая поездка, и я не знаю, когда вернусь. Пожалуйста, позвони мне домой и попроси Далилу уложить мои чемоданы. Скажи ей, чтобы она собрала вещи в расчете на то, что мой отъезд продлится по меньшей мере месяц и что мне понадобится одежда для самых разных погодных условий. Все должно быть собрано через пятнадцать минут. Кроме того, скажи Фредерику, что я жду его здесь с моим багажом через полчаса и что он должен подъехать на машине и отвезти меня в аэропорт.

– Хорошо, мисс Богги, – проговорила Вильма, приподняв свои квадратные ручищи над клавиатурой. – В какой аэропорт?

– Гм-м-м... – С Пиц мгновенно слетела толстенная ледяная корка. Она немного растерялась.

– Быть может, вы все-таки просветите меня на тот счет, куда вы направляетесь? – спросила Вильма. – Так или иначе, я должна заказать для вас билеты.

– А-а-а... – Пиц в задумчивости прикусила нижнюю губу, но вдруг просияла: – Вот что: загляни-ка в отчетные ведомости компании. Составь для меня список наших лучших клиентурных опорных баз – на основании сравнительных данных о прибыли, численности персонала и общественного влияния.

– Влияния? – озадаченно переспросила Вильма.

– Громкости. Наглости. Способности все говорить в глаза. Меня интересует количество упоминаний в средствах массовой информации за год. Меня не интересуют фирмы, пользующиеся услугами нашей компании, где работает по десять тысяч человек, но при этом эти десять тысяч ни черта не делают или делают, но так бесшумно, что никто и понятия не имеет об их существовании. Количество скандалов. Яркие разработки. Броская реклама. Вот что привлекает новых покупа... посетителей. Если бы древние римляне оставили первых христиан в покое и не трогали бы их, разве бы об их существовании узнало сразу столько людей? Кое-кто бы о них узнал, несомненно, но если бы они не предстали в свете имперских гонений, то их постигла бы судьба участников восстания «Желтых повязок» в Китае.

– Какого-какого восстания?

– Вот и я о том же. Вместо того чтобы напрочь проигнорировать христиан, эти тупоголовые римские императоры приказывали сжигать их на кострах, отдавали на растерзание гладиаторам, бросали на съедение львам. Такую рекламу ни за какие деньги не купишь! А всякому известно, что реклама всегда стоит денег.

Как обычно, заводя разговор о семейном бизнесе, Пиц превращалась из скучноватой, довольно неинтересной молодой женщины в пылкую, одержимую своей идеей. В ее глазах горел огонь – но нет, то было не отражение костров, на которых горели мученики: глаза Пиц сверкали ее собственным, внутренним огнем.

Вильма Пайлют была из тех людей, которые всегда отлично знают, где хранятся огнетушители, и которые умеют при необходимости извлечь их и применить без лишнего шума. Мощь волны собственной тирады могла и смыть Пиц, а Вильма никуда не собиралась.

– Ага, – вот и все, что она сказала в ответ на пламенную речь своей начальницы, и ее пальцы проворно запорхали по клавиатуре.

– Готово, – объявила она. – Вам заказан перелет с шестью посадками. Поездка охватит шесть наших главных опорных баз.

– Только шесть? Я же просила десять.

Вильма попыталась пожать плечами, но не смогла. Для этого нужно было иметь хоть сколь-либо различимую шею.

– Это все, что имеется в наличии в соответствии с теми параметрами, которые вы мне изложили. Я могла бы присовокупить еще четыре позиции, но если судить по соотношению их доходов и влияния, то это фирмы, где люди зря, образно выражаясь, коптят небо. Но если вы так настаиваете...

– Гм-м-м... Нет, нет, не нужно. Думаю, хватит и шести.

– Хватит? – переспросила Вильма. – Хватит для чего, да будет мне позволено поинтересоваться, мисс Богги?

– Хватит мне для того, чтобы поставить моего дражайшего братца на то место, какое ему полагается, а это означает: убрать его из филиала в Майами, из компании вообще и с глаз моих долой. А если мне повезет, я уберу его из моей жизни навсегда.

Улыбка, которой она сопроводила эти слова, поразительно напоминала одну из самых злорадных ухмылок Мишки Тум-Тума.

Вильма осталась равнодушна к демоническому выражению лица своей работодательницы. Естественно, если уж Пиц взяла на себя роль записной мелодраматической злодейки, то ее секретарше следовало, наоборот, сохранять стоическое спокойствие.

– Очень хорошо, мисс Богги, – изрекла Вильма. – Я внесла всю необходимую информацию в ваш лэп-топ и палм-топ. Счастливого пути.

Пиц щелкнула пальцами. Из ее кабинета послышалось шуршание бумаги, и оттуда вылетел и приземлился на ладонь своей хозяйки Мишка Тум-Тум. К его искусственной шерстке прилипли маленькие бумажки с клеевым краешком и мятая салфетка. Следом за ним из кабинета вылетели лэптоп и палм-топ Пиц – портативные компьютеры самых последних моделей, чудеса офисной техники, подаренные дочери Эдвиной.

С плюшевым медвежонком и электронным арсеналом под мышкой Пиц направилась к двери, но на пороге помедлила и, обернувшись, сказала:

– Если эти идиоты из Чикаго снова позвонят, скажи им, что я уехала и что ты не знаешь, когда я вернусь.

– Это будет неправдой, мисс Богги, – напомнила Вильма, хотя могла и не напоминать. – Великая Мать не любит, когда...

– Тогда просто скажи им, что я уехала. Уж это будет правдой, которая устроит Великую Мать.

– Вы сможете все сказать им самолично, – заметила Вильма. – Они указаны в списке.

– Они – что? Но ведь они – всего лишь жалкая горстка...

– Вы не просили меня провести поиск с учетом одной только численности персонала. Некоторые из пунктов в списке вообще представляют собой отдельных людей. А что касается влияния, то члены чикагской группы, когда им надо, способны собрать толпу. Теперь о доходах. Я проверила их бухгалтерскую отчетность. Они упакованы.

Пиц вытаращила глаза, сраженная тем словом, которое ее секретарша выбрала для описания ситуации. Вильма Пайлют пользовалась сленгом очень редко – так, как другие люди грязными ругательствами, и поэтому в те моменты, когда она все же прибегала к жаргонным словечкам, они производили куда большее впечатление, чем если бы их произнес человек, для которого сленг – родной язык. Если Вильма сказала «упакованы» вместо того, чтобы сказать «богаты», это означало красный сигнальный флажок первого разряда. Следовало обратить на этот факт внимание.

– Вот как? – медленно протянула Пиц и глубокомысленно вздернула бровь. – Неужели?

Она покинула нью-йоркскую контору компании «Э. Богги, Инк.», продолжая бормотать под нос подобные словечки.

Офис нью-йорскского филиала располагался не в коммерческом районе небоскребов, образовывавших силуэт острова Манхэттэн, а в дорогом жилом районе в Верхнем Вест-Сайде. Эдвина не верила в законы районирования, да и во все прочие законы, согласно которым она не могла все делать по-своему. Вот она и применила волшебство и разместила два дочерних филиала «Э. Бетти, Инк.» там, где, черт побери, ее левой ноге захотелось. По-настоящему умных людей властям изловить никогда не удавалось, а А.Р.З , что расшифровывается как «Автоматическое Редакторское Заклинание», помогало обитателям жилых домов ни у кого не вызывать подозрений.

