Катажина Грохоля
Заявление о любви

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Понедельник напоминал берег ручья, вторник выглядел, словно старый сарай для инструментов, среда была тяжелой, четверг – серым, а пятница – туманной. Суббота подобна готическому костелу. А вот воскресенье было синим. В воскресенье небо становилось безоблачным. Даже если шел дождь, в воскресенье удавалось на мгновение заглянуть за тучи. До чего же там было чудесно!

В воскресенье он помнил, что за тучами скрывается солнце. Луна. Звезды. Воскресенье было святым днем. Воскресенье не разрывало их надвое. Воскресенье соединяло два разделенных тела воедино. Он любил воскресенья. Утренний субботний автобус переносил его из понедельника в воскресенье.

Вся неделя была для него путешествием. С раннего утра в понедельник, когда он просыпался от резкого воя сирены и умывался холодной водой. Мятый кусок хлеба в сумку – и за дело.

В каменоломне он снимал рубаху, старательно складывал ее квадратом и прятал в сумку, но прежде вынимал кусок хлеба да бутылку с водой и ставил у любимого валуна, где всегда была тень, вечная тень и зеленый влажный мох, – вода здесь дольше хранила холод.

Он любил камни.

Они были как живые. Их названий он не знал, но ощущал под киркой нежную мягкость одних, нерешительную хрупкость других, сопротивление и силу темных камней, от удара об которые инструмент трескался, и приходилось как следует потрудиться, чтобы приручить такой валун. Его трогал пронизанный красными жилками мрамор. Он чуть не плакал, когда острая кирка продиралась к мраморному нутру. С тревогой смотрел на лопающиеся скалы. Испуганно – словно в граните таилось сердце из плоти и крови. Он был уверен, что в конце концов из-под кирки покатятся багровые капли, и радовался, что ничего такого пока не произошло. Не было на свете камня, с которым он бы не совладал. Он был лучшим. Полосы, нитки, жилки, тончайшие черточки и широкие линии, пятна и многоцветье, прозрачное и матовое, хрупкое и крепкое, мягкое и твердое – все крошилось под его мощными ударами. Надо любить камень, чтобы не наносить ему лишних ран. Надо знать, где проходит граница, по которой следует легонько ударить – порой сто, тысячу раз, чтобы камень внезапно раскрылся, как огромные врата. Он открывал камни. Такая у него работа. Мелкие кусочки, столь трогательно-беззащитные – ведь их так легко раздробить, – пробуждали в нем грусть и желание спасти их. Он заботливо собирал пораненные, острые осколки и уносил к себе в барак. Они лежали рядом с ним всю ночь, сверкая во тьме. Он почти чувствовал их дыхание, когда тяжелый сон подсекал его мышцы. Лишь оттого, что уже не хватало сил пошевелиться, оттого, что веки смежала тяжкая усталость, он так ни разу и не увидел, как пульсирует их броня. Но знал, что они благодарны ему за спасение от жерновов. Спасение? Так ли?

Острая кирка ранила. Уходила все глубже. Порой мягко и медленно, словно в любимую женщину, неспешно, но сильно и решительно, снова и снова. До самого конца. Кирка вспыхивала в воздухе золотым солнечным бликом и опускалась – в десятый, в сотый раз. Соленые ручейки пота бороздили его загорелую грудь. Поднять, ударить, пробиться, победить. Когда камень раскалывался, он испытывал чисто физическое наслаждение, напряжение сменялось расслаблением. Он откладывал кирку и огрубевшими руками трогал камень, как мужчина, касающийся женщины после любовного акта. Нежно поглаживал ровную кромку, с закрытыми глазами впитывал ее холод. Порой приходилось наносить удары резкие и внезапные, каждый казался последним, и он нетерпеливо откалывал края, словно пес, терзавший грязную тряпку. Однако это не приносило удовлетворения. Раскрытый камень раздражал его тем, что самое интересное уже позади. Но виной тому был он сам. А раскалывавшийся валун стонал эхом металла и, наконец издав последний глухой вздох, открывал беззащитное нутро.

Целыми днями он раскрывал камни. Такая уж работа. Целую неделю он бил, раскалывал, уничтожал, обнажал. Каменную крошку увозили неизвестно куда, но это его уже не касалось.

Он поднимал свою кирку сотни раз в понедельник, вторник, среду… в четверг стиснутые губы обметывало предчувствием радости, от четверга всего несколько часов до пятницы, а в пятницу можно было сказать: завтра я еду. Завтра я еду домой. В воскресенье я буду дома.

Шумный автобус появлялся в субботу, продирался через горы, стеная и отдуваясь. Хрипел мотор, плевался глушитель. Самые дорогие на свете звуки повезут его в субботу домой. На этот раз наверняка. Там его ждала любовь.

Надо обработать отколотый гранитный блок. Он поплевал на ладони и поднял повыше свой кусочек солнца. Вспыхнув, сталь глухо ударила по камню. Мужчина улыбнулся. Он любил трудные задачи. Камень должен поддаться.

Сладковатый вкус его пота ласкал ее грудь, растворялся и проникал под кожу.

Тело подало первый знак. Знак приближения. Первое узнавание происходит до осознания или принятия решения. Это оно говорит «да». Все начинается с легкого беспокойства, там, ниже, ниже… И кожа будто выворачивается наизнанку. Обычно защищенная извечным табу и вдруг обнаженная одним мощным рывком, когда его руки привлекают ее к себе. Словно лопается, разрывается застежка «молния» – и все свободно выплескивается наружу. Итак, сначала кожа.

И уши.

Они становятся слишком большими, слишком. Ты вся превращаешься в слух. Закрученная ушная раковина распрямляется, и каждый звук проникает через ее темные коридоры прямо к перепонке, каждое движение воздуха умножается и повторяется многократно, даже недоговоренность или затаенное дыхание отзываются эхом. Биение сердца возвращается двойными ударами, один накладывается на другой, и ухо начинает жить своей жизнью.

И вкус меняется.

Апельсины наполняют рот оранжевым цветом, и он стекает туда, откуда все начиналось, откуда пришли предвосхищение и согласие. Язык пробует и распознает кусочки мякоти, разделяет волокна, разрывает прозрачную пленку, высвобождая оранжевые капли, лопающиеся под его прикосновением и безмерной сладостью омывающие рот.

Ты пахнешь апельсиновой страстью.

Ноги раздвигаются сами собой, устремляясь навстречу желанию. Начало твоей любви – тебе мало касания другого тела – это волна. Волна нежно омывает нарастающее желание, и вот уже… Но еще рано. Волна обнажает тайник, порабощает, рвется в тоске, а сердце своим потаенным ритмом поддерживает тебя, помогая продержаться еще и еще, изо всех сил спеша тебе на помощь.

Ты дрожишь – вот ангел влажным крылом ласкает твои члены, готовя к наслаждению, безудержному, не подчиняющемуся твоей воле. Тебе больше не скрыть свое желание, оно вырвалось из-под контроля – его уже видно как на ладони, это желание, что она думала утаить, но он принимает этот дар как естественную красоту, воплощение его страсти, не стоит прятаться, ибо, раз пожертвованная, дань вернется к тебе десятикратно в пульсирующем ритме наслаждения. И эта волна все поднимается и несет выше и выше, но ты не знаешь, куда она тебя выбросит. И когда ты уже не в силах об этом думать, потому что сама обращаешься в эту воду, а он – в ее берега, – вот тогда и вспыхивает свет.

И ты уже знаешь, что происходящее подобно распахнутой двери, в которую ты тщетно стучалась многие годы, а она всегда была открыта, надо было лишь войти, и ты знаешь, что эта дверь не чужая – она ведет в твой дом.

Это ей было уже известно. И она терпеливо ждала его все эти месяцы, когда он дробил на камни дни, дни, отмеряемые киркой.

Одинокими ночами ее охватывала безжалостная тоска. Светлевшее на рассвете небо вплывало в спальню, а она, ворочаясь с боку на бок, касалась рукой груди, и кожа обжигала, словно чужая. Она вставала, умывалась холодной водой. Рассвет настигал ее в кухне – она склонялась над дубовыми половицами, которые дважды в неделю оттирала с мылом.

До воскресенья так далеко! Неделя окрашивалась в разные оттенки – понедельник, вторник, среда, четверг, пятница и суббота были бледным белесым рассветом, и лишь воскресенье расщепляло этот свет на все цвета радуги.

