Андрей Посняков
Из варяг в хазары

Глава 1
ГАДАНИЕ В ПЕРУНОВОМ КАПИЩЕ

Март 862 г. Приднепровье

Простер на нас крыла владыка бездны —

Да, он велик!

Мы знаем, что стенанья бесполезны,

До смерти – миг.

Гертруд фон Ле Форт. «Лишенные отчизны»

Еще стояла весна, совсем ранняя, смурная, с морозной ночной прохладцей и изливающимися мелким холодным дождем хмурыми дневными облаками, неповоротливыми, как застоявшиеся в стойле коровы. Лишь иногда сквозь серую пелену облаков проглядывало солнце. Отражалось на миг в освобождавшейся ото льда реке и, пробежав по черным ноздреватым сугробам, исчезало в сумрачной лесной чаще, обжигая напоследок черные вершины елей золотым весенним пожаром. Нечасты были погожие дни, нечасты, – вторую весну подряд этак вот дождило, словно чем-то не угодили люди светлой матери Мокоши и Даждьбогу – сверкающему солнечному божеству, что прятало свой лик за серой пеленой облаков, как красавица-скромница прячет глаза за прядями спущенных на самый лоб волос. И не сказать, чтоб мало жертвовали богам, – губы всех идолов в славном городе Киеве не успевали высохнуть от крови. Тем не менее Даждьбог гневался и явно не торопил весну. Может быть, завидовал Перуну – грозному богу грома? Тому-то приносили не только петухов да коней, но, бывало, и человека. Да, невесело начинался год, не солнечно как-то, угрюмо. Не баловал солнышком март-протальник, хмурились крестьяне-оратаи, пробуя пястью землю, известно ведь: с марта пролетье, весна начинается, а ежели раненько протальник веснянку затягивает, то и всё лето тепла не видать. Вернее, будет тепло, как не быть, никуда не денется, да ненадежное это тепло – сегодня солнце, а завтра, гляди, дожди зарядят, как бы и урожай не сгубили, бывали в иные лета случаи...

В густом лесу по правому берегу реки было тихо и сумрачно. Привычно хмурилось низкое небо, и слежавшийся за зиму снег холодил ноги. Трое, судя по внешнему виду, знатных воинов – ярко-алые плащи, шитые серебром, кольчуги, мечи у пояса, – привязав коней у дороги, углубились в лес. Следом за воинами шли еще четверо в онучах да пестрядных кафтанишках, кой-где и заштопанных, – слуги-челядины. Идущий впереди молодой воин – рыжеватый, длинноносый, бледный – то и дело оборачивался, останавливаясь, и подгонял отстающих слуг бранным нехорошим словом. Челядины со страхом кланялись да поспешали, насколько могли. Ух и страшен же был взгляд длинноносого! Черный, пронзительный, словно бы не людской, а из какого-то другого мира, мира колдунов и злобных оборотней. Ох, упаси Рожаницы от такого взгляда! Двое других воинов были немногим лучше: длинный светловолосый варяг с вислыми усами и жиденькой бороденкой да хитроватый жукоглазый парень – тощий, чернявый, с круглым, как бубен, лицом. Оба – тоже в кольчугах, с мечами, правда, плащи не такие богатые, как у первого: у варяга – из простой шерсти плащик, коричневой корой дуба крашенный, а у чернявого – так вообще черникой, вон и выцвел уже кое-где.

– А корзно-то у Истомы неважно! – оглянувшись, скептически шепнул один из слуг – светлобородый парень лет двадцати на вид – идущему позади пожилому. Тот нахмурился – не дело челядина господ обсуждать, тем более таких знатных.

– Помолчи-ка лучше, Найден, не то как бы нам худо не было, – покосившись на воинов, боязливо поежился он. И тут же льстиво улыбнулся, увидев, как оглянулся предводитель.

– Хватит болтать! – сказал, словно ворон прокаркал, тот. – Прибавьте-ка лучше шагу.

Хорошо ему говорить: в толстых сапогах-чулках лошадиной кожи никакой снег не страшен, ни сугробы, ни болота, ни ручьи талые. А тут попробуй-ка – онучи-то давно уж все вымокли, идешь – хлюпаешь, ноженьки мерзнут, всё равно как босой.

– А зачем мы туда идем, дядько Найден? – догнав парня, шепотом поинтересовался замыкавший процессию светлоокий отрок.

– Ишь ты – «дядько»! – усмехнулся, услыхав, пожилой. Найден-то, оказывается, уже «дядькой» стал, надо же, а ведь еще и маткино молоко на губах едва-едва обсохло. Тоже еще – «дядько», смех один.

Пожилой презрительно сплюнул в снег.

– Незнамо зачем идем, Важен. – Найден пожал плечами. – То господам ведомо.

– Вот-вот, – обернулся пожилой. – А вам про то и ведать не надобно. Пошевеливайтесь-ка лучше, не то живо кнута отведаете!

При слове «кнут» Важен передернул плечами. Кнута не хотелось, и он, перепрыгивая через истекающие ручьями сугробы, поспешно догнал пожилого.

А Найден вдруг погрузился в думы, разбуженные вопросами отрока. И в самом деле, куда идут они, на ночь глядя? Вроде бы где-то здесь, в этих местах, рос священный дуб, любимое дерево громовержца Перуна. Может, туда? Тогда понятно. Видно, решили попросить у Громовержца совета или заручиться поддержкой в каком-нибудь важном деле, так многие делали. А что на ночь глядя, да в протальник, в самую неудобь, так и это ясно – бывают такие дела, что отложенья не терпят. Всё правильно. Прояснив ситуацию сам себе, Найден повеселел, и обступившие со всех сторон раскидистые темно-зеленые ели уже не казались ему такими уж мрачными. Да, ясно, здесь где-то недалеко старинное Перуново капище, а раз капище, значит, и волхвы там рядом живут, стало быть, не в лесу ночевать придется, а в какой-никакой хижине. Впрочем, и в лесу не так уж страшно – не зима, чай. Запалил костер побольше, да сиди грейся. Вон у воев и луки имеются, ужо подстрелят дичину, да на костер, – ух и вкусно! Найден сглотнул слюну. Скорей бы...

Серое небо быстро темнело, еще немного – и вообще ничего под ногами видно не будет. Как тогда идти?

Неожиданно впереди посветлело. Ели расступились, раздвинулись, и глазам утомленных путников предстала обширная поляна с росшим посереди нее раскидистым вековым дубом. Позади дуба, на темном фоне леса, угадывались приземистые бревенчатые строения, крытые еловыми лапами, а еще дальше – колодец. Однако навстречу путникам никто не вышел – может быть, волхвы здесь жили только летом, когда проплывающие мимо по реке рыбаки и купцы не забывали приносить божествам обильные жертвы, а может, кудесники ушли куда-нибудь вот именно сегодня по каким-нибудь своим неотложным делам. Не было вокруг никого, один дуб скалился на проходящих мимо людей вросшими в кору кабаньими челюстями.

– Пришли, – догадался Найден.

Длинноносый с варягом скрылись в строении, а тощий жукоглазый Истома тут же принялся распоряжаться слугами. Пожилой с отроком отправились по дрова, а Найден был послан к колодцу – посмотреть, оттаяла ли вода. Вода, конечно же, еще не оттаяла, хотя и журчала под наледью – родник всё-таки, да и не зима – конец протальника-марта. Испросив у Истомы топор, Найден азартно принялся отбивать наледь. К ночи похолодало, и светлая борода его от дыхания быстро покрылась инеем, но парень не замечал этого, предвкушая близившийся ночлег и пищу. Те же чувства, похоже, овладели и остальными слугами – те рубили дрова, да так, что треск стоял по всему лесу. Махнув крыльями, улетела прочь какая-то большая птица. На дубовых ветках загалдели грачи.

«Грач на горе – весна на дворе», – вспомнил Найден и улыбнулся. Сняв нагольный полушубок, бросил в снег, нагнулся над колодезью и, протянув руки к освобожденному роднику, с наслаждением напился чистой холодной водицы. Пожилой – звали его дядька Поздей – с Баженом-отроком споро разожгли костер. Истома подошел к Найдену, протянул лук с тремя стрелами:

– Запромыслишь тетерева?

– Знамо, – радостно кивнул парень. Еще бы не запромыслить, не всё время в челядинах был, приходилось и охотничать. Подхватил лук-стрелы, да в лес. Не в самую чащу, а тут, близ поляны, только с другой стороны – уж больно там для тетеревов место удобное, ну не может такого быть, чтоб... Ага! Ну вот... есть один! Вылетел прям из сугроба, угнездился на ветке... Тут Найден его аккуратненько стрелою и сбил, не дожидаясь, покуда совсем стемнеет. Знатный тетерев попался, увесистый. Другого, правда, уж и не пришлось – стемнело. Направившись было к капищу, Найден остановился и, воровато оглянувшись, быстро сунул в снег оставшиеся стрелы. Так, на всякий случай. Вдруг пригодятся? Заприметив место, пошел себе к кострищу, насвистывая. Эх, и жарило – хороший костер разложили Поздей с Баженом.

– Все стрелы истратил? – поглядев на тетерева, недоверчиво осведомился Истома.

– Все как есть, чтоб меня Род забрал, – поклялся Найден, глядя на Истому веселыми, чистыми, как родниковые льдинки, глазами. – Увертливый попался. Да и темновато уже...

– Ладно, – махнул рукой Истома и, отдав тетерева Поздею, отправился в избу.

Найден проводил его взглядом и усмехнулся. Не нравился ему этот Истома. Слишком уж хитер, пронырлив. Да и хлипкий он какой-то, низкорослый, гадливый, недаром прозвали – Истома Мозгляк.

Найден украдкой потрогал оберег под рубахой. Разве ж без оберега солживил бы пред Перуновым дубом? А так... Нездешним был Найден, с севера, из словен ильменских, что жили у самого Нево – озера-моря, да не Перуну поклонялись, а владыке подземелий Велесу да подводному богу Ящеру. Вот такого-то ящера – небольшого, из светлой бронзы – и носил Найден на шее. Ящер помогал, – еще бы, недаром ведь многие так и прозывали народ Найдена – люди Ящера. Потому и не очень-то боялся парень Перуна, знал – ежели что, заступится Ящер. Вот и сейчас... Глядя вслед Истоме, отчего-то заподозрил Найден неладное. Что-то здесь было не так. Не понятно вот только – что? Вроде бы всё как и должно быть – капище, Перунов дуб, тайная жертва для тайного дела... Жертва... А где она, жертва-то? Тетерева уже жарили, никаких петухов-кур с собой не тащили, да и... Впрочем, а зачем тащить? Когда жертвы сами шли своими ногами. Найден вдруг похолодел, поняв, кто именно обречен на заклание. Кто-то из них, слуг, – Важен, Поздей или сам он, Найден. Вон и Мозгляк странно себя ведет – все топоры тишком от кострища убрал, спрятал подальше. Да и лук забрал, и про стрелы не напрасно выпытывал. Что ж делать-то? Бежать куда ни глядя? Так ночь, да и места вокруг глухие, незнаемые. В этакой-то чащобе живо пропадешь-сгинешь, не поможет и Ящер.

– Эй, Важен! – выглянул из-за ограды капища Истома Мозгляк. – Принеси-ка водицы.

Важен быстро поднялся на ноги, пошел к колодцу, взял стоящее рядом ведро из крепких буковых плашек, стянутых лыковыми обручами, нагнулся, набрал воды. Понес, улыбаясь чему-то.

А может, и не будет сегодня никакой жертвы? Может, уж слишком осторожничает Найден? С утреца ужо приведут кобылу, из тех, что у дороги привязаны, зарежут, а сегодня так пришли, пообвыкнуться. Да и как их в жертву-то принесешь, чай, ни он, Найден, ни Важен с Поздеем так просто стоять не будут, ежели вдруг кинутся, а в драке еще посмотреть надо, кто кого, ведь расчет ровный – трое на трое, а то, что те вооружены, да вои бывалые... так и Найден с Поздеем не в поле найдены, дубинному бою как-никак обучены, схватят вон с костра головни, иди-ка возьми их, попробуй! Так что напрасно мысли дурные лезут в лохматую Найденову голову, напрасно. Сонными захотят взять? Так вроде спать никто и не собирался.

Найден прислушался – из-за ограды капища, за которой исчез отрок, не доносилось ни звука. Постояв немного, Найден пожал плечами и пошел поближе к костру, к Поздею. Тот вполголоса мычал «веснянку»:

Весна-красна!

На чем пришла?

На чем приехала?

– На сошечке, на бороночке, – усевшись рядом, подтянул Найден. – На овсяном колосочке, на пшеничном пирожочке...

– Эй, робяты, – к костру незаметно подошел Истома, – пойдите-ка кто-нибудь подмогните отроку...

Найден поднялся.

– Сиди, паря, я подмогну, – махнул на него рукой Поздей. – Ужо разомну ноженьки.

Он ушел вслед за Истомой. Найден бросил в костер веток: раздался треск, искристо полыхнуло пламя, поднялось на миг аж до неба. Вот такие кострища разводили летом, на Купалу, и в его родной деревне, что затерялась средь лесистых берегов широкой реки Волхова. Взгрустнулось Найдену, вспомнилось, как напала на деревню белоглазая чудь – мужиков сразу всех поубивали, а детей да женщин – в полон. Продали потом кривичам. Найдену тогда едва двенадцать исполнилось, от кривичей и попал к полянам, в богатый Киев-град, к Никодиму-купцу. Хорош был купец, и дом его богат, да вот сгинули где-то его ладьи с товарами, разорился Никодим-гость, в долги залез. Вот за долги и пошел на торг Найден вместе с другими челядинами да холопями.

Где-то недалеко, у реки, завыл волк. Не по-обычному завыл – унывно, глухо, а совсем по-другому – яростно так, призывно, словно и вправду звал кого-то. Подзывал стаю? Если так – плохо дело, порежут звери лошадей, у дороги привязанных, хоть и оставлена там хорошая стража, да маловато их, не сладят со стаей. А как без лошадей отсель выбираться? Найден вздохнул и вздрогнул. Прямо из капища, словно бы в ответ волку, внезапно раздался такой же вой – дикий, громкий, страшный! И тот, дальний, волк, видно, прислушался, замолк. А потом ответил – заскулил жалобно, будто слепой щенок, словно признал того, что в капище, за старшего... А откуда в капище волк? Страшно стало Найдену. Откатившись от костра, он побежал к лесу, в противоположную от волчьего воя сторону. Оберег-ящер жег его шею, словно манил прочь от капища, и Найден не сопротивлялся этому зову, наоборот, прибавил шагу, проваливаясь по колено в темный ноздреватый снег. Вокруг обступали черные ели, больно били по лицу колючими лапами. Защищая глаза рукою, Найден упрямо шел вперед, всё дальше и дальше от поляны, наконец, задыхаясь, упал в снег под высокой сосной. Тяжело дыша, перевернулся на спину – высоко в небе сквозь темные прорехи облаков сверкали звезды.

– О мать-Мокошь, о Велес! – взмолился парень. – Не дайте пропасть, дайте выбраться.

А от капища послышался вдруг рассерженный рев, словно ярился там огромный чудовищный зверь. Найден рывком поднялся и, поплевав на руки, проворно полез на сосну.

– Так где же третий? – Длинноносый грозно взглянул на Истому. Черные глаза его пылали яростью. Вислоусый варяг вытащил из ножен меч. Истома повалился на колени.

– Не губи, княже! – гнусаво верещал он. – Сыщу беглого, сыщу.

Небольшой костер, разведенный посередине капища, тускло освещал вкопанный в землю идол Перуна и толпившихся вокруг него других богов – Рода, Даждьбога, Мокоши. У подножия главного идола, со связанными за спиною руками, валялись на земле двое слуг – Поздей с Баженом.

– Убери меч, Альв, – приказал варягу длинноносый и усмехнулся: – Что ж, придется Тору обойтись на сей раз без жертвы... ибо Перуна мы никак не можем обидеть. Хватит валяться, Истома, бери нож!

Мозгляк быстро вскочил на ноги, выхватил из-за пояса узкий ромейский кинжал и вопросительно уставился на длинноносого:

– Что прикажешь, Дир-боярин?

– Убей этого. – Боярин пнул в бок Поздея. Не заставив себя долго упрашивать, Истома Мозгляк бросился к пожилому слуге, чуть приподнял левой рукой голову, а правой умело перерезал горло. Поздей захрипел, задергался и затих, устремив глаза к небу. Из раны толчками вытекала кровь. Лежавший рядом Важен с ужасом глядел на окровавленные руки Истомы.

Удовлетворенно кивнув, боярин Дир нагнулся и, зачерпнув ладонями кровь, вымазал ею губы идола.

– О великий Перун, – тихо произнес боярин. – Я уважаю тебя и даю тебе славную жертву, не какого-нибудь курятю, и даже не лошадь, а человека. Да, это достойная жертва. Будь же и ты милостив и разреши мне сделать то, ради чего я сюда пришел. – Дир замолк, прислушиваясь к чему-то, затем снова кивнул и обернулся к варягу: – Перун не будет гневаться. Этого... – он указал на мертвого Поздея, – подвесьте за ноги к ветвям дуба, а этого... – боярин пнул отрока, – тащите к колодцу.