Поэтому, когда Пиц вошла в кабину лифта, прижимая к груди лэп-топ, палм-топ и Мишку Тум-Тума, то оказавшаяся в кабине славная старушка только глянула на нее и воскликнула:

– О, как это мило! Вы, наверное, идете забрать из школы своего малыша и несете ему его любимого медвежонка, чтобы сделать мальчику приятное. Как это радостно – видеть в наши дни молодых женщин, которые больше заботятся о семье, чем о какой-нибудь там глупой карьере. Лично я думаю, что семья – это очень важно, а вы?

Пиц учтиво улыбнулась и ответила:

– Мэм, вы – динозавр. Я отказываюсь соглашаться с вашими устаревшими предрассудками и не намерена провести свою жизнь босиком, беременная, на кухне, даже если кто-то даст мне гарантию, что кухня будет оборудована автоматическим шеф-поваром. У меня нет детей, этот плюшевый медведь одержим злым духом, моего младшего брата я презираю с такой силой, что от моего презрения могли бы расплавиться алмазы, а моя мать умирает.

– Что вы говорите! Четверо – и все мальчики? Милочка, даже не знаю, то ли вас поздравить, то ли помолиться за вас! – Старушка лучисто улыбнулась. Дело в том, что как только слова срывались с губ Пиц, сразу же начинало работать А.Р.З. , и в сознание старушки слова поступали в весьма и весьма отредактированном виде. Слышала она только то, что, по мнению ее подсознания, должна была слышать.

О, это было замечательное заклинание. Оно позволяло нью-йоркскому филиалу «Э. Богги, Инк.» существовать без всяких проблем, а Пиц давало возможность говорить обо всем, что ей только приходило в голову, кому угодно. Покуда она находилась внутри здания, она могла давать волю своему языку и болтать о чем бы ей ни заблагорассудилось. Разве тебе понадобился бы психоаналитик, когда есть возможность поведать обо всех своих заморочках любому человеку, который вместе с тобой едет в кабине лифта, сидит в прачечной или забирает почту?

К сожалению, бывали времена, когда психоаналитик мог понадобиться не только для того, чтобы выслушивать откровения. Автоматическое Редакторское Заклинание не позволяло собеседникам Пиц откликаться на ее признания. Что же до того, как А.Р.З. действовало, когда на людей снисходили неожиданные проблески понимания...

– Моя мать... умирает, – тупо повторила Пиц, наконец более или менее осознав истинный смысл полученного по факсу послания от Эдвины. Она смотрела на горящий дисплей над закрытыми дверями лифта, и в сменяющих друг друга цифрах ей виделись не номера этажей, а неумолимый бег дней последних месяцев, оставшихся жить Эдвине.

Пиц уронила на пол все, кроме Мишки Тум-Тума, и, с яростной силой прижав его к груди, горько расплакалась.

– Ну-ну, милочка, – ласково проговорила старушка и сочувственно погладила плечо Пиц. – Я понимаю, каково вам. Все мужчины – свиньи, помешанные на сексе. Но может быть, на этот раз у вас родится девочка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда пришел факс от Эдвины, Дов Богги наслаждался ежедневным сеансом массажа и ароматерапии. Он лежал, распластав свое стройное, покрытое красивым бронзовым загаром тело на раскладном массажном столе, и его мышцы разве что только не мурлыкали от удовольствия под умелыми, талантливыми пальцами массажистки. Веки у Дова слипались, его сознание медленно и плавно подплывало к блаженному побережью дремоты.

А потом треклятый амулет, прикрепленный к аппарату телефакса, вдруг испустил сигнал, подобный боевому кличу индейцев. Громкость сигнала была такой силы, что ее хватило бы, чтобы поднять из могилы генерала Роберта Э. Ли, и позолоченный корабль, везущий Дова в страну прекрасных снов, был метко торпедирован этим оглушительным «йо-хо-хо-хо-хо!». Дов подскочил с застеленного полотенцем массажного стола так высоко, что чуть не оставил на потолке, покрытом белыми звукоизоляционными пластинами, маслянистый отпечаток своей фигуры.

Оставалось только порадоваться тому, что Соланж не разложила свой столик прямо под подвешенным к потолку вентилятором.

– Черт подери, я все-таки вырублю эту хреновину, – объявил Дов, прошагав через комнату к аппарату. Одной рукой он выдернул из щели приемного устройства послание, а другой сорвал с передней панели амулет и поднес его к глазам. – Значит, так, умник, – сказал Дов амулету, – либо ты убавишь громкость и выберешь другой звук, либо готовься к приятной самостоятельной экскурсии по системе канализации Большого Майами.

– Боюсь, я не смогу позволить тебе так поступить, Дов, – ответил амулет ровным, тихим голоском, который просто-таки источал благоразумие. Амулет был отлит из чистейшего серебра в форме человеческого лица с полными, чуть капризно надутыми губами, курчавыми волосами и классически красивыми чертами, какие встречаются у античных статуй, изображающих греческих юношей. Однако тут имелось одно существенное отличие. Лица древних-предревних статуй так же безжизненны, как тот мрамор, из которого они высечены, а черты лица амулета были живыми.

– Думаю, ты не понимаешь ситуации, дружище, – возразил Дов. – Ты работаешь на меня.

– Вовсе нет, – возразил амулет. – Я работаю на компанию.

И это было правдой. Дов знал, что это так и есть. Его мать щедро снабжала всем необходимым как его офис, так и его банковский счет, но при этом Дов был связан по рукам и ногам множеством ниточек и потому не мог сам стать кукловодом. Одна из таких ниточек была снабжена табличкой, гласившей: «Если ты вздумаешь хоть пальцем тронуть что-то из офисной техники, оболтус бессмысленный, вспомни о том, что твоя задница принадлежит мне». Подобные таблички были написаны рукой Эдвины и прикреплены к жизни Дова невидимыми нитями, которые были прочнее алмаза. Мать была помешана на сохранении семейного бизнеса, и поскольку она обеспечивала Дова свободой и деньгами для всего, чего бы ему только ни захотелось, то он не находил ничего предосудительного в том, чтобы потакать ей в подобных мелочах.

К несчастью, одной из этих мелочей являлся амулет, присобаченный к аппарату телефакса, а этот амулет вопил, как орда повстанцев, перебравших некачественной наркоты, всякий раз, как только поступало очередное сообщение. Дов уже несколько раз говорил с матерью и просил ее поменять сигнал, но Эдвина всякий раз отвечала, что как мать знает его лучше, чем он сам.

«Ты хороший мальчик, Дов, и когда захочешь, можешь быть хорошим сотрудником, но как говорится в старой шутке про верблюда, сначала мне следует привлечь твое внимание».