Каждое воскресное утро она рождалась заново. Волосы начинали жить своей жизнью. Всю неделю сплетенные в косу, теперь они наконец дышали свободно и, выпущенные на волю, переливались на спине, как лист серебристой жести. Глаза широко распахивались и блестели, подобно капелькам ртути. Плечи несли груз ее уставших рук с особым изяществом, и птицы прерывали полет, изумленные, что подобная женщина ступает по земле. Как легко ноги, в другие дни тянувшие вниз, приближали ее к мужчине ее жизни! Холодный утренний воздух оживлял легкие. Ее переполняла любовь. Любовь к себе, к нему, к автобусу, испорченный глушитель которого служил предвестником его мощных объятий. Так и должно быть. Их жизнь складывалась из воскресений. Как всегда и было. Иначе и быть не могло. Она смирилась с этим так давно, что даже не пыталась роптать на судьбу. Он работал, а она ждала его возвращения.

В субботу он проснулся раньше. Намного раньше. Гранитный блок оказался твердым и поддавался с трудом. Но ведь камень не будет ждать. Поэтому он встал на рассвете и отправился в каменоломню.

На случай, если что-то произойдет – конечно, он ни минуты в это не верил, – он оставил записку. С просьбой передать жене, если вдруг… Никакого «если вдруг» не будет, наверняка не будет на этот раз – гранит поддастся через пару часов, не больше. Записку он писал наспех, всего несколько слов: «Я люблю тебя, дорогая, еще только одна неделя, прости».

Он наверняка успеет вернуться до отхода автобуса. Всего несколько ударов. Он верил в это. Вчера после обеда на граните уже появились трещины. Хотя, возможно, это было лишь заходящее солнце… Но он уверен, что уходит не надолго. Автобус появится только после обеда. Нельзя оставлять этот валун до понедельника. Он его одолеет.

Она смотрела на часы. Стрелки медленно продирались через круг циферблата. Слишком медленно.

И солнце на небосклоне поднимало голову тоже слишком медленно.

Но наконец время пришло. Она набросила на плечи платок – тот, что он так любил, – и приготовилась к выходу.

Отдраенный пол сиял, запах вареной капусты украдкой сочился из большой кастрюли, в духовке ждал кусок мяса, как всегда запеченный к его приезду. Она готова. Закрыв за собой дверь, вышла на улицу.

Она старалась не ускорять шаг. Ноги не слушались, бежали все быстрее, словно бег способен был помочь автобусу и приблизить встречу.

Впереди у нее было целое воскресенье. Воскресенье с возлюбленным. Долгожданное воскресенье. Наконец-то. И глаза ее блестели, будто капельки ртути, а руки не находили места. Кожа розовела. Попадавшиеся по дороге соседи улыбались.

Автобус спускался с гор. День был погожий, и она издалека увидела, как он двигается, – невыносимо медленно для нее. Она терпеливо стояла, то и дело поднимая глаза и поглядывая туда, наверх. Еще мгновение – и он исчезнет за поворотом, а потом появится совсем близко. Кудахтающий автобус возник рядом неожиданно. Сердце ее затрепетало. Она стояла недвижно, и лишь глаза распахивались все шире и всматривались все пристальнее.

К ней приближался мужчина в темной рубашке, которого она видела не раз. Слишком быстро. Она не отводила взгляда от дверей автобуса, но там больше никого не было.

Он протянул ей руку. Молча.

Она взяла маленький листок бумаги и, не читая, сжала в ладони.

Потом отвернулась и пошла домой. Булыжник довел ее до самой двери. Она достала ключ, открыла. Пол сверкал. На плите стояли кастрюли.

Она открыла дверь спальни. Накрахмаленная постель благоухала. Подошла к комоду, выдвинула ящик. И только теперь нежно расправила крошечный клочок бумаги. Она терла его и разглаживала ладонью. А потом положила в правый угол комода, на стопку таких же записок, и закрыла ящик.

Накрыла постель цветным покрывалом.

Снова вошла в кухню и села за стол.

До следующего воскресенья осталось совсем немного. Всего шесть дней.

МОЙ КОТ ПОХУДЕЛ

Ах, доктор, мой кот похудел. Он уже давно такой. Но раньше я из-за этого не очень переживала. В жизни много более важных вещей, чем кот. Кот. Ну и что, что кот? Я думала, с ним все в порядке. У меня есть соседка – ужасная паникерша. Что бы ни случилось, она тут же всем жалуется или совета спрашивает. А ведь каждый в жизни должен сам управляться. Я так считала: ест – хорошо, не ест – ну и пусть не ест, с голоду не сдохнет. Я истерику сразу не закатываю, как Галька. Как-то раз у нее стиральная машина потекла, она сразу панику устроила. Пришлось весь стояк перекрывать. Столько людей без воды осталось из-за какой-то дурацкой стиральной машины! Ну много ли в нее воды входит? Двадцать литров, тридцать? Не больше. Может, даже немного меньше.

Я очень хорошо помню тот случай, потому что Стас (мой муж) вернулся с работы и даже руки не мог помыть. А я не успела картошку залить, которую только перед его приходом почистила. Стас из-за этого ужасно рассердился. На меня, потому что я рядом была. Он разъярился и как дверью хлопнет! Только под утро вернулся. А разве это моя вина, что картошка не была готова, потому что воду отключили? Человек он замотанный, не подумал, из дома ушел. Ну разве я виновата? Нет. Он хороший, просто у него нервы не выдержали.

А кот какой-то грустный стал. Наливаю ему молочка, а он не пьет. Что бы ни было, а молоко всегда должно быть в доме. Стас, мой муж, по утрам пьет кофе с молоком. Не дай Бог, чтобы в доме молока не оказалось. Однажды так вышло – я этот день на всю жизнь запомнила. Стас ведь много работает, нервы у него иногда сдают. Психанул он в то утро, когда я ему кофе без молока подала. Нет, вы не подумайте, он вовсе не злой человек.

Так вот, молоко у нас всегда есть в доме, и утром я его коту наливаю. Раньше он всегда его пил, а теперь перестал – в последнее время я из мисочки простоквашу выливаю. Вот уже пятый день. А утром сегодня смотрю, он такой тощий, словно совсем исхудал. Я тоже хороша, раньше внимания не обратила. Даже сестре говорю, посмотри, как наш Пятнашка похудел. Стасу и заикнуться об этом не могла, он бы сразу рассердился.

Как-то, когда котенок еще совсем крошечный был, я Стасу сказала, видишь, какой он маленький, а Стас в ответ: какого черта кота домой притащила? И вообще, если кот для меня важнее, он уйдет. И ушел. Я не говорю, что мужчина выпить не может. Выпить – не грех.

Ясное дело, он работает. Я не осуждаю. И не обижаюсь. Но я так огорчилась, доктор! Пятнашка, правда, маленький тогда был. Вечером Стас рассвирепевший вернулся, разгромил все в прихожей. Хорошо, я вовремя успела Пятнашку схватить и на кухню отнести. Он совсем другим становится, когда выпьет. Стас то есть, не кот. Коты – спокойные существа. Милые, пушистые! А Стас, как напьется, так норовит кота ногой пнуть. Говорит, он заразу в постель приносит. Какая зараза? Ему бы таким чистым быть, как наш ненаглядный Пятнашка. Его ни разу никто грязным-то не видел. А Стас в грязных башмаках на койку заваливается. Я даже себе другой диван стала раскладывать. Только осторожно, чтобы его не обидеть, – он сразу кричать начинает. Что кричит? Да разное, иногда даже плохими словами ругается. Так кричит он оттого, что одинокий, ведь я предпочитаю одна спать, разлюбила его. Говорю ему: я тебя люблю, Стасик, только у меня так страшно живот болит, не хочу тебе спать мешать. Он вроде успокоится, а вроде и нет. Самое главное – его не нервировать, потому что нервный, он собой не владеет. Я потом жалею, что его расстроила, да так, что у него нервы сдали. Если бы я не отворачивалась, ничего бы не случалось. Не то чтобы часто так происходило. Иногда бывало. Стас мой хороший, доктор. Но я что-то разболталась. Вы еще подумаете, будто я на него жалуюсь. А я не жалуюсь. Упаси Бог! Человек сам во всем виноват. А надо радоваться каждому мгновению, жизнь такая короткая.

Когда я Пятнашку в подвале увидела, он крошечный был. Я даже вскрикнула. Он больше на крысу был похож, доктор. Вдруг он запищал, и я решила: нет, не крысенок. Подхожу и вижу – маленький котеночек. Я ведро с углем поставила, взяла его, он меня даже не оцарапал. Отнесла его домой, чтобы не убежал, а потом быстренько за углем вернулась. Нагрела воды, искупала его хорошенько. Он маленький был, не вырывался. И тощий такой, как сейчас. Молока ему согрела, молоко-то у меня всегда есть. А он даже его пить не хотел. Спрятала его перед приходом Стаса, хотела позже сказать, что у нас теперь кот будет. Но Пятнашка замяукал. Стас разнервничался, стал кричать, чтобы никаких животных в доме не было. Стыд как кричал, но я ему твердо сказала: кота не выброшу, его мне Господь послал.

Тихо, тихо, маленький. Доктор тебя только посмотрит. Вы ему тут не надавливайте, у него, наверное, ребра сломаны. Я уже говорила, пихнул он его. Это весной было. Случайно ему под ноги попался. Кот то есть. Стас его нечаянно ботинком задел. Пятнашка лежал потом, даже не шевелился. Я уж думала – конец ему. Но выздоровел. Кот – сильное животное. Когда я его принесла, Стас говорил: либо я, либо кот. Я, кажется, впервые в жизни ему возразила: нет, Стас, говорю, детей у нас нет, а я целыми днями тебя жду. Конечно, я ничего против не имею, мне в радость тебя ждать, но я всегда одна, людей не вижу, буду хоть о котенке заботиться. Он на это обиделся, не стал обедать, пошел с друзьями пиво пить. Вот тоже беда – друзья его. Ты с котом не соревнуйся, я ему так сразу и сказала, это неумно. Я твоя жена уже столько лет, у нас всегда все так, как ты скажешь, ты глава семьи, но котенок останется. А он ушел. Я думала, что он, Стас, значит, привыкнет. Понемножку, потихоньку понравятся они друг другу. Ведь мой Пятнашка – такое милое животное. Пятнашка – потому, что вот тут, видите, доктор, на брюшке и на спинке сзади у него пятнышки такие бурые. Странно, да? Необычно. Так вот, хороший он был. Ни разу меня не оцарапал. Шерстка у него мягкая стала. А сколько я его гладила и прижимала к себе, пока Стас на работе был! Пятнашка ходил за мной по пятам, а вечером укладывался у печки, будто прятался. Только на ночь ко мне приходил, когда Стас дома не ночевал. И вот так ложился у моей шеи. Разве котеночек может человека чем-то заразить?

Я даже стала себя лучше чувствовать, а то раньше на боль в руке жаловалась. От погоды она у меня ныла. Вот здесь, с этой стороны, и выше. Особенно перед дождем болела. Я когда-то упала и страшно ударилась о печку. Стас меня толкнул. Его как раз в тот день из столярной мастерской, где он тогда работал, уволили. Пришел пьяный. Не понимал, что делает. Трудно мне было одной рукой все в доме делать. Его порой угрызения совести мучили. А потом кричал, что я притворяюсь, будто у меня болит, хочу его, извиняюсь за выражение, доктор, негодяем выставить. Тогда я стала делать вид, будто мне не больно. Человек ведь прощать должен, не быть злопамятным. Если не мужа прощать, то кого же? Кота?

Но поскольку рука у меня болела, тяжелее мне стало домашнюю работу делать. А Стасу больше нравилось, чтобы я улыбалась. Понятно. Но с тех пор, как у меня Пятнашка появился, легче стало мне и на душе лучше. Человеку нужно о ком-то заботиться. Если бы у меня дети были, может, я к Пятнашке по-другому бы отнеслась.

Забеременела я сразу после свадьбы. Стас даже не обрадовался. Наверное, ему не очень хотелось, чтобы его жена сразу с животом была. Да и забот у него много тогда было. Только что работу потерял. Я два года ждала, доктор, надеялась, что он изменится, нужно было дать ему время. А Стас после работы взвинченный приходил. Ну и пил. Мне-то уже тяжело было уголь носить, да разве можно было его просить, он целыми днями на заработках. Только он голос повысил, я в подвал спустилась, а на лестнице оступилась и прямо на живот упала. Больше я уже не могла забеременеть.

Только после этого случая поняла, что ему небезразлично было. Пил беспробудно всю неделю, соседки рассказывали. Я-то в больнице лежала, еле спасли меня. А он, бедный, пил с горя, оттого, доктор, что я детей иметь не смогу. Что ему еще оставалось? Но меня не бросил. Хотя разве это семья – без детей?

Вы его, доктор, так сильно не прижимайте. Он беспокойным становится. Нет, я его не смогу держать, у меня пальцы плохо сгибаются. Может, вы ему укольчик обезболивающий сделаете? Жаль смотреть, как он мучается. Такая сиротская доля! Ничего не понимает, только мяучит. Не плачь, не плачь, доктор тебе поможет. Кто бы человеку помог! А руку-то я порезала. И с тех пор пальцы хуже действуют. Только вот так могу согнуть. Сильнее не получается. Это из-за Пятнашки как раз случилось. Я мясо резала, а котик мяукал и мяукал. Стас разозлился, нож схватил и на Пятнашку замахнулся. Кот под шкаф спрятался, в узенькую щелочку забился, да так, что вылезти потом не мог. Я говорю: Стас, ты что, спятил, кот ведь глупенький. Тогда Стас на меня замахнулся. Я знаю, он не хотел мне вреда причинить, разве только слегка припугнуть. Я нож-то выхватила – он острый – да пальцы и поранила. Стас, как кровь увидел, отскочил, побелел весь. Мужчины вообще вида крови не могут выносить. Едва сознание не потерял. Вызвали «скорую», в больнице мне швы наложили, но пальцы так малоподвижными и остались. Говорят – контрактура.

Бог мой, сколько Стас у меня прощения просил, как дома было спокойно! Он другой стал, хороший. А человек ведь стыдится быть хорошим. Жизнь у нас наладилась. Я ему только сказала: ты руку на Пятнашку больше не поднимай.

Нет, эта лапка у него давно такая. С самого начала. Как-то раз он со Стасом оставался и из окна выпал. Ясное дело, мужчина не досмотрит. А кот есть кот. Упал на четыре лапы. Намаялась я с ним! В больницу на Гороховскую ночью ездила. Лапка у него такая странная стала. Ночью его повезла. Стою на остановке, а там ночью очень неприятно находиться. Так вот, пришлось мне с Пятнашкой ехать – страдает ведь животное. Кто же о нем позаботится, кроме меня? С тех пор он прихрамывает. Лапку подволакивает.

Только вот исхудал он совсем. Я ему все самое хорошее покупать стала. Вот немножко сэкономлю – печеночки ему сварю. Но он все равно вялый. Пожалуйста, доктор, сделайте что-нибудь. У него, кроме меня, никого нет. А я ума не приложу, что с ним такое.

Я от Стаса ушла, и котик ожил – ну после того случая, когда Стас ему хвост отрезал. Я поняла, что жестоко ошиблась в жизни. Человек должен быть добрым к животным, они слабые, в нашей заботе нуждаются. Впрочем, я ему сказала: не смей больше его обижать. А он, Стас, значит, говорит, что коту дверью хвост прищемило. Ну как дверью можно было прищемить, доктор? Быть не могло. Дверь на кухню у нас всегда открыта и табуреточкой придерживается. В ванной дверь не захлопывается. А в комнату он не входит, когда Стас дома. Какая дверь могла ему хвост прищемить? Стекло должно было бы разбиться, чтобы хвост ему отрезать.

В жизни нельзя так ошибаться, как я ошиблась. Так ведь я Стаса любила, он совсем не злой был. Но за Пятнашку я в ответе. Не могу позволить, чтобы кот страдал. И сказала Стасу: между нами все кончено. Он в ответ засмеялся: куда ты, мол, пойдешь. А я собрала чемодан, Пятнашку взяла и к сестре пошла. Она мне каморку за кухней отвела. И работу я нашла, хоть это и нелегко. В столовой. Готовить-то, доктор, я умею. Стас безразличный был, что жирно, что постно, что солено – ему все равно. Телятину готовлю великолепную, чесноку еще добавлю, как положено. А Стас не любил, чтобы запах был. Вкусный супчик дорогой сестрице по воскресеньям делаю – ее семья не нарадуется. Сметанкой заправляю, не «Кнорром» каким-нибудь, извиняюсь за выражение. И второго готовить не нужно. Вот только котеночек мой похудел, доктор. Может, он по дому тоскует? Правду говорят, что животные к месту привязываются? Но я туда вернуться не могу.

Ведь кот, доктор, не человек. Ему любовь нужна.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

С каждым годом он все медленнее поднимался по лестнице, но лишь сегодня осознал это. Только четвертый этаж, а ему уже нужно отдохнуть. Когда-то он перескакивал через ступеньки. Но на лифте он не поедет, нет. Между прочим, доктор рекомендовал ходить пешком. Это хорошая гимнастика для сердца. Сердце! Интересно, одышка – из-за сердца? Он всегда заботился о своем здоровье. Когда ему исполнилось сорок, он бросил курить. И уговорил бросить Марию.

– Если уж нам все равно стареть вместе, давай будем это делать с пользой для здоровья, – пошутил он однажды вечером и на следующий день просто не купил сигареты. Ему поначалу пришлось нелегко, а Мария рассталась с вредной привычкой без труда. Женщины всегда были сильнее мужчин.

Перед тем как вставить ключ в замок, он позвонил. Он всегда так давал Марии знать, что возвращается, а она ждала его в прихожей или в дверях кухни. Это был их ритуал, выработанный за тридцать два года совместной жизни. Немногие пары могут похвастаться таким стажем. Они могли. И это, без ложной скромности, его заслуга. Он знал, что семейные традиции очень важны, что нужно поддерживать сложившийся порядок вещей. То постоянное, неизменное, что превращает квартиру в дом.

Он знал, что должен думать о том, как сохранить брак. Нужно приложить немало усилий, чтобы остаться вместе.

Дверь открылась с легким скрипом. Он не заметил этого утром, когда уходил. Надо обязательно смазать петли. Он повесил шляпу и окинул взглядом пустую прихожую.

– Мария! – позвал он.

Впервые за тридцать два года он не услышал ответа.

Невероятно. Мария ушла. Ушла, хотя прекрасно знала, когда он возвращается. За все эти годы он опоздал домой только два раза, и то каждый раз предупреждал ее, что задержится. И никогда еще не было такого, чтобы она не вышла ему навстречу. Кроме тех недель, которые провела в больнице. Но с этим он ничего не мог сделать.

Он повесил плащ на вешалку, зашел в ванную комнату и тщательно вымыл руки. Внимательно посмотрел в зеркало над раковиной. Нет, в самом деле, выглядел он неплохо. Лысина, правда, с каждым годом становилась все больше, но многие его приятели – те, что еще живы, конечно, – уже совсем облысели. Ему удалось не обзавестись животиком. И это потому, что он постоянно объяснял Марии, какая диета показана людям их возраста. Он всегда должен был думать обо всем. Но ведь так Мария чувствовала, что он о ней заботится, а он мог дать ей самое ценное, что у него было, – себя.

Зачем и куда ушла Мария? Такого еще не бывало. Они должны будут вечером сесть и поговорить о том, чего ждут друг от друга. Он скажет, что почувствовал, войдя в пустой дом. Всегда все можно начать сначала. Он знал, что разговор о чувствах – самое важное в жизни каждой супружеской пары. Как мало людей придают этому значение! И, без ложной скромности, он был, пожалуй, в числе немногих мужчин, которые не стеснялись об этом говорить. Совсем наоборот, он считал, что именно это и делает его настоящим мужчиной.

Тридцать два года назад он решился изменить свою жизнь. Когда познакомился с Марией. И пообещал себе, что брак с Марией он сохранит.

Он погасил свет и вошел в кухню. Чисто и аккуратно.

И все-таки… Он не мог ошибиться: что-то случилось! Мария оставила вариться картошку. Вода булькала; он потыкал картофелину вилкой – еще твердая. Видимо, Мария ушла недавно. Он должен будет ей об этом сказать. Что за легкомыслие! Но на Марию это совсем не похоже. Видно, произошло что-то серьезное.

Он отодвинул стул и тяжело сел. Что он мог упустить? Мария была в его жизни всем. Он сказал ей об этом и пообещал, что так будет всегда. И ей не в чем его упрекнуть.

Подперев голову руками, он рассматривал клеточки скатерти. Неужели он что-то сделал не так? Он ведь с самого начала знал, что будет счастлив, лишь если сделает счастливой Марию. И у нее было все, что нужно для счастья.

Картошка бурлила в кастрюле, окно в кухне запотело.

Мария. Его единственная любовь. У нее тоже запотели очки, когда он увидел ее в первый раз. Она сняла их, чтобы протереть краешком юбки, и тогда он рассмотрел в ее глазах васильки. Она протянула ему руку и сказала: «Мария. Не Марыся, Майка, Марыля. Мария».

Так и осталось.

Он знал, что встреча с ней изменит его жизнь. Терпеливо добивался этой гордой хрупкой девушки. Он сразу понял: она – или никто. Что же изменилось за эти годы? Когда что-то начало разрушаться? Только сейчас он осознал, что уже давно не видел на лице Марии улыбки, а ведь раньше она так часто смеялась. Ее смех разносился в воздухе, как запах ландышей. Мир казался лучше, и сам он был лучше благодаря ей. Почему ее сейчас нет? Почему ее нет в такой важный для него день?

Сегодня ему сказали, что он раньше выйдет на пенсию. Пенсия… Какое страшное слово. Будто смерть. Или конец. На покой… Зато теперь они смогут больше времени посвящать друг другу. У него будет больше времени для Марии. Может, они даже поедут куда-нибудь? А может, вообще начнут путешествовать? Когда-то они об этом мечтали. Но все не получалось.

Он встал и вытащил из коробка спичку. От маленького оранжевого огонька конфорка загорелась. Он поставил сковородку, отрезал кусочек масла. Мария поджарила бы на растительном, так полезнее, но сегодня он мог позволить себе немного роскоши. Бросил масло на тефлон, оно зашипело. Он приподнял крышку сотейника. Котлеты? Давненько не было котлет. Они не особенно полезны, но он же понимает… справа с петрушкой, слева с чесноком. Нет, он подождет Марию, не станет есть один. Он выключил газ, масло медленно плавилось на теплом тефлоне.

Картошка вот-вот будет готова. Ну что ж, можно сначала выпить кофе. Он поставил кипятить воду, достал голубую чашку мейсенского фарфора. Мелочи важны. Жизнь состоит из мелочей.

Для него жизнь состояла из Марии. Работать для Марии. Возвращаться к Марии. Быть с Марией. Говорить с Марией. Мужчина, которого дома не ждет любящая женщина, – никто, он все равно что мертв. Кому это понимать, как не ему. Он знает этих красивых мужчин с пустыми домами, с женщинами в других домах. Мужчин, не ограниченных в средствах, но при этом бедных и одиноких, потому что им некуда возвращаться. К счастью, к нему это не относится.

Мария всегда брала для котлет полкилограмма фарша. Половину делала с петрушкой, половину с чесноком. Он не терпел однообразия. Как же несчастны эти вечно уставшие работающие женщины с набухшими венами на руках, женщины, которым приходится все выходные готовить обед на целую неделю вперед! Сразу после свадьбы он объяснил Марии, что самое важное – это компромисс. И она уволилась. Он очень этого хотел, и в конце концов она тоже захотела. Если женщина совьет настоящее гнездышко, мужчина никогда никуда не уйдет.

Он наполнил чашку с кофе кипятком и слил из кастрюли воду. Он терпеть не мог растворимый кофе, но не включать же кофеварку для себя одного!

Мария наверняка вот-вот вернется.

Он один в кухне. Как же давно он не сидел тут с Марией! А ведь им всегда было хорошо вместе. Они даже ограничили свой и без того небольшой круг общения. Люди нарушали ритм их жизни, доставляли слишком много хлопот. Например, Роберт с женой. Когда они решили развестись, разумнее всего было не принимать чью-то сторону, не вмешиваться. Честно говоря, с самого начала общение с этой парой влияло на их брак отрицательно. Главное – все взвесить. Дружба дружбой, но нельзя же рисковать собственной семьей. Он помнит долгую беседу с Марией на эту тему. Этот разговор расставил все по местам, их жизнь – это одно, жизнь Роберта и его жены – совсем другое. Он терпеливо объяснял, что их брак важнее, чем люди, которые появляются рядом и исчезают.

Он почти забыл об этой истории с Робертом. А ведь несколько раз, еще до развода, Роберт ссорился с женой в их присутствии. Какая бестактность! Как будто интеллигентные люди не могут все решить интеллигентно. Он ни разу не ссорился с Марией. Все вопросы они обсуждали своевременно. И тогда они оба признали, что контакты с этими людьми нужно свести к минимуму.

Впрочем, они всегда были самодостаточны. Могли разговаривать часами и не наскучить друг другу. Все эти годы он смотрел на нее с неизменной любовью. Пусть углубляются морщинки вокруг губ и глаз – для него она всегда будет той самой девушкой в запотевших очках. Ее васильковые глаза поблекли, но он не переставал любить ее. И она знала об этом. Она не работала, это правда. Но он обеспечил ей жизнь на достойном уровне. Никогда ей не приходилось ждать получки или выпрашивать у него новое платье или туфли. У нее было все, чего бы она ни пожелала. А самое главное – она была разумна в своих желаниях. И конечно, обеспечена на случай, если, не дай Бог, он…

Вообще-то в глубине души он надеялся, что уйдет раньше Марии. Он застраховал свою жизнь, и Марии не придется ни о чем беспокоиться, если она останется одна. Он все предусмотрел. Мужчина должен нести ответственность за любимую женщину.

Мария… Кроткая и добрая Мария… Они приноровились друг к другу почти сразу. Впрочем, Мария всегда легко поддавалась влиянию. Глупая мелодрама могла вызвать у нее море слез. Он объяснял, что людей определенного уровня не должны волновать подобные глупости. В конце концов всегда можно найти более интересные передачи, например по психологии. Он помогал ей понять и оценить мир. Мария стала уравновешеннее благодаря его стараниям. Он вернул ей душевное спокойствие.

Никогда в их доме не было и следа беспорядка. Он объяснил ей, что не желает просыпаться в квартире, где в раковине стоят не вымытые со вчерашнего дня чашки. И никогда женские вещи не были разбросаны по углам. Свои чувства можно выразить иначе, вовсе не обязательно срывать с женщины одежду в тот момент, когда она меньше всего этого ожидает.

Да, чашки… Но ведь достаточно однажды поступиться принципами – больше никогда к ним не вернуться. Сегодня чашка, завтра две, послезавтра посуда после обеда… это так же, как с этими вредными фильмами. Вроде бы и ничего, а какой-то яд все-таки в мозг проникает. Какой-то обман. Жизнь намного интереснее, чем фильмы. Потом и вовсе теряешь контакт с близким человеком, и к черту все понимание. И Мария это поняла. Все меньше их разделяло.

Какой была их жизнь? Ксендз, который их венчал, сказал: «Пусть красота доброй жены…» Это была правда. Мария была доброй. Без всякого сомнения, она – лучшее, что было в его жизни. Хотя сначала – он должен это объективно признать – ей было далеко до умеренности, которой потом так завидовали его друзья. Друзья. Ну что ж. Дом – это крепость, и нужно охранять его от дурного влияния. Одни приятели совсем опустились, другие обзавелись новыми семьями. Его с Марией взгляды на эти вопросы были одинаково традиционны. Постоянство – вот что было для них важнее всего.

Если хочешь сохранить свой дом, нужно оградить его от внешнего мира. Вокруг столько зла. Достаточно открыть журнал или газету. Семья будет крепкой, если ее окружают крепкие семьи. А сколько их, таких же прочных, как его брак? И разве не он уберег его?

Кофе остыл. Он настолько погрузился в свои мысли, что забыл о чашке, а ведь он терпеть не мог холодный кофе. Разве что-то в их отношениях было не так? И когда это началось?

Они пережили тяжелые времена вместе. Когда Мария сказала, что беременна, он старался радоваться, хотя видел, что дети делают с браком. Женщины перестают быть женами, а становятся только матерями. Но Мария была так счастлива.

Когда он увидел ее в кухне на полу, без сознания, всю в крови, около еще влажной белой занавески и перевернувшейся табуретки, то подумал, что сойдет с ума от боли. Но он был с ней все время, в машине «скорой помощи» и в больнице. Везде. Кроме операционной, куда Марию увезли сразу же.

Марии было тяжело вернуться к нормальной жизни. Примириться с мыслью, что у них никогда не будет детей. Она плакала целыми днями. Только после того, как он ей объяснил, что не переживает, а на самом деле даже рад, Мария перестала плакать. А он не променял бы ее на самого чудесного ребенка на свете, даже на мальчика, который носил бы его фамилию. С тех пор он не видел, чтобы Мария плакала. Не странно ли, что он осознал это только сейчас?

Он хорошо помнит, как боялся тогда за Марию. Стоя под дверью операционной, молился за нее, не за ребенка. Этот ребенок. Прошло уже столько лет, а он не может думать о нем иначе. Этот ребенок умер… Он больше не хотел иметь детей. Когда к нему вышел врач и сказал, что нужно дать согласие на операцию, потому что беременность осложнилась опухолью, кистевым заносом, – он все подписал, не сомневаясь ни секунды. Он сделал бы что угодно, лишь бы спасти жизнь Марии. И только в машине «скорой» беспомощно шептал: «Мария, нет, пожалуйста, подожди». Единственный раз он потерял самообладание.

Его любовь была вечной, как трава. Она не основывалась на мимолетной страсти или похоти. Она была потребностью сердца, и он никогда не забывал об этом. Конечно, страсть между ними тоже была. Они ведь занимались любовью, хотя ни он, ни Мария не были из числа тех, кто при этом непристойно дышит или стонет. Но ладони Марии были нежными, как тайна ее лона, от ее прикосновений сердце его таяло и он забывался. Он целовал ее нежно и окутывал собой в любовном ритме, заботясь, чтобы ей всегда было хорошо.

А ведь их жизнь сложилась удачно. Они были хорошей супружеской парой. Лучшей из тех, что он знал. Знакомые расходились и сходились, изменяли и прощали, ссорились и мирились – лишь у них все было неизменно.

Нет, видно, на самом деле что-то было не в порядке. Не случайно Марии сегодня нет. Может, так она хотела что-то дать ему понять? Они, правда, могли бы об этом поговорить. Еще много лет назад он убедил ее, что только беседа… Что их брак уцелеет, если они будут доверять друг другу. Но… Мария действительно в последнее время была другой. Что-то в ней менялось. Может, он недостаточно проявлял свои чувства? А если она боится, что муж уже не любит ее? Они оба постарели, но ведь прекрасные моменты могут ждать их впереди. Теперь у них будет больше времени друг для друга. Они куда-нибудь поедут… Путешествие, которое долго откладывалось, наконец станет возможным. Он что-то упустил… Мария всегда ждала его с горячим обедом, а потом… Ну да, потом она мыла посуду, он же отдыхал после работы, затем… Дома всегда находились дела, впрочем, он часто приносил работу домой. Законы так быстро менялись, нужно было оставаться в курсе. Сейчас бухгалтерия – не то, что раньше… Но важнее всего было поддерживать жизнь на соответствующем уровне. Чтобы у Марии всегда было то, чего она хочет…

Но когда же что-то изменилось? Они вели довольно уединенную жизнь, но ведь они были вместе. И Марию всегда это устраивало. Тогда что же? Вряд ли дело тут в детях, дети бы уже выпорхнули из гнезда, и они точно так же остались бы одинокой стареющей парой… После свадьбы они определили свои приоритеты и не изменяли их в последующие годы… А может… может, он не должен был соглашаться на?.. Да! Никогда не должен был соглашаться, чтобы Мария была, как хотела, Марией. В этом не было ни нежности, ни интимности, а ведь именно это он хотел дать Марии. Это нужно исправить. Теперь все будет по-другому. Сколько же раз он хотел назвать ее Марысей, Марылькой, Марысенькой, но всегда помнил ее тон: «Мария, не Марыся, Майка, Марыля. Мария». Как он мог на это согласиться? Ведь эта ее фраза так серьезно повлияла на их жизнь!