Варяг Альв и Истома поспешили исполнять приказанное. Истома и раньше-то побаивался Дира, ближнего боярина киевского князя Аскольда, а уж сейчас, когда черные глаза боярина горели пламенем Тьмы, и подавно. Что же касается Альва... Альв Кошачий Глаз – викинг из Трендалага – был знаком с Диром еще и раньше. Дирмунд Заика – вот как звали боярина на севере Норвегии, в Халогаланде, что не так и недалеко от Трендалага. И, по слухам, мало кто уважал Дирмунда на его родине, в Бильрест-фьорде, однако вот теперь... Теперь его многие побаивались. И не только потому, что он пришел в Кенугард вместе с Хаскульдом. Альв вон тоже пришел, и что? Так и остался простым викингом, а Дирмунд давно хевдинг, дружинный вождь, боярин по-местному. И кстати, не заикается больше. Да и взгляд у него – на что уж Альв человек смелый, а и у него мурашки по коже. Да и Хаскульд-конунг, говорят, Дирмунда побаивается. Все чувствуют – необычный человек Дирмунд, нелюдской какой-то. Чувствуют, а перечить боятся, вот и Альв Кошачий Глаз поперся с ним в какую-то дыру, чуть ли на край света – в древлянское порубежье. Капище там, видите ли. Так мало ли где поближе капищ да священных рощ? Нет. Подавай где подальше, поглуше. Ой, не только Перуна собрался ублажить Дирмунд, и не Тора... Тому, страшно сказать, даже и жертвы не досталось – сбежала жертва по вине Мозгляка Истомы. Вот интересно, какому богу достанется этот светлоглазый отрок? Уж не Тору и не Даждьбогу точно.

Притащив к колодцу отрока, по знаку хевдинга, с него сорвали рубаху, прижали плечами к холодному колодезному срубу...

Подойдя ближе, Дирмунд вытащил из колчана длинный железный прут и небольшую серебряную баклагу с широким горлом. Протянул ее Истоме:

– Будешь собирать кровь. А ты... – он обернулся к варягу, – взрежешь ему живот.

Альв молча кивнул и, подумав, убрал меч в ножны. Взял у Истомы кинжал. Примерился...

А Дирмунд-хевдинг вдруг посмотрел в небо и возопил на незнакомом языке, мало напоминавшем язык северных фьордов:

– О великий Кром Кройх! О Морриган, о Дагд, о богиня Дану! Напейтесь же свежей крови и скажите – приближаюсь ли я к концу своего пути? И как долго мне еще ждать? Скажите же... Это я, Черный друид Форгайл Коэл, взываю к вам!

С диким воплем Дирмунд пронзил острым прутом белую грудь отрока. Струя алой крови хлынула в подставленный Истомой сосуд. Важен страшно закричал, забился от боли. И в этот момент Альв Кошачий Глаз вспорол ему живот, вытаскивая наружу внутренности... Кишки, селезенку, печень, и... затрещали ребра... сердце. Еще живое, бьющееся...

Окровавленными руками хевдинг Дирмунд Заика – вернее, друид Форгайл Коэл в его теле – разложил дымящиеся внутренности на снегу. Внимательно вгляделся в них в пляшущем свете костра...

«Дальний путь», «могучий враг»... Ясно. Но почему до сих пор... Ага – «трудная дорога». Хаскульд будет княжить долго. И медленно терять власть. Народная молва будет гласить, что они правят вместе. А потом он, Дирмунд, станет настоящим конунгом. Не надолго. Что? Почему здесь, на сердце, знак смерти? Чьей смерти? Его, Дирмунда! Смерть от руки... от руки самого страшного врага и соперника! От руки Хельги, сына Сигурда-ярла! О боги... И ведь колдовство почему-то не берет этого змееныша, даже волшебный камень Лиа Фаль и тот не помогает... Почему же? О, как бы хотелось это знать, да, видно, пока тут боги бессильны. Вон и внутренности на этот счет ничего не показывают, а только предрекают недолгую власть и смерть. Кто же такой этот Хельги? Нет, он не обычный человек, явно... Но кто? Как узнать? И где он сейчас? У себя, в Бильрест-фьорде? Или – в Англии, с Железнобоким Бьорном? Ну хотя бы это-то узнать можно?

Дирмунд потряс в руках наполненную кровью баклажку так же, как трясут стаканчик с игральными костями. И так же метнул... Вишнями рассыпались на снегу кровавые пятна, складываясь в волшебные руны... «Аль»... «де»... Альде... Альдегьюборг! Альдога! Город на севере, у великого озера-моря! Туда вскоре прибудет Хельги! И там... И там его должны встретить...

– Альв, Истома! – Дирмунд подозвал приближенных. – Как откроются торговые пути, поедете в Альдегьюборг, Ладогу, как еще называют этот город. Теперь запоминайте: дождетесь там Хельги, молодого ярла из Халогаланда, сына Сигурда, найметесь в его дружину. И через верных купцов будете присылать мне донесения обо всем, что он делает. Истома, ты умеешь писать рунами?

– О да, боярин Дир.

– Тебя, Альв, не спрашиваю. Знаю. Всё запомнили?

Оба – и Истома, и Альв – молча кивнули.

– Ну, тогда в путь.

– А этот, третий? – вспомнил вдруг Альв. Дирмунд – к большой радости Истомы – отмахнулся.

– Волки выполнят нашу работу, – туманно пояснил он.

– Волки? – вздрогнув, переспросил Альв. – Так они поди ж уже сожрали наших коней вместе с охраной. Как же мы вернемся?

– Вернемся, – успокоил боярин. – Окрестные волки не тронут наших коней и к утру расправятся с беглецом... Да, этого тоже подвесьте на дубе... – Он кивнул на истерзанное тело Бажена, и злобная усмешка скривила его тонкие губы.

А Найден, сидя на вершине сосны, вдруг услыхал песню. Она звучала совсем рядом, со стороны реки. Прислушавшись, парень даже разобрал слова:

Весна, весна красная,
Приди, весна, с радостью,
С радостью, с радостью,
С великой милостью.

Люди! И поют весенние песни – веснянки. Ну правильно, что же еще им петь в этакую пору? Конечно, веснянки, чтоб лето было хорошее, чтоб урожай. И славить весну, по обычаю, надо на реке, возле проруби, пока солнце не встанет. А лед-то уже не крепок, усадист. Поди, и провалиться можно. Да ведь дело важное, как тут без риска? Такие песни всей деревней поют, сначала одна деревня, потом другая, так и переходит песня от селенья к селенью.

Улыбнувшись, Найден спрыгнул с сосны и быстро направился на звук песнопений.

– Приди, весна, с радостью! – выйдя из леса к реке, запел он, поклонившись людям. Тех было много, один раз по сорок да еще половина, – видно, из нескольких селений сразу. Не прерывая пения, люди – в праздничных, расшитых разноцветными нитками, одеждах – расступились, приняли путника в круг.

Приди, весна, с радостью!
С великой милостью.
Со льном высоким,
С корнем глубоким,
С хлебами обильными.

Стая волков медленно, но верно окружала поющих людей. Прижав уши, серые твари ползли по темному снегу, чертили отощавшим брюхом по черным проталинам, оставляя на колючих кустах свалявшиеся клочья шерсти. Впереди полз вожак – злобный, поджарый, ничуть не потерявший силу от зимней бескормицы. Темная полоса тянулась по всему его хребту, от хвоста до холки, ближе к брюху шерсть светлела, на мощных лапах она тоже была светлой. Вожак был страшен: оскаленная пасть, глухое рычание, глаза, горящие желтым огнем. Следом ползли молодые волки-трехлетки, обычно наглые, но за зиму отощавшие, утратившие уверенность в своих силах. Не по зубам было им открывающееся на берегу реки многолюдство – старую лошадь задрать бы и то хлеб, а тут... Молодые волки тоскливо переглядывались, но упорно ползли вперед, опасаясь клыков вожака, а тот тут же загрыз бы любого, осмелившегося не подчиниться...

Вот и берег реки, люди...

Вожак бросился на них первым, безошибочно выцеливая из толпы приблудного светлобородого парня, словно запах его был давно знаком волку. Вожак прыгнул на пришельца, раскрыв пасть, полную острых зубов. Стая с рычанием бросилась на остальных...

Битва была недолгой. Вожака сразу, еще в прыжке, подняли на рогатины, а остальных недоносков просто забили палками. Забивая, удивлялись: с чего бы это всегда осторожные волки вдруг резко поглупели и потеряли страх настолько, что пошли на верную гибель? Неужто голод до такой степени достал?

Что ж, им же хуже, а местным мужикам – мягкие шкуры, вот уж, поистине, не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

А в быстро затягивающихся смертной пленкой глазах вожака застыл только один образ – образ светлобородого парня, Найдена. Не знал Найден, что, не встреть он людей, не помогла бы ему и сосна. Не отсиделся бы, уснул или помер с голоду – волки бы никуда от сосны не ушли. Ибо не смели ослушаться Того, Кто Велел...

Но так могло бы быть, да, слава богам, не случилось. И Найден, быстро обретя новых друзей, уже весело шагал вместе с ними в деревню. Над лесом, над проталинами, над еще замерзшей рекой, заливая светлым пожаром вершины деревьев, вставало золотистое солнце, принося с собою первое весеннее тепло и радость близкого лета. Приди, весна, с радостью!

Глава 2
НОЧНЫЕ ГОСТИ

Март 862 г. Северная Норвегия

Один лишь ветер здесь хозяин;

Разбита дверь в дому;

Я ветром и войной измаян,

И я вхожу во тьму.

Хорст Ланге. «Кошки»

Низкое небо хмурилось над узким фьордом, окруженным скалистыми берегами. Моросил дождь, вымывая из горных расщелин остатки снега. С моря дул ветер, бросал на берег мутно-сизые волны, и те, шипя, откатывались назад, оставляя на черных камнях грязные клочья пены. В том месте, где залив вонзался в сушу, за низкой оградой из круглых камней темнела усадьба – длинный дом, наполовину вросший в землю, амбары, хлев, конюшня, корабельный сарай, приземистый и узкий, за ним, ближе к фьорду, – смотровая башня из толстых жердей. Двое слуг в промокших туниках из грубой шерсти кололи во дворе усадьбы дрова, складывая их в поленницу у дверей дома. Занятие это, как видно, полностью их занимало, поскольку они не обращали внимания ни на дождь, ни на серые воды фьорда, ни на лодку – а скорее, даже небольшую ладью, – что быстро подходила к причалу, не опустив квадратный шерстяной парус, сшитый из красных и зеленых полос. Ловко обогнув скалы – видно, кормчий хорошо знал фарватер, – лодка подошла к причалу. Один из сидевших на веслах соскочил на скользкие камни и, схватив веревку, быстро привязал суденышко к пирсу. Бросив ему кормовой конец, кормщик – молодой смуглый парень – тоже вылез из лодки, за ним поднялся на причал высокий человек с узким красивым лицом и темными мокрыми волосами. Велев остальным ждать, кормщик и узколицый, не оглядываясь, быстро пошли к усадьбе. Справа от них шумел водопад, окутанный радужной пеной, от этого водопада и прозвали залив Бильрест-фьордом – Радужным. Войдя во двор усадьбы, прибывшие удивленно переглянулись – уж больно запущенным выглядело хозяйство. Прохудившаяся крыша амбара, давно не ремонтированный сарай, клочья старого сена и щепки, валяющиеся по всему двору. Из коровника доносилось недовольное мычание.

– Эй, слуги! – крикнул узколицый. – Дома ль хозяева?

– Да нет никого, – обернувшись, ответил один из слуг. – Все в Скирингсалле с хозяином, Хельги-ярлом.

– А, так Хельги-ярл, выходит, в Скирингсалле?

– Да, там. И хозяйка Сельма с ним.

– А где же хозяйка Гудрун?

– Какая хозяйка Гудрун? – удивился слуга, а его напарник бросил на землю топор:

– Вы, видно, поминаете старую госпожу? Так три года прошло, как померла она.

– А, вот как...

– В один год со старым кузнецом Велундом.

– Что? Так и Велунд умер?

– Да, он умер. Ненадолго и пережил старую хозяйку. Как почувствовал, что время ему умирать пришло, так дождался бури, сел в лодку – с той поры его и не видели... Молодой-то ярл был тогда в походе с Железнобоким Бьорном, а когда возвратился – горевал очень по Велунду. Так никто не горевал и по старой хозяйке.

– Однако большие перемены в Бильрест-фьорде, – снова переглянулись пришельцы. – А что, живы ли еще старый Скъольд Жадина, да Свейн Копитель Коров, да Торкель-бонд из Снольди-Хольма? Или и они уже все умерли?

– Нет, они не умерли, – покачал головой слуга. – Живы все, кроме Торкеля-бонда – тот прошлым летом утонул в бурю. Дернули его тролли отправиться как-то на лодке к Рекину-ярлу, выплыл-то – солнце светило, а потом вдруг разгневался Тор-громовержец, молния заполыхала, да такой шторм поднялся, что и старики таких не упомнят. Так и утонул Торкель, больше его не видали.

– Еще бы вам его видать, коли он утонул, – усмехнувшись, резонно заметил узколицый. – А что, в Снольди-Хольме нет теперь хозяев?

– Да как же нет, господин? А хозяйка Сельма, жена нашего молодого ярла? Вот они вдвоем и владеют Снольди-Хольмом.

Гулко скрипнув, отворилась вдруг тяжелая дверь дома, сколоченная из толстых дубовых досок еще во времена старого ярла Сигурда. Из помещения высунулось наружу сморщенное женское лицо:

– С кем это ты там разговариваешь, Эйвир? – Старушка прищурила глаза и вдруг радостно всплеснула руками: – О, боги! Да это ж, никак, Ирландец с Трэлем! Помнишь меня, Трэль-мальчик?

– Помню, бабушка Сигрдрива, – улыбнулся в ответ смуглый. – Рад, что ты нас узнала.

– Так что же вы здесь, на дожде, стоите? – Сигрдрива дребезжаще рассмеялась. – Зайдите же в дом, сейчас распоряжусь насчет еды. Уж пока так, по-малому, а как вернется молодой ярл, так, уж конечно, устроит пир. Он вас всех частенько вспоминал, как с похода вернулся.

– А зачем он в Скирингсалль уехал, а, бабушка Сигрдрива?

– Зачем? – Сигрдрива задумалась, деловито гремя посудой над очагом. – А новый корабль выстроить хочет, вот зачем! Старые-то корабли давно прохудились, да и неудачен поход оказался – уж сколько там наших сгинуло, не перечесть!

– Достойная смерть.

– Пожалуй... Выпьете скира?

– Охотно. А ты с нами, бабушка Сигрдрива?

– Куда мне, старой... Впрочем, не откажусь. – Передумав, старушка почмокала губами и единым махом опрокинула огромную кружку хмельного молочного скира.

В ходе дальнейшей беседы со старой Сигрдривой гости узнали практически всё, что случилось в Бильрест-фьорде за время их весьма продолжительного отсутствия. Ну, про тех, кто умер, они услышали еще во дворе, а вот что касается остальных... Скъольд Альвсен по-прежнему точил зубы на граничащие с его усадьбой земли и верхние луга, когда-то принадлежавшие Сигурду-ярлу, а ныне – его наследнику Хельги. Свейн Копитель Коров спелся со Скъольдом и, воспользовавшись временным отсутствием молодого ярла, попытался было присвоить себе общинные пастбища, что тянулись вдоль Радужного ручья, однако получил достойный отпор и пока на этом успокоился. Правда, продолжал вынашивать коварные планы, ожидая возвращения из викинга сына – молодого хевдинга Фриддлейва, слава о воинской доблести которого достигла и берегов Бильрест-фьорда. Впрочем, где сейчас шатался Фриддлейв с дружиной, сказать было затруднительно. Во всяком случае, у берегов Иберии в составе экспедиции Хельги и Железнобокого Бьорна его кораблей не было, как не было их и у побережья ирландского королевства Лейнстер. Говорили, будто Фриддлейв нанялся на службу к английскому королю Этельберту, а может, и к ромейскому императору Михаилу. Если так, то Свейну Копителю Коров долгонько дожидаться сына придется.

– Да, в Константинополе я слышал о варанге по имени Фриддлейв, – важно кивнул головой Трэль... вернее, бывший Трэль, бывший раб Трэль Навозник, а ныне брат Никифор, монах монастыря Святого Колумбана, что в Лейнстере, близ холма Тары.

– Что ж ты не остался в своем Миклагарде, парень? – подав к столу круглые ячменные лепешки и рыбу, осведомилась Сигрдрива. – Молодой ярл говорил – ты именно туда отправился.

– Там я чужой, – невесело усмехнулся Никифор. – Никто меня не ждал в Империи, а все мои родственники давно умерли... Можно было бы, правда, отсудить у них дом, но... – Никифор махнул рукой. – Не для того Господь дал нам разум, чтобы судиться из-за каких-то домов, уж куда лучше изучать науки в дальней монастырской келье, под руководством мудрых отцов-монахов.

– Что-то ты не очень долго там пробыл. Али монахи не такие ученые оказались? – усмехнулась Сигрдрива – ох, и язвой же, видно, была эта бабуся в молодости!

– Монахи-то ничего себе, – грустно покачал головой Никифор. – Да вот злые наветы, к сожалению, не дали мне возможности полностью посвятить себя служению Господу и наукам.

– Какие еще наветы? – полюбопытствовала Сигрдрива.

– Да один козел, содержатель гнусной корчмы под названием заезжий дом, нажаловался на нас королю Лейнстера, а также и верховному королю всей Ирландии, – прикончив третью кружку скира, пояснил узколицый Ирландец, бывший друид, затем – любовник Гудрун, а потом – добропорядочный лейнстерский землевладелец... увы, тоже, к сожалению, уже бывший. Да, если б не этот козел, хозяин заезжего дома, который они с Никифором якобы спалили дотла, притом понося страшными словами и самого короля Лейнстера, и всю его семью... Если б не он, не сидел бы здесь Конхобар Ирландец, не пустился бы на ночь глядя в море на утлой лодчонке. Хорошо, Трэль... вернее, брат Никифор вовремя предупредил о том, что королевские судьи хотят наконец казнить обоих – и Конхобаpa и Никифора – за поношение хозяина заезжего дома и небрежение законами Ирландии.

– В общем, еле упаслись, бабуся! Что, скира уж больше нету?

– Да нету. Есть брага. Будете?

Хмурый, невыспавшийся и злой возвращался из Скирингсалля молодой бильрестский ярл Хельги Сигурдассон. Словно чувствуя настроение хозяина, шли, понурив головы, кони. Бок о бок с супругом молча ехала Сельма – высокая, белокожая, с темно-голубыми, как воды фьорда, глазами. Молчала не потому, что боялась мужа, у самой на душе было не легче, – правда, если Хельги-ярла тревожили дела воинские – так и не сладилось в Скирингсалле с постройкой нового драккара, – то Сельму больше занимали проблемы семейного очага – как-то там в усадьбе Торкеля маленькая Сигрид, дочь? Приболела третьего дня Сигрид – запылала вся, как бы огнеманка не приключилась. Когда уезжали, правда, повеселее дочь стала, улыбнулась даже на прощанье, так ведь всё равно тяжело на сердце было. Как ни хотелось Сельме быть мужу верной во всех делах помощницей, да, видно, доля женская иного от нее требовала. Хотя за последний год не было у Хельги советчицы более опытной, чем собственная жена. Мудрой та оказалась не по годам, да и любила молодого мужа, не без того, сопровождала лично во всех делах, даже и на охоту, бывало, с ним ездила, только что в походы не ходила, ну, так то уж совсем не женское дело. Вот и в Скирингсалле...

Поначалу вроде неплохо всё складывалось. Издали еще, у кромки берега, что ближе к причалам, увидали подъезжающие к городу люди Хельги-ярла могучие остовы кораблей из гибкого ясеня.

Словно ребра китов, щетинились вокруг килей шпангоуты, мастера с помощниками споро раскалывали на доски высушенные стволы деревьев. Не абы как драккар строится. Не возьмешь какое ни попадя дерево, да и на доски не распилишь быстрехонько острозубой лучковой пилой, нет уж, тут торопиться не надо, лучше больше труда вложить, вбить, как положено, клинья, да расколоть ясеневое бревно на досочки, – оттого в тех досках и сохраняется живая сила, оттого и гибок корабль, надежен и прочен, легко скользит с волны на волну, изгибаясь на гребне, словно живое существо. Да и как не живое? Если конь живой, то уж корабль и подавно, недаром прозывают ладьи конями пучины, скакунами моря. Вот такого-то скакуна и хотел приобрести Хельги по сходной цене, да опоздал немного. Все корабли, что достраивались сейчас на берегу, делались для ютландского конунга Рюрика, кстати – родственника Хельги, мужа сестры, Еффинды. А свободных мастеров, как оказалось, не было.

– Позже приходи, ярл, – устало вытерев со лба пот, покачал головой Эйрик Лебединый Строитель. – Ближе к лету.

Ничего не ответил на это бильрестский ярл, даже и торговаться не стал. Нехорошо это – уже заказанные кем-то корабли покупать, поруха для чести викинга. Простился с мастером, повернулся, да и махнул своим – поворачивайте, мол. В город, правда, заехали, на рынок, – так и там пока мало что продавали – не сезон еще был. Ну, воск, ну, мед из Гардара, прошлогодний, так у самого Хельги в Снольди-Хольме этого меду – залейся. Купил вот на пару дирхемов украшений жене – золотые фибулы на сарафан с изображением извивающегося кольцами Ермуганда – мирового змея, да увесистое ожерелье из далекой страны ромеев. Посмотрев на ожерелье, ярл невесело усмехнулся, вспомнив Никифора-Трэля. Где-то его носит? Добрался ли до своей родины, нашел ли родичей в Миклагарде – городе императора Константина? Наверное, нашел, иначе б вернулся. Ну что ж, счастья ему. Верным другом оказался Никифор, несмотря на то что был раньше рабом. Именно Хельги-ярл отпустил его на волю. Сколько же времени прошло с тех событий? Целых шесть лет. Протекли годы, словно вода в ручье. А как раньше казалось? Вот управиться бы с врагами-завистниками, завоевать авторитет, став настоящим морским конунгом, отыскать богатство и славу... Так прошли годы. И что? Слава есть, богатство тоже. Враги порублены, а плечом к плечу – любимая женщина. Всё есть. А счастья нету. Почему так? Чувствовал Хельги, что не сделал еще чего-то такого, главного, ради чего, наверное, и жил. Ведь он не был обычным ярлом, таким, как многие, и остро чувствовал это – очень часто в голове его, в глубинах мозга, звучали чужие мысли, мысли более старшего и опытного человека, нежели был сам Хельги. Именно тот, кто иногда посещал его мозг, смог справиться с Черным друидом тогда, шесть лет назад, в Таре – священном центре Ирландии. А Магн? Девушка с темными волосами, немного сумасшедшая, но пленительно прекрасная... и так и не понятая до конца. Именно она сказала Хельги о том, что только он, Хельги-ярл, может остановить рвущегося к власти Черного друида. Ибо обычное колдовство против друида бессильно. Жаль, не вовремя умер Велунд. Хельги так надеялся, что старый кузнец объяснит ему наконец всё то, что с ним происходит. Молодой ярл не знал, что и сам Велунд далеко не всеведущ.

Велунд... Первый учитель, вложивший в сына Сигурда всё то, что знал и умел сам. Ковать оружие и владеть мечом, вычислять путь корабля и не бояться бурь, ладить с людьми и управлять ими, предвидеть возможную неудачу, использовать колдовскую силу рун и слагать волшебные висы – это всё он, старый кузнец и колдун, которого многие в Бильрест-фьорде не понимали, а некоторые откровенно боялись. Всему этому научил Хельги Велунд. Правда, что касается предвидения и сочинения вис... Тут – Хельги чувствовал – не обошлось без Того... без Того, чье сознание вторгалось в его мозг под грохот барабанов, под жуткий скрежет и яростный вой, вторгалось в самые тяжкие мгновения жизни. Нет, молодой бильрестский ярл явно не был обычным человеком и знал это, как знал и то, зачем пришел в этот мир – остановить друида на пути к власти. Остановить... Легко сказать. Ведь кто знает, куда делся друид из Тары? И куда исчезла Магн? А камень? Лиа Фаль – волшебный символ Ирландии, многократно усиливающий колдовство, – он у друида? Или его забрала Магн? Вопросы, вопросы...

Хельги обхватил голову руками и улыбнулся, перехватив тревожный взгляд жены. Та показала глазами на стремительно затягивающееся темными тучами небо. А ведь они вряд ли успеют добраться до усадьбы Рекина. Еще немного – и начнется пурга.

– Да, похоже на то, – кивнула Сельма. В мужском платье – теплых меховых штанах и такой же куртке, – с прядями золотых волос, выбивающимися из-под войлочной шапки, раскрасневшаяся от езды, она выглядела сейчас настолько привлекательно, что Хельги, чуть приотстав, обнял жену, несмотря на то что позади ехали слуги, а подобное проявление чувств считалось предосудительным.

Сельма не отпрянула, прижалась теплой щекой, ожгла мужа темно-голубыми очами, вспыхнувшими вдруг так призывно, что... Хельги вздрогнул от охватившего его желания. Если бы не едущие рядом слуги, кто знает, может, его не остановили бы ни снег, ни холодный ветер? Ветер... Однако надо бы поискать ночлег.

– Здесь, в предгорьях, должна быть охотничья хижина с очагом, – нагнал ярла один из слуг – Гирд, рыжий веснушчатый парень в смешном куцем плаще из грубой шерсти. – Я бывал здесь раньше, еще со старым хозяином, Торкелем, да дадут боги ему счастливую жизнь в Валгалле. Вон там, у скалы, надо свернуть. – Гирд показал рукой.

Хельги кивнул и молча повернул коня. Все остальные так же молча последовали за своим ярлом.

Рыжий слуга не обманул – хижина действительно оказалась на своем месте, в небольшой расщелине, густо поросшей смешанным лесом – липой, осиной и низкорослыми мохнатыми елками. Узкая, петляющая между стволами деревьев тропинка была занесена снегом.

– А похоже, хижина пуста. – Сельма ткнула мужа кулаком в бок. Шепнула, чтоб побыстрей отправил всех за дровами. Ярл так и поступил, без особых раздумий. Спешившись, слуги привязали коней под елками и, вытащив из переметных сум топоры, углубились в лед, с опаской поглядывая на низкое хмурящееся небо.

Сельма вошла в хижину первой, Хельги чуть задержался, отдавая распоряжения, а когда открыл дверь...

Его молодая супруга лежала обнаженной, постелив сброшенную одежду на узкую лавку. Высокая грудь ее вздымалась, пухлые губы чуть приоткрылись. Ярл улыбнулся и, не говоря ни слова, бросился к лавке, на ходу отстегивая плащ... Миг – и оба, обнаженные, сжимали друг друга в объятьях. Хельги словно бы потерял голову, касаясь шелковистой кожи, гладя тонкую талию, ощущая губами твердую упругость сосков...

Уже позже, ночью, когда за стенами хижины завывала вьюга, а внутри уютно трещал углями очаг, Сельма снова прильнула к мужу, провела рукой по щеке, не обращая внимания на спящих слуг. Заглянула прямо в глаза, вздохнула.

– Чувствую, ты скоро снова уйдешь в поход, мой ярл, – прошептала она. – И на этот раз – надолго.

В уголках глаз молодой женщины блеснули слезы, и Хельги ласково вытер их кончиками пальцев.

– Я должен, – виновато промолвил он. – Должен идти, понимаешь?

– Я знаю, – грустно кивнула Сельма. – Что ж... Исполняй свой долг, а я исполню свой – буду вести хозяйство и ждать тебя, как и подобает жене викинга. – Она помолчала немного, следя, как играют на стенах причудливые темные тени. Обняла мужа: – Куда на этот раз?

Тот покачал головой:

– Еще не знаю. Быть может, в Альдегьюборг, к Рюрику. Ведь говорят, он туда отправился.

– В Альдегьюборг? – переспросила Сельма. – Ну... я думаю, это не очень-то далеко.

– Да уж, не дальше земли франков, – тихонько хохотнул ярл.

– Там, в Альдегьюборге, многие живут из наших краев, да ведь и Рюрик... как-никак, родственник. Да и Еффинда, давняя подружка. Вот бы ее хоть когда-нибудь повидать, но, видно, пока не судьба. Впрочем, встретишь – передай поклон и подарок, какой – еще придумаю. – Сельма немного успокоилась, узнав, что на этот раз муж собирается не куда-нибудь в далекую Иберию или, не дай-то боги, в Миклагард, к ромеям, а в хорошо ей известный по рассказам купцов Альдегьюборг, город, что на берегах Нево, великого озера-моря. Туда многие плавали и возвращались с богатством. Хотя что толку от богатств в разлуке с любимым? Но и сидеть в усадьбе – позор для викинга, потом все соседи засмеют, так что всё равно, как ни крути, а в поход Хельги-ярлу отправиться, конечно, надо. Так лучше уж в Альдегьюборг, чем в те далекие места на краю света, куда знают дорогу лишь одни злобные великаны да злобные горные тролли. Альдегьюборг...

Хельги уже забрался рукой к жене под одежду и ласково поглаживал пупок, когда, швырнув в хижину изрядную порцию холода и снега, резко распахнулась дверь.

– Чужаки, ярл! – всовывая голову в дверной проем, выкрикнул часовой – рыжий Гирд.

– Чужаки? – Хельги встрепенулся, с удовлетворением наблюдая, как – без лишнего шума – вскакивали со своих мест слуги. Ну, конечно, не так проворно, как викинги, однако для слуг неплохо.

– Где ты их видел, Гирд? – подвесив к поясу меч, осведомился ярл. – И в каком количестве?

– В горах. Сколько – не знаю, пара человек точно, а может, и больше – пурга, и собственной руки не разглядишь, – я лишь слыхал, как они переговариваются. Один спрашивал, не сбились ли они с пути.

Все настороженно переглядывались. Чужие – всегда опасность. Кто знает, откуда они родом и что у них на уме?

– Откуда здесь чужаки? – взвешивая в руке копье, задумчиво поинтересовалась Сельма. – Вроде и населенных мест-то здесь поблизости нет... хотя нет. Недалеко же усадьба Рекина.

– Вряд ли они оттуда, – покачал головой ярл. – Уж не отправились бы они в путь в такую метель. Скорее, из Скирингсалля, больше неоткуда. А если из Скирингсалля – невзирая на пургу, – значит, за кем?

– За нами! – Сельма сглотнула слюну. – Больше не за кем.

– Вот и я так думаю, – согласился Хельги. – Значит, их не двое, а гораздо больше. Нас-то семеро. Интересно, кто бы это мог быть?

– Кто? – хмыкнула Сельма. – Мало у тебя врагов да завистников?

– Тоже верно. Ну... – Ярл деловито огляделся. – Пригасите огонь. По моей команде выскакиваем наружу и прячемся в лесу, рядом с хижиной.

– Но ведь пурга...

– Я сказал – выскакиваем! – Хельги сверкнул глазами. – В хижине нас взять – плевое дело. Так что вперед... Все готовы? Гирд, гаси огонь... Открывайте дверь...

Дверь медленно отворилась. Хельги осторожно выглянул... И тут же отпрянул. Просвистев, снаружи ворвалась в хижину чужая стрела с вороньими перьями. Ворвавшись, впилась в притолочину, злобно задрожав, словно почуявшая близкую добычу змея.

– Поздно выходить, – досадливо бросил ярл и обернулся, улыбаясь хищно, словно скалился волк. – Что ж, готовьтесь к схватке!

– Всегда готовы, ярл!

Хельги вытащил меч, чувствуя, как в предвкушении боя сладостно заныло в груди...

Глава 3
ВСТРЕЧА

Весна 862 г. Северная Норвегия

Ветер выл злобно и неистово, словно одинокий волк, швырял в лицо пригоршни снега, забивая глаза и нос так, что было трудно дышать. Лес, горы и темное низкое небо – всё смешалось в дикой снежной карусели, сливаясь в один сумрачно-серый фон. Непонятно, где здесь было небо, где лес, а где горы. А уж про дорогу и говорить нечего. Замело, закрутило – и захочешь вернуться назад, да не выйдет. Двое путников в шерстяных плащах и подбитых мехом куртках настороженно всматривались в пургу, один из них сжимал в руке меч, второй держал наготове лук с настороженной стрелой.

– Так где твой медведь, Радимир? – крикнул прямо в ухо товарищу тот, что с мечом, – высокий худощавый парень с пробивавшимися усиками и глазами, серыми, как холодное зимнее море. – Может, тебе показалось?

– Да нет, – покачал головой Радимир, выглядевший чуть старше своего спутника, высокий, плотно сложенный, сильный, с темно-русой кудрявистой бородкой, щегольски заплетенной в косицы. – Я же своими ушами только что слышал рычание.

– Может, волки?

– Нет, волки так не рычат. – Радимир зыркнул глазами по сторонам. – Волки-то или, скажем, рысь совсем по-другому рычат, а здесь – словно бы человек разговаривает, жалобно так и будто бы недовольно, мол, почто разбудили? Вот опять! Слышал?

И правда, с той стороны, куда смотрели путники, послышался глуховатый шум. Тот, что помоложе, сунул меч в ножны и сдернул из-за спины лук:

– Думаю, ты зря пустил стрелу, Радимир. Хоть видел, куда летела-то?

– Да вроде видел. Чернота какая-то, думаю – берлога. А медведь-то – шатун, на наше горе. Вернее, на горе нашим скакунам.

– Ты, верно, хотел сказать – на его, медвежье, горе.

– Ну да... Ох, ничего себе!

Радимир едва успел пригнуться, как прямо над его головой просвистели вылетевшие из снежной мглы стрелы. Оба путника разом бросились в снег и ловко откатились в сторону, укрывшись в ельнике. Где-то позади них, не так и далеко, послышалось гулкое воркотание рыси. Рыси?

– Да какая ж это рысь, Радимир? Это же лошади!

Радимир недоверчиво обернулся – да, прямо за ними, чуть глубже в ельник, зябко переступали копытами привязанные кони. Чужие кони. Один, два... семь. Семь.

– Выходит, их семеро. Что ж... – Молодой спутник Радимира пожал плечами и улыбнулся, как улыбнулся бы всякий викинг в ожидании близящейся схватки.

Враги показались внезапно. Зашумели, вывалились, галдя, из серой пелены снега нелепо скученной группкой – и тут же попрятались кто куда, едва хоронящиеся в ельнике люди успели послать несколько стрел. Похоже, промахнулись. Презрительная усмешка заиграла на губах сероглазого юноши. Ну и враги им попались! Разбежались после первого выстрела! Нидинги! Трусы...

– А ну-ка, парень, лежи и не шевелись! – Сероглазый не успел и охнуть, как почувствовал под левой лопаткой холодное острие меча, легко проткнувшее куртку. – Теперь поднимайся, – продолжил приказывать неведомый враг. – Медленно... Ах, ты ж...

Ага! Враг забыл о Радимире! А может, не заметил его или просто не принял во внимание, понадеявшись на своих. И зря понадеялся! А Радимир – молодец, настоящий викинг, даром что не из людей Севера. Как вовремя он метнул копье! Но тот, что за спиной, похоже, увернулся, собака. Ловко, надо признать. Не стал и вытаскивать меч – всё равно не успел бы, – просто отпрыгнул в сторону, схватив воткнувшееся в снег копье. А вот тут-то мы теперь потягаемся. Сероглазый быстро вскочил на ноги, на лету подхватив вражеский меч... А меч хорош – красавец, видно, что надежной франкской работы, из тех, что стоят целое стадо коров, с прочным светлым клинком, скованным из полос железа и стали, с удобной рукоятью, простой, безо всяких украшений, лишь только на самом навершье две руны в виде зигзагообразных молний – «Сиг». «Сиг»...

«Сиг» – руны победы.
Коль ты к ней стремишься,
Вырежи их на меча рукояти
И дважды пометь Именем Тюра.

Но ведь... Сероглазый поперхнулся слюной. Он узнал меч – меч Хельги-ярла, молодого владетеля Бильрест-фьорда.

– Стой, Радимир! – Он рванулся вперед, к тому, что стоял с занесенным для удара копьем. Подбежав, схватил за плечо: – Стой и ты, Хельги!

Молодой ярл быстро, словно молния, обернулся, метнув копье, – не стоит подходить к викингу сзади. Это был смертельный удар, немногие в Халогаланде смогли бы его выдержать. А вот сероглазый оказался ловок. Крутнулся влево, закрывая бок правой рукою... еще чуть-чуть, и не успел бы – просвистев, копье ударило в руку. Хрустнула кость, на снег полетели кровавые брызги. Сероглазый упал в снег, прижимая к боку раненую руку, его спутника уже окружили люди ярла.

Хельги подошел к поверженному врагу, нагнулся, поднимая со снега собственный меч.

– Хельги... – улыбаясь, прошептал раненый. – Я всё-таки догнал тебя, Хельги-ярл.

Ярл вздрогнул. Всмотрелся: бледное худощавое лицо, светлые волосы, серые глаза... Да ведь это же...

– Снорри! – закричал ярл, падая на колени рядом с давним другом. – О, боги! Снорри! Где ж ты так долго шлялся, малыш? И вот я чуть было не убил тебя!

– Но ведь не убил же? – Снорри рассмеялся. – Скажи, чтоб не трогали Радимира, это мой друг. Скажи...

Тут Снорри потерял сознание.

Они всю ночь просидели в хижине у жарко пылавшего очага, несмотря на то что снежная буря кончилась и можно было продолжать путь. Однако рана Снорри требовала обработки. И Хельги-ярл – спасибо Велунду – знал, как это сделать. Сломанную руку («Хороший бросок, ярл!» – превозмогая боль, шутил Снорри) обложили лубками, туго перетянув лыком. Вот, пожалуй, и всё, что смогли сейчас сделать, впрочем – а что еще-то? Срастется рука как надо! А то, что боль пока нечем унять, – так какой же викинг не вытерпит боль? А Снорри, сын Харальда и внучатый племянник Эгиля Спокойного на Веслах, был настоящим викингом. Как и его спутник Радимир из далекого народа кривичей. Сильный, хорошо сложенный, темно-русый, Радимир был очень красив – прямой нос, тонкие, с изгибом, брови. Глаза необычного светло-зеленого цвета с поволокой, что так нравятся женщинам, смотрели дружелюбно и прямо, однако по всему чувствовалось, что враги встретят совсем другой взгляд – яростный, свирепый.

Снорри познакомился с Радимиром на большом острове, что местные называли Руяном, а северные люди и аллеманы – Рюгеном. И тот и другой, и Радимир и Снорри, оказались в дружине Радислава, князя ободритов. Снорри привлекали поиски богатства и славы (Хельги-ярл так и не собрался в тот год в поход, не до того было – свадьба, смерть и похороны Торкеля, интриги Скъольда Альвсена и Свейна Копителя Коров, – пришлось скрепя сердце отпустить Снорри и еще с полдесятка молодых ребят к чужому хевдингу), Радимир же бежал на Руян из своих родных мест. Почему – никому не рассказывал, даже Снорри, с которым подружился. Примерно с год всё шло хорошо – набеги на богатые фризские земли, аллеманские и куршские пленницы, добыча и слава. А к концу лета князя Радислава нашли на берегу мертвым. Поговаривали, пришибли собственные же волхвы-кудесники: то ли золото он с ними не поделил, то ли женщин. В общем, разные слухи ходили.

После смерти Радислава началась на острове борьба за власть, всяк хотел сам княжить, не до походов было – меж собою грызлись. Не по душе то было многим, народ потихоньку разбегался – кто в Фризию, кто в Англию, а кто и к Железнобокому Бьорну, знаменитому конунгу. Некоторые – к Ютландцу, тот как раз в очередной раз собрался в Гардар – страну русов, уважали его там многие, а некоторые боялись, а кто не уважал и не боялся, те хотя бы знали, кто такой Рюрик Ютландец. А чего б Рюрику не ходить в Гардар, коли у него там родственники? Мать его, Умила, чай, не кто-нибудь, а дочь самого Гостомысла-конунга, а люди из Гостомыслова рода по сю пору власть в Гардаре делят, взять хоть ярла Вадима, по прозвищу Храбрый. Вот и Рюрик вполне может в Гардаре править, вполне. В числе прочих засобирались к Ютландцу и Снорри с Радимиром, да потом раздумали. Уговорил Снорри дружка податься на север, в Халогаланд, к старому своему хевдингу Хельги-ярлу. Не гоже вот так просто к Ютландцу срываться, не показавшись на глаза родному ярлу, бесчестно это. С тем и Радимир согласился, что бесчестно. Составил компанию – ему всё равно куда было, лишь бы не в родные места. Добрались до Скирингсалля, а оттуда уж и в Бильрест-фьорд решили, будет возможность – морем, с купцами, а не будет – так и на лошадях, посуху. Дорога, правда, трудновата, да какой же викинг трудностей опасается? Если их и нету, трудностей да опасностей разных, так сам себе наделает! Вот и эти, Снорри с Радимиром, уж, казалось бы, куда там в путь собираться в метель да бурю, ан нет – как раз такая-то погодка и по душе настоящему воину! Заодно можно будет и Хельги-ярла нагнать, если это и вправду он корабли у мастеров скирингсалльских осматривал. «Я тут все горы знаю! – бахвалился Снорри. – Если сразу к Рекину не свернет – нагоним ярла!»

Нагнали...

– Что ж вы сразу стрелы пускать начали? – укоризненно покачал головой Хельги. – Сначала б разузнали, кто в хижине.

– Да мы и хижины-то вашей не видели, – усмехнулся Снорри. – Думали – берлога. А вообще – кто бы говорил? Ты ведь сам, Хельги-ярл, не очень-то со мной разговаривал, сразу ка-ак махнул копьем, я еле увернулся!

Радимир громко захохотал. Рассмеялся и Хельги. И в самом деле: с чего б это он вздумал учить Снорри выдержке? Сам-то ведь тоже хорош... Эх, куда ж девалась его хваленая рассудительность? Его рассудительность? Его? Да нет. Нет же! Не его... А Того... Того, кто посещает его мозг в самые опасные моменты. И тогда Хельги – обычный молодой парень – вдруг становится необычайно прозорливым, выдержанным, умным. Впрочем, он и так, сам по себе, далеко не глуп. Например, быстро догадался, что Тот помогает ему, Хельги, а вовсе не вредит. Привык даже. Интересно вот только, кто этот Тот? И... и не почудилось ли всё это? Ведь уже давно, пожалуй года три со времен последнего открытого столкновения со Скъольдом, не чувствовал Хельги-ярл ничего необычного. И даже как-то не по себе становилось первое время. А потом привык и вот уже засомневался даже – а было ли что?

– Если выйдем завтра с утра, думаю, к вечеру будем у Рекина, – задумчиво произнесла Сельма. Снорри тут же перебил ее:

– А зачем нам сворачивать к Рекину? Лучше уж ехать сразу до Бильрест-фьорда.

– Мы так и хотели, – кивнул Хельги. – Как твоя рука?

– Горит, словно в огне! – приподнявшись на ложе, захохотал юноша. – Хороший удар, ярл! Боюсь, он будет стоить тебе не один бочонок пива.

– Для тебя, Снорри, у нас в Снольди-Хольме всегда найдется доброе пиво, – торжественно пообещал ярл. – Как и для твоих друзей.

К утру распогодилось. Засияло солнце, растапливая снега, зазвенела капель с крыши, а над деревьями, над проталинами на полянах закружили, галдя, черные тучи грачей. В страну Нордвегр, от Вика до Халогаланда и Трендалага, приходила весна.

– Но они могут заехать к Рекину и дальше плыть морем?

– А что, у Рекина есть лишние лодки? Да и не рискнут они.

– А если Хельги почует неладное? У него же, говорят, нюх на это дело. Недаром кое-кто зовет его Вещим.

– И кто же этот «кое-кто»? Не старый ли и хромой Сердар, давно выживший из ума?

– Но хватит ли у нас воинов для засады?

– Их всего семь человек, Лейв. Сам ярл – недоносок Хельги, – его жена и пятеро старых слуг, из которых самый ловкий – рыжий бездельник Гирд.

– Но... успеем ли мы?

– Успеете, если не будешь слишком долго со мной препираться. Тебе нужно серебро или нет?

– Да нужно, дядько Скъольд... Только вот...

– Что «вот»?

– Только вот хотелось бы побольше.

– А ты, я смотрю, жадноват, Лейв Копытная Лужа. Я ж и так даю целых пять монет. Куда тебе больше?

– А остальным?

– Остальные – мое дело. Самое главное – ты, Лейв! Кроме тебя, известного своим умом да силой, никому из моих не потянуть такого важного дела. Ну, сам посуди, неужто я могу доверить его своим глупым слугам?

– Да, оно, конечно, ум у меня есть... но серебра следовало бы прибавить.

– Ну, хорошо. Шесть монет.

– Вот, другое дело!

– Но – после.

– А...

– А сейчас иди-ка на конюшню, Лейв, да бери лошадей. Людишек я подошлю, да и в путь. До вечера-то едва управитесь.

Когда Лейв вышел, Скъольд Альвсен кликнул жену, старую Смельди Грачиху, известную своей скупостью далеко за пределами Бильрест-фьорда. Впрочем, и сам Скъольд отнюдь не отличался щедростью, за что и был прозван по-простому – Жадина. Та еще была эта семейка, претендовавшая на власть в Бильрест-фьорде. Правда, три года назад молодой ярл прижал им хвосты, да, видно, не надолго.

– Зря ты пообещал ему шесть монет, – поставив на стол перед мужем большую деревянную кружку скисшего пива, недовольно пробормотала Грачиха. Погруженный в собственные думы, Скъольд обратил на нее не больше внимания, чем на надоедливую муху. Лишь шмыгнул носом да протянул ноги поближе к огню очага. Он ничуть не изменился за шесть лет – всё такой же жилистый, мощный, с темным морщинистым лицом и бородой, заплетенной в косы. Старшая жена его, Смельди, некрасивая, с широкими выступающими скулами и плоским, вытянутым книзу лицом, недалекая и скупая, тоже не стала лучше.

– Зря ты пообещал этому бездельнику шесть монет, – вытерев руки грязным, засаленным сарафаном, снова повторила она. – Монеты – они ведь на земле-то не валяются!

– Не валяются, – согласился Скъольд. – И что Лейв – бездельник, тут ты тоже права. Однако он всё-таки наш племянник. Надо б его женить.

– Женить?! – Смельди Грачиха как стояла – так и села с размаху на лавку. – Этакого-то урода?

Да, Лейв Копытная Лужа, если присмотреться (а даже если и не очень-то присматриваться), красавцем явно не был. Руки длинные, узловатые, грязные, сам весь круглый, с покатыми толстыми плечами, похожий на гриб боровик, лицо тоже круглое, угреватое, нос картошкой, глаза непонятного цвета, то ли светло-карие, то ли пегие, то ли вообще бесцветные, волос на голове редок, такой же и на подбородке – ну это понятно, Лейву от роду всего-то пятнадцать лет, из которых большую часть дразнили его все сверстники за то, что соплив, да неухватист, да глуп. К тому же злобен, мстителен, ну и трусоват немного, что есть, то есть. Кто постарше да посильнее – перед теми стелился Лейв, словно лён-трава под дуновением ветра, а кто послабей, помладше – ух, тут давал Лейв волю своему нраву. Мог и побить ни за что, и прижучить. Тех, кто помладше. Лет на пять. Да и то – один на один, если двое – боялся. Вообще, с детства не любил Лейв всяких скопищ, вечно там над ним подшучивали да смеялись. А он и не отвечал ничего, боялся да копил злобу, вымещал потом на мелких, кто попадется. Тем, правда, тоже это скоро надоело. Выждали момент, собрались вместе да и отлупили Лейва – мало не показалось. Побили бы и больше, да наш толстяк не стал того дожидаться, ноги в руки – и бежать куда подальше. По пути споткнулся, нос раскровянил. Подумал – не иначе как башку пробил, вот-вот мозги на землю вытекут. Побежал к ручью – посмотреть, велика ли рана, – да день ветреный оказался, ничего в ручье не отражалось. Тогда принялся Лейв искать подходящую лужу, нашел быстро – в ямке из-под копыта коровьего – нагнулся посмотреть – тут его кто-то и пнул от души в зад. Повалился парень мордой в лужу, аж брызги в стороны. Отсмеявшись, так его и прозвали с тех пор – Лейв Копытная Лужа.

Было это года четыре назад, в тот самый год, когда жив еще был Торкель-бонд и его пегая корова родила двухголового теленка. То был плохой знак, все про то знали, а особенно Лейв, так и ждал всё время неприятностей – вот и дождался. А того парня, что пнул его, Лейв запомнил – тощий Снорри Харальдсен. Запомнил и решил – отомщу! И за четыре года не забыл Лейв своей клятвы, правда, вот случая отомстить пока не представилось. Сгинул где-то Снорри, может, и нет уж в живых, ну, туда и дорога. Лучше б, конечно, чтоб погиб он не в бою, а где-нибудь в яме со змеями, как Рагнар Мохнатые Штаны когда-то. Вот то-то было бы хорошо.

Отвлекшись от своих мыслей, Лейв Копытная Лужа важно вошел в конюшню, на ходу отдавая распоряжения слугам. Нет, несмотря на всю опасность предстоящей затеи, всё-таки было очень приятно чувствовать себя ответственным за столь непростое дело. Лейв ухмыльнулся и принялся тщательно выбирать лошадей. Скъольд, он такой, – не доглядишь, так подсунет какую-нибудь дрянь, не смотри, что родной дядька!

А тем временем Скъольд и его старшая жена Смельди Грачиха продолжали начатую беседу. И касалась она теперь вовсе не денег, а Лейва, который об этом, конечно же, не знал и даже не догадывался. Ну а если б догадался или подслушал, тогда б... Тогда б еще больше заважничал, ибо жизненные перспективы для него открывались – прямо головокружительные.

– Так вот, надо б его женить, – отхлебнув кислого пива и скривившись, снова повторил Скъольд. – И невеста на примете имеется.

– Это кто ж такая? – изумилась Грачиха.

– Ингрид, внучка Свейна Копителя Коров, старого моего дружка.

Смельди Грачиха широко открыла рот, да так и осталась сидеть, не в силах произнести ни слова.

– Рот-то закрой, муха залетит, – заботливо посоветовал Скъольд и, допив кружку, снова послал жену за пивом в амбар. Слугам ни Скъольд, ни Смельди не доверяли: пошли-ка слугу за пивом, так он же, гад, всё пиво, пока несет, и выхлебает!

Дождавшись супруги с пивом, Скъольд снова приложился к кружке и снова скривился. Пиво было кислым. И не потому, что хозяин усадьбы любил кислое, а потому, что осталось с прошлого праздника, уж и не упомнить с какого. В тот раз так и не выпили до конца, гостей было мало, а слугам Скъольд не наливал, жадничал. Вот и пил теперь кислое – а что, не выливать же?

– Красавица Ингрид, говоришь, пойдет за нашего Лейва? – переспросила Смельди. И сама же ответила: – Да ни за что! Не отдаст ее Свейн, хоть он тебе и друг.

– Не отдаст? – Скъольд ухмыльнулся. – А теперь вот послушай меня, женщина. – Он отхлебнул из кружки. – Чьи там верхние луга, что у Черного леса, сразу за угодьями Свейна? Правильно, этого ублюдка Хельги, сына старого дурака Сигурда. Богатые луга, сочные, много коров прокормить могут. Свейн на них давно глаз положил, да опасается молодого недоноска. Хоть тот за морем был, не тронул Свейн луга – мало ли, вернется, скандалу не оберешься... А вот ежели погибнет Хельги от разбойничьей руки? Мало ли народу по горам шастает? Сожгут его тело, справят погребальную тризну... А ведь луга-то он с собой не заберет. А наследников у него – одна дочка мелкая...

– Жена еще есть. Дочка Торкеля-бонда.

– Допустим, и жену тоже разбойники того... прибьют. А?

– Складно как у тебя получается, Скъольд.

– А ты думала? – Скъольд Альвсен довольно погладил бороду. – И слушай дальше. Будет ли благодарен Свейн тому человеку, с помощью которого и ублюдок Хельги, и его жена, дочка Торкеля, переселятся в мир иной? А? Конечно будет, а как же! И кто же этот человек, я тебя спрошу? Что, молчишь? А я отвечу. Это наш Лейв. А между прочим, приданое за Ингрид Свейн дает изрядное.

– Значит, наш Лейв прибьет их обоих, и молодого ярла и его супругу, – кивнула Грачиха. – Что ж, дело хорошее. А сможет?

– Сможет, – заверил Скъольд. – Все мои слуги помогут. А потом... потом шепну я ненароком Свейну, кто ему с лугами помог...

– А ежели упрется Свейн?

– А ежели упрется, пусть-ка попробует без меня на тинге те луга отстоять, чай, на них желающие-то найдутся!

– Да уж найдутся, – согласно кивнула Грачиха, прикидывая в уме, много ль приданого даст за Ингрид старый Свейн. По прикидкам выходило – много. Смельди заметно повеселела и даже, набравшись наглости, хлебнула из мужниной кружки.

– Ну, ты уж совсем, женщина, – недовольно поморщился Скъольд, но тут же осклабился. Эх, хорошо б всё сегодня сложилось. Должно сложиться, должно. Недаром ведь вчера вечером принесли в жертву Одину белого петуха да жирную курицу Тору. Не забыли и Хель с Локи – обоим по куропатке досталось. Теперь уж, конечно, помогут боги в задуманном, подивившись неслыханной щедрости Скъольда. Теперь уж – помогут. Должны...

Не успело солнце перевалить за полдень, как четверо верных Скъольдовых слуг, прихватив с собой кое-какие припасы, ходко понеслись на север, к дороге, что вела с юга. Впереди на белой рысистой кобыле скакал Лейв Копытная Лужа.

Глава 4
«ТЫ ДОЛЖЕН!»

Наши дни – весна 862 г. Северная Норвегия

Лепестковым, розовым слоем

Мир от сознанья закрыт;

Пусть достанется он героям,

Тем, кто спасает и мстит —

Зигфриду, Хагену; сонно

Вспомни: всего лишь одна

Капля крови дракона —

И смерть сразит колдуна.

Готфрил Бенн. «Салы и ночи»

– Слышь, ты, нидинг! Ты едешь, или как? – крикнул щуплый светлорусый пацан лет двенадцати на вид, нырнул в такси – старый, видавший виды «сааб». Уселся на переднее сиденье, повернулся к водителю: – Пожалуйста, подождите. Сейчас этот чертов Нильс купит пива и...

– А не рано вам пива? – Таксист, длинноусый мужчина средних лет, с усмешкой посмотрел на парня. Тому стало неуютно. Он даже принялся что-то путано объяснять про безалкогольное пиво, и про своего беспутного приятеля Нильса, и про предстоящий концерт в Черном лесу... Таксист не вникал, еще не хватало вникать в тинейджерские проблемы, вернее, в проблему вот этих конкретно подростков, щуплого светленького, что сидел сейчас в машине, и второго, «чертова Нильса» – во-он он выходит из павильона, выглядит постарше своего приятеля – лет шестнадцать (и всё равно, как такому пиво продали?), – волосы темные, длинные, этакая волнистая грива, как было модно носить во времена его, водителя, молодости, в эпоху «Лед Зеппелин», «Дип Перпл» и разных там «Шокинг Блю». Впрочем, эта мода на длинные волосы из Норвегии, похоже, не очень-то и уходила, даже в армии и то разрешали носить, правда, без подобного прикида, как вон у этих. На «чертовом Нильсе» потертая куртка из черной кожи, вся в блестящих заклепках, под ней длинная маечка с изображением какого-то черепастого урода с непонятной надписью... даже не готикой, а черт-те как... «Дакт... «Дат... «Дак-т-рон» какой-то. И этот, на сиденье, тоже туда же. Таксист скосил глаза. Малыш малышом, а поди ж ты, тоже, как они говорят, «в прикиде». Майка с бледнолицым окровавленным монстром и змеей, такая же черная куртка, шорты из обрезанных джинсов. Не холодновато коленкам-то? В ушах у обоих... не поймешь что – то ли серьги, то ли булавки. А ведь у него самого, у таксиста Акселя Йоргенсона, могли бы быть такие. Не серьги, а дети. Даже чуть постарше. Если бы Марта тогда согласилась родить... Если бы... Так ведь нет – «поживем пока для себя». Пожили... Первый аборт... и всё! Никаких детей. Навсегда. Поначалу даже как-то спокойно восприняли это известие и Аксель, и Марта, ну правда – зачем они нужны-то, дети, одна с ними морока, подгузники, соски, памперсы. Так вот и жили, «для себя». Да и вроде бы неплохо жили, между собой ладили, чтоб серьезных каких размолвок – ни разу. Аксель даже и не изменял почти – ну, та связь с Ирмой, диспетчером, не в счет, она всё-таки, можно сказать, не женщина, а товарищ по работе, – да и чего было изменять? Марта – женщина что надо, настоящая нордическая красавица, с высокой грудью и ногами «от шеи», и в сексе была неутомимой, вот только насчет детей... Да и черт с ними, с детьми. Черт-то с ними, да только чем старше становился Аксель, тем всё чаще при виде подростков возникали у него мысли: «А вот этот мог бы быть моим», «А эта годится в дочки», «А вот если б эти были моими детьми, я бы им...». Ну и так далее. Грустные, честно признаться, мысли. Вот и сейчас... Этот, светленький, что сидит сейчас на переднем сиденье, чем-то похож на Марту. Такой же нос уточкой, пухлые губы, веснушки... Как только Марта с ними не боролась, а всё равно высыпают каждое лето. А второй, волосатый Нильс, вроде посерьезней, молчаливый – видно, клещами слова не вытянешь, – Аксель сам таким был в детстве, да и сейчас, впрочем, не очень-то разговорчив. Ладно, черт с ними...

– Куда везти, ребята?

– В Черный лес.

– Ку-да?!

– Ну, где концерт.

– А, на площадку? Так бы сразу и сказали, а то – «лес».

– Так мы и...

Не слушая больше, Аксель включил двигатель и осторожно, стараясь не задеть припаркованный впереди «вольво», отъехал от тротуара. «Концерт», надо же! Ну да, туда такие только и едут. А вообще, хорошо, что муниципалитет выделил молодежи площадку подальше от населенных мест, – грохот там временами стоял такой – коровы на ближайших хуторах пугались. Подобную музыку, состоящую из дикого гитарного скрежета и молотиловки ударных, Аксель не понимал, но и не хаял. Всякому овощу – свое время. В молодости-то хаживал на концерты, покруче нынешних дела были. Бывало, и входные двери на какой-нибудь «Моторхед» головами вышибали, а как брали автограф у Удо Диркшнайдера из «Акцепт» – вообще отдельная история... Кто теперь помнит Удо? Да никто. А тогда, в начале восьмидесятых, казалось – круче музыки нету.

Справа проносились хмурый еловый лес и близкие синие горы, слева, за маленькими белыми домиками, синело море. Всё-таки в красивой стране они все живут. Интересно, понимают ли? Нет, судя по беспечному виду – вряд ли. А мелкий пацан – кажется, зовут его Ханс – так ведь и не пересел на заднее сиденье, к приятелю, «чертову Нильсу», по-прежнему сидел вполоборота, болтал. А когда Аксель по доброте душевной предложил остановиться да пересесть, лишь небрежно повел плечом: «А меня сзади укачивает». Укачивает его, видели? Тогда на трамвае езди...

– Вон здесь поворот, не проедьте.

– Знаю. – Аксель усмехнулся. «Не проедьте». Уж как-нибудь дорогу узнал, за двадцать-то лет.

Свернув на проселок, машина углубилась в лес. Дорога сделалась уже, стало заметно темнее. Вот уж действительно Черный лес! Вон и кемпинг, за ним небольшой ресторан, а чуть дальше, на большой поляне, сцена. Кто-то уже по ней шлялся в таких же «прикидах», как и пассажиры.

– Уже начался! – Ханс досадливо хлопнул себя по коленкам. – Говорил же, надо было раньше выйти. Опоздали теперь! А всё ты: «Успеем, успеем!»

– Ничего и не опоздали, – соизволил наконец ответить Нильс. – В самое время приехали.

– Да какое ж в самое время, когда вон уже играют вовсю?!

– И не играют, а аппаратуру настраивают. Вон, кстати, Фенрис!

– Где?!!

Ханс чуть было не выскочил из машины на ходу. Аксель притормозил:

– Заплатить не забудьте.

– Ах, да... Вот, пожалуйста.

Монеты. Одна, две, четыре... Мельче, конечно, не могли найти? Наверное, на школьных завтраках целый год экономили. Ладно, их дело...

– Спасибо. Счастливо повеселиться.

Выехав из леса на шоссе, Аксель включил радио. И тут же чертыхнулся, услыхав искаженный старой рацией гнусавый голос Ирмы, диспетчера. Вызов в соседний городок. Вот уж некстати. А херре Йоргенсон уж было настроился на тихий домашний вечер. Вкусный ужин, пиво, телевизор...

«Как дела, дорогой?» – «Спасибо, всё хорошо. А у тебя, милая?» – «Тоже нормально. Знаешь, я тут недавно смотрела передачу о международном усыновлении...»

Да и черт с ним, с вечером. Можно и поработать, деньги никогда лишними не бывают. А на обратном пути заехать на рынок, купить рыбы... Впрочем, какая рыба? Ночь на дворе.

Аксель два раза подряд еще смотался в соседний город – один раз вез профессора из местной клиники, другой – пожилых туристов с парома. Всю дорогу слушал их восторженные описания Эйфелевой башни, Елисейских полей и горы Сен-Мишель. Да, оно, конечно, неплохо во Францию съездить, можно было бы летом махнуть с Мартой. Вот только климат там не очень – больно уж жарко, сухо. Куда ж тогда? В Санкт-Петербург, в Россию? Так там обманут либо ограбят. Вон в прошлый год ездили соседи Аренсены в Россию – без бумажников вернулись и без вещей, хорошо еще сами живы остались. Нет, такой вид экстремального туризма, как поездка в Россию, был Акселю не по нутру. А какие в России дороги? О, об этом Аренсены тоже порассказывали. А уж водители! Злобные, дикие, дорогу никому не уступают, словно играют в детскую игру «Кто на горе хозяин?». Впрочем, с чего бы им быть вежливыми-то, коли уж они по таким дорогам ездят, про какие Аренсены рассказывали? Да, наверное, и не бывает таких дорог, врут всё соседи. Самим надо съездить да посмотреть. Набраться бы только смелости.

Однако уж скоро полночь. Пора, пожалуй, завязывать на сегодня. Заехать разве что по пути в Черный лес, забрать кого-нибудь из припозднившейся публики. Правда, многие на своих авто поедут, да и муниципальный транспорт там, если верить слухам, бесплатный – подарок мэра перед выборной кампанией. Так, может, не заворачивать? Ехать сразу домой? Ладно, можно и свернуть, делов-то на десять минут. Навстречу, сигналя фарами, выехал разноцветный автобус, за ним грузовик с трейлером. Аксель съехал к обочине, остановился, пропуская, – дорога-то узкая. Автобусы шли вереницей, один за другим, украшенные горящими лампочками, словно огромные новогодние елки. Видно было, что тут ловить нечего. Ну, разве что какая-нибудь слегка подгулявшая парочка попадется. Аксель доехал до кемпинга, развернулся и, поставив машину напротив наполовину заполненного автобуса, заглушил двигатель. Зашел в кемпинг – внутри было на удивление прилично и чисто, – выпил чашку черного кофе, довольно недурного, возвратившись, осмотрел машину... правое заднее надо бы качнуть, да уж ладно, потерпит до завтра. Да, похоже, пассажиры тут не светят. Хорошо хоть кофе приличный. Аксель открыл дверцу» уселся и тут услышал:

– Такси! Такси. – Однако!

– Вон тебе такси, Ханс, не ной только.

Надо же! Те же ребята. Светленький Ханс и длинноволосый темненький Нильс. Оба раскрасневшиеся, довольные. И явно под хмельком. Старший-то еще куда ни шло, а вот на месте папаши мелкого, Ханса, можно было бы и всыпать.

– Ой, здравствуйте! – Ребята узнали таксиста, заулыбались.

– Возьмете до Гронма?

– Так тебя ж укачивает?

– Не, меня только на заднем...

Распахнув двери, ребята забрались в салон. Мелкий Ханс – снова на переднее сиденье.

– Наверное, весь год на такси копили? – выруливая, усмехнулся в усы Аксель.

– Почти. – Ханс кивнул. – До города у нас точно хватит... А вы не могли бы... – Он просительно улыбнулся. – Не могли бы сделать небольшой крюк, не доезжая до города... там совсем чуть-чуть, к Снольди-Хольму?

– Да там и пешком чуть-чуть, – хохотнул Аксель.

– Он просто боится пешком, – объяснил с заднего сиденья Нильс. – Там темно, знаете. А дорога лесом.

– Я боюсь? – встрепенулся Ханс. И тут же опустил плечи. – Ну и боюсь. И что же? Там еще старое кладбище... Сам-то небось не пробовал прогуляться ночью по снольди-хольмской дороге?

– С чего бы это мне там гулять, я что, некромант?

– Ну как концерт? – вмешался в перепалку Аксель.

– Мирово!

– Классно!

– Особенно «Дактрон», они всё-таки приехали, а Нильс говорил – не приедут.

– Кто говорил?

– И вот та деревенская команда, забыл, как она называется...

– «Мертвые тролли».

– Во! Тоже клево.

– Клево? – Нильс подался вперед. – Не слышал ты их прошлым летом. Вот там было клево, там такая девчонка была, так пела, ну, как примерно... Даже не знаю как...

– Как «Крейдл Оф Филт»?

– «Крейдл Оф Филт» твой вообще отстой, попсуха!

– Жаль, не было той группы из Намсуса, помнишь?

– А, с русским ударником. Так он в фонтан свалился. Или в водопад. В общем, с тех пор в госпитале.

– Да не может человек просто так в фонтан свалиться!

Аксель, не выдержав, вступил в спор.

– Русские, ребята, всё могут, – со знанием дела произнес он. – Особенно когда выпьют. А пьют они много.

Мальчишки замолкли. Так и молчали минут пять, пока Нильс что-то не прошептал ерзавшему на сиденье товарищу. Тот просительно заглянул таксисту в глаза:

– А можно... ну, это... остановиться ненадолго? Нам пописать надо...

– Меньше пива пейте! – притормаживая, хохотнул Аксель.

Весело переговариваясь, мальчишки сбежали с дороги в лес... Холодало. На темном небе ярко сверкали звезды и красные огоньки самолета. Какая-то радиостанция передавала «Лестницу в небо». Аксель сделал звук погромче. Ребята что-то задерживались. И гомон вроде бы стих. Не случилось бы чего?

Они выбежали на дорогу в стороне от машины. Замахали руками в лучах фар.

– Там!

– В лесу!

– Девушка! Лежит, прямо на земле.

– И вроде живая.

– Так вроде или живая? – выходя из машины, поинтересовался Аксель. – Сейчас посмотрим. – Он прихватил из салона мощный фонарик.

Втроем они вошли в лес...

Она сама вышла навстречу. Молодая темноволосая девушка с пронзительно синими глазами, одетая в рваную мешковину.

– Мадемуазель, синьора, фройляйн, фрекен! – подхватил ее под руку Аксель.– Не ходите в лесу полуголой – простудитесь. Вас куда-нибудь отвезти?

– Кто... вы? – чуть слышно произнесла девушка.

– Я Аксель Йоргенсон, таксист, а это – мои пассажиры, вполне безопасные ребята, можете не волноваться. Ханс, уступи даме переднее место.

– Ханс... – словно механическая кукла, повторила девушка. – Где... я?

– В лесу, около Тронхейма. Точнее – между Намсусом и Гронгом. Вам-то куда надо?

– Мне... надо? Мне... надо... туда! – Она вдруг ткнула пальцем в рисунок на майке Нильса.

– Ах, на концерт? Так он уже закончился. Вы опоздали, э... К сожалению, не знаю, как вас зовут.

– Меня... зовут... Магн...

– Магн! – Нильс хлопнул в ладоши. – А я-то думаю, где вас видел? Вы пели с «Троллями» летом. Жаль, что вас сейчас не было, «Тролли» без вас много потеряли.

– Так, короче! – Аксель решительно прекратил дискуссию. – Время позднее, куда вас везти? У вас есть здесь поблизости друзья, родственники?

– Друзья... Друг... Да! Он упал, упал в водопад, в схватке с... Что с ним сейчас?

– А! Так ваш друг – русский барабанщик! – заулыбался Нильс. – Он жив. Жив. Только в госпитале.

– Ты говоришь про ту клинику, что на окраине Намсуса? – перебил Аксель. – Я вез сегодня одного профессора оттуда, так он говорил про этого парня. Не хочу вас пугать, Магн, но, похоже, дела его не очень-то хороши. Хотите, отвезу вас туда?

Магн молча кивнула.

– И мы, и мы тоже туда поедем!

– А вас, думаю, давно заждались родители, на месте которых... – Аксель махнул рукой и запустил двигатель.

Уже больше трех недель русский музыкант Игорь Акимцев лежал в коме в реанимационной палате частной клиники, что располагалась в семи милях к западу от Снольди-Хольма. Попал он туда благодаря басисту Йоргу. Жизнерадостный весельчак Йорг принял участие в судьбе несчастного барабанщика, так некстати свалившегося в водопад. Да и чего ж, честно говоря, и не поучаствовать, если владелец клиники Норденшельд приходился Йоргу родным дядькой по матери. Сам господин Норденшельд увлечение племянника музыкой не одобрял, считая, что из того мог бы получиться классный хирург, однако всегда помогал родственничку, и не только финансово. Помог и на этот раз, тем более что случай с этим русским оказался весьма интересным – временами тот открывал глаза, вполне осмысленно осматривая оборудование палаты и врачей, а потом сознание пропадало, словно исчезало куда-то, чтобы вернуться через пару дней. И никакие препараты не могли вывести г-на Акимцева из этого состояния, хоть доктора и старались. Прямо мистика какая-то! Иногда и самому доктору Норденшельду казалось, что, если бы не частые отлучки сознания, пациент бы давно выздоровел, ну, если и не до конца, то хотя бы пришел в себя. Однако ничего подобного покуда не происходило, скорее, наоборот... Доктор хмурился, глядел на исписанные кривыми синусоидами энцефалограммы и недоуменно пожимал плечами. Интересный случай. Очень интересный.

Марина Левкина, дежурная медсестра, принятая в клинику год назад с большим испытательным сроком, выполнив все оставленные лечащими врачами указания, устало опустилась в кресло комнаты отдыха. Сняв туфли, протянула руку к телевизионному пульту, настроила на петербургский «Пятый канал» – шел какой-то немецкий фильм, старый и нестерпимо нудный, городские новости, к сожалению, уже закончились, что и понятно – уж миновала полночь. Вздохнув, Марина взяла с тумбочки русско-норвежский разговорник – изучение языка было одним из пунктов контракта.

Хорошо хоть английским неплохо владела, потому и смогла устроиться, через знакомых конечно, сначала в обычную муниципальную больницу – санитаркой, – затем, чисто случайно, встретилась в баре с Арендтом, молодым хирургом, практикующим в клинике Норденшельда. Переспали, конечно. Потом еще пару раз встречались, хотя доктор Арендт и был женат, да и вообще не нравился Марине, даже чисто внешне, – маленький, тощий, длинноносый, с белесой, вечно растрепанной шевелюрой. Единственное, что привлекало в нем Левкину, – место работы. Клиника Норденшельда была бы для нее вариантом из волшебной сказки. Цинично – но иначе не скажешь. Впрочем, не следовало считать Марину такой уж циничной – растить одной ребенка на зарплату медсестры в России вещь тоже довольно-таки циничная, тем более что нужно было еще и помогать матери, одинокой пенсионерке, вместе с внуком Димой проживающей в коммунальной квартире на Петроградке. А зарплаты в частной клинике вполне хватило бы, чтобы забрать Димку сюда, хотя бы на лето, до школы. Да, хорошо бы было...

Марина улыбнулась. Никогда прежде не баловавшая ее судьба, похоже, решила повернуться к ней лицом. Вообще, работать здесь ей нравилось: тихо, пристойно, хоть иногда и бывали напряги, как в случае с поступившим месяц назад пациентом – русским музыкантом из Питера, земляком Марины, красивым молодым парнем. Игорю Акимцеву – так звали русского – было двадцать шесть лет, и раньше (а приехал он еще в начале лета) Марина его в городе не видала. А если б видела, то обязательно запомнила бы: Игорь был в ее вкусе – высокий мускулистый блондин с длинной вьющейся шевелюрой, небольшими усиками и бородкой, скорее даже – просто с элегантной небритостью. Иногда, оставшись в палате одна, Марина даже украдкой касалась рукою волос недвижно лежавшего пациента. Касалась – и мечтала. Ждала, когда же он наконец придет в сознание. Хотя ничего особенного, никаких таких благ для себя Марина от Акимцева не ожидала. Он ей просто нравился. Даже такой – неподвижный. Да и характер... Насколько Марина знала по рассказам того же Арендта, Акимцев вовсе не свалился в водопад по русской традиции – упившись вдрызг, нет, он заступался за девушку, местную сумасшедшую по имени Магн. Что там и как конкретно произошло, Арендт не знал – история была темная. Впрочем, Левкиной и того было достаточно, чтобы вообразить практически незнакомого ей человека рыцарем без страха и упрека, Мужчиной с большой буквы. И надо сказать, этот придуманный ею образ почти во всём соответствовал действительности.

Внизу, за окнами, послышался шум подъезжающего автомобиля. Марина выглянула в окно, – галантно открыв дверцу, водитель выпустил из машины (да, это было такси) темноволосую девушку в каком-то ужасном рубище, бледную, растрепанную и босую.

В холле раздался звонок, и Марина, сама не зная еще почему, поспешила туда, на ходу привычно оглядывая себя в зеркале. Стройная голубоглазая шатенка, длинноногая, в светло-зеленом фирменном халате... Этот халат, доходящий лишь до половины бедер, был очень к лицу Марине, и она это знала.

– Что случилось? – спросила она охранника Макса. Макс, широкоплечий крепыш в строгом черном костюме с галстуком, был человеком приличным, обожал собственную жену и не лез, как прочие мужики, с разными глупостями. За эти качества женский персонал клиники Макса очень уважал, ну и, конечно, почти все женщины его хотели. А как же без этого?

– Вот эта девушка, – Макс кивнул на босоногую, – говорит, что она родственница нашего пациента из реанимации, того русского.

– Вы тоже русская? – спросила Левкина, но не получила вразумительного ответа.

– Я встретил ее на дороге, между Гронгом и Намсусом, – пояснил таксист – вислоусый симпатичный дядька лет сорока с небольшим. – Похоже, ей и самой требуется медицинская помощь.

– Как вас зовут? – вежливо поинтересовался охранник.

– Меня – Аксель, а ее... ее, кажется, Магн.

– Да, – неожиданно кивнула девушка. – Магн.

– Магн? – Макс улыбнулся, незаметно подмигивая Марине. – Тогда я, кажется, знаю, в какую клинику вам нужно. – Охранник потянулся за мобильником.

– Постойте, Макс. – Марина схватила его за рукав пиджака. – Может быть, и мы сможем помочь ей? Ведь она как-то связана с нашим пациентом.

– Я. Хочу. Его. Видеть! – глядя Марине в глаза, отрывисто произнесла Магн.

– И всё?

– Да. – Девушка кивнула. – Увидеть. И уйти.

– Ну, если так, то... – Марина вопросительно посмотрела на Макса.

– Если только под вашу ответственность, – протянул тот. Видно было, что и его тоже снедало любопытство.

Марина повернулась к ночной гостье:

– Вы говорите по-английски?

– Похоже, не говорит, – подал голос таксист. – Но если надо, я могу перевести.

– Это и я смогу, – хохотнул Макс. – В палату ее пускать не стоит, – шепнул он на ухо медсестре. – Пусть посмотрит через стекло в двери.

Марина молча кивнула. Они поднялись на второй этаж и, пройдя по узкому коридору, украшенному картинами местных художников, оказались перед дверью палаты Акимцева. Магн потянулась к ручке...

– Туда нельзя, – мягко отстранил ее Макс. – Смотрите отсюда.

Ночная гостья подошла поближе к стеклу, прижалась лицом и зашептала что-то, быстро и яростно.

«Друид», «Гардар», «Ты должен», «Только ты» – расслышала Марина несколько слов. Макс вряд ли услышал больше. Окончив речь, Магн заплакала, затем согнулась, словно старуха, постояла так немного, закрыв лицо руками, и вдруг, выпрямившись и выкрикнув: «Ты должен!», с размаху ударила по стеклу кулаками. Со звоном полетели осколки, и темная кровь брызнула на светлые больничные стены...

Прядали ушами кони, бил в лицо ветер, и вечернее оранжевое солнце отражалось в уголках глаз. Всадники – небольшой отряд Хельги-ярла, – весело переговариваясь, свернули на горную дорогу. Остался последний этап пути. Теперь-то уж скоро и Бильрест-фьорд, во-он за той скалой уже можно будет разглядеть крыши. Лошади радостно ржали, предчувствуя близкий отдых. К ночи должны были успеть. Должны были... Вот, если проедут до захода солнца мостик над узким ущельем, тогда точно успеют, уж там-то останется совсем немного, совсем чуть-чуть. А во-он он, мостик, уже видать!

Хельги обернулся, ободряюще крикнул что-то, улыбаясь во весь рот. Засмеялась Сельма, и в глазах остальных тоже сквозила радость.

– Ну наконец-то мы почти на месте! – довольно выкрикнул Снорри, как и положено викингу не обращавший никакого внимания на раненую руку. Он повернулся в седле: – Скоро ты увидишь мою родину, Радимир.

Радимир кивнул, поправил плащ и пришпорил коня.

Все припустили к мосту с радостным смехом и прибаутками – сказывалось спавшее напряжение трудного пути, люди радовались этому, веселясь, словно дети. Так, гурьбой, они и двигались, беспечно шутя. Вот и мост. Узкий, деревянный, а под ним – бездонная пропасть, уходящая, казалось, в самые мрачные глубины подземного мира.

Хельги, щурясь от яркого солнца, готовился въехать на мост – по традиции – первым, вместе с супругой. За ним должны были последовать ближайшие друзья, а потом и все остальные. Мост был рубежом. До моста – чужбина, а за мостом – родная земля.

Хельги-ярл улыбнулся... И вдруг...

Вдруг почувствовал звенящий удар откуда-то изнутри, прямо в мозгу. В голове словно рассыпался на куски ледяной оползень, из тех, что срываются по весне с горных кряжей. Разлетелся на тысячи холодных осколков... На миг Хельги охватила жуткая боль... И с этой болью пришло знание. Он точно знал теперь, что обязательно должен ехать в Гардар – страну русов, ибо именно там замыслил Черный друид продолжить свое злобное дело.

– Я должен! – тихо сказал Хельги. – Должен. И я остановлю друида, чего бы мне это ни стоило.

Он посмотрел вокруг словно бы чужими глазами... глазами Того... И сразу заметил то, чего раньше почему-то не замечал. Как протянулись на дороге за мостом длинные черные тени от взрыхленного снега, словно прошло там уже несколько человек, а ведь навстречу никто не попадался. Как неестественно громко орут за краем пропасти весенние птицы – спугнул кто? Как блеснул на той стороне за черным камнем солнечный луч. Отразился в льдинке или кусочке слюды? Или отпрянул от вражьего шлема? Давно уже не ощущал себя Хельги-ярл таким подозрительным, лет шесть уже, и вот... А ведь и в самом деле, там, на той стороне, кто-то прячется. Ведь – и следы на дороге, и потревоженные кем-то птицы громко кричат, и шлемы бликуют. А от балок моста, если присмотреться (что ярл незаметно и сделал), тянутся куда-то за камни узкие ременные петли... Знакомое дело... Чуть потянуть, и...

Хельги резко поднял коня на дыбы, повернул его в сторону от моста.

– Мы поедем в обход, – приказал он и, не слушая возражений, быстро поскакал прочь.

Слуги и воины, недоуменно пожимая плечами и ругаясь, вынуждены были последовать за своим ярлом. А ведь дом был так близко!

– Радимир! – обернулся ярл, остановив коня за лесом. – Сейчас мы с тобой незаметно вернемся к мосту. Лошадей оставим здесь. Вы же... – он бросил взгляд на остальных, – готовьтесь к ночлегу. И выставьте трех часовых. Идем, Радимир.

– Я с вами, ярл!

– Нет, друже Снорри! Не обижайся, но ты можешь оказаться не слишком ловок. Лучше организуй охрану здесь. Сельма, ты тоже посматривай.

– Мог бы и не говорить, – улыбнулась та. – Думаю, ты знаешь, что делаешь.

Покончив с распоряжениями, Хельги-ярл и Радимир из народа кривичей исчезли в лесу и, дождавшись темноты, подползли к самому мосту. Ветер утих, вызвездило. Ночь выдалась тихой, было слышно, как от небольшого морозца трещит уже успевший подтаять снег. Треск, однако, становился всё ближе, и у самого края моста замаячили наконец чьи-то черные тени.

– Почему они повернули? – спросил кто-то. – Может, вы плохо замаскировали веревки?

– Нет, хорошо замаскировали, хозяин. Может, этому Хельги что-нибудь нашептали тролли? Ведь не зря же некоторые прозывают его Вещим?

– Да, может, и так, – согласился первый, как показалось Хельги, с видимым облегчением.

– Что ж, поскачем обратно – и доложим, что ничего не вышло.

– Может, подождать до утра?

– Зачем? Они же сказали, что поедут в обход. Видно, не судьба нам с ними здесь поквитаться.

Тени исчезли, послышалось конское ржание, и Хельги с Радимиром, переглянувшись, медленно пошли к своим.

А на той стороне осторожно пробирались в ночи люди Скъольда Альвсена. И первым – Лейв Копытная Лужа. Трусоват был Лейв и откровенно спешил убраться подальше от заподозрившего неладное бильрестского ярла. Одно дело – угробить ярла с женой в пропасти, и совсем другое – сразиться с ним в открытом бою. Убитым быть ох как не хотелось. Лейв, честно говоря, уже давно жалел, что согласился на предложение Скъольда, и поэтому рад был убраться подальше.

Глава 5
ПОЖАР

Лето 862 г. Альдегьюборг

Мы – первенцы предвещанного блага,

Чье имя – Свет,

Теперь во тьме; нам не ступить ни шага

Без новых бед.

Гертрул фон Ле Форт. «Лишенные отчизны»

Богат и славен город Альдегьюборг – Альдейга – Ладога, что стоит у седого Волхова, недалеко от впадения его в озеро-море Нево. Раздольно раскинулись по левому берегу усадьбы из серых, рубленных в лапу бревен, с частоколами, амбарами, кузницами. У причалов, на волне волховской, покачиваются корабли – пузатые кнорры, острогрудые морские ладьи, большие, красивые, настоящие скакуны пучины! Рядом с ним – ладейки поменьше, плоскодонные, речные, такие и на порогах удобнее, и волоком их тащить легче. Некоторые купцы – гости заморские – и не рискуют на своих кноррах волховские пороги пройти, даже и с лоцманом ладожским, уж больно своенравен да лют в тех местах батюшка Волхов, оборонился мелями, валунами замшелыми обложился, ощетинился камнями острыми, поди-ка сунься, заморский гость! Да и зачем добрый морской корабль на порогах гробить? Куда как лучше перегрузить товар на плосокодонные речные ладейки, – пусть и заплатить придется грузчикам да ладейным, так ведь не очень-то и много, всего-то одну куну на всех. Куна – то по-местному серебряная монета, арабская либо древняя, римская, что купцы «кунеус» – «кованой» – называют, отсюда и куна, а не от «куницы», как многие бестолочи заморские в гордыне своей думают.

– Всё, господин Лейв. Гони куну! – вытерев мокрые ладони о подол рубахи, произнес Бутурля Окунь – артельный староста ладейных. Работники под его руководством только что закончили перегружать товары из высокого кнорра в маленькие речные ладейки. В три таких суденышка как раз и уместился весь товар с кнорра. Товар знатный: сельдь в бочонках, китовый жир, сукна разноцветные, фризские, да прочего – фибул узорчатых да товару кузнецкого – по мелочи.

Для Ладоги товар обычный, так ведь купчина-то, похоже, не совсем дурак – ниже по реке собирается, то ли в Киев, то ли к кривичам, а может, и в Белоозеро. Ему б, конечно, попробовать на реку Итиль, к болгарам да хазарам, – уж взял бы наварец изрядный. Ежели б дошел не разграбленным да живым. А ведь может и дойти – воинов-то хватает. Впрочем, и конкурентов тоже. Бутурля Окунь скосил глаза на ладьи хазарского купца Вергела. Вот же смелый человек этот хазарин, добрался-таки до Ладоги! А ведь не прямая дорожка плыть-то, через болгар, а те, известно, всех проплывающих на Русь стращают, россказнями разными потчуют: дескать, в лесах ладожских одни людоеды живут, путь туда трудный, опасный, только болгарским купцам под силу, они с людоедами ладят, так что болгарина-то к торговле пропустят, а вот какого-нибудь хазарина или араба – бабушка надвое сказала. Редко, редко приходили в Ладогу из далеких южных краев хазарские гости, арабы – и то чаще, а больше болгары, уж те-то почти рядом – соседушки. Все на великой реки Итиль жили. А от Волхова к Итилю путь хорошо известен. Сначала по Нево-озеру, затем – по Сяси, комариной реке, потом волоком, да по малым рекам – Колпи, Лиди, Чагоде, ну а те как раз в Итиль и несут свои воды.

Варяжский купец Лейв – совсем еще молодой парень, не купец – купчонок, на вид противный – слюнявый, сытомордый, упитанный, – важно почмокал губами и, пошарив в прицепленной к поясу мошне, вытащил серебряную монету. Да не куну, а – то Бутурля враз приметил – ногату! Из нового серебра, еще не истершуюся, что арабы так и прозывают– «нагу», что значит «хорошая, отборная». Отсюда и «ногата». Хоть по виду и схожи – несведущий человек и не отличит почти, – да зато по весу разные – за гривну двадцать ногат дают, а кун – двадцать пять. Ничего не сказал Бутурля Окунь купчонку, словил на лету ногату, сунул за щеку и, поклонившись, быстро спустился по крутым сходням кнорра.

– А гость-то, однако, не беден,—усмехнулся Всеслав Сушина – мужик из артели, сухой, худющий, длинный, словно иссохшее дерево, вот уж точно – Сушина. – Вот бы к такому наняться. Я чаю, люди ему понадобятся, варягов-то с ним не так и много. Заработать можно, потом всю зиму у огня кости греть, это не то что с нашим жуком Бутурлей. А, Найден?

Найден вздрогнул. Закончив погрузку, он сидел на длинном полусгнившем бревне, брошенном почти у самой воды неизвестно для каких целей, и задумчиво смотрел на противоположный берег – холмистый, густо поросший угрюмыми елями и сосняком.

– Что, дядько Сушина?

– Я говорю, хорошо б к тому варягу наняться.

– А, это можно. – Найден пожал плечами.

В принципе, к зиме подработать, конечно, нужно, да вот только срываться сейчас с Ладоги не особо хотелось. И так после побега из южных земель едва на ноги встал, к артели прибился, и ведь, удивительное дело, взяли его, чужака. Хотя, если разобраться, какой же он, Найден, чужак? Да, то место на берегу Волхова, где когда-то белоглазая чудь спалила его деревеньку, давно уж заросло молодым лесом, однако кое-кто из артельных ее помнил, ну, не саму деревеньку, а мужиков. Старосту, Хромого Неждана, многие знали – частенько нахаживал Неждан в Ладогу с медом, воском, с рухлядью мягкой. А Неждан Хромой приходился Найдену дедом, вот, видно, потому и махнул рукой Бутурля Окунь, когда решал, взять ли, нет, в артель чужого незнакомого парня. Взяли. Всё ж таки не совсем чужой – остались еще такие в Ладоге, что деда помнили, хоть и помер он давненько, тому уж лет двадцать будет.

Как стал Найден артельным – а то в березозоле-месяце случилось, – жизнь веселее пошла. Да, работы много было, отдыхать некогда, иной раз и пот глаза застит, и гнус-комар ест, а всё ж не один, всё при деле. И голову преклонить есть где – построили артельные себе шалашик, просторный, ельником крытый, изба целая, а не шалашик, там и стол, и лавки из березовых стволиков сложены, лыком связаны, рядом с шалашиком, на полянке, – кострище, аккуратно булыжниками обложенное; дрова есть, река рядом, – уж хоть и не баловал Бутурля кормлением, да белорыбица на ушицу завсегда была. Так вот и жил Найден, спокойно да размеренно, правда, мыслишка нехорошая грызла – а что ж зимой-то? Зимой-то гостей-купчишек заморских нету, не нужны никому артельные. Остальным-то парням – из взрослых, в возрасте, мужиков тут, почитай, только двое и было – Сушина да Бутурля Окунь, староста, – всё равно. Их-то в родных деревнях ждут, – как закончится август-серпень, наступит хмурень-сентябрь, так и уйдут по домам ребятки, до следующего сезона. У Бутурли давно в самой Ладоге домик выстроен, с печью-каменкой да дощатым полом. И хозяйка в доме имеется, хоть и неказиста – Найден ее как-то видел, мужу блины приносила, – рябая, мелкорослая, а всё ж какая-никакая женщина, как же без женщины-то? Вот и сам Найден подумывал, что неплохо б жениться, – срок подошел, уж весной двадцать лет стукнет, и собой пригож – крепок, лицом чист, над очами серыми кудри русые вьются, – да ведь только кто ж пойдет за него, безродного? Кто ж свою дщерь отдаст?

Найден вздохнул, украдкой взглянув на противоположный берег. Там – знал – на полянке, что близ лесного озерка, собираются время от времени девки – песни попеть, да поболтать, да в озере искупаться. Найден их там видел, когда шалашик строили, – подходящее лыко искал. Вот и сегодня, наверное, соберутся ближе к ночи. Хорошие девки – хохотуньи, насмешницы, – ну, куда от таких уйти? Однако ж к зиме тоже что-то придумывать надо. С Бутурлей-жучилой не больно-то заработаешь. В лучшем случае – пару затертых монетин-дирхемов. Можно, конечно, попробовать и собственный домишко справить – ребята помогут, ежели что. Небольшой сруб и надобен, леса вокруг навалом, печку-очаг сложить – дядько Сушина знает как, хвастал. А ведь и правда, чем плоха мысль? И незачем по чужедальним краям горе-злосчастие мыкать, хватит, намыкался уже – рабом-челядином, – да еще чуть в жертву не принесли в Перуновом капище. Найден до сих пор вздрагивал, когда слышал волчий вой, – после того случая в полянской земле стоял у него в ушах страшный крик отрока Бажена. Крик боли и ужаса. Нет уж, хватит. Никаких больше чужих краев.

Лучше тут, со своими. А построит дом – можно и жену поискать. Чем Бутурля Окунь не сват, а Сушина не дружка? Пусть и жучила артельщик, однако на такое дело наверняка согласится – не корысти, так почета ради.

– Не, дядько Сушина, наверное, не поеду с варягами, – поразмыслив, покачал головой Найден. – Избу построю лучше.

– Избу?! Тю-у-у... – Сушина присвистнул. – Дело хорошее. Только и не дешевое, однако. О том ведаешь?

– Да знаю, – досадливо махнул рукою Найден. – Осенью придумаю что-нибудь.

– Ну, думай, думай. Смотри быстрей только думай, а то уже страдник кончается, там и серпень, и хмурень, не заметишь, как и грудень наступит, да посыплются с небес белые мухи.

– Ладно, дядько Сушина, не каркай. Спросил бы лучше у Бутурли – будет еще сегодня работа?

– Вряд ли, – пожал плечами Сушина. – Не будет боле, то я и без Бутурли знаю, вон, гостей-то у причала – раз-два и обчелся. Сегодня уж точно раненько закончим.

– То и славно бы... – под нос себе прошептал Найден, поглядев на дальний берег. Интересно, собрались ли уже девки?

Сушина оказался прав – работы в тот день больше не было. Артельные – кто из ближних селищ – отпросились домой, некоторые ушли с бродцом за рыбой, а Найден, зайдя в шалаш, вытащил с притолочной лесины белую холстинную рубаху с вышивкой-оберегом по подолу и горловине, вымылся до пояса, надел ее, подпоясался красным поясом с узорочьем, кудри частым гребешком расчесал, им же бородку пригладил – ну, хоть куда парень, жених женихом. На ногах – лапти новые, лыковые, к поясу браслетки цветного стекла привязаны, местные браслетки, ладожские, у стекольных дел мастера Твердислава недавно на три щуки выменянные. Браслетки эти Найден не зря взял – девкам дарить, мало ли... Посмотрелся в кадку с водой, лицо ополоснул и, довольный, побежал вниз, к Волхову.

– Эй, дядько Нихряй, как рыбка?

– Да плоховато пока, парень.

– На тот берег не перевезешь ли, за лыком?

– Хо? За лыком?! Ну, садись... Хе-хе... Знаю я твое лыко... Да осторожней, лодку не переверни. Чай, обратно сам доберешься?

– Да запросто, хоть и вплавь.

– Ну, дело твое, молодое...

Истома Мозгляк не напрасно шлялся сегодня с утра по торговым рядам, что тянулись у пристаней, сразу за частоколом. Ко всему приценивался, пробовал, рассматривал, мерял – сукна на зуб пробовал, мед вместе с сотами трескал, аж по усам текло, после еле отмылся, так ничего толком и не купил, зато массу новостей вызнал. И про хазарина Вергела, купца, и про Рюрика-конунга, сразу опосля Купалы вверх по реке с дружиной ушедшего, и про девок, что тайком от родителей хороводы у сопок водят, и про растяпистого варяжского гостя, господина Лейва, что куну от ногаты не отличает, а туда ж – торговать собрался. Нечего ему торговать – молод еще. И про Вадима Храброго – родичем Рюрику приходившегося – тоже узнал Истома. Бесшабашный был Вадим, страшненький, жизнь человеческую, ни свою, ни чужую, ни во что не ставил. Впрочем, то повсеместно было, однако Вадим больше других подвигами безрассудными прославился, да кровью, да удалой злобной лихостью.

Волк – одно слово. И всё этот Вадим воду мутил у словен ильменских, не одно уж побоище вызвал, не одну деревню спалил, и даже не десяток – куда как больше. Правда, Рюрик от него не особенно-то отличался, да ведь Рюрик-то вроде как за порядок стоял, для того его и пригласили, чтоб между собой снова не перегрызться, власть да славу деля: знамо дело – чужой князь, он никому особенно не обязан и ни к чьему роду в сторону большую не склонится. Пусть уж лучше он, чужак, всеми правит, нежели сосед! А вот Вадиму-то это не по нраву пришлось. Правда, и сам Вадим не многим-то был тут люб, всё б ему жечь да грабить, волк – он и есть волк. Про Вадима вполуха послушал Истома, также и про молодого варяжского купца Лейва, исподволь, умело и про других варягов выспрашивал. Тут и вызнал про некоего Олега – Хельги, – молодого варяжского воина, недавно пришедшего из-за моря с небольшой дружиной. Видать, к Рюрику стремился Олег, да запоздал немного. Или – не очень-то и звал его Рюрик, кто знает? Во всяком случае, уходить из Ладоги вслед за Рюриком Хельги-Олег не торопился – жил себе у Торольва Ногаты, местного варяга, видно, решал – то ли податься за Рюриком, то ли самому чем заняться. Ладья у него была небольшая, да справная – ходкая, на пятнадцать пар гребцов, под парусом из красно-белых полос, на носу – чудище, по обычаю варяжскому, правда, чудище это, как к берегу ладожскому пристали, быстрехонько убрали – местных богов не гневить, да и уважение выказать.

– Значит, в раздумьях пока этот Олег-Хельги? – задумчиво сказал Истома Мозгляк. – Ну, стало быть, и нам торопиться некуда. Можно и о себе подумать, не всё о хозяине...

Мозгляк зябко передернул плечами. Хозяин – варяг Дирмунд – был зловещ и страшен. Не внешне – внешность-то у него была самая обычная – рыжий длинноносый парень, – а внутренне. Чувствовалась в нем какая-то злобная нездешняя сила, и силы этой боялся Мозгляк, да и напарник его, Альв Кошачий Глаз, тоже побаивался, хоть и бахвалился, что варяжские викинги никого не боятся.

Значит, можно и своей выгодой покуда заняться. Намечалось тут кое-что... Пройдя городские ворота, Истома Мозгляк прошел мимо детинца, чьи грозные стены из толстых, в три обхвата, бревен внушительно возвышались на вершине холма, обогнул просторную, в несколько домов, да с изгородью, усадьбу кузнеца Изяслава (было слышно, как стучит по наковальне молот), прошел мимо приземистой избы Вячки-весянина и, не доходя до подворья варяга Ульфа Сломанной Стрелы, свернул к невысокому холму, на полуденном склоне которого, в зарослях можжевельника и чертополоха, располагался постоялый двор Ермила Кобылы.

На том постоялом дворе остановился и проживал уже около месяца хазарский купец Вергел со слугами и помощниками. Впрочем, не он был сейчас нужен Истоме. Зайдя в длинный большой дом, освещаемый чадящими светильниками и тусклым пламенем очага, Мозгляк поклонился хозяину и, повинуясь его знаку, молча уселся за стол. Прямо над столом нависала закопченная притолочная балка, увешанная сушеными травами и птичьими черепами, с торца располагался очаг, над которым в огромном котле аппетитно булькало варево. Хозяйский служка принес деревянную кружку с брагой и ячменную лепешку. Истома кивком поблагодарил хозяина. Лицо корчмаря, в полном соответствии с прозвищем, было мосластым и вытянутым, и в самом деле напоминая кобылью морду. Сходство усиливали пегая растрепанная борода и такая же шевелюра, похожая на конскую гриву. Обернувшись, Ермил дал подзатыльника служке и направился к очагу – проследить за тем, как помешивают варево. Мозгляк лениво проводил его взглядом и тут же широко улыбнулся, увидев наконец того, кого, собственно, и собирался здесь встретить. Войдя в корчму, склонился в полупоклоне смуглый черноволосый парень с плоским ноздреватым, словно непропеченный блин, лицом и узкими коричневато-темными глазками. Скуластый, кривоногий, жилистый, в праздничном кафтане из ярко-алой парчи – интересно, по какому такому случаю нарядился?

– Здрав будь, Имат-друже! – сказал Истома. Имат был чем-то похож на него – тоже кругломордый, с выпирающими скулами, только Истома – хлипковатый, тощий, плюнь – и с ног свалится, Имат же – совсем другое дело. Чувствовалась в нем изрядная сила.

– Играем, друже Имат? – Мозгляк вытащил стаканчик и кости.

– Играем, Истома-хакан, – осклабился Имат – старший помощник хазарского гостя Вергела. – Вели хозяину кумыс принести.

– А есть у него? – недоверчиво спросил Истома.

– Есть, – хохотнул Имат. – Вергел-купец два бурдюка ему продал.

– Дело у меня к тебе, Имат... – отпив кумыса и сморщившись, тихо произнес Мозгляк. – Где б поговорить, чтоб никто не слышал? А то, не дай боги, донесут Ильману Карасю, а уж тот-то лиходей известный... Не даст нам дело сделать – виру запросит.

– Да уж, Ильман такой, – согласился хазарин. – Да не узнает он ничего, коль ты сам не скажешь. Пошли на двор.

– Хорошо. На двор так на двор...

Во дворе они даже поспорили, повысив голос до крика, затем испуганно оглянулись по сторонам – не подслушал ли кто? – и, почесав затылки, наконец, ударили по рукам...

В доме варяга Ульфа по прозвищу Сломанная Стрела было непривычно тихо. Сам хозяин вместе со слугами и сыновьями вот уже три дня, как отбыл на охоту, оставив вместо себя управителя, тощего старика Кнута. Остались и гости – Альв Кошачий Глаз и чернявый Истома Мозгляк. Как ни звал их Ульф на охоту – не поехали, на дела сославшись. Ну, дела так дела. На самом-то деле не очень-то рад был их видеть Ульф, но гостеприимство проявил – куда денешься? Альв Кошачий Глаз приходился ему то ли четвероюродным братом, то ли троюродным племянником – в общем, родич. А родича следовало принять, тем более здесь, в чужом городе, который, собственно, сам Ульф, живший в Ладоге уже более десяти лет, давно считал своим. По отъезде Ульфа Альв Кошачий Глаз откровенно маялся бездельем. Пил хозяйскую брагу да оставшееся от недавнего праздника пиво, а еще – забродивший сок брусники. Тоже вещь неплохая, глотнешь – аж глаза на лоб лезут, а они у Альва и без того выпученные, зеленые, потому и прозвали – Кошачий Глаз.

Приходу напарника Альв обрадовался, даже придвинул поближе к тому кружку. Истома не отказался, нашарил в полутьме – жилище Ульфа представляло собой обычный северный дом, большой и длинный, без окон, с обложенной дерном крышей, – лавку, плюхнулся.

– Вот что, Альв, – отхлебнув, начал Мозгляк. – Хватит пить, пора подумать и о нас самих. Да, да! Этот Хельги-ярл, за которым мы следим, похоже, просидит здесь до самой осени. Можно и нам всё это время так же сидеть в безделье.

– Вот-вот!

– Да вот только – нужно ли? Не лучше ль какой-никакой навар получить?

Альв Кошачий Глаз громко расхохотался, выплеснув брагу на пол. Всё ж таки налил из кувшина еще и стал язвительно выспрашивать, много ль у Истомы лишнего серебра и с чего он намеревается получить доход.

– Не смейся зря, Альв, – обиженно буркнул Мозгляк. – Лучше послушай. Говорил я сегодня с Иматом, помощником хазарского гостя... Он бы купил молодых красивых рабынь, можно даже и порченых. Погоди, не переспрашивай... Ты, верно, хочешь знать, откуда мы этих рабынь возьмем? А я скажу откуда. Люди на торжище говорили... Тут недалеко за рекой, в сопках, есть одно озерко...

– Стой, стой. – Варяг неожиданно замахал руками. – Клянусь молотом Тора, ты хочешь навлечь на себя гнев здешних хозяев! А за гневом непременно последует месть!

– А мы что, собираемся здесь поселиться? – злобно ощерился Мозгляк. – Да и хазарин не сегодня завтра снимется с места, на дни счет идет, Имат предупреждал. Да и мы б с тобой прихватили девок да развлеклись бы... потом бы Имату продали... Никто ничего и не узнает.

Альв Кошачий Глаз задумался. Потеребил вислые усы, хищно, по-волчьи, улыбнулся. А и в самом-то деле, чего б не развеяться? Чай, им здесь и вправду не жить. Съедет Хельги-ярл – и они за ним, по велению Дирмунда-конунга. А Хельги наверняка к Рюрику подастся – они ж родичи, – а Рюрик в Ладоге жить больше не собирается – всем об этом говорил – и подался прочь, ближе к истокам Волхова, – видно, новый город выстроит вместе с «сине хюс» и «тру вагр» – родичами и верной дружиной.

– Ладно, Истома. – Варяг хлопнул ладонью по столу. – Не худое дело ты замыслил. Будь по-твоему, словим девок. Словим...

Солнце еще не село, когда Альв и Истома, прихватив с собой слуг, на лодке хозяина Ульфа отчалили от низкого берега Ладоги.

Припозднившийся одинокий рыбак, дядько Нихряй, задумчиво посмотрел им вослед и покачал головою. И куда людей несет на ночь глядя?

А закат над Волховом был красив – ярко-алый, с чистым, чуть тронутым оранжево-желтыми облаками, небом и длинными черными тенями сопок.

– Не спится, ярл? – Распахнув двери, в дом вошел хозяин, Торольв Ногата, приземистый, длиннобородый, в узких, по моде фьордов, штанах с железными обручами на щиколотках, в зеленой тунике тонкой шерсти и красном богатом плаще, расшитом золотыми нитками. Такие плащи запросто можно обменять на нескольких рабов или даже на целое коровье стадо. Хельги был одет не хуже – такие же штаны, туника тепло-коричневого цвета, темно-голубой, с серебром, плащ из фризской ткани, заколотый изящной золотой фибулой местного, ладожского, производства. На фибуле был изображен зубастый ящер, глазами которому служили два мелких красных камня. – Я выполнил твою просьбу. – Торольв уселся ближе к очагу, бросил плащ слугам. Светильники на длинных подставках тускло чадили, отгоняя надоедливых комаров. Жены и слуги хозяина целый день занимались сушкой холстов, а теперь, к вечеру, сворачивали их, под песни и детские крики, доносившиеся из приоткрытой двери.

– Конунги из северного народа правят в Белоозере, Полоцке, Кенугарде – здесь его называют Киевом – и еще много где, но я назвал тебе самые крупные города.

– Полоцк, Белоозеро, Кенугард, – повторил Хельги. – Который ближе?

– Белоозеро, – не задумываясь, отвечал хозяин. – Вот смотри.

Он положил на стол ячменную лепешку, не маленькую, с ладонь, какие принято печь в Халогаланде и Вике, а побольше, изрядно побольше...

– Вот здесь, по рекам... Сясь, Воложба... – Торольв тщательно выговаривал местные названия, рисуя схему ножом на лепешке. – Тут волок. Может напасть весь – местный народ, язык их похож на язык финнов. Там вот и Белоозеро. Если с купцами – быстрее получится, они все пути знают. Можно наоборот, сначала на полночь, в Полоцк, это у народа кривичей, затем к югу, в Кенугард. Не знаю, зачем тебе это нужно, ярл...

– Хочу предложить свой меч и дружину наиболее достойному.

– Хорошее дело, – одобрительно кивнул Торольв. – Но добраться до всех ты не сможешь и за год. К тому же чем плох Рюрик? Зачем тебе другие конунги?

Хельги-ярл улыбнулся:

– Не хотелось бы начинать службу у родича. Ведь больше славы в том, что добудешь сам!

– Так ты, ярл, родственник Рюрику?! – изумился хозяин дома. – А я и не знал!

– Не совсем так, – покачал головой Хельги. – Просто моя сестра Еффинда стала его женой.

– Ха! Значит, по законам фьордов, ты будешь самым близким родичем детям Рюрика! – Торольв хлопнул себя по ляжкам.

– Да, пожалуй, что так, – кивнул молодой ярл.

И правда, дядя по матери считался у людей ясеня (как иногда называли норманнов) ближайшим родственником своим племянникам, уж по крайней мере куда более близким, чем родной отец. Это накладывало определенные обязательства, но Хельги пока о них не думал. Мысли его были о другом: во-первых, разыскать наконец черного кельтского колдуна и снести ему башку, чтоб не замысливал больше разных злых дел, ну, а во-вторых... Ну, а во-вторых, нужно и о себе подумать, и даже не столько о себе – хотя и это важно, – сколько о давних друзьях, что составляли теперь костяк его верной дружины. Многие из давних друзей погибли, сгинули в чужедальних землях – Ингви Рыжий Червь, Харальд Бочонок, парни со Снольди-Хольма. Их души теперь на вечном пиру Одина. Из тех молодых воинов, что когда-то тренировались у Эгиля Спокойного На Веслах, один Снорри и остался.

Верность и честь – именно такие слова могли бы быть девизом этого молчаливого восемнадцатилетнего парня, никогда в жизни не предававшего друзей. Верность и честь. Именно за эти качества и ценил Снорри Харальдсена Хельги-ярл, сознавая, однако, что при всех положительных качествах Снорри – ясности ума, порядочности и смелости – недостает ему, пожалуй, только хитрости, коварства и злости. А может, и хорошо, что недостает? Зато этих качеств в избытке у Конхобара Ирландца, бывшего любовника недавно умершей Гудрун – мачехи Хельги.

Когда-то, вместе с Черным друидом Форгайлом Коэлом бежав из Ирландии на кнорре старого бильрестского ярла Сигурда, молодой жрец Конхобар быстро понял свою выгоду и, бросив Форгайла, сделал ставку на Хельги, тогда совсем еще юношу. Прогадал или нет материально, наверное, сказать трудно, несомненно одно – именно на службе у молодого ярла столь удачно проявились такие качества Ирландца, как хитрость, рассудительность и здоровый цинизм. В этом он вполне дополнял Хельги. Именно рядом с ярлом Конхобар наконец почувствовал себя в своей стихии – стихии интриг и хитроумно разработанных комбинаций. Именно рядом с Хельги Ирландец избавился от неизбывного страха перед своим бывшим хозяином – Черным друидом, именно с ярлом впервые почувствовал себя по-настоящему свободным... и очень нужным. Друид Форгайл проклял Ирландца и поклялся отомстить предателю – Конхобар знал о том и относился к угрозе более чем серьезно, несмотря на насмешки брата Никифора.

«Брат Никифор», ирландский монах являлся в действительности единственным сыном ромейского вельможи Константина Дреза, убитого пиратами с подачи императора Михаила Исавра. Константин был влиятельным иконоборцем и даже, по слухам, поддерживал явных мятежников – павликиан, осмелившихся усомниться в божественной сущности императорской власти. Совсем еще ребенком Никифор был продан в рабство и оказался на далеком севере, в земле фьордов, где несколько лет тянул лямку раба под позорной кличкой Трэль Навозник. Он тогда ненавидел всех жителей Бильрест-фьорда, но тем не менее оказал большую услугу Хельги, ошибочно обвиненному в краже. Хельги-ярл не забыл об этом и сделал Трэля вольноотпущенником, а впоследствии, довольно неожиданно, встретил его на английской земле, куда занесла Никифора-Трэля прихотливая и злая судьба... Уже будучи ирландским монахом, он всё-таки добрался до своей далекой родины, но, увы, не нашел там ничего, на что надеялся: ни любящих родственников, ни дома, ни достойного занятия. Походил по шумным улицам Константинова града, постоял перед жемчужными водами залива, да и вернулся обратно в Ирландию, в родную обитель. Из-за того, что владелец заезжего дома узнал в скромном монахе одного из спутников норманнского ярла Хельги, нанесшего немалый урон его чести и заведению, пришлось Никифору бежать из Ирландии – хорошо, помогли братья, да и Конхобар кстати встретился... А ведь они раньше друг друга ненавидели – Конхобар и Никифор, но вот теперь, поди ж ты, днями напролет играли в финдхелл – древнюю ирландскую игру, чем-то напоминавшую шахматы...

Вот ради этих людей и ради собственной славы приходилось Хельги решать нелегкую задачу – как совместить поиски Черного друида с богатством и воинским счастьем? Скорее всего, нужно было идти на юг, в Кенугард, и желательно – через Полоцк. Но в верховьях Волхова не миновать встречи с Рюриком – а тот, конечно же, предложит служить ему. Придется отказаться, а Рюрик обидится. Нет, негоже обижать родственника. Но на юг всё-таки надо, надо... Чувствовал Хельги, что именно Кенугард-Киев как-то связан с Черным друидом. Значит, на юг.

Интересно, куда это все запропастились – Никифор, Ирландец, Снорри со своим дружком Радимиром? Ну, Ирландцец с Никифором – никак не привыкнуть к новому имени Трэля, – вероятно, играют в финдхелл в какой-нибудь корчме, скорее всего – в варяжской, но могли пойти и к Ермилу Кобыле, у того бражка более крепкая, на всю Ладогу славится. Там же, кстати, могут и Снорри с Радимиром ошиваться. Снорри, правда, хмельное не очень-то любит, но за компанию с приятелем почему бы и нет. Может, и самому сходить?

– А в самом деле, сходи, ярл, развейся! – посоветовал Торольв Ногата. – Там, в Кобылиной корчме, и красные девки имеются... для тех, кто тайное слово знает.

– Ты знаешь?

Торольв, расхохотавшись, кивнул. Оглянулся – нет ли поблизости кого из жен, нагнулся, прошептал торопливо. Хельги-ярл улыбнулся – запомнил. Мало ли, пригодится, – хоть и любил Сельму, да ведь эдак и захиреешь в чужой стороне без девичьей ласки.

Тут же и выехал – на хозяйском коне, – негоже ярлу пешим. Конь видный – серый, лоснящийся, быстрый. Хельги пустил его рысью – только плащ за спиной развевался, словно застрявшее низко над землей синее грозовое облако. Как и в Халогаланде, вечера в Альдегьюборге были длинными, светлыми. Солнце садилось медленно, словно бы неохотно, окрашивая снизу золотым светом редкие облака.

Со стороны пристани еще доносился шум – видно, артельщики заканчивали работу. Мычали гонимые с лугов коровы, чуть не чертили по земле полным выменем, звенели колокольцами-боталами, повинуясь указующему хлысту пастуха.

Хельги придержал коня, пропуская стадо, тронул поводья, полюбовался бегущими навстречу девчонками – свежими, молодыми, красивыми, в белых льняных рубахах, вышитых оберегом по рукавам да вороту, и длинных синих юбках. Босые, с венками на русых волосах, словно юные богини девственности и чистоты. Стрельнули глазами в сторону всадника. А как же не засмотреться на такого красавца? Переглянулись, да и ну бежать дальше, со смехом да с прибаутками. А одна, высокая, стройненькая, златовласая, с глазами как васильки, задержалась, из-подо лба посмотрев, зарделась вдруг незнамо с чего. Неужто всадник понравился? Хельги, не выдержав, оглянулся... Однако смех вдруг резко стих, а девчонки, пригнувшись, спрятались в ольховых зарослях у чьего-то высокого частокола. Что такое? Неужто испугались молодого варяга? Быть того не может! Нет, тут, скорее, в другом дело... Ага! Из-за поворота вышли несколько мужиков – видно, рыбаки иль торговцы. Усталые, но довольные – похоже, день был удачным, – они шли, степенно переговариваясь, обсуждая дела, как сделанные, так и еще предстоящие. Хельги нарочно спрыгнул с коня, якобы подтягивая подпругу. Интересно ему стало, с чего бы это девки попрятались? Тем более девки-то такие симпатичные. Особенно та, златовласка. Ух и глазищи у нее! Кто ж на такую красоту не оглянется?

А девчонки, выждав, когда мужики пройдут, выбрались из зарослей и побежали вниз, к пристани. Интересно, куда же на ночь глядя? И почему тайком? Хельги надеялся, вдруг та оглянется, васильковоглазая... Нет, не оглянулась, поскромничала. Ой, девки, девки... Видно, собрались хороводы водить где-нибудь на дальней лесной поляне. Как же родичи-то пускают? Или родичам другое сказано? В капище наверняка отпросились, богов якобы всю ночь славить, а в кустах скрылись, потому как родных увидели, отцов да братьев, – к капищу-то совсем другая дорога.

Проехав мимо приземистой избы Вячки-весянина, Хельги выбрался на дорогу, ведущую к усадьбе Ульфа Сломанной Стрелы, и, не доезжая до нее, свернул к холму, на склоне которого, средь зарослей можжевельника, располагался постоялый двор Ермила Кобылы.

Никифор и Ирландец как раз были там. Как всегда, неспешно попивали брагу и, окруженные азартной толпой зрителей, лениво переставляли фигуры по разграфленной доске. На этот раз Ирландец играл центральными, оборонялся, а Никифор нападал на него сразу из четырех углов. Очередность хода определялась кубиками. Ирландец – в длинном зеленом, по лейнстерской моде, плаще и изумрудного цвета тунике – задумчиво хмурил брови. Узкое лицо его выражало явную озабоченность – видно, его оппоненту везло больше. Брат Никифор был одет, как и полагается монаху, в коричневатую рясу, весьма короткую для такого статного молодца, так что из-под подола, кроме башмаков из дивной конской кожи, торчали края узких штанов, перехваченные у щиколоток кожаными ремешками. На груди Никифора висел изящный серебряный крест, а к поясу, вместо четок, был привешен устрашающих размеров кинжал, больше похожий на короткий меч. Кинжал явно не гармонировал с рясой и всем образом кроткого монаха, коему безуспешно пытался следовать бывший раб. Не по-монашески длинные, черные как вороново крыло волосы падали на глаза, большие, темно-карие, чуть вытянутые к вискам. Смуглое лицо молодого монаха заросло трехдневной щетиной, хоть он и дал себе обет ежедневно бриться.

– Твой ход, Конхобар, – неудачно метнув кубики, усмехнулся Никифор. – Гляди не сделай ошибки, как в прошлый раз.

– Да уж как-нибудь... Интересная игра? – Подняв глаза, Ирландец окинул взглядом завсегдатаев. Те закивали. – Если бы у вас были монеты... Или хотя бы какие-нибудь сущие безделицы, типа беличьих шкурок... – Конхобар неожиданно улыбнулся.

– То что? – нетерпеливо спросил его кто-то из гостей. Беседа шла на языке фьордов, который хорошо понимала добрая половина присутствующих.

– То мы бы, думаю, смогли научить вас играть. – Ирландец задумчиво тронул фигуру и тут же увидел ярла. – Здравствуй, Хельги-ярл! – поднявшись, приветствовал он. – Садись, испей с нами пива... или, скорее, того, что здесь именуют пивом.

– Тут есть чудесная вещь, называется «березовитца пианая», – улыбаясь, кивнул на кружки Никифор и тут же спохватился: – Я сам-то, конечно, не пил, так, по рассказам знаю...

– Ага, не пил, – усмехнулся Хельги.

– Ну, то не хмельное. – Осенив себя крестным знамением, Никифор тут же выхлебал весь напиток до последней капли. Чтобы, значит, никто и проверить не мог – хмельное там или не хмельное.

– Завтра едем в Полоцк, – усаживаясь на почтительно освобожденную кем-то лавку, сообщил друзьям ярл.

– А почему не сразу в Кенугард или к Рюрику? – спросил Ирландец.

– Есть кое-какие соображения, – уклончиво ответил Хельги. – Расскажу по пути. А где Снорри с Радимиром?

– Снорри с Радимиром? – переспросил Ирландец и вдруг расхохотался. Улыбнулся и Никифор, а все окружающие так просто покатились со смеху. – Тут такая интересная история, ярл, – отпив, взялся объяснять Ирландец. – Где-то пополудни – мы с братом Никифором уже были здесь, играли – вдруг слышим какой-то шум снаружи. И вроде как знакомые голоса.

– Кто-то угрожал разнести всю корчму по бревнышку, – подтвердил Никифор. – Это Снорри был, как оказалось.

– Да, – кивнул Конхобар. – Вот мы и подумали, с чего бы это Малыш так разошелся? Вроде на него не похоже. А дело тут было вот в чем. Снорри с Радимиром решили искупаться, выкупались и уже возвращались обратно, проходили мимо Велесова капища, как вдруг на них набросился какой-то здоровенный тролль с топором...

– С криком «варяжские рожи!», – добавил монах.

– Да, именно с таким криком, как потом рассказывал Снорри. Они, конечно, не стали дожидаться, когда он им поотрубает бошки, выхватили мечи, и плохо пришлось бы тому троллю, ежели б перед началом схватки Радимир не пожелал уточнить, что он-то уж никак не «варяжская рожа», а из кривичей. Тут тролль засомневался, бросил топор, начал выспрашивать. Ну, наши тоже мечами махать не торопились, чужой город всё-таки. Слово за слово – выяснили, что тролль этот – звать его, кстати, подходяще – забыл как...

– Онфим Лось.

– Ну да, Онфим Лось. Так вот, этот Онфим Лось, оказывается, приходится Радимиру каким-то родичем, и вот он, Лось этот, принялся Радимиру жаловаться. Дескать, отпросилась племянница на ночь моленье творить Велесу, чтоб поискал хорошего жениха. Ну, отпросилась и отпросилась – дело обычное, какой девке хорошего жениха не хочется? Не раз уж так отпрашивалась. Но тут вышла надобность и у самого Онфима зайти к волхву-кудеснику – это колдун местный – по каким-то своим надобностям, то ли старую свою жену отравить задумал, то ли что другое, а только зашел в капище, думал, там и племянница его...

– Ладислава.

– Ладислава. Странные у них здесь имена, еле выговоришь. В общем, глянул наш тролль вокруг – ан племянницы-то и нет! Вообще никаких девок вокруг нет, одни идолы да старый волхв, как кот, облезлый. Они волхва за шкрябень – где девки, гад? А тот ни жив ни мертв со страху – испугаешься тут, когда ни с того ни с сего на тебя трое налетают да в шею мечами тычут. В себя, правда, кудесник быстро пришел: нету, говорит, тут никаких девок, и не было никогда, а что вы тут мечами машете, так за то вас Велес-бог лично накажет – потонете, мол, вскорости в каком-нибудь подходящем омуте. Ну, наши тоже не дураки, быстренько на торг сбегали, купили белого петуха, с волхвом помирились – петуха в жертву Велесу принесли. А на торгу и узнали, что видели девок на перевозе. Какой-то рыбак...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.