Всякий раз, вспоминая эти слова матери, Дов неприязненно морщился. В подразумеваемой шутке речь шла о том, каким образом лучше всего заставить верблюда слушаться, и упоминались два булыжника и гениталии этого животного. Дов был не согласен с матерью в вопросе оценки его отношения к работе. О да, конечно, что правда, то правда: и в интернате, и в колледже он регулярно сачковал. Так делали очень многие ребята. Это все было неотъемлемой частью взросления, проверкой границ дозволенности. Так нестерпимо хотелось узнать, далеко ли можно уйти, прежде чем тебе в физиономию полетит пущенное меткой рукой яйцо. Но на самом деле Дов учился сносно и ни разу не имел «неудов» ни по одному предмету в школе и «хвостов» в колледже. Отметки по некоторым предметам у него были даже выше, чем он того заслуживал, а уж это происходило благодаря его врожденному таланту так очаровывать большинство людей, что те чуть ли не штаны снять перед ним были готовы.

Но то было давно. Теперь Дов стал умнее. Он был зрелым мужчиной с взрослым чувством ответственности, хотя до сих пор и культивировал весьма старательно собственный образ плейбоя, которому плевать на все на свете с самой высокой из колоколен. Этот образ помогал тому, чтобы его соперники и противники купались в ложном ощущении безопасности, никак не ожидая, что этот беспечный счастливчик-гедонист на самом деле наделен убийственным инстинктом в делах бизнеса – инстинктом, достойным деда юрист-консульта. (Эту идею, к слову сказать, Дов почерпнул, читая комиксы о Бэтмене, и даже приобрел футболку с надписью: «А как бы поступил Брюс Уэйн?»[9])

Эдвина запрещала сыну портить офисную технику, однако с материнской стороны не существовало никаких указаний относительно того, что офисную технику запрещалось попробовать уговорить самое себя испортить.

– Между прочим, я не так уж многого прошу, – заметил Дов, обратившись к амулету.

Он изобразил улыбку № 297-А – ту самую, которой пользовался при общении с несговорчивыми клиентами, которые, избрав упрямое, тупое сопротивление, прятались за баррикадами. Логические аргументы и все орудия разумного убеждения были бесполезны против таких ослов, и Дов никогда не стал бы попусту тратить на них время. Именно тогда он и извлекал на свет Божий улыбку № 297-А, которая облучала ничего не подозревающих жертв пятьюдесятью процентами обаяния, пятьюдесятью процентами интимности и сто тридцатью восемью процентами старого доброго американского дерьма собачьего.

Амулет сморщил свой безукоризненный греческий нос и изрек не самые приятные слова:

– А если бы и попросил? Ничего бы не вышло, если бы и попросил.

Оскорбление словом сработало и поразило Дова в самое сердце. Он почувствовал такую живую и сильную боль, как если бы слова, сказанные амулетом, и вправду воплотились в материальное оружие. Однако подобная перепалка между избалованным сыночком Эдвины Богги и самым нелюбимым предметом из окружавшего его арсенала офисной техники не была чем-то из ряда вон выходящим. Сколько раз уже последнее слово в спорах оставалось за амулетом, когда бы Дов ни выразил желание изменить порядок вещей в филиале семейной компании в Майами. Каким-то образом этой маленькой серебряной бляшке всегда удавалось сказануть именно то, отчего монолитное эго Дова рассыпалось в прах. И существовал только один способ для Дова выйти из этих размолвок, сохранив хоть какие-то остатки, хоть какое-то подобие самоуважения: этот способ заключался в том, чтобы все обернуть так, будто бы он с самого начала был готов к неизбежной сдаче позиций.

– Дружище, – сказал Дов амулету, плавно перейдя на улыбку № 15 – одну из базовых моделей, предназначенных для общения с метрдотелями дорогих ресторанов при просмотре счета. – Я просто пошутил. Ты же знаешь, как часто бывает так, что что-то из оборудования вдруг начинает барахлить и выходить из строя, и настает такой день, когда ту или иную штуковину приходится выбрасывать и заменять новой? – На слове «заменять» Дов сделал акцент, чтобы оно не ускользнуло от внимания амулета. (Затея сработала: Дов заметил, как едва заметно дрогнули прекрасно очерченные губы, и мысленно поставил себе пятерку за то, что сумел-таки хоть немного уязвить маленького серебряного деспота.) – Вот почему я так люблю устраивать периодические проверки и убеждаться в том, что ты, как всегда, в отличной форме. Скажу матушке, что ты отличился на все сто.

– Как это мило с вашей стороны, – холодно проговорил амулет. – Это произойдет до или после похорон?

– Каких еще похорон?

Серебряные губы расплылись в усмешке.

– Большинство людей, да будет вам известно, имеют обыкновение читать получаемые ими факсы.

Дов уставился на заколдованную побрякушку. Его гладкий лоб тут же подернулся весьма несвойственными для него морщинками. Дов принялся за чтение послания. При этом попытался, не глядя, прикрепить амулет к панели телефакса. Дело это было совсем простое, и Дову оно не раз удавалось.

На этот раз все вышло не так.

На этот раз он уронил амулет в небольшую корзинку для бумаг, стоявшую рядом с телефаксом. Хорошо еще, что заклинание, предназначенное для автоматического уничтожения бумаг, попавших в корзинку, было временно отменено.

– ЭЙ! Ты что, хотел бы я знать, черт бы тебя подрал, творишь, а? – возопил из недр корзинки разъяренный амулет.

Дов повел себя так, будто ничего не слышал. И это отчасти так и было. Новости от Эдвины оказались настолько неожиданными и шокирующими, настолько катастрофическими, что у Дова, можно сказать, почва ушла из-под ног, и его понесло по орбите, схожей с той, по которой летает комета Галлея. Он не заметил, как выронил амулет, да и очнулся-то в конце концов, откровенно говоря, только тогда, когда обернутое вокруг его пояса полотенце соскользнуло и упало на пол.

Соланж взвизгнула, будто девчонка-подросток на концерте какой-нибудь команды типа «Generic Boy Band».

– Что за... – сорвалось с губ Дова. Он обернулся, посмотрел на мертвенно побледневшую массажистку и тут заметил собственную наготу. – Ой. – Дов поднял с пола полотенце и снова обмотал его вокруг пояса. – Послушай, милочка, почему бы тебе не заглянуть ко мне позже, а? – предложил он Соланж.

Ее не пришлось долго уговаривать. Она покинула кабинет Дова, забыв о своем раскладном столике и прочих аксессуарах. Когда Дов извлек амулет из корзинки для бумаг, тот все еще хихикал.

– А она не очень-то, с профессиональной точки зрения, верно? – заметил он.

– Она новенькая, – пробормотал Дов. – К тому же она училась в Йеле – а это не самое лучшее место, где можно выучиться тому, как должен выглядеть обнаженный мужчина.

Все еще не окончательно придя в себя, Дов прошел по кабинету к панорамному окну, встал и обвел взглядом пейзаж районов, примыкавших к роскошному Саут-Бич – Южному пляжу. Здания, раскрашенные, будто пасхальные яйца, стояли здесь, будто надгробные памятники движению «Арт-Деко». Пальмы раскачивались, словно полуобнаженные официантки с перегруженными подносами. Толпы людей, не менее бронзовокожих, светловолосых и красивых, чем Дов Богги, шли и шли по своим безоблачным дорогам жизни. Блестящие пряди их золотистых волос развевались у них за спиной, когда они проносились вдоль улиц на всех видах транспорта, какие только были ведомы человечеству – от роликовых коньков до красных спортивных машин с откидным верхом – лишь бы только данный вид транспорта позволял во всей красе продемонстрировать достоинства фигуры.

– Пустоголовые, – проворчал Дов.

– Ого! – отметил амулет. – Захотелось оказаться на их месте – так тебе больно, да?

– Да, больно, – не стал спорить Дов. – Так больно, будто зуб нарывает.

– Ну, так у меня для тебя новость, паренек: ты и есть на их месте. Ты точно такой же, как они. А ты не замечал?

– Я был таким, – возразил Дов. Это было сказано с такой вселенской тоской и усталостью, что хватило бы целому эскадрону французских романистов. – Когда-то. Но теперь я не такой.

Амулет вздернул серебряную бровь и приобрел неподдельно озабоченный вид.

– Ага. Ты, похоже, опять взялся за раздумья? Я тебя предупреждал: тебе этого делать не стоит, и не пытайся. Ты не привык к такой нагрузке. Да что стряслось-то, дружище? Тебе нужна помощь? Хочешь, я пошлю факс твоему гуру, твоему личному тренеру, твоему диетологу, твоему консультанту по фэн-шуй? Ну?

– Моя мама умирает.

Дов сказал это без прелюдии и фанфар. Эти слова вывалились, будто бомбы из днища старого военного самолета. Он отвернулся от окна, прислонился спиной к холодному стеклу, запрокинул голову и закрыл глаза.

– О! – Амулет смутился. – Черт. Я... Я.. , Мне вправду очень печально слышать об этом.

– Как это понимать – «тебе печально слышать об этом»? – выпалил Дов, широко открыв глаза и одарив амулет гневным взором. – Ты узнал об этом раньше меня, в ту самую минуту, когда поступил этот факс! Не ты ли что-то там бурчал насчет похорон?

– Да, но... но... – Амулет отчаянно пытался подобрать слова. – Послушай, когда поступают сообщения, они для меня – всего-навсего набор слов, понятно? Как я могу понять их значение до тех пор, пока не увижу, как эти слова на тебя подействуют? Я разве похож на человека, а?

– Вряд ли, – мрачновато изрек Дов, придирчиво разглядывая амулет. – Но вредина порядочная, так что мог и вступить в этот клуб. Может быть, поэтому я порой забываю, что ты – всего-навсего усовершенствованная интерактивная игрушка.

– А может быть, ты забывал бы об этом реже, если бы почаще говорил с другими людьми, а не со мной?

Дов ошеломленно вытаращил глаза.

– Что ты сказал?

– Ты меня слышал. – Амулет обнаглел. Он знал, что заработал очко в споре со своим хозяином. – И ты знаешь, что это правда.

Вот это-то и было самым ужасным: треклятая железяка была права. Дов сдвинул брови и попытался придумать хоть какое-нибудь возражение, но по натуре он был человеком честным и не мог со всей искренностью заявить, что и вправду с кем-то тратил на общение больше слов, чем с Амми.

Дов покраснел, поймав себя на том, что сам не заметил, как дал амулету имя.

– Это все она виновата, – сорвалось с губ Дова.

– Еще чего! Ты не можешь винить свою мать в том, что она умирает!

– Я не о ней говорю. Я говорю о моей сестрице Пиц.

Взгляд Дова стал мрачным, в его глазах зажглись огоньки, питаемые многолетней злостью.

Пиц, его старшая сестра, – депрессивная и приставучая зануда. Пиц, у которой таланта общения с людьми было не больше, чем у раздавленного паука. Пиц, которая не смогла бы обзавестись другом, даже если бы доктор Франкенштейн собственной персоной снабдил ее необходимым сырьем, подробнейшими инструкциями, нитками и иголкой. Пиц, напрочь лишенная легкости и обаяния, которые у Дова были в крови.

Пиц, которая завидовала природной притягательности характера Дова с того самого дня, когда они оказались в одном классе школы, и которая решила, что раз уж она не наделена такой же безграничной харизмой, как ее брат, и потому лишена всего того хорошего, что эта самая харизма ему дает, то ей остается только корчить из себя гарпию и обгаживать все, на что бы только Дов ни положил глаз.

«Друзья?» До сих пор в ушах у Дова звучал ее сухой, издевательский хохот. Был день святого Валентина, и его самодельный картонный почтовый ящик разбух от белых конвертиков, присланных одноклассницами, а ящик Пиц остался таким же плоским, как тогда, когда она только-только склеила его. «Ты думаешь, они – твои друзья? Это почему же? Только потому, что они завалили тебя „валентинками“? Тупица! Да они сделали это только потому, что их заставили родители! А знаешь почему? Просто все стараются к нам подольститься из-за того, что им что-то нужно от мамы!»

Дов помнил, как горячо спорил тогда с сестрой, пытался доказать ей, что если она права, то тогда и ей должны были бы прислать такую же гору «валентинок».

А она только снова расхохоталась. Она и не подумала ответить на его вопрос, она только одарила его точно таким же взглядом, как тогда, когда он узнал правду про Санта Клауса. Это был жутко-прежутко знающий взгляд, говорил он вот что: «Ну-ну. Как хочешь. Они – твои милые, славные, дорогие друзья и подружки. Конечно, конечно. Доверяй им. Но когда они станут потешаться над тобой, не беги ко мне плакать и жаловаться. Я попыталась тебя предупредить. Я пробовала сказать тебе правду».

– Это все она виновата, – повторил Дов. – Это из-за нее я никогда не позволяю никому стать мне по-настоящему близким человеком. Из-за нее у меня сотни знакомых и приятелей, но ни одного настоящего друга. Из-за нее я ни с кем не могу толком поговорить по душам, кроме идиотской рожицы – звена колдовского браслета!

– Вот спасибо, удружил, – сухо вымолвил амулет. – Думаешь, мне она нравится больше, чем тебе? – Цепочка, к которой он был прикреплен, задребезжала, а сам амулет затрясся от злости на ладони Дова. – Да у меня внутри все переворачивается, когда мне надо оповестить тебя о том, что прибыл факс от нее! Из каждого слога ее посланий к тебе струится желчь! Да-да, спору нет, ты ей отвечаешь в том же духе, но быть свидетелем ваших перепалок – это примерно то же самое, что выступать в роли посредника между двумя голодными гиенами. Мне это начинает здорово действовать на нервы.

Дов скривил губы.

– У тебя нет нервов.

– Зато у меня есть колдовская микросхема, – капризно отозвался Амми. – А это практически одно и то же.

– Что ж, если так, то у меня для тебя хорошие новости. Тебя больше не будут беспокоить факсы, которыми мы обмениваемся с сестрой. Тебе известно, о чем еще было написано в письме от мамы? Она собирается завещать семейный бизнес только кому-то одному из нас двоих. – Дов поджал губы. – И этим одним буду я.

Он отошел к письменному столу и щелкнул пальцами. Крышка из полированного стекла засветилась. По всей поверхности завертелись радужные энергетические спирали, и вскоре она преобразилась в волшебную чашу. Большинство простых смертных обзаводятся настольными компьютерами, в просторечии именуемыми «деск-топами», что, собственно, и означает «настольный», но еще это слово можно перевести как «крышка стола», и эти самые простые смертные надеются, что эти компьютеры будут удовлетворять всем их потребностям, но Дов Богги владел такой «крышкой стола», которая умела делать все то, что делают компьютеры, и намного больше.

– Изучи все имеющиеся данные и составь список ключевых фигур в корпорации «Э. Богги». Включи в этот список как действующих, так и возможных клиентов, если у последних имеется потенциал влияния. Подготовь все необходимое к поездке, чтобы я смог как можно скорее посетить все отмеченные точки, со скидкой на М.Н.З.

– М.Н.З. ? – переспросил амулет Амми.

– Минимальные необходимые заморочки, – расшифровал Дов. – Я хочу вылететь сегодня в…, – Он посмотрел на наручные часы и обнаружил, что их нет на руке. Ну да, он ведь снял часы перед сеансом ароматерапии и массажа. – О черт. Ладно, вылечу в шесть. Пусть первым пунктом моего перелета будет Нью-Орлеан, и еще: перед тем как приняться за дела, мне необходимо хорошенько пообедать. Нью-Орлеаном список не закончится. – Он посмотрел на клубы дыма над крышкой стола. – Переправь все необходимые документы в мой палм-топ. Все ясно?

Письменный стол испустил негромкий, почти эротичный вздох и ответил голосом божественной Дианы Риггс:[10]

– Слушаюсь и повинуюсь, Дов. Дов усмехнулся.

– Мне это никогда не надоест.

– А мне надоело, – капризно выговорил Амми.

– Ревнуешь? – Улыбка Дова стала шире. – Плохо. Ну а теперь отправляйся на место.

С этими словами он шагнул к телефаксу, чтобы прикрепить к его панели своенравный амулет.

– Минутку, минутку! – запротестовал Амми. – Не надо! Не надо меня туда! Возьми меня с собой!

– Зачем?

– А я... я по дистанционной связи смогу помочь тебе читать все факсы, которые придут в твое отсутствие.

– Это и мой палм-топ умеет.

– Но я – я еще и портативное силовое поле! Приклеишь меня к телефону в гостиничном номере – и я буду отслеживать все звонки.

– Это можно и с помощью специального заклинания-оберега сделать.

Маленький амулет уже хватался за последние соломинки.

– Ты можешь сдать меня в любой ювелирный магазин и пусть меня там распилят на кусочки. Будешь потом подбрасывать эти кусочки клиентам и сможешь подслушивать все их разговоры даже после того, как уедешь далеко-далеко!

Дов поцокал языком и покачал головой.

– Не пойдет. Думаешь, эти люди – такие дураки? У них свои собственные средства имеются для поиска «жучков» – даже волшебных. – Он подвесил амулет на цепочке к аппарату телефакса и отряхнул с ладоней несуществующую пыль.

– Прости, Амми, но, честно говоря, у меня нет никаких причин брать тебя с собой.

Он уже был в двух шагах от двери, когда очень тихий и очень дрожащий голосок проговорил ему вслед:

– Но я буду скучать по тебе.

Дов замер, обернулся и спросил:

– Что-что?

– Я сказал, что буду по тебе скучать, – не слишком охотно повторил амулет. – Очень. Вот. Я еще раз сказал. Доволен, да?

Дов вернулся, снова снял с телефакса маленькую подвеску и проговорил, старательно подбирая слова:

– Ты – вещь. Устройство. Как ты можешь скучать обо мне? И вообще о ком бы то ни было, если на то пошло? Это выглядело бы примерно так же, как если бы кто-то сказал: «Знаете, я больше не могу пользоваться моим видеомагнитофоном, потому что однажды сказал ему нечто очень обидное».

– Послушай, я не могу этого объяснить. Я просто знаю это, – оправдывающимся тоном выговорил амулет. – И, между прочим, зря ты так пошутил насчет видеомагнитофона. Они очень чувствительны. А все из-за того, сколько всякой сентиментальной чепухи им приходится пропускать через себя. В общем, хочешь – бери меня с собой, а не хочешь – оставляй здесь, мне все равно. Но я тебе вот что скажу: в пути тебе будет очень одиноко, и в одну из таких холодных одиноких ночей тебе может захотеться, чтобы рядом оказался тот, кто выслушает тебя, кому ты сможешь рассказать обо всех твоих бедах и заботах, даже если этот «кто-то» сделан из серебра.

Дов уставился на амулет. Он был сражен этой тирадой. Беда была в том, что побрякушка говорила правду. И только законченный тупица продолжал бы бой, когда давно пора было сдаться.

– Ну хорошо, хорошо, – проворчал Дов. – Если я тебя тут одного оставлю, ты небось еще натворишь что-нибудь с факсом. Придется взять тебя с собой.

С этими словами он сунул амулет в карман.

Но вот ведь незадача: кармана у него не оказалось, поскольку из одежды на нем по-прежнему было только полотенце.

– Штаны надень, Эйнштейн, – посоветовал упавший на пол Амми. – А потом – в путь-дорогу, и тряхнем стариной.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Ах, Сейлем! – воскликнул Мишка Тум-Тум, прижав свой любопытный носик к стеклу в дверце взятого напрокат автомобиля. Автомобиль, за рулем которого сидела Пиц, мчался по улице Лафайет на север, к центру города. – Милый, славный, пресловутый Сейлем, обесславивший и обессмертивший себя разжиганием массовой истерии, которая достигла своего кровавого апогея во время «охоты на ведьм» и судилищ над ними в семнадцатом веке... нетушки! – И он захихикал.

Пиц резко притормозила.

– Что значит: «нетушки»? – требовательно вопросила она. – Всякий, кто знает хотя бы капельку об истории Америки, слышал о судах над ведьмами в Сейлеме!

– Угу, – кивнул зловредный медвежонок, явно донельзя довольный собой. – Примерно так же они про это слышали, как слышали про деревянные зубы Джорджа Вашингтона, а также про то, что Покахонтас[11] была вылитой супермоделью и что она по уши втюрилась в Джона Смита[12], а еще про то, как Бетси Росс[13] сшила первый флаг Соединенных штатов... нетушки!

– Ты бы лучше заткнулся все-таки, – пробормотала Пиц. – Такое разве что в тупом мультике услышишь.

– В «мультике»? Ты сказала: «в мультике»! – Открыть рот медведь не мог, но указал на него лапкой и издал такие звуки, будто поперхнулся. – О, как же ты нелитературно выражаешься, а уж юмора вовсе не понимаешь. Нет, ты не крутая. Дай мне ложечку меда – тогда заткнусь!

– Дала бы – если бы это вправду помогло. Может быть, я и не «крутая», но уж историю Америки знаю получше тебя, несчастный комок пересохшей корпии!

– Вот она, благодарность за мои старания в деле повышения твоего образовательного статуса, – со вздохом изрек Мишка Тум-Тум. Он сказал это не просто обиженно. В его голосе прозвучала обида Типичной Еврейской Матери – обида, которую снести поистине невозможно. – Тебе только кажется, что ты знаешь историю Америки хорошо, а на самом деле то, что ты знаешь, – всего лишь авоська, набитая бородатыми анекдотами и затрепанными историйками, которые к истории имеют примерно такое же отношение, как утверждение о том, что французы изобрели французское жаркое.

– А что, не они? – искренне изумилась Пиц.

– А вот и не они! Бельгийцы, да будет тебе известно!

– О! – Пиц вдруг поняла, что позволила медвежонку взять верх над собой, и, поспешно притворившись равнодушной, попыталась отвоевать утраченные позиции. – То есть – кому какое дело? История бесполезна.

– Только не в Сейлеме, – отозвался медвежонок. – Здесь история – это бизнес. Очень большой бизнес. А если ты считаешь, что большой бизнес бесполезен, то не смей называться американкой!

Пиц скорчила рожицу и тронула машину с места. Мишка Тум-Тум вел себя невыносимо – то ли нарочно, то ли просто так, этого Пиц пока не поняла, – с того самого момента, как они сели во взятую напрокат машину возле аэропорта Логан. Так или иначе, почему-то эта несносная игрушка решила, что просто путешествовать вместе с Пиц для него – слишком несерьезное занятие. Нет, Тум-Тум по собственной воле назначил себя ее наставником, стратегическим советником и карманным Макиавелли. Все время, пока Пиц вела автомобиль, медвежонок болтал без умолку. Он то оповещал свою хозяйку о том, что ожидало их в Сейлеме, то излагал ей методы решения всех вопросов, которые должны были возникнуть по приезде.

Он был – вылитая мамочка.

– Ладно, ладно, не слушай меня, – буркнул медвежонок. – Вот посмотришь, что с тобой будет. А если точнее – посмотришь, что будет с твоим братцем.

Пиц резко свернула вправо и повела машину на восток. Она старалась сосредоточиться на уличном движении и том маршруте, которым ее снабдила кропотливая и пунктуальная до последних мелочей Вильма Пайлют. Нет-нет, она не так уж боялась сбиться с дороги. Просто подумала, что своим молчанием заставит умолкнуть Тум-Тума.

– О-о-о-о! Ты решила в Бетховена поиграть, – осклабившись, выговорил медвежонок. – Ну просто Мерил Стрип, ни дать ни взять. Сейчас все брошу и поверю, что ты оглохла... нетушки! Ты не обязана обращать внимание на то, что я говорю, но клянусь жирным призраком Тедди Рузвельта, ты меня услышишь! Ты рискуешь не только своим будущим, а и моим тоже. Я все обдумал и решил, что не желаю до конца своей, пусть и не самой естественной жизни быть спутником законченной неудачницы. Потому что именно это тебе грозит, если твой брат огребет корпорацию, а ты – фигу с маслом. Что с тобой тогда станет? У Вильмы – и у той резюме покруче, чем у тебя. Может быть, ты и найдешь где-нибудь работенку, где платят по грошу за час и преимущества такие, что их невооруженным глазом не различить. Если тебе повезет, то ты, пожалуй, сумеешь подтянуть поясок потуже и начать откладывать кое-что на черный день, и потом твоих скудных денежек хватит на то, чтобы снять нищенскую квартирку где-нибудь так далеко от Нью-Йорк-Сити, что твои тамошние соседи будут искренне верить, что бигль – это смешная собачонка вроде Снупи![14] Помнишь, ты всегда твердила Дову о том, что люди к нему добры только из-за того, что хотят поближе подобраться к Эдвине? Что ж, это так и было, и я тебе вот что скажу: люди хотели к ней подольститься не потому, что она лучше всех в квартале пекла хрустящее шоколадное печенье. Нет, сударыня, это было из-за того, что она была наделена могуществом. Могущество обладает силой миллиона магнитов, и это гораздо более сильное средство притяжения, чем устрицы, духи, поездки на Мауи[15], кружевное белье, билеты в супербоулинг, счет в швейцарском банке...

– Ладно, ладно! – Пиц, образно говоря, бросила на ринг полотенце – вот только это полотенце было размером с банную простыню. – Я буду слушать тебя, злодей с косматой задницей! Даже урок истории в твоем исполнении – и то лучше, чем такие нравоучения. Давай продолжай просвещать меня.

– Прости великодушно, но я к тебе репетитором не нанимался, Пиц-цуля, детка, – сладко огрызнулся Тум-Тум. – Но я тебе поведаю кое о чем, что сможет нам пригодиться, когда мы пожалуем к королеве Фиорелле. Прежде всего...

Пиц Богги остановилась на тротуаре напротив торговой точки под названием «КОТ И КОТЕЛ. КНИЖЕНЦИИ» и глубоко вдохнула и выдохнула, дабы подготовиться к предстоящей встрече и беседе. Ей никогда легко не давались личные деловые встречи, и она предпочитала анонимность, обеспечиваемую электронной почтой, факсами, разговорами по телефону и уж тем более – старыми добрыми письмами. Пиц страдала редкостной формой застенчивости. Можно сказать, ее застенчивость носила избирательный характер. Своими подчиненными она командовала без каких бы то ни было проблем, поскольку тут у нее на руках были все козыри и она это знала. Но клиента подчиненным считать было никак нельзя, а уж когда таковой клиент возглавлял одну из самых влиятельных групп, пользовавшихся услугами компании «Э. Богги, Инк.», то игровое поле приобретало настолько явный крен в пользу клиента, что становилось похожим на корму «Титаника» как раз перед тем, как он ушел в воду.

А могло ли быть хуже? Что за глупый вопрос! Пиц понимала, что всегда могло быть хуже и что подобные опасности подстерегали на каждом шагу, а уж особенно – ее. Вопрос был не в том, поднимет ли смерч с земли навозную кучу. Вопрос был в том, сколько именно дерьма будет в этой куче, какое это будет дерьмо и когда с неба на голову наконец перестанут валиться коровьи лепешки.

В данном случае о дерьме как-то и говорить было неудобно, поскольку оно имело обличье красоты. Фиорелла, бесспорная королева самой разветвленной сети сообществ ведьм в Америке, была красива.

Пиц смотрела на ее фотографию в полный рост, которую Фиорелла выставила на самом видном месте в витрине «Кота и котла». Королева ведьм, как она сама всегда именовала, появляясь на ток-шоу (чаще всего – в канун Хеллоуина), обладала безукоризненной фигурой, в которой превосходно сочетались между собой выпуклости и впадины. Она была стройной – но не тощей, соблазнительной – но при этом теплой, влекущей плоти в ней было ни на унцию больше, чем нужно. Ее светлые, словно бы выгоревшие летом волосы шелковистым каскадом ниспадали до самых бедер, уголки ее пухлых алых губ были чуть приподняты в весьма и весьма многозначительной улыбке, а ее чуть раскосые зеленые глаза, казалось, светились собственным светом, И если вы верили в такое понятие, как язык тела, то тело Фиореллы только тем и занималось, что беспрерывно проигрывало великий старый хит «Я от любого получу все то, чего я так хочу, поскольку я так хороша, что все бегут ко мне, спеша».

А Мишка Тум-Тум небось подпел бы ей: «Йе-йе-йе!»

Но Мишки Тум-Тума рядом с Пиц не было, и он не смог бы никому подпеть. Пиц предпочла запереть его на ключ в чемодане, а чемодан оставила в машине. Медвежонок свою задачу выполнил: он прочитал Пиц краткий курс подлинной истории Сейлема и дал советы насчет того, каким образом эти познания наилучшим образом использовать во время разговора с королевой ведьм. Пиц вынуждена была признаться: для мягкой игрушки Тум-Тум обладал фантастически изобретательным умом и потрясающей прозорливостью относительно человеческой натуры. С другой стороны, Пиц не надо было объяснять, что женщина, появившаяся на деловой встрече с плюшевым медведем под мышкой – даже с волшебным, говорящим медведем, – считай, мгновенно проигрывает первый из пятнадцати раундов переговоров.

«Она красивая, – думала Пиц. – Но у меня есть кое-что получше красоты. У меня есть ум. Я умна и со временем стану еще умнее. А она со временем будет только стариться, покроется морщинами и обрюзгнет. Пластическая хирургия способна на многое, но не на все. Она мне голову не заморочит. Я сумею одолеть ее».

Пиц еще раз вдохнула и выдохнула и вошла в книжный магазин.

Небольшой медный колокольчик над дверью мелодично зазвенел, когда Пиц переступила порог. В магазине, казалось, никого не было. Странно. Пиц точно запомнила, что табличка на двери гласила: «Открыто».

«Может быть, она чем-то занята в кладовой», – подумала Пиц, глядя на занавес из черных и красных бусин, закрывавший дверной проем за прилавком. Она открыла было рот, чтобы позвать хозяйку, но передумала. Она всегда плохо понимала, что надо говорить в подобных обстоятельствах. Может быть: «Эй! Приветик! А вот и я!»? Или что-то в этом роде. Нет, все на грани идиотизма. А идиотке ни за что не добиться поддержки влиятельной клиентки в целях захвата власти над корпорацией. Не добиться – если только ты, будучи идиоткой, не являешься высокопоставленным государственным чиновником. Пиц решила помолчать и просто подождать неизбежного появления Фиореллы. Пока же она огляделась по сторонам.

В «Коте и котле» царили полумрак и пряные ароматы. Полки были заставлены книгами по оккультным наукам в твердом и мягком переплете. Отдельную полку занимали книжки, обозначенные как «Приворотные заклинания». Запах пачулей сопровождал вас, когда вы проходили мимо коллекций пластмассовых черепов, хрустальных шаров, фабричных египетских статуэток, изображавших богов, богинь, кошек и гиппопотамов. Имел место и настоящий кот – черный, естественно. Он лежал, растянувшись во всю свою длину, на застекленном ящике-витрине, где было выставлено такое количество серебряных амулетов, что их хватило бы половине «готического» молодняка на Восточном побережье США. В одном из углов стоял котел, заваленный зонтиками.

– Я их даю напрокат, если дождик пойдет, – объяснила Фиорелла. Она миновала занавеску из бусин так, что ни одна из них не звякнула. Черный кот испустил душераздирающий мяв и, вспрыгнув хозяйке на плечо, уселся там, будто сова. – Они для туристов.

– Разве тут не все для туристов? – проговорила Пиц и обвела взглядом магазинчик. Свою улыбку она постаралась сделать такой же, как у Фиореллы. Эту стратегию ей присоветовал Мишка Тум-Тум. Пиц даже пожалела о том, что его нет рядом и что он не видит, как здорово она начала беседу. Просто удивительно, как отлично она могла держаться и производить хладнокровное впечатление в то время, когда внутри у нее словно бы работал блендер и готовил пюре. – Очень любезно с вашей стороны, что вы им помогаете, но разве вы не терпите убытков, когда они не возвращают зонтики назад?

– Никаких убытков. – Королева ведьм провела кончиком розового языка по верхней губе. Казалось, она уловила аромат чего-то очень и очень вкусного. – Вы табличку прочитайте.

Пиц посмотрела на стену над котлом. Там висел кусок пожелтевшего пергамента, слегка обгоревшего по краям. На пергаменте каллиграфическим почерком было выведено следующее:

Бири, когда я буду нужин, Но посли сразу возвроти! Не то тибя настигнит кара – Страшней праклятья не найти!

– Это, – заметила Пиц, – ложная реклама. На этих зонтиках нет проклятия. Я бы почувствовала.

– Никакого проклятия, кроме проклятия очень плохих стихов, – сочувственно проговорила Фиорелла. – Но срабатывает получше любых чар и к тому же намного дешевле обходится, чем если бы я взялась снабжать каждый зонтик возвращательным заклинанием. Туристы приходят сюда потому, что верят, или потому, что хотят верить. Первое правило успешного оборота средств: дай людям то, чего они хотят, или то, чего они, как им кажется, хотят. Мой бизнес – удовлетворение ожиданий людей. Только между нами: черный – не самый мой любимый цвет, от благовоний я чихаю, и к тому же у меня ужасная аллергия на моего милашку Колоброда. – Она подняла руку и почесала пушистую грудку кота. Тот оглушительно замурлыкал. – Но туристы хотят, чтобы в «Коте и котле» было все это, а мне нужно поддерживать репутацию королевы ведьм. За те бабки, которые эта лавочка мне дает за неделю, я могу накупить гору антигистаминных лекарств.

– Знаю. Я просматривала ваши финансовые отчеты.

– Шустро, – негромко пробормотала Фиорелла. – Но чего еще ожидать от дочурки Эдвины Богги. – Она сделала шаг назад и указала на занавеску из бусин. – Не желаете чаю? Я как раз приготовила чай там, у себя, в логове Лилит, как я это называю. Нам надо о многом потолковать.

Комната за занавесом из бусин напоминала внутренность драгоценного камня. Повсюду – рубиновое стекло, бордовый бархат и подушечки из золотистого шелка. Низкий столик красного дерева с ножками в форме шаров с когтями уже был накрыт к чаю. Фиорелла плавным взмахом руки пригласила Пиц садиться, а сама уселась напротив.

– Вам – два кусочка сахара и немного лимонного сока, – сказала она, наполняя чашку Пиц свежезаваренным чаем.

«Откуда она знает, что я обычно кладу в чай?» – подумала Пиц, отчаянно стараясь совладать с собой. Фиорелла явно вознамерилась изумить ее, выбросить из седла и обрести преимущество в предстоящем разговоре. «Я-что-то-знаю-про-тебя-а-ты-не-знала-что-я-знаю» – эта формула общения деловых людей была стара еще тогда, когда Вавилон был молод. Королева ведьм что-то задумала. Пиц вдруг ужасно захотелось сбегать к машине и принести с собой Мишку Тум-Тума, но она понимала, что это невозможно, поэтому она села прямее и серебристо рассмеялась.

– Как это мило, что вам стало интересно, какой чай я предпочитаю, – выговорила она с ласковой улыбкой. – Но боюсь, ваши сведения, увы, устарели. Теперь я больше не пью чай с лимоном. Только сливки. – Она выгнула дугой бровь и вопросительно воззрилась на крошечный фарфоровый молочник, стоявший на чайном подносе. – Это ведь сливки, верно? Настоящие сливки?

На прекрасных скулах Фиореллы выступил румянец. Она пробормотала несколько колдовских слов и пошевелила пальцами над молочником. Уровень жидкости в нем немного упал, и голубовато-белый цвет обезжиренного молока сменился желтовато-белым цветом жирных сливок.

– Теперь – да, – несколько уязвленно возвестила Фиорелла.

Пиц с безмятежным видом принялась за чай. Мысленно она хохотала и плясала победный танец – пусть победа была невелика. «Не так-то это было трудно, – думала она – Было даже... весело! Фиорелла уже понимает, какая я умная, что я умею соображать на ходу – при этом сидя у нее на диване, и что я, только я смогу стать достойной преемницей империи моей матери. Кроме того, я – женщина. А это должно что-то значить для ведьмы номер один в этой стране! Женщина – это богиня».

Пиц поставила чашку на столик и сказала:

– Фиорелла, если бы все было в порядке, я бы с удовольствием с вами поболтала подольше, но поскольку мы с вами – деловые женщины, мы обе понимаем, что приятное должно порой отступать перед необходимым. Думаю, вы простите мне мою спешку, но вы же понимаете, что торопиться меня вынуждают чрезвычайные обстоятельства.

– Конечно. – Фиорелла вынула из-за краешка рукава носовой платочек – тоненький, как паутинка – и утерла глаза. – Ваша бедная мамочка, моя дорогая подруга Эдвина. Так печально. Так неожиданно. Так... так странно. Когда я только услышала о ее болезни, я так удивилась! Это ведь совсем не похоже на нее – чтобы она...

Фиорелла не договорила, умолкла, и ее лицо приобрело выражение, не имеющее ничего общего с печалью.

Пиц не поняла, почему королева ведьм вдруг отвлеклась и о чем задумалась, но решила не расслабляться. Ей еще предстояло побывать в других местах и встретиться с другими людьми. Пока у нее все получалось неплохо. Она искусно не выказывала своего врожденного трепета и застенчивости, проявлявшихся при общении с внешне красивыми людьми, она умело вела беседу с глазу на глаз, но не была уверена в том, что сумеет делать это бесконечно.

– Но я так думаю, что мало кому из нас удалось бы остаться самим собой, если бы доктора объявили нам подобную новость, – сказала она. – И наш долг перед мамой обязывает нас привести все ее дела в порядок, пока еще есть время – пускай хотя бы для того, чтобы поддержать ее дух.

– Неужели вправду нет никакой надежды? Пиц покачала головой.

– Мама сказала бы мне, если бы надежда была. Вы же знаете, какая она оптимистка. Даже фантазерка. Ваша организация была одним из наших первых коллективных клиентов. – Пиц мысленно похвалила себя за слово «наших». – Вы видели, как она строила «Э. Богги» по кирпичику, как она делилась силой, как всегда отдавала больше, чем получала, как старалась, чтобы у всех дела шли гладко. «Э. Богги» означало... означает для нее все. Она отдала свою жизнь ради мечты. Она слишком долго трудилась, слишком тяжело и упорно – для того, чтобы потом все рассыпалось в прах. Чтобы компания продолжала успешно работать, мы должны довести наше сотрудничество до совершенства, посвятить себя будущему, новому руководству, которое преданно сохранению тех же самых высоких критериев, которым...

– Как вам это удается? – поинтересовалась Фиорелла.

– Что удается? – озадаченно спросила сбитая с толку Пиц.

– Болтать так долго, не останавливаясь, чтобы перевести дух, и при этом практически ничего не говорить. Наполовину – розовые сопли, наполовину – корпоративная накрутка, а в итоге – полная дребедень. – Фиорелла подлила себе чаю. – Послушайте, Пиц, я знаю, зачем вы сюда пожаловали. Как вы сами сказали, мы обе – деловые женщины, которым дорого время. Вы хотите стать во главе «Э. Богги, Инк.» после кончины Эдвины, верно?

– А почему бы и нет? – ответила вопросом на вопрос Пиц. Ее голос прозвучал, к сожалению, уязвленно.

– А надо было бы спросить: «А почему бы да?» С вашей мамой мои люди зря денег не тратили, и...

– Со мной тоже не будут, – прервала ее Пиц.

– Сказать легко. Но как вы намерены это сделать? Я с вами не знакома, Пиц. Не знакома так, как с вашей матерью. Я понятия не имею о вашем стиле управления. Я не знаю, этого ли я хочу для своей организации даже в том случае, если ваш стиль окажется достойным имени. Может быть, вы пустите все дела на самотек и станете разыгрывать карту типа «Не расшибемся, так выплывем», а может быть, решите засучить рукава и все переделать в компании так, что камня на камне не останется? И почему бы мне не предположить, что, каков бы ни оказался ваш стиль, стиль вашего брата понравится мне больше?

При упоминании о Дове Пиц поджала губы и помрачнела.

– Когда вы с ним разговаривали? Фиорелла пожала своими прекрасными плечами.

– Какая разница? И вам, и мне известно, что он существует. И поскольку я первой упомянула о нем, то вывод у меня такой: у вас нет планов на совместное управление компанией.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Food and Drug Administration – Управление по контролю за продуктами и лекарствами США.

Вернуться

2

Основанный в 1861 году высокопрестижный, элитарный колледж для женщин.

Вернуться

3

«Gibson girl» – так называли в девяностых годах девятнадцатого века «журнальных красавиц», энергичных и изящных американок, выглядевших в духе рисунков Чарлза Д. Гибсона, американского художника-иллюстратора.

Вернуться

4

Поэ – традиционное гавайское блюдо, паста из ферментированного корня растения таро.

Вернуться

5

Пейот – наркотическое вещество, выделяемое из определенного вида мексиканских кактусов, описано у Карлоса Кастанеды.

Вернуться

7

Знаменитая вершина в США, на одном из склонов которой высечены барельефы четырех президентов США.

Вернуться

8

Самая известная комическая опера Вильяма Гилберта (1836 – 1911) и Артура Салливана, поставленная в 1885 году.

Вернуться

9

Настоящее имя героя комикса и фильмов о Бэтмене.

Вернуться

10

Кинозвезда 70-х – 80-х годов. Одна из самых знаменитых ролей – возлюбленная Джеймса Бонда в фильме «На секретной службе ее величества».

Вернуться

11

Дочь индейского вождя, которая, согласно преданию, спасла от казни нижеупомянутого Джона Смита.

Вернуться

12

Англичанин-колонист, угодивший в плен к индейцам и осужденный на казнь, от которой его спасла влюбившаяся в него Покахонтас. Об этом Смит рассказывает в своих очерках.

Вернуться

13

Женщина, которая, согласно легенде, сшила для Джорджа Вашингтона первый звездно-полосатый флаг.

Вернуться

14

Потешная, карикатурная собака, герой одноименного мультсериала. Совсем не похожа на бигля – породистую английскую гончую.

Вернуться

15

Один из Гавайских островов.

Вернуться