Он вылил холодный кофе и сполоснул чашку. Взял полотенце, тщательно вытер чашку и поставил в шкаф. Даже перестал думать о еде.

Нужно отдохнуть.

Он вошел в спальню.

Под одеялом, повернувшись к нему спиной, лежала Мария. Сердце кольнуло в груди. Он испугался, что потеряет сознание. Мария! Господи, она умерла!

Он бросился к кровати и хрипло зашептал:

– Господи, нет, Господи, нет!

Мария шевельнулась и поднесла руку ко лбу.

– Я уснула? – спросила она, а ее голос разнесся по комнате запахом ландышей. Слава Богу!

Он потом скажет ей, как себя чувствовал, увидев, что она не ждет его. Сейчас его заботили более важные вещи. Сердце успокаивалось. Он начал говорить:

– Я все понял. Мария, это все можно исправить. Мы начнем сначала. Вся жизнь впереди. И я не буду тебя называть Мария, я не согласен, я буду называть тебя так, как всегда хотел, а ты мне этого не позволяла столько лет, столько лет, – шептал он. – Марыся, Марысенька моя. Мы все изменим. Ты будешь самой счастливой женщиной на земле. Я так тебя люблю, Марыся, – повторял он с наслаждением уменьшительную форму ее имени – никогда у него не хватало смелости так назвать Марию.

Он услышал всхлипывания и, успокаивая, положил руку ей на голову. Он был растроган до глубины души. Все можно начать сначала. Пусть плачет, пусть она наконец поплачет при нем.

Мария сбросила его руку.

Долю секунды он видел ее лицо. Но должно было пройти время, пока он понял, что Мария не плакала. Мария смеялась. И прежде чем она успела закрыть лицо руками, в глаза ему бросилась незнакомая улыбка, тронувшая ее губы.

ЗАЯВЛЕНИЕ О ЛЮБВИ

…В Дисциплинарный отдел районного суда я обращаюсь в связи с делом рег. номер 1328/01 по вопросу о нарушении правил дорожного движения.

…числа …месяца 01 г. полиция потребовала у меня документы с целью оштрафовать за неправильную парковку автомобиля марки… На квитанции о штрафе я поставил крестик – такая у меня подпись. Полицейский заявил, что раз так, он передает дело в Коллегию по правонарушениям, и, похоже, слово сдержал. Заявляю, что я не собирался никого оскорблять, а уж тем более представителя местных властей…

Она подняла глаза на мужчину. Тот улыбался.

– Это шутка? – спросила она резко.

Она на работе, и у нее нет времени на глупые шутки.

– Нет, что вы, – вежливо ответил мужчина, но глаза его продолжали улыбаться. – Я прилагаю соответствующие документы, образец подписи из банка и так далее.

Она сжала правую руку в кулак. Она не верила ни единому слову. Но раз человеку хочется вытворять такое… Она злилась на себя, что вообще заговорила с ним, стала расспрашивать. Думать – не ее дело. Ее дело – перепечатывать.

– Пожалуйста, присядьте и подождите.

Она положила руки на клавиатуру, и из-под пальцев поплыли слова, обращенные к районному суду в связи с делом per. номер 1328/01. Она нажала кнопку «Печать» и только после этого вновь взглянула на мужчину.

Небольшого роста. Чуть выше ее. Надень она туфли на каблуках, ему было бы неловко идти с ней по улице. Надо же – у него красивые волосы. Густые. Такие густые, что, если запустить в них пальцы, как показывают в кино, он бы, наверное, даже не почувствовал. Сколько времени ему приходится проводить у парикмахера? Хорошо пострижен, не слишком длинно, не слишком коротко. И руки красивые. Она это сразу заметила, еще когда он протянул ей свои каракули. Прекрасные мужские руки, ухоженные и крепкие.

Запищал принтер.

Она что, совсем спятила – думать о таких вещах? Ей, похоже, нечего делать. Даже не поинтересовалась, сколько нужно экземпляров. Что с ней такое происходит?

– В двух экземплярах, будьте добры.

Она будет добра. Иначе зачем она здесь сидит?

– Двадцать злотых, – сообщила она подчеркнуто вежливым тоном.

Это клиент, а она здесь работает. Надо об этом помнить. Что-то особенное, видно, витает в воздухе, если она забылась.

– Спасибо. – Мужчина поднялся и положил деньги рядом с компьютером.

– Счет?

– Нет, не надо.

Когда она протягивала ему страницы, их ладони на мгновение соприкоснулись. Она замерла, но через несколько секунд он уже был на пороге.

Его «до свидания» осталось без ответа, дверь закрылась. Только тогда она заметила, что сидит, затаив дыхание. Она встала, и ей показалось, что ноги не слушаются. Никогда, никогда в жизни с ней не случалось ничего подобного. Такая реакция на совершенно постороннего мужчину! Может, дело в погоде? Небось давление упало. И жуткая духота. Со вчерашнего дня небо затянуто серыми тучами, будет дождь.

Она открыла окно и вдохнула полной грудью. Ноябрь – и такая теплынь! Она бездумно смотрела на улицу, хотя работы было полно. К завтрашнему дню надо закончить перепечатку диплома – вот он выходит из подъезда, есть в нем что-то, привлекающее внимание, а ведь невысокие мужчины обычно некрасивы – да еще два коротких заявления в жилищный кооператив. Боже, он остановился и поднял голову!

Она будто ошпаренная отскочила от окна. Заметил или нет? Какой позор!

Села за компьютер и принялась ловко выстукивать фразу за фразой. Какое счастье, что в свое время она окончила курсы машинописи! Здесь ее наверняка никто не станет искать. Можно начать все сначала.

Подаю заявление на развод по вине моего мужа Иренея Д., сына Юзефа и Михалины, который, несмотря на то что женат на мне уже много лет, не выполняет своих обязанностей, вследствие чего возник постоянный и длительный разлад супружеских отношений, чему я, высокий суд, имею доказательства, которые готова представить высокому суду, потому что это такой подлец и лентяй, разве что суд ему напомнит, что у нас ведь дети, тогда, может, он одумается, высокий суд…

Она взглянула на экран и еще раз перечитала странное заявление. Сразу видно, что эта женщина не хочет разводиться! И суду вместе с Иренеем Д. обеспечен цирк по полной программе. За каким чертом она интересуется чужой жизнью? Нет! Нет и еще раз нет. Здесь МАШИНОПИСНОЕ БЮРО. Не более того.

Почему женщины не могут смириться с тем, что их больше не любят?

Она давно смирилась. От угасания любви нет лекарств. Можно лишь уйти. Попытаться забыть. Перестать жить иллюзиями. Прекратить себя обманывать. Вставать утром, в одиночестве завтракать. Работать. Не думать о глупостях. Не ждать. Так, как она.

Это ее сбило с толку заявление по поводу неправильной парковки.

Она давно пыталась обрести покой и, в сущности, смирилась со своим одиночеством. Возвращалась домой поздно, по дороге покупала что-нибудь поесть, принимала душ и надевала длинное домашнее платье из тонкого бархата. В нем она была как дама из другой эпохи. Распускала длинные волосы, которые целый день были стянуты в узел, и не могла не признать: в такие моменты она выглядела, словно… словно… женщина. Да, может, и некрасивая, но безусловно интересная. Она садилась в кресло, поджимала ноги и включала Бреговича. Тихая музыка разглаживала ее лицо, и она читала почти до полуночи. Книги были для нее всем. Она путешествовала. Бывала в местах, о которых могла лишь мечтать. Оплакивала чужие несчастья, не стыдясь слез, порой смеялась, заглушая Стинга. А утром просыпалась и вновь стягивала волосы в тугой узел на затылке, надевала скрывавшее фигуру прямое черное или бежевое платье. Так держать!

Утро следующего дня было не похоже на другие. Уже собравшись выйти, она задумчиво остановилась перед зеркалом у самой двери и вдруг одним движением выдернула шпильку. Волосы рассыпались по плечам. Так явно более… привлекательно. Зачем, собственно, она убирает волосы? Им надо отдыхать. Почему бы не сегодня?

В тот день помещение машинописного бюро показалось ей еще более мрачным. А ведь она проводит здесь половину жизни! Никогда не замечала, что стены тут голые и строгие да попросту грустные. А если поставить на окно какие-нибудь цветы… Или, может, не на окно, а у кресла? Там, в углу? Наверняка стало бы уютнее…

К чему забивать себе голову такими вещами? Сегодня у нее и в самом деле много работы. Она включила компьютер, на экране расцвели новые слова:

В связи с вышесказанным убедительно прошу повторно рассмотреть…

Было начало пятого, когда она взглянула на часы в нижнем углу экрана. Как хорошо, что не пришла жена Иренея Д., – заявление еще не готово.

Она откинула голову – болел затылок, да и вообще все как-то… В этот момент скрипнула дверь – и на пороге появился Он.

Одной рукой она подхватила волосы, мгновенно собрав их в тугой пучок, другую опустила в сумку в поисках шпильки. И снова разозлилась на себя: что за дурацкая идея! Она подколола волосы на затылке, а он все стоял и невозмутимо ее рассматривал. Это продолжалось целую вечность.

– Добрый день, – сказал он. – Я, собственно…

– Слушаю. – Она быстро взяла себя в руки, и взгляд ее стал твердым.

– …хотел пригласить вас на чашечку кофе. – Он не улыбался, как вчера, был напряжен.

– Большое спасибо, – ответила она официальным тоном. – Во-первых, я не пью кофе, во-вторых, не имею привычки встречаться с клиентами, а в-третьих, у меня много работы. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

Мужчина слегка нахмурился, а может, ей просто показалось.

– Что ж, прошу прощения, – произнес он, а она вновь положила пальцы на клавиатуру.

Дверь хлопнула. Она, не поднимая головы, разглядывала часы в нижнем углу экрана. Минута, две, три… Теперь он выходит из подъезда, внимание: ни в коем случае не подходить к окну. Как по-дурацки она себя вела, затем эти объяснения: «Во-первых… во-вторых…»

Она злилась. Злилась на себя. Ей не следует… Да еще эти волосы… Надо перестать заниматься самообманом. Просто она надеялась, что увидит его снова. Мужчину, который в присутствии полицейского ставит вместо подписи крестик! Человек, который наверняка подсмеивается над миром и женщинами вроде нее. Мужчину, который – что уж тут скрывать – произвел на нее впечатление.

В связи с изменением моего положения извещаю соответствующие органы…

На следующий день она пришла в бюро раньше обычного. Она плохо спала, на рассвете проснулась от кошмара.

Когда он вошел, она сидела перед экраном компьютера уже третий час. Вежливо, не смущаясь и не улыбаясь беззаботно, как прежде, мужчина сказал:

— У меня две страницы текста. Можно вас попросить перепечатать к завтрашнему дню?

Она старалась не смотреть на него, но это не имело значения. Достаточно было голоса. Глубокого и ласкового, хоть и чужого. Голоса клиента.

– Пожалуйста.

Она взялась за его текст, когда стемнело. Зажгла настольную лампу. Решила, что сегодня может посидеть подольше.

Да ведь здесь нет начала! Что за небрежность!

Она открыла новый файл и начала печатать:

…напоминала лань. Так способны двигаться только животные – исполненные очарования и свободные. Даже представить себе трудно, какое наслаждение – идти рядом с этой стройной женщиной. Ревнуя к взглядам других мужчин, я укрыл бы ее цветными зонтиками со всех сторон. Но она все равно была бы царицей – на улице и везде, где бы ни очутилась. Кажется, земля, по которой она ступает, принадлежит ей – так уверен каждый ее шаг…

Она остановилась. Это, должно быть, ошибка. Он перепутал страницы. Дал ей не тот текст. Это какие-то личные записки, в них нельзя заглядывать посторонним. Но она все же просмотрела сколотые красной скрепкой страницы. Украдкой, по диагонали.

Не знаю, что со мной происходит. Я с трудом понимаю себя и вижу в душе целое море чувств, о существовании которых не подозревал. Ее беспомощный взгляд так трогателен, даже равнодушие и гнев не в состоянии защитить ее. Но когда она коснулась моей руки, я чувствовал…

Она отложила рукопись. Сердце билось так, будто она бежала неведомо куда, а теперь пришла пора остановиться и оглянуться. Она узнает этого мужчину вопреки его воле. Случайно. Словно подглядывает в замочную скважину за парочкой, занимающейся любовью. Уйти нельзя – заметят. Можно лишь закрыть глаза. Она закрыла глаза и подумала, что о ней никто никогда… вот так не… А может, он писатель? Или поэт? Но крестик вместо подписи? Она стряхнула печаль, которой вдруг на нее повеяло. Надо вернуть ему эти листки. Не стоило их читать.

Квартира показалась ей неприятной и холодной. Она полежала с закрытыми глазами в ванне. Сразу после купания забилась в угол дивана. Не могла читать или слушать музыку. Ей хотелось только спать, больше ничего.

В среду Мужчина появился перед самым закрытием.

– Это, наверное, не тот текст, который вы хотели, который… который я… – Она запуталась, а он смотрел ей прямо в глаза, кажется, чуть смущенно.

– И в самом деле. Простите. Вот тот, который нужен. Я приду завтра после обеда, вы успеете?

Успеет. Прежде чем она опомнилась, он исчез.

Я представляю ее себе на каблуках. Она напоминала бы лань… Я наблюдал за тем, как она печатает. Как нежно ее пальцы бегают по клавиатуре, а глаза – словно у испуганного зверька. Только бы никто не заметил.

Да как он смеет! Как смеет делать из нее посмешище, идиотку. До чего дешевая уловка, до чего… наглый тип, нехороший человек. Да ему просто доставляет удовольствие смущать ее! Она поспешно листала страницы. Ну вот, пожалуйста!..

Вчера наши руки впервые соприкоснулись. Мне показалось – я дотронулся до пламени, которое не обжигает, а способно согреть всю твою жизнь. Я поднял глаза. Лицо неприступное и чужое. Как же с ней сблизиться? Она подобна своим волосам – когда их ничто не удерживает, они живут собственной жизнью.

Она краснела и бледнела от злости. Так к ней клеиться! Судить о ней! Видеть ее насквозь…

Что сделать, чтобы страх не появлялся в ее глазах, как в тот день, когда я пригласил ее на чашечку кофе?

Страх! Тоже мне! Она просто не желает играть в подобные игры. Разумеется, она перепечатает этот текст и отдаст ему. Словно это не о ней. Словно это никакая не игра, а просто задачка, которую надо решить. Разозлившись, она положила руки на клавиатуру. Напечатала текст и скрепила скрепкой. Синей. Вот так!

Она долго ворочалась в кровати. Под одеялом жарко, без одеяла ее насквозь пронизывал ночной ноябрьский холод. Буквы на экране складывались в слова, которые не желали исчезать.

…Да ведь это всего лишь шанс, ничего больше. Нельзя упускать то, что может оказаться важным.

Она не питала никаких иллюзий. Не красавица. Не подросток. Она зрелая женщина, а со зрелыми женщинами такого не бывает. То есть в жизни не бывает. Значит, это не правда, а вымысел, какое-то недоразумение. Или игра. Чтобы ее раздавить. Раскрыть. Завладеть ею. Но она не дастся.

Утро она встретила сидя за столом. Над кофе поднимался пар.

Открыла шкаф и из-под стопки серых и бежевых вещей вытащила забытое платье из красного кашемира и черный жакет. Нечего прятаться, делать вид, будто испугана. И вовсе она не испугана, он это увидит.

Она встала перед зеркалом и принялась расчесывать волосы. Длинные, ниже плеч, блестящие после вчерашнего мытья – она не стала стягивать их на ночь, и теперь они, воспользовавшись свободой, закручивались у самого лица маленькими локонами. Она отбросила их назад. Сегодня она будет выглядеть так.

Он вошел и явно удивился. Даже очень. Она удовлетворенно наблюдала за ним. Улыбнулась. Сказала: – За срочный заказ – двойной тариф.

И больше ни слова. Он достал деньги, поблагодарил, на мгновение заколебался, а она продолжала улыбаться:

– Что-то еще? Извините, у меня много работы.

Он смотрел на нее внимательно, словно хотел увидеть что-то, чего, видимо, не рассмотрел, а потому отвернулся и вышел.

Она снова уселась перед экраном и закончила отложенный вызов по делу мужа Иренея Д. Подлеца и лентяя. Она не дала себя обмануть.

Ночью одеяло вновь показалось ей слишком тяжелым и теплым. Она сбрасывала его, и тогда ноябрьский холод проникал до самых костей. Измученная, заснула лишь под утро. Впервые опоздала на работу.

Перед дверью ждал неопрятный парень, на ушах – наушники плеера.

– Пани Ханна М.? Вам посылка.

Он пошел к машине, чтобы взять коробку, а она тем временем открыла дверь. Пришлось расписаться в квитанции. Парень положил цветы на стол и исчез.

Букет был огромный. Яркий и пестрый. Она даже не знала названий некоторых цветов. К высокой розе приколот конверт. Она разорвала его и принялась читать:

Простите, если обидел Вас. Простите, что не был откровенен. Своим заявлением я лишь хотел привлечь Ваше внимание. Знаю, что после работы Вы нигде не бываете. Простите и за то, что охватившие меня чувства я приписал также и Вам. Это во мне сидит страх перед миром, которому я пытаюсь противостоять. Когда Вы случайно коснулись моей руки, я почувствовал, как трескается скорлупа, в которую я забился много лет назад. Я не знал, как быть. Вы отказали мне так решительно, что я ухватился за последнюю соломинку – тексты, которые Вам предстояло пропустить через компьютер. Я надеялся, что, если Вы узнаете правду, у нас появится шанс… мой телефон… буду ждать…

И крестик вместо подписи.

Сегодня она не станет работать. Просто повесит табличку: Бюро закрыто из-за болезни машинистки. Вот и все, ничего сложного. Когда она отрезала кусок картона, чтобы написать это, в комнату вошла жена Иренея Д.

И тогда она сделала то, на что не имела никакого права.

– Подумайте, пожалуйста, – сказала она, протягивая женщине отпечатанное заявление. – Вы ведь его любите. Пока кто-то любит, остается надежда.

ПРЕЖДЕ

– Двадцать минут второго, и что только я тут делаю?

– Двадцать минут первого.

Он отвернулся, синяя пижама исчезла за вечно перекошенной дверью.

– Спокойной ночи, – приглушенно донеслось с лестницы в пустоту коридора. – Не сиди долго.

– Не буду. Спокойной ночи.

Сигарета сползала с края пепельницы на скатерть. Она поднесла ее к губам и посмотрела на часы. Семнадцать минут первого. Он заснет, заснет совсем скоро и даже не заметит, что ее нет. Но к телефону пока не подойдешь. Еще слишком рано, хотя время уже позднее. Она провела пальцем по закопченному дымоходу камина.

Так нельзя. Ее охватила усталость. Бесконечная усталость – вечное бегство от того, чтобы вечером вместе лечь спать, а утром вместе понежиться в постели, вместе отправиться на прогулку. Сколько можно притворяться, что к утру тебе надо обязательно закончить срочную работу? Что ночью лучше всего работается? Потому что днем, сам понимаешь…

Может, он и понимал, может, и догадывался, может, и подозревал, что ей просто хочется побыть одной. Без всякой причины.

Дорога в ад, вымощенная благими намерениями. Благие намерения, складывающиеся из постоянных мелких недомолвок – лишь бы не задеть. А за ними – простая, незамысловатая ложь. Она боялась, что эта ложь приведет ее когда-нибудь Туда. Что рано или поздно ей этого не миновать, и тогда уж наверняка не удастся слукавить.

Телефон искушал все сильнее. Позвонить бы прямо сейчас! Два коротких гудка, повесить трубку, подождать две минуты, точно по часам, и снова набрать номер. Если он дома, если может подойти, если ему удобно разговаривать – она на мгновение услышит его ласковый голос.

И у нее хватит сил вынести нежеланное прикосновение мужа, когда она наконец ляжет в супружескую постель. Невольная встреча двух чужих людей. Сквозь сон он поворачивался к ней и теплой сонной рукой привлекал к себе. Не любя.

А она замирала от отчаяния – не та рука, не тот человек, – и адские врата распахивались все шире. Но можно ведь представлять, будто это не он. Если это удавалось – минутное, чисто чувственное наслаждение уносило ее за пределы ада. Соски наливались желанием, тело стремилось к иной любви… А потом она отворачивалась к окну и долго не могла уснуть.

Грех. Это и есть грех.

Наверху скрипнула дверь. Она отпрянула от камина, схватила разложенные на столе страницы. Он не должен узнать, что она сидит здесь без дела. Не теперь, еще рано.

Она почувствовала себя школьницей, которую родители застукали с сигаретой. Воспоминание настолько отчетливое, будто это случилось вчера. Вот она стоит на балконе по щиколотки в снегу, и на плечо ложится отцовская рука. Что ты делаешь, что ты вытворяешь!!!

Больше она никогда так глупо не попадется. Смешно. Просто ребячество. В своем собственном доме она имеет право сидеть просто так, не притворяясь. Она отложила листок. Правый уголок, к которому прикоснулись перемазанные сажей пальцы, украсили темные отпечатки.

– Тебе обязательно ночью курить?

– Не спится? – Лучше уж спрашивать, чем отвечать. – Выпей молока.

Напряжение разливалось по комнате, словно лужа подсолнечного масла. Жирное, несводимое пятно.

– Это помогает. – Она постаралась, чтобы в голосе прозвучала забота. – Принести тебе?

– Почему ты не спишь по ночам? Нарочно? Он сел рядом и взял листок бумаги.

– Я тебе налью. – Она встала. Слишком быстро.

Надо быть внимательной. Надо постоянно за собой следить. Не слишком быстро, не сразу, не переусердствовать с заботой. Это выглядит подозрительно. Холодильник, пакет молока, нежирного, максимум полупроцентного. Отрезать уголок ножницами – чтобы утром обошлось без скандала, хотя, может, лучше было бы разорвать, спровоцировав небольшое короткое замыкание. Предлог. Поиск предлогов, постоянное лавирование.

– Что ты там делаешь?

– Ищу ножницы.

– В левом ящике – разве что ты, как всегда, не положила на место.

О, это уже лучше. Как всегда. Можно больше не притворяться. Слегка надуться. Позвонить сегодня все равно не удастся. Так что можно позволить себе раздражение.

Она оторвала уголок. Криво. Молоко неровной струйкой полилось в стакан. Она поставила его на стол.

– Начало второго. Ты еще долго?

– Не знаю. У меня столько работы…

Время ушло. Она упустила самые драгоценные мгновения – между двенадцатью и часом ночи, когда еще можно позвонить, выдержать два гудка, подождать две минуты, позвонить еще раз, услышать тот голос и с этим воспоминанием спокойно уснуть.

Время ушло.

– Пойду спать, – сообщила она жирному масляному пятну. – Спокойной ночи.

Когда разрезают веревку и укладывают на пол уже начавшее коченеть тело, она вдруг задумывается, в какой момент он решил снять лампу. И нет ли тут ошибки. Вот именно, что нет. Может, он думал, что такой хилый крючок не выдержит. Может, хотел всего лишь попробовать. Стакан молока по-прежнему на столе. Отпито лишь несколько глотков. В приоткрытое окно врывается морозный воздух.

Перед ней стоит полицейский. Она видит, как шевелятся его губы, но слов не понимает. Кирпичи камина образуют узоры, которых она раньше не замечала. Наверняка вьюшка не закрыта, поэтому так дует. Да еще окно, ну конечно же, все дело в окне.

Полицейский отходит в сторону. Врач, только что склонявшийся над телом ее мужа, подходит теперь к ней:

– Как вы себя чувствуете?

Узоры закопченных кирпичей образуют фигуру повешенного. Забавно, она никогда этого не замечала. Она пытается сфокусировать взгляд на враче. Кирпичи расплываются, повешенный исчезает. Лицо у доктора немного опухшее, прыщик под глазом можно выдавить. Или лучше прежде проколоть его иголкой? Такой маленький, противный жировичок…

Тело мужа уже на носилках.

– На вскрытие. Разумеется, на вскрытие. – Прыщик поворачивается к тем людям.

В профиль он напоминает бульдога. Щеки почти колышутся, а нос такой плоский, что, наверное, даже тени не отбрасывает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания