# Мужчина для досуга

Светлана Бестужева, Наталья Потоцкая

Для переводчицы детективов зловещие загадки – часть ремесла. Но если кошмар воплощается в жизнь – одинокой женщине становится страшно. Особенно если в ее квартире находят источник радиации, гибнет ее лучшая подруга, а старинный приятель оказывается не тем, за кого себя выдает. От кого ждать помощи? От старого друга? Или странного поклонника? А может быть, от нового знакомого – сотрудника ФСБ?..

## Глава 1. КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ ДЕТЕКТИВА

В последний раз он проделал все необходимые манипуляции не менее внимательно, чем в первый, думая о том, что сбоя ни в коем случае быть не должно. Иначе хитроумный, кропотливо разработанный план вместо ожидаемого успеха и свободы принесет ему такие осложнения, по сравнению с которыми нынешние – пустяк, ерунда, завиток в сложном орнаменте судьбы. И если сейчас нужно прибегать к чрезвычайным мерам, то тогда останется только один выход…

Итак, дискета вставляется в компьютер, вызывается на монитор. Все просто, не возникает ни малейших подозрений. И тот, кто захочет получить информацию, безусловно, не задумается, когда перед ним на экране появится вопрос: «Вы готовы к работе?» И, естественно, нажмет на панельку с заветными буквами «ОК». И тогда сложная система замкнет нужные контакты и выполнит в прямом смысле слова самосожжение. Пока, на репетиции, все ограничивается легким щелчком. Но на самом деле…

Так, провода подсоединяются к разъемам вот здесь, в неприметной коробочке, прилаженной к задней панели монитора. Никому и в голову не придет туда посмотреть. А коробочка соединена напрямую с источником электрического тока. Несколько месяцев потребовалось на то, чтобы раздобыть эту схему, отладить ее, создать соответствующую программу для умной машины. Но теперь все, как говорится, на мази. Без дискеты-ключа компьютер работает нормально, с ней же превращается в бомбу. И никаких следов.

Он еще раз проверил всю схему, вынул дискету, привел систему в боевую готовность. Не торопясь, стянул с рук тонкие прозрачные пластиковые перчатки, которые постоянно носил с собой: береженого бог бережет, глупая случайность – и отпечатки его пальцев могут стать уликой. Через час дискета окажется у тех, кто может его погубить, кто просто-таки мечтает об этом. Господи, как он их ненавидит! Как он ненавидит эту страну, этот грязный и невежественный народ, эти идиотские законы! Провернуть задуманную комбинацию, уехать, начать жизнь заново. А если кто-то ради этого должен вообще исчезнуть с лица земли, так пусть исчезнет. Умри ты сегодня, а я завтра.


И помещение было выбрано тщательно. Сидящие здесь девицы никогда и ни под каким видом не задерживаются на работе ни на секунду. После шести часов вечера в этом архивном отделе нет ни души, как и на всем этаже, кстати. Ему это было доподлинно известно не только из наблюдений последних дней, но и из прошлого опыта работы в этом здании. Один шанс из тысячи на то, что произойдет какая-то досадная случайность. Все продумано и проверено.


Он вышел из комнаты, замок в которой был устроен так, что мог блокироваться снаружи. Стоило особым образом повернуть запор – и открыть дверь изнутри уже было невозможно. Через несколько часов он повернет этот запор. А теперь нужно спешить. Многое еще нужно сделать для того, чтобы выполнить задуманное с блеском, без сучка и задоринки.

А главное – без следов.


«Где бы какого психа ни носило – обязательно на тебя налетит», – вертелся у меня в голове один из тезисов, терпеливо и любовно подбиравшихся моим мужем все время нашего брака по отношению ко мне. Человек творческий, он просто не мог без чеканных формулировок. Человек более чем неглупый – чрезвычайно редко ошибался. А уж по отношению ко мне – никогда.

Вот и на сей раз он оказался прав. Первый и пока единственный новый знакомый, на которого я возлагала определенные надежды, их решительно не оправдывал. Я-то рассчитывала обрести в его лице активного и остроумного спутника для всяких мероприятий типа посещения театра, выставки или прогулки по ближнему Подмосковью. А обрела лишь претендента на руку и сердце, совершенно в данный момент не нужного. После того как я неожиданно для всех, и прежде всего для самой себя, овдовела, не достигнув и сорока лет, какой-то участок моего мозга оказался заблокированным, и личная жизнь свелась к общению с двумя близкими подругами и одним старинным приятелем, причем разницы не было никакой, поскольку приятель одновременно был мужем одной из подруг. И первая попытка слегка расширить круг общения оказалась не слишком удачной. А больше я таких попыток не делала.

В результате мерзким и слякотным февральским вечером я тащилась на очередное заседание клуба любителей детективов в гордом одиночестве, поскольку мой Масик решительно отказался меня сопровождать, сославшись на неотложные домашние дела, неважное самочувствие и деловую встречу. Прибавить к этому списку отсутствие нового платья – и впечатление того, что я имею дело с капризной дамой, а не с мужчиной, было бы полным. Масик – он Масик и есть.

Вообще-то его, конечно, звали по-другому. Но как-то раз я чисто случайно выяснила, что так его называет родная мама. Материнские чувства – это святое, сама мать, знаю. Но называть так двухметрового усатого дядю сорока лет от роду… Воля ваша, такая нежность для меня непостижима. Я хохотала до слез, и с тех пор только чрезвычайным усилием воли исхитрялась не называть его так в лицо. За глаза же он так для меня и остался Масиком, о котором я с упоением рассказываю родным и близким всевозможные душераздирающие истории со счастливым концом.

Странностей у него, разумеется, хватало. Согласна, человек без странностей – это как салат без заправки. Но в данном случае салат практически отсутствовал, зато заправки было – залейся. При первой встрече в издательстве, где я получала переводы, сей молодой мужчина, чем-то смахивающий на кавалергарда с хорошими манерами и более чем связной речью, произвел на меня благоприятное, но мимолетное впечатление. Подозреваю, что за мной он приволокнулся чисто автоматически, чтобы не терять квалификацию. И еще потому, что мы оказались соседями по микрорайону.

Из тех же соображений во время второй встречи и прогулки по местному лесопарку он заявил, что желает на мне жениться, причем немедленно. Я сдуру поверила и отказала. Чем, как выяснилось, резко выделилась из череды своих предшественниц и вызвала уже не просто спортивный, а жгучий интерес.

– Не понимаю, как это можно не хотеть замуж? Любая женщина старше тридцати лет мечтает носить обручальное кольцо, – выложил он убийственный с его точки зрения козырь.

На сей раз действие разворачивалось уже не на природе, а в моей квартире, посему я тут же достала из шкатулки обручальное кольцо и надела его на левую руку. Как бы демонстрируя, что необходимое ювелирное украшение у меня имеется и тему можно закрывать. Но демонстрация оказалась неубедительной, общение продолжалось.

Раз в неделю Масик являлся ко мне в гости, вручал в качестве презента шоколадку и ровно два часа развлекал меня беседами на философско-религиозные темы, перемежая их планами нашей совместной семейной жизни. То есть просто по бессмертному произведению Грибоедова, где любовные сцены между Молчалиным и Софьей происходили следующим образом: «Берет он руку, к сердцу жмет, из глубины души вздохнет… Ни слова вольного!» После чего спокойно удалялся домой. К маме, телевизору и многочисленным неотложным делам.

Я женщина в принципе терпеливая и даже с некоторым чувством юмора. Так за мной еще не ухаживали. Посему идиллия длилась месяц с небольшим – до Нового года. Опять же сдуру я планировала встретить этот праздник вместе с Масиком и расставить наконец все точки над "и". То есть объяснить, что замужество в мои ближайшие планы не входит, а совместное проведение досуга было бы неплохо разнообразить. Но мой воздыхатель, не будь дурак, укатил… в Санкт-Петербург к своим друзьям, причем предупредил меня об этом дня за два до отъезда. Вот тогда я в первый раз вспомнила процитированный выше афоризм мужа и мобилизовала все свое чувство юмора, чтобы хоть как-то сохранить лицо.

Мне это удалось, но разнообразия в светской жизни не прибавило. Я по-прежнему основную часть времени проводила в четырех стенах собственной квартиры, и с окружающим миром меня связывал почти исключительно телефон. А рассказы Масика о том, что он наконец встретил женщину своей мечты, что наша свадьба вот-вот состоится и вообще он уже присматривает обручальные кольца, с тех пор воспринимала, как невыключенный телевизор во время генеральной уборки квартиры. Какая разница, о чем он там вещает: о завершении уборки картофеля или об очередной смене министра обороны. Меня ни то ни другое в принципе не касается.

И на это заседание клуба я бы не пошла, если бы вчера ко мне не нагрянула лучшая подруга Галина и не устроила мне разнос за то, что я распустилась, опустилась и вообще веду себя кое-как, а если точнее – то как улитка, забившаяся в раковину. И мои ссылки на плохое самочувствие, депрессию и тому подобные вещи уже надоели. Потому что они не причина, а следствие моего образа жизни.

– Тебе же еще и сорока нет, – горячилась Галка, – а ведешь себя, как глубокая старуха. Когда ты последний раз делала маникюр? Что с твоим лицом – ты же всегда за ним следила? И почему ты ничего не ешь – язву хочешь заработать?

– Не ем потому, что нет аппетита, – отбивалась я, как могла. – Зачем мне маникюр, если я нигде не бываю, только в издательстве? Там нужна моя работа, а не макияж и туалеты. И не хочу я никого видеть, кроме тебя, Марины и Володи, а для вас я и такая сойду. Масик же просто не замечает, как я выгляжу…

– Ты так и собираешься прожить всю жизнь? С Масиком?

Вопрос был, конечно, интересный. Нет, так жизнь я проживать не собиралась, но штука заключалась в том, что жить мне было, в общем-то, неинтересно. Даже приглашение из клуба любителей детективов, куда я попала чуть больше года назад, не радовало. Два предыдущих я проигнорировала, потому что плохо себя чувствовала, было много работы и вообще… Примерно так я все изложила Галке, которая обозвала меня «малахольной занудой» и еще кое-как покрепче, заставила перемерить немногие приличные костюмы и платья, которые у меня были, собственноручно отгладила элегантную черную юбку, к которой полагался кипенно-белый свитер, и взяла с меня страшную клятву, что я пойду в клуб причесанная и подкрашенная «по высшей категории» и постараюсь все-таки обеспечить себе провожатого. Я оделась, причесалась, подкрасилась – провожатого, правда, так и не обрела. Но уж тут моей вины не было.

От вялых и невеселых размышлений я поневоле оторвалась, когда обнаружила, что улица перекрыта невероятным количеством пожарных машин. На темноватой в общем-то вечерами Рождественке было светло как днем и так же оживленно. Со свойственным мне оптимизмом я решила, что горит именно тот дом, где обретается мой клуб. Ошиблась: горело монументальное здание, где, по моим представлениям, находилось Министерство морского флота. И где когда-то, в незапамятные времена работал мой единственный теперь приятель. Я мысленно сделала зарубку: позвонить Володьке (этому самому приятелю) и деликатно напомнить, что он обещал мне поставить на компьютер нечто, именуемое «факс-модем», дабы облегчить связь с внешним миром и разнообразить досуг. Обещание было дано месяца три тому назад. Для Володьки это в принципе не срок, с ним обещанного можно прождать и три года, причем безрезультатно, но в данном случае мне нужно было срочно чем-то себя занять, остальные источники развлечения себя исчерпали. Значит, завтра придется звонить.

И тут же мысленно чертыхнулась, вспомнив – по ассоциативному идиотизму – про Марину, Володькину жену и мою вторую близкую подругу, которая примерно тогда же дала мне на сохранение дискету, нагородив вокруг этого, в общем-то, примитивного события целую кучу каких-то таинственных намеков, полупризнаний и даже страшилок. Мои знакомые почему-то считают, что если я зарабатываю на хлеб переводами детективов, то меня можно озадачивать всяческими загадочными событиями из их собственной жизни, совершенно не интересуясь моим мнением на этот счет. Поднимать суету и разводить таинственность вокруг какой-то дискеты – увольте, это без меня. Но если Марине нужно, чтобы Володя ни о чем не знал, – да ради бога, мне не жаль. Тем более мы с Мариной давным-давно дружим и сплошь и рядом общаемся, не ставя об этом в известность ее супруга и моего приятеля. Так даже интереснее. Да и с первой Володькиной женой, Ларисой, мы до сих пор в прекрасных отношениях, о чем мой приятель и не подозревает. Правда, узнает она от меня о своем экс-супруге и его новой жене только то, что известно всем и каждому. Впрочем, я отвлеклась.

Дискету я, разумеется, взяла, хотя достаточно скептически отнеслась к Марининым заклинаниям хранить тайну. Раз надо – значит, надо, просят сохранить – сохраню, о чем речь. Справедливости ради добавлю, что, если бы с аналогичной просьбой ко мне обратился Володя, я и его уважила бы и не стала бы информировать об этом Марину. Возможно, муж и жена – одна сатана, но, безусловно, две совершенно разные личности.

Надо бы позвонить Марине завтра, давненько не виделись, можно встретиться, кофейку попить, поболтать о своем, о девичьем. Балда, она же именно в Морфлоте работает, а там пожар. Ну и ладно, пусть сама разберется со своими проблемами и потом мне позвонит. И Володю можно пока не тревожить: жила же я как-то без «факс-модема», так что годом больше, месяцем меньше – принципиального значения не имеет. А мелкие вопросы, скопившиеся у меня, можно адресовать кому-нибудь еще. Не один же Володька в компьютерах разбирается. Кое-что в них и Масик соображает и, кстати, обещал помочь, но обещать, как известно, не значит жениться.

В клуб я, конечно, опоздала, свободных стульев уже не было, пришлось пристраиваться на подоконнике, благо в старину их делали достаточно широкими. Обычно наши заседания проходят так: приглашают какую-то пишущую личность, которая только что издала очередной (или первый) свой шедевр и нуждается в рекламе. Происходит своего рода презентация произведения, после чего автор выставляет напитки и закуски, а сам ждет, не купит ли кто его книгу с автографом. Случается – покупают, но больше все-таки интересуются фуршетом.

Когда я отдышалась и осмотрелась, то обнаружила, что на сей раз рекламируется творение пресс-секретаря одного очень известного политика. Бывшего, естественно, пресс-секретаря. Который в соответствии с недавно появившейся доброй традицией вылил на своего экс-шефа такой ушат грязи, что захотелось срочно принять душ.

Мне говорили, что лицо у меня достаточно выразительное, и обычно я за ним бдительно слежу, особенно на публичных мероприятиях, но на сей раз эмоции явно перевесили здравый смысл.

– Вы здесь первый раз? – прошептал кто-то над самым моим ухом.

Я подняла глаза. Надо мной склонился мужчина средних лет, и в общем-то приятной наружности. Не совсем в моем вкусе: блондин, причем скорее худощавый, чем упитанный, но ничего. И глаза внимательно-ласковые.

– Почему вы так решили? – задала я встречный вопрос.

– У вас такое выражение лица…

– Идиотское, – услужливо подсказала я.

– Я бы сказал – непосредственное, – усмехнулся мой собеседник.

На нас начали оглядываться. Откровения бывшего пресс-секретаря меня не взволновали, а посему я решила выйти в холл покурить. Глядишь, говорильня закончится, можно будет пообщаться кое с кем из знакомых. Потусоваться, как изъясняется нынешняя молодежь.

Я достала сигарету и обнаружила в непосредственной близости от своего носа горящую зажигалку. Ее держал давешний блондин, которому я тут же выставила два плюса: курит и обладает хорошими манерами. Нынешние мужчины решительно разучились ухаживать за дамами. Судя по сему, вечер, как говорил герой одного из моих любимых фильмов, переставал быть томным. Интересно, что блондину от меня нужно? Скучно? Скорее всего. Женщин-то в клубе раз-два и обчелся, причем таких, рядом с которыми я и в «натуральном», так сказать, виде, то есть после утреннего умывания, выглядела бы как Софи Лорен на танцах в сельском клубе. А уж при параде – спасибо Галине! – тем паче. Ни на что серьезное я, разумеется, не рассчитывала, но запас положительных эмоций лишним никогда не бывает.

– Так вы здесь впервые? – снова задал он тот же самый вопрос. – Вообще-то я сам здесь первый раз, должен был с другом встретиться, а его все нет и нет. Простите, что я к вам прицепился, но у вас на лице было просто написано: «Какая гадость!»

– А по-вашему – прелесть? Зарабатывать деньги и имя на чужом грязном белье… Нет, я слишком брезглива. Да и неинтересно мне, кому, за что и сколько его шеф платил и от кого получал. Это не детектив, а просто уголовка.

– Детективов без уголовки не бывает.

– Скрупулезно подмечено. Детективов и без грязи не бывает, но тут уж, простите, просто помойка какая-то.

– Но на угощение останетесь?

– Обязательно. Я голодная, до дома ехать далеко, икра и шампанское, как назло, вчера кончились, а я без них заснуть не могу… Вот закушу тут и поеду со спокойной совестью в родные пенаты.

Мой собеседник расхохотался, от чего сразу стал выглядеть моложе и симпатичнее. Я какое-то время крепилась, но потом тоже не выдержала.

Отсмеявшись, мы решили познакомиться. Точнее, Андрей представился мне, а я назвала свое имя. Государственной тайны я при этом не выдавала, так почему бы и нет? Если бы я пришла не одна, то, конечно, не стала бы флиртовать с кем-то еще…

И тут же заработало мое богатое воображение. Я представила себе, что пришла бы сюда все-таки с Масиком, оторвав его от родного телевизора и тапочек. Во-первых, мы явились бы не с опозданием, а минута в минуту – Масик пунктуален до не правдоподобия и звонит в мою дверь именно в восемнадцать ноль-ноль, а не без десяти шесть или четверть седьмого. Во-вторых, он заставил бы меня сесть как можно ближе к выступающему, чтобы не дай бог не пропустить ни единого слова: любую информацию он должен усваивать на сто процентов. А что касается курения… Курить в его присутствии Масик запрещал мне категорически. Как он при этом себе представлял нашу совместную жизнь – уму непостижимо. Меня проще убить, чем заставить расстаться с табачной палочкой. Так что все к лучшему.

Пятнадцать минут спустя мы болтали с Андреем уже вполне непринужденно. А когда закончилось выступление пресс-секретаря и началось застолье, я поняла, что вечер в принципе удался, искомую дозу положительных эмоций я получила, шампанское меня взбодрило, но не лишило ни безупречности макияжа, ни сдержанно хороших манер. Все-таки возраст со счетов сбрасывать не приходится, и на исходе четвертого десятка как-то несолидно резвиться с непосредственностью восемнадцатилетней девицы. А эта самая непосредственность, сохранившись на удивление хорошо, меня нередко подводит. Точнее – подводила до тех пор, пока я была замужней дамой. Вдовство же весьма способствует появлению некой солидности.

– Вы разрешите мне проводить вас? – спросил возникший снова возле меня Андрей.

Последние полчаса я общалась со своими прежними клубными знакомыми, выполняя еще одно Галкино приказание: людей посмотреть и себя показать. Все они были рады меня видеть, но отметили, что я выгляжу усталой и что мне следует бывать в клубе почаще, а то меня уже забывать стали. Все правильно, связи надо поддерживать, переводы обеспечивают меня хлебом насущным, но не более того. А в клубе бывают и главные редакторы журналов, и издатели, и вообще нужные люди. К сожалению, ни один из них не заинтересовался мною настолько, чтобы предложить проводить, – не в пример Андрею. Впрочем, его предложение еще ни о чем не говорит.

– А не боитесь? – скептически осведомилась я.

После смерти мужа из престижного дома в центре мне пришлось переселиться в район, деликатно именуемый «спальным», и я несколько раз уже сталкивалась с проявлениями так называемой «географической аллергии» у представителей сильного пола, случайно заинтересовавшихся моей персоной. Даже те, у кого оказывалась собственная машина, чуть ли не вслух начинали прикидывать, оправдаются ли затраты на бензин. И глядели на меня с таким сожалением, как если бы я сообщила им, что с детства больна проказой. Или что у меня одна нога протезная.

– Не знаю, о чем вы, но скорее всего не боюсь. Даже ревнивого мужа.

– Я далеко живу.

– В Волоколамске? Или в Клину?

– Нет, в Москве, но на окраине.

– Куда еще метро не протянули?

– Протянули. Но на нем надо ехать долго-долго.

– А я не тороплюсь. Впрочем, если вы возражаете…

– Наоборот. Приятно, что не нужно будет одной в темноте добираться до подъезда. Я трусиха, каких поискать.

– А зачем же тогда одна ходите?

Я только пожала плечами. Неглупый вроде бы человек, а задает такие вопросы. Потому что «потому» кончается на "у", отвечали мы в детстве. Не рассказывать же ему про Масика. Или про то, что, как выражается одна из моих подруг, «интеллигентность – это залог одиночества» и что мне не слишком-то хочется брать на себя какие-то серьезные обязательства по отношению к героям не моего романа.

– Поехали, – разрешила я. – Только не говорите, что я вас не предупреждала.

В метро особо не набеседуешься, поэтому у меня было время обдумать возможные варианты развития событий, известные мне не столько из личного опыта, сколько из художественной литературы. Вариант первый – банальный. Замерзший и уставший – ну, разумеется! – провожатый попросит разрешения выпить чашку горячего чая (кофе, какао, молока). Со всеми проистекающими последствиями. В таких случаях, говорят, необыкновенно помогает ссылка на традиционное женское недомогание.

Вариант второй – примитивный. За долгую дорогу провожатый успевает разочароваться в моей внешней привлекательности и духовной одаренности и с облегчением прощается у парадного подъезда. Тут все ясно.

Вариант третий – редкий. Провожает до подъезда и просит телефончик, после чего события могут развиваться по-разному, а я исповедую принцип, что неприятности надо переживать по мере их поступления, а не заранее.

– Я не оригинален, – оправдал мои ожидания Андрей по дороге от метро, – но если бы вы подарили мне еще несколько минут вашего времени…

– И чашку горячего чая? – не без ехидства осведомилась я.

– Ага! – не слишком интеллигентно откликнулся мой спутник. – Только не думайте, пожалуйста, что я собираюсь на вас набрасываться с поцелуями и объятиями. Терпеть не могу отказов.

– А вдруг я соглашусь? – обнаглела я. – Вдруг именно на такое времяпрепровождение я сегодня вечером и рассчитывала. Поцелуи там, объятия, то-се…

Обнаглела, похоже, от растерянности. Мужчина, читающий мысли женщины, – не столь частое явление, как это принято думать.

Андрей посмотрел на меня так, будто прикидывал, до какой степени я серьезна.

– Это вряд ли, – вынес он приговор. – Во всяком случае, не сегодня.

Я расхохоталась. Обожаю отслеживать мужскую логику: если даме теоретически ничего не угрожает, то она наверняка полезет на рожон и будет провоцировать кавалера на более активные действия. Вот это уж точно – вряд ли. Во всяком случае, со мной такой номер не пройдет.

– Уговорили, – сказала я, отсмеявшись. – Чаем я вас напою, а потом невежливо выставлю, потому что завтра у меня куча работы и я мечтаю хорошенько выспаться.

– Счастливая. А мне еще всю ночь работать…

– Кем же вы трудитесь? Если это не секрет, конечно.

Андрей бросил на меня короткий взгляд и ответил:

– Конечно, секрет.

Где бы какого психа ни носило…

## Глава 2. СЮРПРИЗ СТАРОГО ДИВАНА

Это было одной из его тщательно оберегавшихся тайн: неприязнь к людям вообще. Не к какому-то конкретному человеку или группе людей, а ко всем без исключения. Мужчины раздражали своей грубостью, тупостью и в подавляющем большинстве неряшливостью. Женщины вызывали тихое бешенство пустой болтовней, отсутствием логики, корыстностью и дурным вкусом. Он ненавидел людей, но вынужден был с ними общаться.

Сегодня, к счастью, двумя особями на этом свете станет меньше. Теми, которые больше остальных ему мешали и досаждали. До поры до времени назойливое присутствие одной из них было терпимо, хотя и напоминало порой занудный писк комара в темной комнате. Но после той истерики, которую она устроила ему из-за покупки новой курительной трубки, стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Началось все с его невинного хвастовства: трубки он коллекционировал много лет и радовался каждому новому экспонату. И вдруг она заявила:

– Ты не зарабатываешь столько, сколько тратишь, теперь я это вижу. Значит, все правда, ты живешь двойной жизнью. Имей в виду, я все расскажу отцу и, если понадобится, разведусь с тобой. Жить с нечестным человеком я не буду.

Он знал ее максимализм, знал, что слово с делом у нее не расходится никогда. Но знал и о ее романтизме, и почти детской доверчивости. И сыграл именно на этих качествах, просто чтобы выгадать время:

– Хорошо, я докажу тебе, что эта щучка меня оболгала. И почему ты ей поверила: текст же зашифрован, вы обе его не можете прочесть. Я дам тебе расшифровку, только, пожалуйста, никому! Ты же знаешь, одно время я работал в секретном отделе, но я не говорил тебе, что сотрудничество с… ну, понимаешь, с кем, продолжается. Я выдаю тебе государственную тайну, я рискую при этом не только карьерой – свободой. Но твоя любовь мне дороже. И вот ради любви, ради нашей любви, ради того, чтобы мы не стали чужими друг другу, я пойду на преступление. Давай сюда дискету, которую тебе вручили, я расшифрую ее вот тут, немедленно, и все объясню.

Он готов был сочинить все, что угодно, потому что видел по глазам: она клюнула. Слова о любви произвели нужное действие. Но ответ его просто убил:

– У меня здесь этой дискеты нет… И мне обещали подтверждение того, что ты – не тот, кем хочешь казаться.

– Хорошо, – медленно произнес он, думая, что пора кончать с ними обеими, потому что события зашли слишком далеко в невыгодном для него направлении, – хорошо, ты получишь доказательства моей невиновности. И покажешь их этой… Ну, сама знаешь кому. Только сделать это надо не дома и не на твоем рабочем компьютере, а подальше от посторонних глаз. Я слишком рискую, выдавая вам обеим государственную тайну. Мне безразлично, под каким предлогом ты ее вызовешь на встречу с тобой, можешь даже сказать ей правду. Но после того как вы получите доказательства, я хотел бы спокойно работать и знать, что никакие глупые «разоблачения» мне не грозят. Обещаешь?

Во всяком случае, он сделал все, чтобы именно так и произошло, чтобы ему ничего больше не грозило. Заманил их в подходящую для его целей и соответственно оборудованную комнату в учреждении, куда простой смертный без пропуска ни за что не пройдет. Простой смертный – но не он. Временный пропуск ему выписывали туда один-единственный раз, но если имеется компьютер, принтер и ксерокс, причем цветной, проблемы не возникает. А у него все это было, причем дома. При желании он мог бы изготовить постоянный пропуск в Белый дом или в Кремль, но там ему делать нечего. Сегодня же ему понадобился даже не пропуск, а табличка на «крокодильчике» и кое-какая маскировка в одежде. Контактные линзы вместо обычных очков, парик и накладные усы. Столкнись он в здании с каким-нибудь знакомым, его все равно не узнают.

Все оказалось легче легкого: он спрятался в нише коридора и дождался, когда обе его будущие жертвы войдут в комнату. Потом подошел к двери и некоторое время прислушивался: разговор нормальный, не агрессивный, значит, все идет по плану, накладок быть не должно. Знакомый звук включенного компьютера, рулада заработавшего монитора. Еще несколько минут и…

Он беззвучно повернул запор в двери комнаты, заблокировав ее снаружи. И столь же бесшумно, сколь быстро пошел к грузовому лифту, чтобы спуститься на нижний этаж к выходу. Он не слышал, да и не желал слышать ни приглушенных криков, ни стука в запертую дверь, около которой недавно стоял. И знал, что больше никто вообще ничего не услышит: не зря столько времени было потрачено именно на выбор помещения.

Чувства жалости в нем не возникла ни на секунду. Будь его воля, он просто удушил бы их или отравил, но коль скоро возникла такая удачная со всех точек зрения возможность избавиться сразу от двух раздражителей… Он и на этот раз победит, сомнений быть не может.

А победителей, как известно, не судят.


В квартире, разумеется, царил «маленький раскардаш». Но я решила этим пренебречь. Главное, чтобы по креслам и диванам не валялось нижнее белье, а постель была более или менее аккуратно застелена. На письменном столе у меня всегда творческий беспорядок, в просторечии бардак, а пыль я вытираю только когда кто-нибудь из наиболее остроумных гостей пишет на экране телевизора «Наташка-неряшка». О том, что творится под тахтой и шкафами, лучше не думать. Да я и не думаю… почти.

Нет, я вовсе не патологическая неряха. Прежде меня можно было упрекнуть скорее в маниакальной чистоплотности: я искренне считала, что по субботам нужно натирать полы и протирать все стекла в квартире, а малейшее пятнышко на плите или сантехническом оборудовании уничтожалось мною мгновенно и ожесточенно – как классовый враг. Но после смерти мужа и вынужденного переезда меня словно подменили, к тому же новую квартиру я тихо ненавидела и никак не желала признать ее родным домом. За год так и не привыкла к этой однокомнатной спичечной коробке. И не хотела привыкать.

Телец по знаку Зодиака, я всегда была слегка помешана на жилье, его комфортности, уюте. Вещи в дом подбирала крайне придирчиво, ориентируясь не столько на цену, сколько на прочность и элегантность. Ну и на цвет, конечно: красный и синий исключались в принципе, а вот краски земли, зелени и даже желто-оранжевая гамма осеннего леса были просто необходимы для душевного равновесия, как и живые цветы в вазе. Пусть три ромашки – но настоящие. А уж если появлялись розы, это становилось настоящим праздником. Попадавшие в мою прежнюю квартиру всегда говорили, что у нее есть душа – и не ошибались, потому что в ее убранство я действительно вложила душу.

А в этой… Она мне была неинтересна. На ремонт, даже косметический, не было прежде всего сил, а уже потом денег. Обставила я ее тем, что осталось после разгрома прежней квартиры, то есть тем, что не могло быть продано или без чего просто нельзя было обойтись. Тахта, письменный стол, гардероб, два разрозненных кресла и стеллажи с книгами. Телевизор стоял на кухонной тумбочке, причем так, что смотреть его было неудобно отовсюду. Занавески висели на оставшейся от прежних хозяев «струне» и ни красоты, ни гармонии в интерьер не вносили. И даже та часть квартиры, что могла бы стать ее украшением – огромная застекленная лоджия, с утра до вечера залитая солнцем, – превратилась в свалку, где и к окнам-то подойти было невозможно из-за громоздящихся тут и там коробок, свертков, так и не распакованных ящиков со всякой утварью, и так далее, и тому подобное.

Впрочем, Андрей оказался достаточно воспитанным человеком и ограничился замечанием насчет того, что у меня очень уютно. Пусть лицемерие останется на его совести, хотя после столичного метрополитена и особенно стандартно-загаженного подъезда «хрущобы» мои апартаменты могут показаться вполне даже пристойными. По контрасту, так сказать.

Я пошла на кухню заваривать чай, а гостю предложила пару минут поскучать без меня. А поскольку в прокуренной комнате можно было повесить топор средней величины, открыла дверь на лоджию – проветрить. Но скучать не пришлось никому. Ровно через минуту Андрей возник в дверях кухни.

– Наташа, можно вас на минуту?

«За минуту не успеете», – вертелась у меня на языке старая-престарая, еще студенческая хохма, но я взглянула в лицо своего нового знакомого – и мне почему-то расхотелось шутить. С таким лицом, наверное, хорошо работать распорядителем в крематории: сосредоточенно-отрешенное, мрачно-деловитое. Скажем так: не располагающее к улыбкам и веселью. Впрочем, возможно, он именно в ритуальном агентстве и работает, если не церемониймейстером, так хранителем праха.

– Что случилось?

– Не знаю. Пойдемте в комнату… пожалуйста.

Я и пошла – как баран на бойню. Или овца. Загипнотизированная, замечу, овца, потому что взгляд моего гостя подействовал на меня прямо-таки магнетически и мне в голову не пришло поступить как-то иначе. И откуда я взяла, что у него ласковые глаза? Во взгляде кобры и то, должно быть, больше нежности. К тому же я – что уж там греха таить – немного испугалась. Но в комнате ничего экстраординарного не происходило. Андрей кивнул в сторону двери на лоджию и спросил:

– Что вы там храните?

Я пожала плечами. Если честно, мне самой это было невдомек. А признаваться в том, что устроила там гибрид чулана с помойкой, как-то не хотелось.

– Да так, неразобранное… не очень нужное… Все руки не доходят да и сил нет: после переезда неважно себя чувствую. А почему вы спрашиваете?

Андрей протянул руку в направлении лоджии, и в руке у него что-то запищало. Сначала мне показалось, что в комнату залетел средних размеров комар, но потом дошло, что писк какой-то неживой.

– На лоджии-то у вас источник радиации, – скучным голосом сообщил мой гость. – Фонит что-то. Слышите, дозиметр сигналит. Я подошел к двери, а он как запищит.

– Вы что, постоянно ходите с дозиметром? – светски-учтиво осведомилась я. – Следите за чистотой окружающей среды?

Я несла очевидную чушь, но лишь потому, что никак не могла собраться с мыслями и определить свои ощущения. Сказать, что я растерялась, – значит ничего не сказать. На ночь глядя впустила в дом незнакомого, в общем-то, мужика, похоже, не без странностей… Но радиоактивная лоджия – это уже было что-то из области фантастики, причем вряд ли научной.

– Я достаточно часто хожу с дозиметром, – все тем же скучным голосом отреагировал Андрей. – И, как видите, не всегда зря. Разрешите я попробую установить причину этого… фона.

– Попробуйте, – согласилась я, уже совершенно ошалев.

– У вас есть резиновые перчатки?

С таким же успехом он мог попросить у меня пожарную каску. Или бронежилет. Зачем, во имя всего святого, мне могут понадобиться резиновые перчатки? Да, элегантные женщины всю домашнюю работу делают только в них, но я давно уже не элегантная, если вообще женщина.

Андрей, видимо, понял, что задал бестактный вопрос, поэтому лишь вздохнул и достал из кармана нечто, оказавшееся тонкими и прозрачными пластиковыми перчатками. Не человек, а ходячая санитарно-эпидемиологическая станция: сначала дозиметр, потом перчатки. Интересно, что будет следующим номером? Баллончик с дезинфицирующей жидкостью? Или шприц с сывороткой против бешенства?

– Простите, – обратилась ко мне «санэпидстанция», – здесь довольно темно. Может быть, настольная лампа?..

Пять минут спустя, держа на весу оную лампу, я тупо наблюдала, как мой гость обыскивает лоджию, делая дозиметром какие-то круги и ломаные линии. Жужжание то затихало, то усиливалось, пока наконец не обнаружился квадрат, где звук был почти стабильным. Источник его, судя по всему, находился в стоящем на лоджии старом диване, о котором я почти забыла. Почти…

– Давно у вас этот… экспонат?

Экспонат действительно был тот еще. Образец мебельного дизайна середины шестидесятых годов, не приобретший со временем ни благородного изыска старины, ни хотя бы очарования примитива да еще год простоявший на неотапливаемой лоджии, диван мог впечатлить любого человека, даже со здоровой нервной системой. Почему-то сей одр был очень дорог моему покойному мужу. Единственная вещь, с которой он не пожелал расстаться, когда мы, сделав ремонт в нашей с ним квартире, обставили ее практически заново.

То есть квартира была моего мужа, меня он туда прописал только после свадьбы, но я как-то сразу почувствовала себя дома. Возможно, потому, что у меня впервые в жизни была там своя собственная отдельная комната, где я и работала, и спала. Муж не менее счастливо и независимо существовал в другой комнате и основное время проводил на этом самом диване в горизонтальном положении. Днем. Ночью же, наоборот, садился к письменному столу и писал. Не стану обременять читателя неудобоваримыми терминами, скажу только, что мой супруг был доктором философских наук и что его тексты я так и не научилась понимать, несмотря на проведенную им среди меня лекционно-образовательную работу.

– Этот диван? – тупо переспросила я. – Он не мой, а… В общем, муж купил его лет тридцать с лишним назад. Мы тогда еще… То есть я тогда еще в школу ходила… А в чем дело?

На кухне заливался свисток чайника, автоответчик через определенные интервалы подавал сигнал о том, что на нем имеются сообщения, а я стояла и бездумно наблюдала за тем, как мой новый знакомый вполне профессионально обыскивает теперь уже любимый диван мужа. И продолжала пребывать в том же подобии транса, когда Андрей извлек из-под валика в изголовье какую-то небольшую металлическую штучку. Дозиметр при этом просто взбесился.

– Чистый пакет и фольгу, если есть, – не то попросил, не то скомандовал Андрей.

– Что это? – прошелестела я.

– Еще не знаю. Чистый пакет и фольгу, Наташа, пожалуйста.

Волшебное слово подействовало, я принесла из кухни требуемое, потом на совершенном автопилоте пошла заваривать чай, оставила это занятие на середине, вернулась в комнату и уставилась на Андрея, который тщательно упаковывал свою находку, ожидая хоть каких-то пояснений. Но, судя по всему, это он собирался что-то услышать от меня, поскольку молчание затянулось.

– Что делать? – наконец спросила я. – Звонить в милицию? Или на эту, как ее там, санэпидстанцию? Я как-то раньше никогда…

– Вы сознательно хранили диван на лоджии?

Я покачала головой:

– Господь с вами, конечно же, нет. Это чудище давно надо было выбросить, да как-то руки не доходили. Я вообще не собиралась везти его с собой, да так уж получилось…

Получилось действительно случайно. Как раз накануне переезда меня одолела элементарная жадность, и я решила, что уж новенький югославский смеситель нипочем не оставлю. Хватит с них и старого, снятого во время ремонта и с тех пор мирно лежащего на антресолях. Помогавший мне при переезде Володя добросовестно перекрыл вентиль в распределительном шкафу и смеситель снял. Но тут водопровод, не знавший капитального ремонта со времени постройки дома – то есть с 1910 года, – не выдержал очередного насилия. Вентиль сорвало, кипяток хлынул из открытой трубы в ванной, мгновенно залил коридор и кухню, стал просачиваться в комнаты. Грузчики уже носили мебель, мне было не до них. Дежурившая внизу Марина решила, что я передумала оставлять диван в квартире и решила забрать его с собой. И когда он оказался на новом месте моего жительства, грузчики соглашались стащить его обратно вниз лишь за отдельную плату. С большим трудом я уговорила их запихнуть злополучную бандуру на лоджию до лучших времен. Но они пока не наступили.

– Так получилось, – повторяла я, с трудом вернувшись из прошлого в настоящее. – И потом, муж с ним ни в какую не хотел расставаться.

– Вы развелись?

– Он умер. В прошлом году. Так неожиданно… почти и не болел. И вдруг буквально за месяц сгорел…

Фраза повисла в воздухе, а я осталась с открытым ртом. Всего за месяц… его родная сестра категорически запретила делать вскрытие… срочная кремация – процедура, к которой мы с мужем почему-то относились с омерзением, но сестра настояла… Да ну, бред, издержки профессии. Буйная фантазия. Бокал шампанского, наконец.

Андрей внимательно наблюдал за мной.

– Наташа, я не специалист, но похоже, что – капсула с радиоактивным веществом. Штука, в общем-то, далеко не безобидная. У меня есть друг в… ну, скажем, в органах. Хотите, я ему позвоню, посоветуемся. Ситуация, прямо скажу, непростая. Я лично советы давать не берусь, да и примете ли вы их от малознакомого человека?

– Выбор у меня не слишком велик, – вздохнула я. – Среди моих знакомых нет никого из органов, да и вообще из тех, кто хоть что-то понимает в этих делах. Сплошь гуманитарии, да еще со странностями… Впрочем…

– Впрочем – что?

Я вдруг подумала, что Масик мог бы и помочь. Со стороны виднее. Но как подумала, так и раздумала. Для того чтобы все ему объяснить, потребуется не меньше полугода. Да и что, собственно, я о нем знаю? Только то, что он живет с мамой и обожает телесериалы, причем знаю это исключительно с его слов. Ну, и его планы относительно семейной жизни. Фактической информации – ноль целых фиг десятых, не считая номера его телефона, по которому я ни разу не звонила. Так что втягивать его в дела такого сорта – не слишком удачная идея.

– Ничего, – буркнула я. – Поток сознания. Позвоните, конечно, если это удобно. Время-то уже двенадцатый час, между прочим. И живу я не на Тверской…

– У вас, Наташа, бзик на географической почве. Удобно. И потом, не могу же я вас оставить с этой штукой в квартире. Это опасно, в конце концов.

– Но до сих пор…

– До сих пор ее хоть как-то закрывали балконная дверь, какой-то узел на диване и валик. До сих пор вы не знали о том, что живете рядом с источником радиации. Ну – звоню?

– Звоните, – махнула я рукой. – Хоть своему знакомому, хоть в Министерство по чрезвычайным ситуациям, хоть самому черту. Иначе у меня крыша окончательно поедет.

Пока Андрей набирал номер, вел какие-то переговоры и вообще действовал, я наконец довела до конца процесс заварки чая, снова про него забыла, налила себе обыкновенной воды и закурила. Первая же затяжка заставила меня мучительно раскашляться, и тут я вспомнила…

Сестра моего мужа, сидя на этом самом диване в той, навсегда утраченной мною квартире, в точности так же поперхнулась табачным дымом. Я помчалась на кухню за водой, муж кинулся в ванную к аптечке, возник небольшой переполох, но потом все успокоилось. Это был ее второй и, как выяснилось, последний визит к брату, с которым они чуть ли не десять лет даже не разговаривали. Я буквально силком заставила их помириться, мне была невыносима сама мысль о том, что, кроме меня, – особы не слишком уравновешенной – у моего милого, доброго, умного мужа больше никого на свете нет. А если со мной – не приведи бог! – что-то случится, он опять останется в обществе своих книг. С прежней супругой он не общался, сына своего не видел пятнадцать лет. Мне, сохранившей вполне приличные отношения с отцом моего собственного ребенка, все это было странно. Как это так – бывшая жена не позволяет видеться? Сын уже давно совершеннолетний, могут решить этот вопрос между собой по-мужски, если уж женщина оказалась стервой.

Ничего у меня не вышло. Помимо доброты, муж обладал еще и необыкновенным упрямством. Если его на чем-то заклинивало, настаивать было не только бесполезно, но даже и вредно. Какое-то время он терпел мои миротворческие миссии, но потом сказал мне с той мягкостью, какой обычно камуфлировал окончательное и бесповоротное решение:

– Все, малыш, перестань зря стараться. Ты права, мой сын достаточно взрослый человек, чтобы принимать самостоятельные решения. Вот пусть он и принимает. Он знает мой адрес, телефон сорок лет не менялся, захочет – встретимся. Но по его инициативе. А про мою бывшую жену, пожалуйста, больше не вспоминай. Причин много, но одну я тебе назову: для этой женщины самым главным в жизни всегда были деньги. А остальное – второстепенно. Все, тема закрыта.

И я поняла, что больше ничего не добьюсь. А вот с сестрой я его все-таки помирила, когда выяснила, что причиной их размолвки стало то, что Нина была категорически против его развода и заняла сторону бывшей жены, считая ее незаслуженно обиженной и брошенной. С моей точки зрения – обыкновенное проявление женской солидарности, не более того. Помимо всего прочего, бездетная Нина, по словам моего мужа, души не чаяла в его сыне, своем племяннике, и беспокоилась о том, что психика ребенка окажется непоправимо травмированной разводом родителей.

Мне удалось убедить мужа сделать первый шаг к примирению и позвонить сестре. Как выяснилось, она тоже несколько тяготилась ссорой с единственным братом, да и любопытно было, наверное, посмотреть на его молодую жену, то есть на меня.

К первому визиту новообретенных родственников я готовилась очень тщательно, зная от мужа, что сестра его – прекрасная хозяйка. Я вылизала квартиру до зеркального блеска, напекла пирогов, приготовила всякие хитрые закуски и даже сотворила какой-то экзотический салат по Галкиному рецепту, который моя подруга, слегка сдвинутая на почве кулинарных изысков, привезла из очередной заграничной командировки в азиатскую страну. Необходимые ингредиенты для этого блюда мне пришлось искать несколько дней. В общем, расстаралась по полной программе.

Нина приехала со своим мужем Игорем. Когда раздался звонок в дверь, я радостно побежала открывать, заранее настраиваясь на теплую, родственную встречу, но при виде гостей как будто споткнулась на полном ходу. Впереди стояла женщина, удивительно похожая на моего мужа, но так, как может быть похожа на оригинал злая карикатура. Те же черты лица, очень далекие от эталона красоты, но если у Валерия все это компенсировалось необыкновенной одухотворенностью, то здесь в каждой черточке сквозила какая-то сухая злоба. Узкие, плотно сжатые губы, маленькие глазки буравили почти насквозь. Ростом она не вышла и к тому же, в отличие от худого Валерия, была не то чтобы толста, но как-то кряжиста, широка в кости, отчего казалась еще меньше. Черные как смоль волосы (крашеные, что ли?) были скручены на затылке не узлом, а каким-то кукишем. Она прочно стояла на земле обеими ногами, обутыми в огромные туфли без каблуков. А завершало портрет платье, явно дорогое, но такого кричаще-люминесцентного цвета, что у меня заломило глаза. Таких нарядов я ни в магазинах, ни даже на рынках никогда не видела.

Из-за плеча супруги выглядывал человечек, кажется, даже ниже ее ростом, с острой крысиной мордочкой и бегающими глазками. Ничего себе родственнички, подумала я, но быстро справилась с собой и стала изо всех сил изображать радость от встречи. И все равно мне время от времени становилось не по себе, когда меня ощупывал тяжелый и недобрый взгляд Нины. Кулинарные изыски мои она не оценила, пробормотав что-то про раздельное или разумное питание, пила только воду. Зато Игорь, похоже, не ел перед этим визитом недели две: уплетал за обе щеки так, что только уши шевелились, наплевав на явное неодобрение жены.

Хотя я и не смогла очаровать новых родственников, но у нас тем не менее состоялся тихий и приличный семейный вечер, вспомнили покойных родителей, порадовались тому, что у Валерия, моего супруга, наконец-то все в порядке. Даже запущенная трехкомнатная квартира приведена в пристойный вид, какого не имела, наверное, лет тридцать, если не больше. Старый надежный дом на Пречистенке – квартира стоит целое состояние, по нынешним-то временам. Ремонт мы сделали простенький, какие уж там евровыкрутасы, но побеленные потолки больше не давили на голову и психику, а взметнулись на положенные им при постройке три с половиной метра, светлые обои радовали глаз, отциклеванные и покрытые лаком полы позволяли радостно бегать по квартире босиком. Недовольны ремонтом были только тараканы, которые в знак протеста квартиру покинули. Хотелось верить – навсегда.

– Ты ее хоть приватизировал, квартиру-то? – поинтересовалась Нина. – При твоей рассеянности мог и забыть.

– Приватизировал, приватизировал, – успокоила я ее. – Еще до того, как меня сюда прописали. Так что все в порядке.

– А твой сын тоже здесь прописан, Наташа?

– Нет, зачем? Он прописан там, где мы жили. Да и вообще Валера помог отправить его учиться в Америку. Глядишь, человеком станет.

– Что значит – станет? – возмутился Валерий. – У мальчика несомненные способности к биологии, он добился там именной стипендии, а это мало кому удается. Он уже стал самостоятельным человеком, я, во всяком случае, спокоен за твоего сына.

– Твой сын, между прочим, тоже учится в Америке, – заметила Нина, обращаясь к брату и напирая на местоимение «твой». – Так вы с ним и не увиделись. Между прочим, это довольно дорогое удовольствие – учить детей за границей. Не думала, что за философию столько платят.

Валерий пожал плечами:

– Я не платил ни копейки – к счастью, у меня масса коллег по всему миру, они с удовольствием помогли мне. Связи – это тоже своего рода капитал. А насчет моего сына… так я, Нина, уже привык. Да и теперь поздно. У меня Наташа и жена, и ребенок по совместительству.

– Это как? – хором спросили Нина и ее муж.

– Да она совершенно не приспособлена к жизни, – пояснил Валерий. – Не приглядишь – обязательно во что-нибудь вляпается или что-нибудь перепутает. Как дитя. Только и умеет хорошо переводить детективы.

Родственники переглянулись. Я благоразумно промолчала. Мой дорогой доктор наук и профессор, похоже, искренне считал, что я не от мира сего и полагаю, будто булки растут на деревьях, а кофе и чай текут из водопроводного крана. Впрочем, ему самому действительно было все равно, что есть, во что одеваться и какой мебелью и тарелками пользоваться. Гений – он и есть гений. А я, при всей моей непрактичности, умела довольно много: от выпечки пирогов до вышивки гладью. И еще быстро печатала на машинке и разбирала любой почерк, в том числе и совершенно неудобочитаемый – моего философа. Наконец, в первом браке, с отцом моего ребенка, я прекрасно справлялась со всеми так называемыми «святыми женскими обязанностями», да и с кое-какими мужскими заодно, если уж на то пошло.

В общем, все прошло почти хорошо, а главное, моя совесть была спокойна: у моего драгоценного снова появилась родня. А родственников, как известно, не выбирают. Да и, может быть, они только при первой встрече так вели себя, с непривычки, а потом переменятся.

Второй визит состоялся не скоро – где-то через полгода после первого. К себе Нина нас не приглашала, а на мои приглашения отвечала вежливым отказом, ссылаясь то на занятость по работе, то на дачные хлопоты, то на плохое самочувствие. Слава богу, хоть по телефону брат с сестрой теперь разговаривали более или менее регулярно. Наконец они снова приехали к нам в гости. Но второй визит оказался почему-то не менее натянутым и значительно более коротким. Нина раскашлялась, сидя на этом самом диване, потом они с мужем вдруг ни с того ни с сего заторопились домой, обещали созвониться…

Но снова мы встретились только тогда, когда Валерия не стало. Месяц он ел все меньше и меньше, худел, плохо спал, но ни на что не жаловался. А потом вообще перестал вставать с дивана. Участковый врач только руками развела и посоветовала госпитализировать. От этого мой муж наотрез отказался – больниц он на дух не переносил. Сказал – пройдет, весенняя депрессия, не впервые.

Не прошло. Он так и угас, чуть-чуть не дожив до своего пятидесятилетия. Вечером заснул, а утром уже не проснулся. В состоянии транса я позвонила его сестре, и первый вопрос, который она задала, поразил меня даже в том почти невменяемом состоянии, в котором я тогда находилась:

– Завещание Валерий так и не написал?

Нет, завещания Валерий не оставлял. Что было завещать-то? Библиотеку по философии? Старый, расстроенный рояль? Или мою скромную гордость – новую кухню, отделанную вагонкой и облицованную замечательной плиткой? Кухню – мечту советской домохозяйки восьмидесятых годов? Ничего не скажешь, богатое наследство!

Похоронами распоряжалась Нина, хотя платила за все я. Распоряжалась по телефону, они с мужем приехали только в крематорий, причем тогда, когда печальная церемония уже почти закончилась. По их словам, старенькая машина Игоря чуть ли не трижды ломалась по пути от их дома на шоссе Энтузиастов до крематория на Хованском кладбище. Что ж, возможно. Основную энергию сестра моего покойного мужа затратила на то, чтобы не производилось вскрытия, напирая на какие-то религиозно-этические соображения, и своего, как ни странно, добилась. Мне тогда было безразлично, от чего умер Валерий, самой жить не хотелось.

Поминки организовали сослуживцы Валерия, у него в институте. Предложение Нины отвезти меня домой и побыть со мной какое-то время я отклонила: Марина настояла, чтобы я несколько дней прожила на даче у ее родителей и сама меня туда проводила. Больше я Нину не видела, да и не стремилась, а на ее неоднократные настойчивые предложения приехать ко мне, помочь, поддержать, всегда отвечала отказом, сама не понимая почему. Наверное, потому, что она слишком напоминала бы мне о том, кого я потеряла. И не могла я забыть странного вопроса о завещании, хотя чушь же очевидная!

Как потом выяснилось – не чушь. Через несколько месяцев после смерти Валерия его первая жена внезапно материализовалась в моей жизни, заявила о том, что по закону ее сыну положена половина квартиры. Если я в состоянии выплатить стоимость своей половины – пожалуйста. Если нет…

Дело кончилось тем, что квартиру продали, а мне купили мои нынешние апартаменты. Полагаю, надули, но тогда мне было не до того, а когда я слегка пришла в себя, выяснилось, что поезд не только ушел, но и рельсы разобрали и сдали в металлолом. Можно было оспорить через суд, но это уж и вовсе не в моем характере. Тем более что сонаследники вполне откровенно дали мне понять: человек смертен, и я в этом плане – не исключение. Причем смертен, как известно, внезапно. Умереть, не достигнув сорока лет, мне не хотелось. Еще меньше хотелось умереть насильственной смертью и при загадочных обстоятельствах. Пусть правовые вопросы для меня темный лес (покажите мне человека, который, не будучи профессионалом, разбирался бы в отечественных законах, в них и юристы-то «плавают»), но напереводила я достаточно, чтобы представить себе, сколько есть способов убрать с дороги неродного. Этот опыт мы у Запада перенимаем прямо-таки стахановскими темпами…

Из омута воспоминаний меня вытащил мой гость, причем для этого ему пришлось не слишком деликатно потрясти меня за плечо.

– Мой друг сейчас приедет. Давайте все-таки выпьем чаю. На вас лица нет. Лично я дал бы вам рюмку чего-нибудь покрепче. У вас есть?

Я, как сомнамбула, полезла в шкаф и достала бутылку, оставшуюся от каких-то гостей. В ней еще оставалось грамм триста, не меньше.

– Вот, – протянула я емкость Андрею.

– Ликерное вино… Господи, спаси нас от интеллигенции! Я же сказал: покрепче.

– Уксусная эссенция подойдет? – огрызнулась я, чувствуя, что начинаю сходить с ума. – Крепче ничего нет. Простите, Андрей, я просто вспомнила…

– Что – вспомнила?

– Да о смерти мужа… О том, как меня из квартиры выжили… В общем, это неважно.

– Не уверен. Ладно, выпейте хоть вина, вас трясет. А потом постарайтесь рассказать мне, что именно вы вспомнили. Может быть…

– Вы со мной разговариваете, как следователь в американском детективе, – попыталась я занять оборонительную позицию. – Сразу скажу, я не убивала своего мужа, не ограбила ни одного банка и даже никого не навела на коллекцию антиквариата. Просто я…

– Просто вы запутались, Наташа, – очень мягко сказал Андрей. – Простите, я работаю в сугубо мужском коллективе и вообще не слишком уверенно чувствую себя с женщинами. Возможно, лезу не в свое дело, но мне хочется вам помочь…

– Почему? – выпалила я, окончательно наплевав на все приличия. – С какого перепугу вы кидаетесь мне помогать? По вашим собственным словам, вам предстояло целую ночь работать, а вы вместо этого не только никуда не торопитесь, но еще и начинаете разбираться с проблемами совершенно посторонней для вас бабы. Зачем вам это надо? Кто вы?

– Не знаю, зачем мне это надо. Я – специалист довольно узкого профиля, по странному совпадению мне иногда приходится иметь дело с радиоактивными материалами. И я категорически отказываюсь считать вас посторонней бабой: в конце концов, я у вас в гостях. Да, напросился, но у каждого мужчины свои способы начинать ухаживать за женщиной…

Приехали. Он что, считает меня абсолютной идиоткой, способной заглотнуть такую вот примитивную наживку? Возможно, я ему действительно чуть-чуть понравилась, но не до такой же степени, чтобы отказываться от своих первоначальных планов ради случайной знакомой. Принимая к тому же во внимание поздний час и дальнюю дорогу.

Резко зазвонил телефон, и я даже подскочила от неожиданности. Кто же это на ночь глядя?

– Наташа, – услышала я голос Володи, – Марина случайно не у тебя?

– А она должна быть у меня? – осторожно спросила я. – Ты же знаешь, я все забываю последнее время.

– Просто ее до сих пор нет дома, и я уже не знаю, что и думать. Она сказала, что задержится немного на работе, потом кое-что купит и приедет. И вот…

– Ты что, не знаешь? Там пожар у нее на работе.

– Какой еще пожар?

– Такой, на который пожарные приезжают. Я была в клубе, видела. Три верхних этажа полыхают, никак потушить не могут. Постой, постой, так Марина там?

Я услышала, как Володька то ли всхлипнул, то ли охнул, и тут же в трубке раздались короткие гудки. А в моей квартире – звонок в дверь. Пришел друг моего новообретенного поклонника.

Два незнакомых мужика в полночь у меня дома! Масика хватила бы кондрашка, узнай он об этом. Впрочем, такая новость вполне могла бы заставить его отказаться от сомнительной брачной авантюры. Если не сойду с ума и выживу – обязательно расскажу. Впрочем, рискованно: замучит попреками и советами, как нужно всего остерегаться и что обычно бывает на уме у всякого нормального мужчины при виде женщины. Не знаю, наверное, мне везет на ненормальных мужчин: никто из моих знакомых, как близких, так и не очень, не пытался ко мне приставать со всякими глупостями даже тогда, когда я была молода. А уж теперь-то… Да ладно, семь бед – один ответ.

Подумать только, всего лишь пару часов тому назад меня больше всего беспокоило, не слишком ли большой тарарам у меня в квартире!

## Глава 3. СНЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

Какое же это невероятное облегчение: осознать, что свободен. Свободен от необходимости считаться с привычками и намерениями совершенно, в общем-то, постороннего человека. От беспокойства, что кто-то может грубо вторгнуться в любовно созданный тобой мир и нанести непоправимый ущерб. Свободен от всего! И правильно: он, такой умный, необыкновенный и талантливый, должен быть в особенном положении. Свобода – это действительно осознанная необходимость, и уж кому-кому, а ему это известно на собственном опыте.

Как его жалели, когда он осиротел! Его собственную холодную отрешенность воспринимали как глубоко запрятанные душевные муки. Как скорбь о самых близких ему людях. А он сжимал челюсти, чтобы не выдать охватившее его чувство облегчения и восторга. Больше не придется слушать причитания матери о том, что пора бы и семьей обзавестись, а то она внуков не успеет понянчить. Внуков ей захотелось, извольте радоваться! А ему, значит, работать не для того, чтобы обеспечивать себе относительно нормальную жизнь в этой сумасшедшей стране, а для того, чтобы кормить и одевать сопливых и крикливых детенышей? И заботиться о какой-то женщине только потому, что она их мать. Никто даже мысли не может допустить, что ему не нужны ни жена, ни тем более дети. Ему и родители-то давно в тягость.

Слава богу, больше не придется терпеливо слушать бесконечные рассказы отца о фронтовом братстве, о том, каким должен быть настоящий мужчина, и прочую сентиментальную чепуху, которую нес выживший из ума старик. Что он завоевал в этой войне? Двухкомнатную квартиру в кошмарном доме на окраине города? Или право раз в год приобрести что-то недоступное другим людям: холодильник или телевизор? Добро бы импортные, а то – отечественные монстры, на которые без слез взглянуть невозможно, не то что ими пользоваться. И еще нытье о чести и совести, о том, что нужно уважать самого себя и не поступаться принципами. Один раз сказал отцу как бы в шутку: «Воробей отметил: раньше совесть была – без штанов ходил, а теперь вот две пары имею». Л орел подтверди: «Вот именно». Господи, какую лекцию пришлось выслушать!

Мало ему было того, что приходилось скрывать свои настоящие деньги от родителей. Ежемесячно он давал им достаточно скромную сумму «на хозяйство». И скрежетал зубами от необходимости изо дня в день есть «макароны по-флотски» или – верх роскоши! – котлеты с жареной картошкой, а не парное мясо со свежими овощами. С омерзением курил вонючие отечественные сигареты, а не трубку с душистым табаком. Бесился, потому что всем напиткам на свете предпочитал виски с содовой, но не мог принести в дом дорогую бутылку. И так во всем.

Но теперь уже все. Нет никого, кто мог бы помешать ему довести до конца задуманное и обеспечить себе наконец достойную жизнь, надежно защищенную от всяких посягательств извне. Все оказалось до смешного просто: надеть спецовку, в которых там какие-то придурки крышу чинят, взять в охапку рулон пенопласта и пройти мимо охранников, изображая желание показать им бирку-пропуск на груди. Конечно, охранники махнули рукой: проходи, мол, мужик, не отсвечивай, и так вы целый день туда-сюда мелькаете, надоели. Обратно железную стремянку понес, так даже помогли, чтобы турникет не испортить. Обхохочешься с этой пропускной системой.

А если будут искать, так никто посторонний в здание не проходил. И не посторонний – тоже. Потому что охранникам в голову не придет вспоминать какого-то там строителя. Три этажа полыхнуло – еще лучше, чем планировалось, перекрытия-то деревянные, дерево старое. И, кстати говоря, следы остаются только в детективах, чтобы было о чем писать. Умных преступников не задерживают.

А он вообще не преступник. Просто немного превысил необходимые пределы самообороны. Две жизни в обмен на его спокойствие – разве это много? Это вообще ничто.


Валерий сидел в кресле возле моей тахты и ждал, когда я наконец соизволю проснуться. На лице – обычное выражение терпеливой снисходительности пополам с нежностью. Мое сердце сделало резкий скачок – и забилось ровно и спокойно. Слава богу, теперь все будет хорошо.

– Ну, и что же ты вытворяешь? – спросил муж. – Сколько можно говорить, что работать нужно с умом, а главное – знать меру. Опять переутомилась, опять кричишь во сне, опять какие-то твои детективные кошмары…

Господи боже ты мой, все это, оказывается, было сном! Кошмарным, длинным, нелогичным сном. Вот он, Валерий, живой-здоровый, я по-прежнему в своей комнате в пречистенской квартире среди привычных и любимых вещей и предметов, за окном золотятся купола храма Христа Спасителя на фоне ярко-голубого весеннего неба, и меня не терзает чувство невыносимого одиночества.

– Больше не буду, – весело ответила я. – Честное пионерское. Мне приснился такой глупый сон, ты себе не представляешь…

И тут я обнаружила, что в облике моего мужа что-то изменилось. Он смотрел на меня, но у него не было глаз. Пустые глазницы под веками. И хотя он говорил, голос его звучал не в комнате, а где-то внутри меня. В моем сознании.

– Ты провинилась. Ты позволила сжечь меня, хотя знала, что я этого не хотел. Ты допустила, чтобы квартира моих родителей досталась чужим людям. Ты заслуживаешь наказания.

От ужаса у меня перехватило дыхание. Я попыталась закричать – голоса не было. Я хотела встать – но что-то тяжелое навалилось на грудь и не давало даже шевельнуться. А из стены выступило и двинулось ко мне нечто такое, что я из последних сил подняла руку, простонала и…

И обнаружила, что спала одетая в новой квартире на окраине. В комнате стояла плотная завеса табачного дыма, на столе – остатки вчерашнего чаепития, а за окном – неприветливое зимнее утро. Значит, мне ничего не приснилось. То есть приснилось, что приснилось… Тьфу, бред собачий! Впрочем, бред начался накануне поздним вечером. Друг Андрея, назвавшийся Павлом, учинил мне форменный допрос относительно обстоятельств смерти Валерия. Дважды заставил повторить, кто и когда навещал нас с мужем на той, прежней, квартире. Допытывался, были ли у Валерия или у меня враги. При чем тут мои враги, я решительно не могла понять. Во-первых, их у меня нет, мой злейший враг – это я сама (опять же по афористичному определению Валерия). А во-вторых, если бы и были, то пытались бы ускорить мою кончину, а не кого-то еще. Впрочем, еще, как говорится, не вечер.

– Как знать, – загадочно обронил Павел. – Иногда важнее не столько убить человека, сколько заставить его страдать. Как я понял, ни кончина супруга, ни вынужденный переезд удовольствия вам, мягко говоря, не доставили…

Очень остроумно! Глядя на Павла, подтянутого, спортивного вида мужчину лет сорока пяти – пятидесяти, с холодными серыми глазами, трудно было заподозрить в нем завзятого шутника. Скорее наоборот. Хотя внешность слишком часто бывает обманчивой.

– Мне – нет, не доставили, – сухо ответила я. – Но есть такие личности, называются мазохистами, которым подобные приключения доставили бы просто искреннее наслаждение. Вдруг я скрытая мазохистка? Или, как вариант, неунывающая вдова – помните, был такой проходной персонаж у Булгакова?

Но оба моих гостя явно не были расположены к дискуссиям на литературные темы.

– За сколько вы продали вашу прежнюю квартиру? – внес свою лепту Андрей. – Вы ведь имели право на половину. А сколько получили?

Я пожала плечами:

– Получила вот эту квартиру. Какие-то бумаги, конечно, подписывала, но цифр не помню, хоть убейте. Да в любом случае там стояла государственная цена – в рублях. Но не больше восьмидесяти миллионов старыми, уверена. У меня были большие расходы на похороны, я влезла в долги, пришлось кое-что продать. Да и на переезд понадобились деньги. Впрочем, я в любом случае не могла бы перевезти сюда всю обстановку целиком. Три комнаты – это в три раза больше чем одна. Опять пришлось продавать. А у меня с математикой отношения, мягко говоря, сложные.

– А с другими наследниками вы общались?

– Только по телефону. Позвонила мадам, первая супруга моего мужа, и обозначила, так сказать, ситуацию. Спасибо ей за это, кстати. Я настолько умная, что даже не подумала о том, что нужно вступать в какие-то там права. Наследство! Я же совок – прописана в квартире, значит, все в порядке. А времена меняются…

– А как же вы оформляли все дела?

– Через посредника. Мадам нашла какую-то риэлтерскую фирму. Покупатель – кстати, тоже ее находка – появился почти мгновенно, как будто она его в кармане держала, и квартиру смотрел для проформы – одним глазом, чуть ли не на бегу. Наверняка меня одурачили, но, как говорил мой муж, лучше все потерять, чем сожалеть об утраченном. И уж точно – лучше жить на окраине, чем умереть в центре при загадочных обстоятельствах.

– То есть? – в один голос спросили Андрей и Павел.

Я конспективно изложила мои квартирные страсти. Друзья переглянулись, как мне показалось, с пониманием. И еще с каким-то непонятным для меня выражением.

– Так, значит, ни бывшая жена, ни сын в вашей квартире не появлялись? – продолжал меня пытать Павел.

– Нет. Абсолютно в этом уверена. Так что они капсулу точно не подсовывали, если вы это имеете в виду.

– Так быстро схватываете суть – и позволили обвести себя вокруг пальца.

– Я перевожу детективную литературу. Поэтому в мотивах преступлений вполне способна – хотя бы теоретически – разобраться, тем более что природа человеческая везде одинакова. А вот в российских законах…

Павел заметил, что надо бы установить, откуда взялась эта капсула. Отследить ее происхождение. Этим он займется, не сам, конечно, а попросит, кого надо. И вообще, если я ему доверяю, он мог бы все контакты с органами защиты правопорядка взять на себя, а меня просто держать в курсе событий. Так ему представляется наиболее разумно. Переведя для себя его предложение на язык родных осин, я подумала, что держать он меня, может быть, и будет, только не в курсе, а за болвана в преферансе. Чего я терпеть не могу.

– Почему? – задала я вопрос, уже адресованный Андрею какое-то время тому назад. – Почему вы вдруг взялись меня опекать? Зачем вам эта дырка в голове? Андрей мне объяснил, что у него, оказывается, такая манера ухаживать. Слабенькая, но версия. А вам-то, Павел, за каким чертом понадобилось в это ввязываться? Друг попросил? Великая мужская дружба – и место в лодке готовы уступить, и круг спасательный, и помочь за женщиной приволокнуться.

– А вам, Наташа, палец в рот не клади, – усмехнулся Павел. – Все возможные версии вы только что изложили, так что остается одно – сказать правду. Я по роду своей работы расследую всякие необычные происшествия. Капсула с радиоактивным веществом – это не кухонный нож и даже не пистолет, который теперь можно купить чуть ли не на любой толкучке. Если украли одну – могут украсть несколько. А куда их потом определят – неизвестно. Государство у нас сейчас хоть и полуразвалившееся, но какую-никакую безопасность ему надо обеспечивать. Вы согласны?

– «И какой-то референт, что из органов», – раздумчиво процитировала я кстати подвернувшуюся фразу из песни то ли Галича, то ли Высоцкого. – Только такого развлечения в моей жизни и не хватало… Но, похоже, выбор у меня невелик, если вообще существует. Только вы мне какой-никакой документик покажите. Понимаю, что их люди делают, но…

Документ мне Павел показал. Оптимизма мне это не добавило, но хоть какое-то успокоение в мятущуюся душу внесло. Подполковник ФСБ, в девичестве – КГБ, организации, к которой я с детства испытывала уважение, связанное со страхом. Как и большинство моих соотечественников, впрочем. Хотя и неизвестно, насколько компетентны нынешние органы: если верить тому, что пишут в газетах, то они уже давно – филиал ЦРУ, точнее, что-то вроде отдела информации. Американцы спрашивают – наши отвечают, простенько и со вкусом, не нужно тратиться на разветвленную шпионскую сеть, систему хитрых тайников и прочие прелести, о которых я так много читала. И все-таки помочь-то мне этот подполковник, глядишь, и сможет. Его заведение обязано быть в курсе любых секретов и загадок…

И тут я вспомнила о Володькином звонке и о том, что его жена и моя подруга Марина куда-то подевалась. Не дай бог попала в переплет с этим пожаром. Попробую-ка воспользоваться случаем и хоть какой-то толк извлечь из этого бреда.

– А скажите, вы не могли бы мне помочь узнать одну вещь? Мне перед самым вашим приходом звонил приятель, у него жена домой не вернулась с работы. Она в Морфлоте работает, где пожар сегодня…

Показалось мне или нет, но мужчины снова переглянулись.

– Попробую помочь, если разрешите воспользоваться вашим телефоном, – сказал Павел. – Кстати, отключите сигнал автоответчика, если можно, даже мне на нервы действует.

Я настолько ошалела от всех последних событий, что назойливый писк аппарата уже не воспринимала. Чисто машинально нажала на кнопку прослушивания – по-другому эту штуковину не заткнешь. Автоответчик сообщил, что поступили два сообщения.

«Натуля, это я, твой ненаглядный. Как я рад слышать твой неподражаемый, дивный голос. Я уже пришел домой, покушал, теперь буду отдыхать. Если вернешься рано – позвони. Твой любимый Лешенька».

Голос Масика вызывал только одну ассоциацию: блюдце с медом, густо посыпанным сверху сахарным песком. И почему большинство женщин с ума сходит по тенорам? Не понимаю. Без тебя бы мне, любимый мой…

«Наташка, где тебя носит? Позвоню еще перед выходом, хочу заглянуть к тебе. Я еще на работе, сейчас встречусь с Ларисой. Не падай в обморок, все нормально. Просто мне потом надо будет посоветоваться насчет той дискеты. Ну, чао!»

Марина, как всегда, не представилась, но ее голос я прекрасно знала. Звонила она один раз, больше никаких записей не было. По времени выходило, что было это тогда, когда я ехала в клуб. И именно в это время, судя по всему, полыхнуло здание Морфлота. Интересно получается. То есть не столько интересно, сколько страшно.

По-видимому, я опять не уследила за мимикой, потому что оба моих гостя спросили чуть ли не в унисон:

– Что случилось?

– Не знаю, – абсолютно честно ответила я. – Это та самая подруга, из Морфлота. Похоже, она собиралась приехать, но даже не перезвонила. И домой не пришла.

– А о какой дискете шла речь? – спросил Андрей.

– Вы же слышали, она не сказала, – пожала я плечами.

Если о дискете не должен знать родной муж Марины, то с какой стати мне информировать о ней совершенно постороннего мужика? Тем более что дискета не имеет никакого отношения ни к пожару, ни к капсуле в диване.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru