Иори ФУДЗИВАРА
ТЬМА НА ЛАДОНИ

1

Прохладная капля коснулась щеки. Послышался тихий шелест.

Воздух, и без того зябкий, наполнился чем-то холодным. Наверно, дождем. Мелкие капли забарабанили по земле.

Я открыл глаза. И в самом деле дождь. Правда, под очень странным углом. Слева направо.

От мозгов сейчас никакого проку. Рыхлый соевый творог, а не мозги. Впрочем, как и всегда. Лишь поймав себя на этом, я понял, что происходит. Я лежу ничком посреди улицы. Моя голова, набитая соевым творогом, валяется на тротуаре. Губы впечатаны в шершавый асфальт. Если высунуть язык, можно узнать, каков на вкус тротуар, истоптанный тысячами пешеходов.

Леденящая сырость и дорожный асфальт. Стискивают меня сверху и снизу, как сэндвич, до самых костей. Я, кажется, весь дрожу. Но не в силах пошевелиться. И все из-за боли. Дикой утренней боли, что раскалывает голову всякий раз, если я накануне надираюсь до полной отключки.

С трудом прихожу в себя. Хочется встать. Но слушается только верхняя половина тела. Я сажусь на асфальт, опираюсь спиной о железные ограждения тротуара и с трудом перевожу дух.

На часах – без малого пять.

Вдалеке гремит гром. Как по команде, дождь заряжает громче и чаще. Легкая морось превращается в ливень. Очень скоро исчезают последние светлые островки на асфальте. Как и на моем плаще.

Чьи-то длинные ноги шагают на фоне стальных жалюзи караоке-бара. Худой, стройный негр. Проходит мимо спокойно, не раскрывая зонта и даже не взглянув на меня. За ним, весело щебеча и прикрывая головы сумочками, пробегает стайка девиц.

Промокая все больше, я сижу на тротуаре и разглядываю струи дождя. Утренний мартовский ливень с каждой минутой сильнее. Вода уже бежит по улице ручейками. Там, где недавно лежала моя голова, образовалась небольшая запруда. Не очнись я вовремя – запросто мог бы захлебнуться и утонуть. Утопленник на Роппонги[1]. Такого еще не случалось! Редкий шанс прославиться, черт меня побери… Я усмехнулся. Невесело, но достаточно громко: молодой мужчина в приличном костюме скользнул по мне взглядом, как по куче мусора на обочине, и ускорил шаг.

Я поднял голову. Небо еще темное, но уже не ночное. В приоткрытый рот закапала вода, кислая от городской пыли. Впрочем, даже такая вода сейчас очень кстати.

– Ты еще здесь? Ну даешь! – различаю я чей-то голос в дожде. – Нашел где загорать!

Я обернулся. Говоривший стоял на проезжей части и держал за руль мотоцикл. Первым делом я оценил технику. Здоровая махина кубов на девятьсот с логотипами «Фулл-каул» и «Дукати» вдоль корпуса. Когда-то я тоже рассекал на мотоцикле. Сегодня, даже заполучи я такую итальянскую игрушку в подарок, мне было бы просто не до нее.

Я перевел взгляд на водителя. Несмотря на хрупкую комплекцию, тот, похоже, неплохо управлялся с такой мощной железякой. Лица под шлемом я не разобрал, но в голосе звучала усмешка. И тут я наконец понял, кто это. Девица из вчерашнего бара. Платье сменила на кожаные куртку с брюками. И переобулась в тяжелые ботинки.

В мутной кашице мозга заворочались воспоминания. Может, кучка мокрого мусора, которую я сейчас из себя представляю, задолжала этой девице какие-то деньги?

– Ты что тут делаешь? – снова спросила она.

– Так… Отдохнуть немного решил. А у тебя что, работа закончилась?

Она кивнула.

– Эй! А ты вообще кто такой?

– Ты вчера то же самое спрашивала. Разве я не сказал?

За стеклом шлема ясно причиталась улыбка. Девица крутанула акселератор, и двигатель несколько раз проревел вхолостую.

– Но ты ведь не пампи[2], правда?

– Пампи?

– Ну, не простой чувак из толпы?

– Увы, – покачал я головой. – К сожалению, я как раз, э-э… пампи. Видок сейчас паршивый, не спорю. Но вообще-то – обычный салариман[3], каких миллионы. Вот, сейчас в контору попрусь, как положено…

Я не врал: на сегодня так все и было. А что со мной будет через полмесяца, ей знать вовсе не обязательно.

– Ха! Правда, что ли? – Она язвительно усмехнулась. – А по виду не скажешь! Какой-то странный. Может, ты из якудзы?

Я посмотрел на нее:

– С чего ты взяла?

– По запаху чую. Забыл, что с тем парнем устроил?

Вчерашние события в баре вспоминались бессвязными отрывками. Точно, подсел ко мне какой-то парень. Молодой негр с бицепсами. Но что было дальше – не помню, хоть тресни.

– Ах да. Был один, кажется… Накачанный такой. Вылитый Майк Тайсон.

В шуме дождя я различил ее смех.

– «Кажется»? Вообще-то его так и звали – Майк. Ты что, больше вообще ничего не помнишь?

– Не-а… Дальше все как отрезало. У меня так бывает, когда напьюсь.

– И часто?

Я покачал головой:

– Иногда. Раз в неделю примерно.

– Ничего себе «иногда»! Хотя если пить как лошадь – может, это и нормально…

– Кстати, я счет оплатил?

Обычно с такими вещами у меня проблем нет, как бы я ни надрался. Вечно кто-нибудь да напомнит. Скоро, правда, таких напоминалыциков вокруг не останется. И беспокоиться будет не о чем.

– Ну да, – кивнула она. – Только потом сразу в осадок выпал. Если пампи валяется на улице в пять утра – это даже не каракатица, а кое-что похуже. Может, тебе притормозить?

– Каждая каракатица по-своему пятится… Но ты, пожалуй, права. Стоит притормозить. Пока не стал кое-чем похуже.

– Ну вот, научишься – тогда и заходи. Пока! Мотор взревел, и я крикнул:

– Осторожней на поворотах, хозяйка!

– Ты тоже не простудись, клиент!

Лукаво улыбнувшись, она помахала рукой. И мотоцикл унес ее под дождем к перекрестку Роппонги.

Я проводил глазами облачко выхлопных газов и, пошатываясь от холода и головной боли, поднялся на ноги. Только теперь я вдруг обнаружил, что пропал галстук. Наверно, куда-то выкинул. Проверил деньги в карманах. Несколько десяток сгинули, осталось лишь несколько тысяч иен[4].

Такси я поймал сразу: просто выловил первое из вереницы таких же. Спасибо экономическому застою. Даже в таком вавилоне, как Роппонги, таксисты охотятся за клиентом круглые сутки.

– До Готанды![5] – сказал я водителю.

– Господин пассажир, – отозвался тот, включая счетчик, – вы бы плащик-то сняли. Все сиденье промокнет.

Спорить не было сил. Я уже собрался выполнить просьбу, как вдруг над ухом раздался негромкий стук.

Чьи-то бледные пальцы стучали в окно машины. Все та же девчонка. Глядит на меня из-под шлема. Под каким-то странным углом… Ах, вот оно что! Ее мотоцикл развернут против потока машин. Навстречу движению.

Я велел водителю подождать и опустил стекло:

– Что случилось?

– Забыла сказать! Насчет той женщины, которую ты искал, как ее звали-то… Я поспрашиваю, о'кей? Хотя ничего не обещаю.

– Да ладно! Забудь.

– Почему?

– Не так уж она мне и нужна. Не напрягайся.

– Хм-м… Вон, значит, как? – Ее голос похолодел. – Ну, все равно спрошу, мало ли что. Тебя как звать-то?

– Хориэ. Масаюки Хориэ.

Она снова хмыкнула, посверлила меня глазами еще пару секунд и крутанула сцепление. Под разъяренные гудки окружающих автомобилей мотоцикл помчался дальше по встречной. Но чуть погодя развернулся, обогнал такси – и на бешеной скорости, поднимая фонтаны брызг, исчез далеко впереди.

– Ох, молодежь пошла! – обреченно вздохнул водитель. – И о чем только думают, а?

– Не говорите, – поддакнул я. И сквозь дикую головную боль попробовал вспомнить, что со мной было вчера. Худо ли бедно, первую половину вечера восстановить удалось. Уже большая удача для такого похмелья.

Последний сеанс в «Хайюдза»[6] закончился ближе к полуночи. Толпа зрителей схлынула, а я еще долго стоял перед выходом из кинотеатра. А затем ноги сами понесли меня в сторону Иигуры[7].

Почему – сам не знаю. Вдруг пришло в голову заглянуть туда, где я не был еще ни разу. И повидаться с женщиной, которая помогла мне устроиться на работу буквально с улицы. О ее ресторанчике я услыхал совершенно случайно лет пять или шесть назад. Дескать, открыла свой кабачок японской кухни. Помню, тогда меня это нисколько не заинтересовало.

Дзюнко Кагами… Двадцать лет уже как познакомились. И с тех пор не встречались ни разу. Как-то не было случая. Может, я просто захотел увидеться с нею опять? Может, накануне увольнения меня потянуло на сантименты? О чем нам с ней говорить – я даже не представлял. Но, видно, решил навестить хотя бы из вежливости.

Как и следовало ожидать, ресторанчика с ее именем я не нашел. Вместо него – то есть буквально на его месте – громоздилась многоэтажка с баром в подвале, и от нечего делать я решил заглянул хотя бы туда. «Бруно» – прочел я на крохотной табличке у входа.

В баре было просторно. На маленькой сцене в глубине зала поблескивала ударная установка. Видимо, иногда здесь играли живую музыку. Публики много, добрая половина – иностранцы. Обычная картинка классического бара на Роппонги. Белые, негры, латиносы. Как за столиками, так и за стойкой. И похоже, ни одного посетителя старше меня.

Я уселся за стойку, и девчонка с пугающе короткой стрижкой принесла мне меню. Машинально, не глядя в меню, я попросил охлажденного саке. Наверное, оттого, что настроился на японскую кухню. И тут же подумал, что сейчас на меня поглядят презрительно, если вообще удостоят вниманием. Но обманулся. Не говоря ни слова, девица спокойно кивнула и пошла выполнять заказ.

Тем временем я огляделся. Справа и слева над стойкой висело по монитору. На экранах стая дельфинов в море обгоняла подводную лодку. Побежали субтитры, и я понял, что это рекламный ролик какого-то фильма. Звука не слышно. Вместо него из динамиков растекалась старенькая попса. Mamas and Papas — «California Dreaming». Надо же. Когда-то она звучала на каждом углу…

В голову полезли странные мысли; О временах, когда эта песня слыла суперхитом. Когда это было-то? Ах да. В старших классах школы.

Девчонка вернулась, и я очнулся от короткого дежа-вю. Она поставила передо мною огромный стакан, в котором подрагивала прозрачная жидкость. По объему – аккурат итиго[8], на вкус обычное саке. Кажется, местного розлива. Солоноватое, пьется легко. Я вдруг заметил, что несколько человек вокруг, включая иностранцев, потягивали такое же.

Поначалу я хотел прикончить стакан и пойти домой. Но это странное саке так околдовало меня, что я заказывал еще и еще.

В баре по-прежнему играла попса шестидесятых-семидесятых. Procol Harum — «Blue Shadow». Bee Gees — «Massachusetts»… Я перестал понимать, в каком пространстве и времени нахожусь.

Сколько прошло времени, сказать не могу. Сколько выпил – не знаю. После пары литров я наконец захмелел. Вообще у меня нет привычки, напившись, болтать с незнакомцами в баре. Но на этот раз я зачем-то решил разговориться с барменшей.

– А что, стрижка «сесиль» опять в моде?

Она уставилась на меня настороженно. Я выдержал ее взгляд. И впервые заметил, что ей, похоже, за тридцать. По крайней мере, моложе меня лет на десять.

– Это еще что такое? – удивилась она.

– Когда-то так называли твою прическу.

– Это называется «very short». И больше никак, разве нет?

– «Очень короткая»? Смотри, как теперь все просто…

– Ты о чем?

Я хотел рассказать, что эта прическа вошла в моду благодаря Джин Сиберг[9], но раздумал. Слишком долго объяснять. Сегодня кино «Здравствуй, грусть» помнят только мои ровесники.

За стойкой появилась вторая девица – европейка лет двадцати, вся в расстроенных чувствах. Стриженая, переменившись в лице, тут же начала костерить ее по-иностранному. Английским она владела что надо. И хотя у меня с языками всю жизнь не ахти, я догадался: ругает за опоздание.

Европейка оправдывалась, то и дело называя стриженую Нами-тян, а затем перешла на официальное «хозяйка». Ту, впрочем, это не смягчило. Получив нагоняй, европейка ссутулилась и умолкла.

Хм… Стало быть, Нами-тян – хозяйка бара? Я не удержался и встрял в разговор:

– Слушай, а можно спросить?

Нами-тян обернулась. Европейка, явно обрадовавшись, скрылась в глубине бара.

– Ну, что еще? – В хозяйкином голосе еще слышались сердитые нотки.

– Знаешь такой ресторанчик – «Кагами»? Девушка явно хотела, чтобы от нее отстали.

– Не знаю.

– Говорят, лет пять или шесть назад был здесь такой. Вот прямо на этом месте…

– Ну, ты вспомнил ! Я тогда другим бизнесом занималась.

– Ясно, – кивнул я. – А может, хоть женщину такую знаешь – Дзюнко Кагами? Она там хозяйкой

была.

– Послушай, уважаемый! Ты бы хоть представился, прежде чем вопросы задавать! По-моему, так во всем мире принято… Ты кто такой?

– Клиент вашего заведения.

Она наклонила голову и шумно вздохнула.

– А она тебе кто? Любовница?

– Да нет. Просто когда-то была актрисой. Даже в кино снималась. А я – ее старый поклонник…

– Что, старичок, молодость вспомнил? И теперь каждой юбке выбалтываешь свою чушь?

Похоже, она еще не успокоилась. Или всегда такая?

– А по-моему, во всем мире принято говорить с клиентами чуть повежливей.

Нами-тян дернула плечиком, а я продолжал:

– Я ведь не просто так интересуюсь. Все это здание называется «Кагами-билдинг», верно? Табличка у вас на дверях совсем новая. А ты здесь хозяйка, так ведь? Вот я и подумал – может, слыхала чего…

Она отвела взгляд: от моего лица – влево и вниз. К подобному движению глаз я давно привык. Она разглядывала мою руку. Этот чертов ожог на тыльной стороне ладони вечно бросается людям в глаза. Она промолчала и снова посмотрела мне в лицо. Под бретельками платья с люрексом ее плечики казались совсем беззащитными.

Все так же молча она взяла сигарету, прикурила от золотой зажигалки, а затем дважды громко постучала зажигалкой о стойку. Тук, тук. Через три секунды откуда ни возьмись появился молодой негр и присел за стойку рядом со мной.

– Эй, приятель! А тебе не кажется, что для девочек в этом баре ты слегка староват? – услышал я.

Стоило признать: его японский был безупречен.

Детина с широченной грудной клеткой. Ростом метра под два. Телом похож на Майка Тайсона, а лицом – на Кассиуса Клея до того, как он стал зваться Мохаммедом Али. Обаятельный шоколадный атлет. Только совсем молоденький – лет восемнадцать, не больше.

– По-твоему, сорокалетний мужчина не имеет права на романтику?

Парень ослепительно улыбнулся – во рту не хватало переднего зуба, – протянул руку и стиснул мою чуть выше локтя. С такой силищей, что мне стало не по себе. И зашептал прямо в ухо:

– Слушай, папаша! Сдается мне, что в романтики ты не годишься. И вообще ни в какие типы…

– А по-моему, ты еще слишком юн, чтобы рассуждать о человеческих типах. Такой опыт приходит с годами. Так что пусти-ка мой локоть. Я не очень люблю обниматься с мальчиками.

– А что ты скажешь, если я приглашу тебя прогуляться?

– Откажусь.

Он пожал плечами:

– Ты не сможешь отказаться.

– Почему?

– Потому что я сильнее.

Я посмотрел ему прямо в лицо и впервые подумал, что, возможно, он полукровка.

– Хочешь это проверить? – спросил я.

Глаза его округлились. Он выразительно покрутил шеей и взглянул на хозяйку. Нами-тян покачала головой. Он снова пожал плечами:

– Ладно, не будем. С такими, как ты, силой мериться – только людей смешить…

Вроде бы он так сказал. И вроде бы сразу после этого я опорожнил свой стакан. Что было потом – в памяти как отрезало. Помню лишь дикую головную боль. Ну и ладно. Черт с ним. К подобным раскладам мне не привыкать, да и вряд ли меня занесет в этот бар хотя бы еще раз. Не говоря уж о том, что ниточка, связавшая меня с ночной жизнью Роппонги, оборвется уже совсем скоро. Чем ближе к пятидесяти, тем больше в голове мыслей, которые не хочется вспоминать никогда.

– Господин пассажир, – услыхал я голос водителя. – Вам где на Готанде?

Я вдруг заметил, что большая часть проспекта Сакурадори уже позади и мы спускаемся под гору. «Станция метро Готанда» – показалась вывеска впереди.

– Да прямо здесь, – ответил я.

Я вышел из такси и, переходя через Юракутё, подумал, что могу еще пару часов поспать. В моей холостяцкой норе можно позволить себе хотя бы это. Все уютней, чем на асфальте. А получу пенсионные – наверно, буду спать целый год…

2

О том, что собрание руководства у нас по вторникам, я вспомнил, лишь когда пришел как обычно. А должен был явиться за полчаса до начала работы. Подобную ерунду практикуют не только у нас, в отделе рекламы, но и по всей компании в целом.

Я вошел в зал. Сразу с десяток сотрудников чуть не хором пожелали мне доброго утра со своих мест. В их приветствии я сразу же уловил натянутость. Всеобщее напряжение висело в конторе с тех пор, как объявили о сокращении штатов и добровольцам предложили увольняться по собственному. Когда же первым таким «добровольцем» заделался я, это чертово напряжение стало еще сильнее.

Я уселся на свое место и посмотрел направо. Все столы завсекциями пустовали. Переговорная в дальнем углу закрыта. На двери табличка: «Занято».

– Шеф!

Я обернулся. Слабо запахло духами. Перед моим столом, точно из воздуха, возникла Мари Охара. Стройная, едва за тридцать. После введения Закона о равенстве полов на производстве могла бы уже трижды пойти на повышение, но в жизни секции не участвовала, держалась особняком.

– Где это вы ночью тонули? – жизнерадостно поинтересовалась она. – Опять надрались в одиночку?

– Да уж… А что, заметно?

– Еще как! Когда вы надираетесь, вас очень трудно посадить в такси. Уж поверьте моему опыту. Представляю, каково вам сейчас! Опять небось не помните, кто вас вчера спасал? Или уже готовы забыть служивую жизнь и послать все куда подальше?

Она знала что говорила. Все два года с тех пор, как я перешел в генеральный офис, Охара часто выручала меня, и не только по работе. Из-за разницы в возрасте я не думал о ней как о женщине. Но этот трудоголик в юбке не раз подсказывал мне, что делать. Хотя, конечно, ее представления о рекламе в корне отличались от моих. Она просто не могла знать столько, сколько узнал за полжизни я. Слишком мало людей сегодня разбирается в этом как следует.

– Я ничего не забыл. Спасибо за услугу.

– Услугу? – язвительно улыбнулась она и понизила голос. – Ну что ж, тогда услужу еще раз… Тут для вас интересная новость. Похоже, начальник отдела выбросил белый флаг.

– Ты о чем?

– «Антик». Только что заказана крупная партия. В следующем месяце мы продадим его еще больше. Вчера молодежь из стратегического проболталась… Совет директоров готовит по «Антику» отдельную программу. Это – суперхит, который поможет компании вернуть все прежние показатели. И сила его – в качестве товара и отличной рекламе.

Я хмыкнул. Вот в чем дело! «Антик» – энергетический напиток, который мы выпустили на прилавки всего месяц назад. А я отвечал за рекламу. Наши плановики предлагали разные темы, я выбирал лучшие и доводил до ума.

В роликах для телевидения мы задействовали негра-боксера. Сейчас, на первом этапе кампании, по ящику крутят версию «Пульс»: угол ринга и профиль боксера, напряженно глядящего в пустоту. На абсолютно черном фоне под оглушительное биение сердца.

На втором этапе мы запустим «Дыхание»: тот же боксер в перерыве между раундами с подбитым глазом. В динамиках – прерывистое дыхание.

Третью, заключительную версию мы назвали «Овация»: его же лицо, перекошенное радостью победы под шквал аплодисментов. В конце каждой версии всплывают титры: «Цена мужества: спортивный напиток „Антик"».

Все сюжеты были до предела банальны, но режиссер с оператором выполнили свою задачу так виртуозно, что идея была принята на ура. Во всех трех роликах – ни музыки, ни голосов за кадром. А все потому, что на последней редакции в телестудии я негромко сказал:

– Такой классный видеоряд голос и музыка только испортят!

Плановики с режиссером уставились на меня. Как и Охара, стоявшая у них за спиной. Реакция понятная. Заказчика, который согласился бы выкинуть свое название из динамиков телевизора, в этой стране не найти.

Как я и ожидал, на контрольном просмотре разгорелись жаркие споры. Особенно упирался наш начальник отдела Санада. Это он назвал мою стратегию полным бредом, обвинил меня в том, что я извратил все сюжеты, одобренные советом директоров, а идею убрать из телерекламы звуковой логотип компании сравнил с клиническим безумием. Все это время я молчал, стиснув зубы. И пока наша бухгалтерия высчитывала, стоит ли возвращать эти сюжеты мне же на доработку, сроки, отмеренные отделу на этот проект, истекли.

Тогда же, в феврале, свалилось известие о грядущем сокращении штатов. Вся контора сидела как на вулкане. Ожидалось, что в ближайшие полгода до трехсот добровольцев уволятся «по собственному желанию». Если учесть, что у нас всего пара тысяч сотрудников, – цифры просто шокирующие.

Я оказался первым, кого вызвал к себе Санада. Долго я не раздумывал, согласился практически сразу. Чем и сберег себе нервы на весь оставшийся срок. Как ни крути, а получалось, что именно я стал символом сокращения штатов в родной компании.

– И тем не менее, – возмущалась Охара, – именно ваши ролики они собираются крутить в эфире весь год! Как вам это нравится?

– Да никак. Через месяц меня здесь уже не будет.

– Но это же… безответственно!

– А я не в той ситуации, чтобы рассуждать об ответственности. Если сокращение штатов для них важнее – пусть все выглядит так, будто я к этим роликам даже не прикасался.

– Но шеф! Почему вы так быстро сдаетесь? Даже постоять за себя не хотите!

– Сколько раз тебе повторять – мне давно пора на покой! Двадцать лет в конторе – для одной жизни более чем достаточно.

– «Давно пора на покой»? – передразнила Охара и вздохнула. – Опять двадцать пять… Какая прозорливость для одинокого холостяка! Вся Япония кишмя кишит безработными мужиками за сорок! Ну, уволитесь вы – и что дальше? Даже другой работы не подыскали! Станете первоклассным клоуном? Или сразу в бомжи пойдете?

– Ну, насчет «первоклассного» ты, конечно, погорячилась. А в остальном…

– Совсем вам, шеф, на будущее наплевать! – снова вздохнула Охара. – А вы подумали о тех, кто здесь после вас останется? Кто будет руководить этими плешивыми динозаврами? Они же только и умеют, что дрочить на сиськи в журналах!

– Ну, ты это… Все-таки выбирай выражения.

– Этим выражениям я научилась у своего шефа!

– Тогда лучше забудь их, и как можно скорее. Не хватало еще тебе стать самой молодой безработной за тридцать.,.

В этот миг на столе Санады зазвонил телефон. Одна из младших сотрудниц приняла звонок, нажала кнопку «ждите» и, поднявшись с места, пошла в переговорную.

– Хорошо, – сказала Охара чуть громче, провожая ее глазами. – Татуировку с вашим добрым советом я закажу на собственной печени.

Небрежно и словно бы невзначай она бросила мне на стол сложенную пополам ксерокопию формата В4:

– Ознакомьтесь, когда время будет…

И вернулась на свое место. Желтый костюмчик сидел на ней как влитой. Несмотря на замужество, парни наверняка еще окликают ее на улице. В свое время поговаривали, что у нас с ней роман, но эти слухи продержались недолго.

Я развернул ксерокопию. Прогнозы продаж экстренной партии «Антика». Ну и дела… Давненько на мой стол не попадали такие документы! Обычно дирекция рассылает их только на уровне начальников отделов. Наш Санада, как правило, знакомит с ними еще и заведующих секций. Но из этой стайки кровососов[10] меня давно уже выдавили. Откуда ксерокопия взялась у Охары – я понятия не имел. Хотя о том, что, показав ее мне, девчонка рисковала карьерой, догадался мгновенно.

Продажи «Антика» и правда сулили успех. Даже на самом жестком участке рынка – «пляжный отдых и водные виды спорта» – его позиции удерживались очень прочно. Эдак, глядишь, за три месяца миллион упаковок разойдется как свежие суси…

Дверь комнаты для совещаний открылась, и в зале появился Санада. Быстрым шагом прошел к своему столу, снял трубку. Убедившись, что он на меня не смотрит, я разорвал ксерокопию на мелкие кусочки, выкинул в урну и выдвинул один за другим все ящики стола. Стандартная уборка рабочего места перед тем, как оставить его навсегда…

– Эй, Хориэ! На пару слов.

Я поднялся и потащился к нему.

Доброго утра он мне решил не желать. Надо думать, из экономии времени. Только смерил меня недовольным взглядом и нахмурился еще больше.

– Ну, и сколько раз тебя предупреждать? Опять не брился утром?!

Сразу же навалилась усталость. Вроде бы и поспал немного с утра. А смертельная усталость ледяными пальцами все равно обжигала нутро. Видно, годы берут свое. Мне и в самом деле пора…

– Это вы насчет Устава образцового клерка? – как можно вежливей уточнил я.

– Тебе, дорогой мой, этим клерком еще две недели пахать! – отрезал он. – Да не кем-нибудь, а завсекцией!

– Извините, но… Разве не вы разрешили мне больше не появляться на собраниях руководства, потому что у меня накопилось столько отгулов? И разве не вы сообщили мне, что до конца месяца можно вообще на работу не выходить? Какая она все-таки странная, эта жизнь под приказом. Вы не находите, босс?

Он открыл было рот, чтобы поставить меня на место. Но, словно вспомнив о чем-то, осекся.

– Только что звонил секретарь президента, – произнес он сухо. – Меня и тебя – нас вдвоем! – хотят срочно видеть в Кабинете Номер Один.

– Вот как? – искренне удивился я. – Сам президент хочет видеть начальника отдела рекламы на пару с недоуволенным завсекцией?

– Именно так! Зачем – ума не приложу. Может, у тебя есть какие-нибудь догадки?

– Никаких, – честно ответил я.

Он тут же схватил висевший на спинке кресла пиджак, нацепил его, поправил галстук. И придирчиво осмотрел меня, явно борясь с желанием снова распахнуть свою пасть. Перед выходом из дому я, конечно, принял душ и переоделся. Но, судя по его глазкам, в моем внешнем виде оставалось еще много над чем поработать. Может, ему не нравился мой костюм за восемнадцать тысяч? Или галстук за девятьсот десять иен?[11]

Впрочем, сейчас его куда больше заботило то, что творилось на двадцатом этаже нашего небоскреба.

– Пошли! – бросил он мне и, пригнувшись, засеменил в сторону лифта.

Я наскоро оглядел зал. Завсекциями, вернувшись с совещания, таращились на меня. Все трое. Я был четвертым.

Сакума – по контактам со СМИ. Сумида – по маркетингу. Томидзава – по работе с филиалами. У каждого в глазах удивление. Перехватив мой взгляд, Сакума тут же уткнулся в бумажки у себя на столе. Сумида сделал вид, что включает компьютер. И лишь Томидзава не отвернулся. Ему тоже предложили увольняться по собственному, но он, по слухам, уперся, и ни в какую.

В отделе рекламы напитков-энергетиков – без малого двадцать человек. Четверо заведующих на такую горстку людей – явный перебор. И в целом вся компания скроена по такой же системе. Кризис секционного менеджмента. Больная тема всей пищевой промышленности. По уставу предложение о добровольном уходе должно касаться всех, кому за сорок. На самом же деле в первую голову предлагают уйти таким, как мы, – менеджерам низшего эшелона. Идеологи компании пытаются оправдать это «корпоративной логикой». Но еще немного – и результаты подобной «логики» будут неотличимы от массового увольнения.

А, ладно. Уже очень скоро этот чертов корпоративный мир останется у меня за спиной.

Пока мы дожидались лифта, Санада задал мне вопрос:

– А президент когда-нибудь раньше говорил с тобой с глазу на глаз?

– Нет, – сказал я. – С тех пор как меня перевели сюда из менеджеров… За последние пару лет – ни разу.

По крайней мере, я не соврал. Он собирался что-то добавить, но тут приехал лифт.

Слава богу, в лифте Санада заткнулся. Отчасти из-за присутствия других сотрудников. Но еще больше, видимо, оттого, что принялся лихорадочно восстанавливать в памяти квартальные показатели, производственные планы и прочую бухгалтерскую дребедень. Все-таки президент Исидзаки сам когда-то служил начальником рекламного отдела и уж нашу-то кухню знал как свои пять пальцев. А потому для Санады в эту минуту не было ничего важней, чем привести себя в полную боевую готовность для ответа на любой самый неожиданный вопрос.

Я же стал ломать голову, зачем президенту понадобилось разрушать свою священную ауру и отвлекаться на муравьишек вроде нас с боссом.

Каждую неделю мы отчитываемся директору по рекламе Като. Гендиректор Тадокоро выслушивает нас на собраниях среднего звена. Время от времени мы разъясняем нашу рекламную политику совету директоров. При чем тут президент Исидзаки? Его деятельность сводится к поддержанию отношений с внешним миром – конкурентами, смежниками и финансовыми организациями. А внутри фирмы его обязанности вот уже много лет исполняет генеральный директор.

За каким же дьяволом ему вызывать Санаду? Да еще и на пару с таким карьерным самоубийцей, как я?

В голове промелькнула вчерашняя ночь на Роппонги. А может, то был некий знак? Дзюнко Кагами… Когда-то давно эту женщину, нашего президента и меня свела вместе одна ситуация. Случай, не сыгравший особой роли в наших судьбах. Помнит ли он? Не знаю. Все-таки прошло двадцать лет! Даже в моей памяти от той встречи остались одни обрывки. Да и те всплыли только теперь – потому что я увольняюсь с работы, на которую тогда устроился.

Я зажмурился – и за пару секунд опять пережил, точно страшный сон, день, когда мне было двадцать шесть.

В те годы я служил в «Фудзи-про» – небольшой конторе, выполнявшей рекламный дизайн по заказам крупных компаний. Трудилось в ней человек тридцать. Бросив на полдороге университет, я подрабатывал где придется, в том числе и у них, пока меня не взяли туда режиссером рекламных роликов. Должность по тем временам довольно редкая. Всего режиссеров, включая меня, было двое. Команда у каждого небольшая, большей частью фрилансеры.

Тогда же, по молодости, мне удалось наваять сразу несколько довольно успешных роликов для телевидения. Я подавал надежды и смотрел в будущее с оптимизмом.

Однажды наш второй режиссер заболел и часть его работы – живая реклама в каком-то телешоу – неожиданно свалилась на меня. Работа нетрудная, хотя и с напрягом. Живой эфир как-никак; ошибешься – заново не переснимешь.

Первым делом я написал три сюжета в общей сложности на девяносто секунд. О «божественном», как сейчас помню, йогурте «Рэми-Ю» корпорации «Тайкэй». Той самой, что производит еду и напитки. Это теперь для пущего престижа они пишут свое название катаканой[12], а раньше прописывали иероглифами. Но уже тогда были достаточно крутыми, чтобы спонсировать полуторачасовые шоу. А потому в моих сюжетах воспевалась продукция сразу трех компаний под одной крышей: «Продукты Тайкэй», «Напитки Тайкэй» и «Сласти Тайкэй».

А в агентстве, которое подбирало актеров (сегодня это называют «субкастингом»), нам предложили кандидатуру Дзюнко Кагами. Ей-то и выпало сыграть в наших съемках главную роль.

Шесть утра. Я наскоро представляюсь съемочной группе и, пока звукооператоры настраивают микрофоны, вызываю актрису в «музыкальный уголок» обсудить предстоящую съемку. В те годы на каждом ток-шоу обязательно пели звезды эстрады, для чего на краю сцены устраивался специальный уголок. Славные были времена.

Дзюнко Кагами оказывается женщиной чуть за тридцать – в актерской среде, считай, без пяти минут ветеран. Но что приятно – ни жеманства в манерах, ни персонального менеджера за спиной. Открыта, общительна. И даже в столь ранний час излучает очень естественную, почти детскую жизнерадостность. Я вдруг понимаю, отчего она так популярна в сценах с классическим японским интерьером.

Свои задачи она усваивает на лету. Сообщает, что для йогурта «Рэми-Ю» снималась уже раз десять. На обеих репетициях, что мы проводим, укладывается аккурат в девяносто секунд. Фруктом сезона мы выбрали клубнику. Ей предстояло залить йогуртом блюдце клубники, попробовать и произнести: «А с йогуртом – просто класс!» Мою идею разрезать ягоду ложечкой она находит весьма интересной. А отсматривая ранее снятые пробы, мурлычет: «Аж слюнки текут!»

– На то, чтобы резать клубнику ложечкой, времени почти не остается, – инструктирую я. – Поэтому в самой верхней ягодке уже сделан надрез. Не забудьте, это самое главное!

– Не волнуйтесь, я все-таки профи! – заверяет она. – А кроме того, я сама каждое утро пью исключительно «Рэми-Ю». Вы ведь знаете, их конкуренты, «Одзима», выпускают очень похожий йогурт. Только он с «Рэми-Ю» ни в какое сравнение не идет, вы согласны?

– Если честно, понятия не имею! – говорю я. – Я вообще сегодня впервые в жизни йогурт попробовал. И то ради этих съемок.

– Хориэ-сан… Так, кажется?

– Ага.

– Так вы что же, вообще ничего не пьете?

– Ну… Стараюсь ограничиваться алкоголем. Она заразительно смеется. И, хотя явно старше меня, кажется моей младшей сестренкой.

Ее взгляд случайно падает на мое плечо. Еще миг – и там же оказываются ее длинные пальчики. От неожиданности я таращу глаза, но она продолжает смеяться.

– А к вам ниточка прицепилась!

Она ловит меня за руку. Ничуть не смущаясь, ласково гладит злосчастный шрам. Повернув обожженную кисть, вкладывает в нее то, что сжимала в пальцах, и закрывает мою ладонь.

– Это ведь не от вашего костюма, правда? Микрофоны настроены. Режиссер объявляет готовность номер один.

– Иду! – кричит она в ответ, заглядывает мне прямо в глаза и снова смеется. – Цеплять на себя женские ниточки с утра пораньше – дурная примета, Хориэ-сан!

И, все еще улыбаясь, возвращается на середину сцены.

Я раскрываю ладонь. И вижу красную нитку.

Начинается съемка. Все идет без сучка без задоринки. Первый ввод рекламы планируется минут через тридцать, но общим ходом передачи дирижирует арт-директор, и мне остается только следить за всем в неподвижный глазок телекамеры.

Проходит полчаса. Дзюнко Кагами появляется в «музыкальном уголке», начинается реклама. После того, что она показала на репетициях, я особо не волнуюсь. Вот и на этот раз все как надо. Сцена с разрезанием клубники отснята безупречно. Арт-директор растопыривает ладонь. Пять секунд до конца. Его пальцы загибаются один за другим. Камера переключается на продукцию фирмы-спонсора. Голос Дзюнко Кагами, уже за кадром, произносит финальную фразу:

– «Рэми-Ю»… Напитки «Одзима». Попробуй! Не пожалеешь…

Вся огромная телестудия застывает, как каменная.

Случилось невероятное. Только что у всех на глазах произошло надругательство над Величайшим Табу Коммерческого Телевещания. Краем глаза я замечаю молодого рекламщика из агентства «Гэндай», замершего в самой нелепой позе. Да и сам я не в силах пошевелиться или издать хоть какой-нибудь звук.

Камеры переключаются на обычную рекламу. Но Дзюнко Кагами продолжает стоять с открытым ртом. «Что-то не так?» – написано у нее на лице. Наконец режиссер обращается к ней, с трудом выдавливая слова:

– Дзюнко-тян… Ты сама поняла, что сказала? Ты сказала «Одзима»… «Одзима», а не «Тайкэй»! Хорошенько подумала – и назвала самого главного конкурента, да?

Губы Дзюнко Кагами кривятся. Рот распахивается еще шире, она закрывает его руками. Видно, как от лица отливает кровь.

Шоу продолжается. Дзюнко Кагами снова в эфире, ведет себя как невменяемая: забывает сюжет, запинается, путает слова. Я смотрю на нее, не говоря ни слова.

«Нашим, наверно, уже сообщили», – думаю я. Рекламщик агентства «Гэндай», поначалу куда-то сгинувший, снова вырастает передо мной.

– Господа «Фудзи-про»? Боюсь, что это вам с рук не сойдет.

– Не сомневаюсь, – говорю я.

Заказы «Гэндая» на рекламу напитков «Тайкэй» вылетают в трубу. А скорей всего, и не только напитков. Вся работа «Фудзи-про» для «Гэндая» накрывается медным тазом. О моей же режиссерской карьере и говорить нечего. Ровно минуту назад я лишился будущего. Что-что, а это я понимаю прекрасно.

– Сразу по окончании шоу наше руководство выезжает в компанию «Напитки Тайкэй» для принесения официальных извинений. Если есть желание, вас с госпожой Кагами мы могли бы взять с собой.

– Да, спасибо… Я сейчас позвоню своему шефу. Я выхожу из зала, отыскиваю телефон-автомат.

Застаю шефа дома и докладываю обстановку. Сперва он теряет дар речи. Потом ворчит, что это было его ошибкой – доверить такое задание «молодняку». Я ничего не отвечаю. Вешаю трубку и возвращаюсь в зал.

Дзюнко Кагами все никак не придет в себя. Мучительная паника не отпускает ее. Скорее даже, эта паника нарастает. От жизнерадостной молодой женщины, какой она была час назад, не осталось и тени. Миллионы телезрителей наблюдают ее в эти минуты. На ее лице сосредоточены все телекамеры. Уже завтра эти кадры разлетятся по самым желтым таблоидам.

Ясно как день: из передачи ее выкинут навсегда. Что ни говори, а со спонсорами полуторачасовой программы шутки плохи.

Я рассеянно гляжу вниз. Изучаю свой ожог, раскрываю ладонь. Красная нитка. После всего, что случилось, она смотрится тонкой кровавой царапиной. Поднимаю глаза. На столике с напитками «Тайкэй» белеет рукопись. Мой сценарий. Копия для Дзюнко Кагами. Я подбираю рукопись и засовываю в портфель.

Шоу заканчивается. Тишину в телестудии нарушают лишь сдавленные рыдания Дзюнко Кагами.

Начальник отдела рекламы «Напитков Тайкэй» принял нас в одиночку. Представился: Хирохиса Исидзаки, – но визитки не предложил. На прием к нему заявились генеральные менеджеры с агентами из «Гэндая», гендиректор с продюсером из телестудии, мой шеф из «Фудзи-про» и мы с Дзюнко Кагами.

Ничего докладывать было не нужно. Исидзаки смотрел телешоу с начала и до конца.

– Итак, – сказал он негромко. – Что заставило госпожу Кагами так ошибиться? И как от этого уберечься впредь? Пожалуй, это единственное, о чем я хотел бы получить какие-то объяснения.

– Во всем виновата лишь я одна, – сразу же заявила Дзюнко Кагами. Ее бледное лицо с опустевшими глазами напоминало маску театра Но. Голос звучал тихо и монотонно. – Я и моя несобранность. Это непростительно. Я слишком полагалась на свой профессионализм, и он сыграл со мной злую шутку.

– Но вы уже много раз рекламировали нашу продукцию, не так ли?

– Наверное, слишком привыкла… На привычной тропинке легче поскользнуться.

В приемной повисло молчание. Исидзаки о чем-то задумался, потом обвел всех глазами.

– Кто был режиссером сегодняшнего сюжета? – спросил он.

– Я, – сказал я. И добавил: – Все сюжеты написаны мной. И я хотел бы внести поправку в объяснения Кагами-сан. Сегодняшний инцидент – не ее вина, а моя.

Все, кто был в комнате, уставились на меня. Я открыл портфель, достал сценарий – свою оригинальную рукопись – и выложил на стол перед Исидзаки.

– Взгляните, пожалуйста, на три последние страницы. Я сам по ошибке написал «Одзима». Кагами-сан всего лишь повторила заученный текст.

Девушка удивленно подняла брови:

– Как?! Не может быть…

Исидзаки скользнул по ней взглядом, но ничего не сказал. И пролистал мою рукопись.

– Действительно… Написано «Одзима», – пробормотал он. – Но почему карандашом?

– Я всегда пишу сценарии карандашом, – пояснил я. – Привычка.

– Прошу прощения… Как ваше имя?

– Масаюки Хориэ. Примите мое раскаяние. Сам я уже не прощу себе никогда.

Комнату вновь затопила тишина. Наконец Исидзаки, кашлянув, нарушил молчание:

– И вы полагаете, дело закончится вашим раскаянием?

– Я понимаю свой провал как режиссера. И сегодня же увольняюсь с работы. Это, конечно, меня не извинит, но… Другого способа закрыть вопрос я не вижу.

– А вот это прекратите! – В его голосе неожиданно звякнул металл. – Любой человек когда-нибудь ошибается. Если каждый, как вы, начнет увольняться из-за своих ошибок, в фирмах скоро одни старики останутся. Да ошибки такого рода я сам допускал сотни раз!

Все, кто был в комнате, в изумлении вытаращились на Исидзаки. Он поднялся из-за стола, отвесил официальный поклон и расплылся в улыбке:

– Господа! Я прошу вас не беспокоиться. В том, что сегодня случилось, компания «Напитки Тайкэй» никого не винит. Ни вас, ни ваши фирмы. У нас также нет претензий ни к господам с телестудии, ни к агентству «Гэндай», ни к кому-либо персонально. Всю ответственность я беру на себя.

Это было двадцать лет назад.

Слух о «всеобщей амнистии» в тот же день раскатился по деловому миру. Имя Дзюнко Кагами, перепутавшей имя спонсора в прямом эфире, долго обсасывали скандальные еженедельники. Но подавали это вовсе не как позорную трагедию. А как забавную и трогательную историю.

Газеты и журналы начали в самых теплых тонах расписывать гуманизм и милосердие компании «Напитки Тайкэй». Одно-единственное происшествие вдруг без чьего-либо умысла обернулось мощным паблисити. «Напитки Тайкэй» стали еще популярнее, а Дзюнко Кагами получила рекламную поддержку для своей актерской карьеры.

Тем не менее я уволился. И меня никто не удерживал.

А через неделю в моей квартире зазвонил телефон. Начальник отдела рекламы Исидзаки самолично предложил зайти к нему в офис. Деваться некуда. Я отправился в «Напитки Тайкэй». А выслушав его, удивился еще больше.

– Ты не хотел бы работать в нашей компании? – предложил он мне, улыбаясь. – Сценарий ты переписал, чтобы взвалить вину на себя. И выгородить Дзюнко Кагами. Мальчишка! Однако, посмотрев на твою рукопись, я кое-что вспомнил. То, о чем уже порядком подзабыл… Я подумал, что, пожалуй, нынешнюю молодежь еще рановато выкидывать на помойку. Хотя, возможно, не взгляни я на рукопись, моя позиция была бы совершенно обратной… В общем, я решил тебя нанять. Что ты об этом думаешь?

«Мальчишка»… Когда он сказал это слово, я чуть не рассмеялся. И произнес то, чего сам от себя не ожидал.

– Благодарю вас, – сказал я. – Очень вам признателен. Но извините за дерзость… У меня будет одно условие.

– Какое же? – спросил он.

– Я готов заниматься любой работой, кроме рекламы. Иначе меня кошмары замучают.

Исидзаки от души расхохотался:

– Понимаю! Ну, будь по-твоему.

Вот так получилось, что, поступив в солидную компанию буквально с улицы, я чуть не полжизни проработал менеджером в одном из ее филиалов. И только два года назад меня перевели в генеральный офис.

Дзюнко Кагами оправилась от случившегося довольно быстро. Но какое-то время спустя исчезла как из кино, так и с телеэкрана. С того дня мы с ней ни разу не виделись.

– Хориэ! – окликнул меня Санада.

Я очнулся. Наш лифт стоял на «президентском» двадцатом этаже, и двери его были открыты.

3

Секретарша Нисимура встретила нас голосом строгим, как металлическая линейка:

– Вас ожидают!

Встав с кресла, она подошла к двери кабинета и постучала.

– Доброе утро! Извините, что задержались! – запричитал Санада, ввинчиваясь внутрь.

Я вошел следом и прикрыл за собою дверь.

Я не раз слыхал, что клиенты-иностранцы, посещая нас, поражались, какой тесный и неказистый кабинет у нашего президента. Таким он и оказался – символ аскетизма солидной японской компании. Я попал сюда в первый и, надо полагать, в последний раз.

– А! Доброе утро…

Президент Исидзаки сидел на диване и листал экономический журнал. Завидев нас, он закрыл журнал и широко улыбнулся. Элегантной улыбкой спокойного мужчины с серебристыми волосами.

А двадцать лет назад эти волосы были черны как смоль. Тогда ему было едва за сорок. После той встречи он очень быстро дослужился до исполнительного директора, а еще через пару лет – и до генерального, став вторым человеком в «Напитках Тайкэй». После того инцидента, ни с кем не советуясь, объявил, что в сорванной рекламе не виновата ни одна из компаний – участников телешоу. А также, на удивление всем, самолично принял меня на работу в свою компанию. Хотя подобное «злоупотребление», насколько я слышал, было совсем не в его характере.

– Присаживайтесь, – небрежно махнул он рукой.

– Благодарю вас! – произнес деревянным голосом Санада, опускаясь на край дивана.

Я присел рядом.

Картина всей троицы на одном диване привела Исидзаки в шутливое настроение.

– Ну что, Санада! Как там в последнее время наши рекламщики?

– Недурно, господин президент. Вашими молитвами телевизионная реклама «Антика» получает очень хорошие отзывы. Это неплохо влияет и на показатели наших поставок в целом. Даже сам гендиректор Тадокоро не мог этого не отметить…

Я едва удержался от смеха. Так вот где собака зарыта! Значит, мою рекламную версию «Антика», о котором говорила Охара, наверху раскручивал гендиректор! Об этом, похоже, она и сама не догадывалась.

– Да, я заметил, – кивнул Исидзаки. – В последнее время рекламный отдел и правда делает успехи. – Он перевел взгляд на меня. – А ты, Хориэ, я слышал, решил увольняться?

– Да, – сказал я,— Я знал, что когда-нибудь вы забудете свое обещание…

Раскаленный взгляд Санады прожег меня насквозь. Еще немного – одни угольки останутся. Разумеется, он не мог знать ни о моей встрече с Исидзаки двадцать лет назад, ни об условиях моего поступления на работу.

– Я ничего не забыл, – тихо сказал Исидзаки, и легкая улыбка пробежала по его губам. – Да, я обещал, что ты не будешь работать в рекламе. Это было твое единственное условие. Насколько я помню, тебя перевели сюда два года назад, не так ли?

Я удивленно взглянул на него. Значит, он не только помнил, о чем говорил со мной двадцать лет назад, но и отслеживал мою карьеру?

– Совершенно верно. Последние два года я работаю в компании по инерции. Наверное, и правда силы уже не те. Ну а теперь, в русле нашей новой кадровой политики, я решил не упускать своего шанса и спокойно уйти на покой.

– Кадровой политики? – Он слегка усмехнулся. – Видишь ли, я узнал о твоем назначении, когда уже был на этом посту. Став президентом, я больше не могу контролировать передвижение людей на уровне секций. Надеюсь, это ты понимаешь?

Да, он прав. «Условие», которое я ему выдвинул, и так выходило за рамки неписаных правил японской фирмы. А эти правила подобны земному тяготению: независимо от ранга действуют на каждого одинаково. И я – не исключение. Просто в те годы я был слишком молод, чтобы об этом помнить.

– Извините меня, – сказал я. – Прошу вас, забудьте об этом.

– Спасибо тебе, – кивнул Исидзаки.

Я не поверил своим ушам. Человек, заправляющий корпорацией с оборотом в сто восемьдесят миллиардов иен[13], благодарит меня за принесенные извинения? Меня, букашку-завсекцией, – за какие-то неурядицы в кадровых передвижках? Обалдевший Санада, слушая нас, не смел даже пошевелиться.

– А насчет твоего ухода… – продолжал Исидзаки, – ты уверен, что еще не передумал?

– Уверен.

– Даже если я прикажу тебе остаться ради компании?

– Вы прекрасно знаете: никто ни в какой компании не может такого приказать. Это противоречит свободе выбора работы. Прямое нарушение Конституции. А кроме того, подобным приказом вы бы дискредитировали свой же собственный указ о добровольном увольнении.

– Да, все верно, – кивнул Исидзаки. – Приказывать я тебе не могу. Я уже говорил гендиректору, что из-за нашей кадровой политики мы можем потерять таких специалистов, как ты. Насколько я знаю, до перевода сюда ты занимался чисто менеджерской работой. Фактически ты – первый в истории компании, кого наняли с улицы сразу на должность завсекцией… Хотя, конечно, удерживать тебя мы не можем.

Наверное, мне следовало поблагодарить его, но я промолчал. Со мной-то ладно. А что будет с теми, кого уволят сразу после меня? На дворе жуткий кризис, самый жестокий за всю послевоенную историю страны. А президент – всего лишь представитель своей компании. И его личное отношение ко мне не имеет ничего общего с его же обязанностями. В кабинете повисла гнетущая пауза.

– А кстати, – сменил он тему. – Вряд ли ты особенно радовался, но все же… Как ты себя ощутил, вернувшись в рекламу через столько лет?

– Поначалу – как Урасима Таро[14], Все вокруг перешло на цифру – печать, фото, видео. Любая мелочь контролируется компьютером… Сперва было очень не по себе.

– Что, действительно такие резкие перемены?

– Да, очень. Сам корпоративный язык изменился. Столько привычных слов умерло! «Слайды», «оптика», «гранки»… Для нынешней молодежи все эти слова – как динозавры.

– Это правда. Аналоговые технологии отжили свое… – В его голосе прозвучала едва уловимая грусть. – А тебе, кстати, сколько сейчас?

– Сорок шесть.

– Сорок шесть… Когда мы с тобой встретились, мне было столько же. Двадцать лет пролетело, а?

Его взгляд слегка затуманился, словно он переместился куда-то на пару секунд – и тут же вернулся. Да, ровно двадцать лет. Даже эти цифры он помнил точно. Похоже, наша встреча произвела впечатление и на него. Исидзаки вздохнул и вернулся к теме:

– Ладно, хватит о прошлом… Сегодня я хотел бы узнать, что вы думаете по одному вопросу. И хотя один из вас скоро уволится – на сегодняшний день он пока работает в фирме, а потому его мнение для меня очень ценно. Возможно даже, мне понадобится ваш личный совет.

– Личный совет? – выдавил потрясенный Санада. – А что значит «возможно»?

– Сначала я хочу вам кое-что показать. Одну видеозапись.

– Видеозапись?

– Да. Это частная запись. Признаюсь, домашняя съемка – мое старое хобби…

– Как же, как же! – закивал Санада. – Все сотрудники знают, что господин президент любит снимать на видео!

Я тоже читал об этом. В журнальчике нашей компании была рубрика «Мои увлечения», и однажды там напечатали фотографию президента. Стоя с видеокамерой в руках, он снимал группу светловолосых детишек на футбольном поле. Комментарий внизу рассказывал о том, как Исидзаки путешествовал в Северную Европу.

– Ну что вы! Я совсем дилетант. Уж вы-то соображаете в этом лучше меня. Так что за качество съемки строго прошу не судить…

Исидзаки поднялся с дивана и взял со стола небольшую видеокамеру.

– Хориэ! – тут же шикнул на меня Санада. Помоги, мол. Когда Исидзаки вставал, его рука легонько дернулась в мою сторону.

С проводами он обращался привычно, и за какие-то несколько секунд мы подключили камеру к телевизору. Президент вернулся на диван и поставил камеру на журнальный столик. Восьмимиллиметровая «Айва». Давно вышла из моды. По крайнем мере, на полках магазинов такой уже не увидишь.

– Это совсем недолго. Смотрите, а потом поговорим.

Исидзаки нажал на кнопку дистанционного управления, и экран телевизора ожил.

Широкая лента дороги. На обочине – светофор для пешеходов. Сейчас горит красный. Похоже на городскую улицу. Машин почти нет – видимо, раннее время суток. Полоска рассвета растекается по горизонту, отбрасывая блики на объектив. По ту сторону дороги сгрудились в кучку сонные многоэтажки. Камера не двигается. Прямо перед светофором на асфальте сидит ворона. Ранний рассвет, спокойный пейзаж. Камера наезжает. Ворона в центре кадра делается крупнее. Судя по всему, именно ворону Исидзаки выбрал для съемки.

Слева от камеры слышится крик: «Берегись!»

Перед камерой – плечи мужчины в зеленом спортивном костюме. Он перебегает дорогу на красный свет. Сбоку на бешеной скорости вылетает автомобиль, слегка задевает его и уносится прочь. Мужчина летит кубарем на землю, но тут же подымается и продолжает бег. Похоже, ушибся несильно. Он бежит дальше, чуть заметно прихрамывая. Добежав до тротуара, поворачивается к камере боком. На долю секунды нам видно его лицо. Лет тридцать с небольшим.

Ворона, захлопав крыльями, срывается с места и улетает.

«А-а!» – снова слышится чей-то крик. Похоже, самого Исидзаки.

Камера дергается, изображение дрожит. В глазок камеры больше никто не смотрит. На экране пляшет асфальт, картинка мутнеет. Все приходит в движение. В динамиках – учащенное дыхание. Непонятно с чего, но хозяин камеры тоже куда-то бежит.

Наконец объектив задирается вверх, и мы видим фрагмент одной из многоэтажек. Здание старое, но очень солидное. Видно, что денег на строительство не жалели. В центре здания, этаже на четвертом-пятом, – балкон, на котором что-то белеет. Камера наезжает.

В объективе – голова ребенка, мальчика лет двух или трех. Малыш перевесился через перила и может свалиться в любую секунду. Его захлебывающийся крик еле слышно доносит ветром. Похоже, он не может сам залезть обратно. Его ладошкам не за что зацепиться, и они болтаются, точно листья дерева на ветру. Тельце еще удерживает равновесие, но с каждой секундой это дается ему все трудней. Вот он в ужасе задерживает дыхание. Предчувствие беды наполняет кадр – и резкий крик разрывает воздух.

Ребенок слетает с балкона.

Камеру сильно трясет, картинка смазывается.

Секунду-другую объектив скользит вниз по отвесной стене, отслеживая падение. Момент, когда любой зритель хочет зажмуриться.

И тут перед камерой, словно птица, проносится чья-то тень. Тот самый бегун. Уже в следующую секунду он подхватывает выпавшего с балкона ребенка и крепко сжимает в объятиях.

Успел. В последнем рывке, за который, наверное, стоит благодарить только Господа Бога… От удара мужчина летит кувырком, но ребенка из рук не выпускает. Самое страшное позади.

В следующем кадре – мужчина, распростертый на асфальте, с ребенком в руках. Снова слышится детский плач, однако на малыше ни царапины. Он просто ревет от испуга. В глазах мужчины – неописуемое облегчение. Он поворачивает голову к камере. В капельках пота на сияющем лице переливаются искры рассвета.

На этом фильм обрывался. Вся запись не заняла и пяти минут.

– Уф-ф! – шумно выдохнул Санада. – Вот это съемка! Полный экстрим. Аж руки вспотели… Господин президент! Вы что же, сами все это сняли?!

Исидзаки молча кивнул.

– Когда?

– В прошлую субботу, утром. Еще и шести не было. Я, как обычно, гулял возле дома у себя в Хироо. Гляжу – ворона сидит. И вокруг все так тихо, спокойно. Камеру я всегда с собой ношу, вот и решил запечатлеть такой красивый пейзаж. Знал бы я, чем эта съемка закончится!

– Да… Снято что надо! – восторженно поддакнул Санада. – Я уж об этом спортсмене не говорю. Вот уж не думал, что на свете остались такие смелые люди. Да еще и с такой реакцией!

Исидзаки снова кивнул.

– Совершенно согласен! Что ни говори, а ребенок падал с пятого этажа. Внизу – сплошной асфальт… Лично я, когда увидел, как этот малыш на перилах болтается, просто замер на месте. Стою столбом, колени трясутся. А этот парень еще с тротуара заметил, что происходит, – и тут же принял решение. И спас мальчику жизнь. Да как! На ребенке ни единой царапинки.

– Хм-м! – промычал Санада, скрещивая руки на груди. – Странно, но у меня такое чувство, будто я этого бегуна где-то видел.

Как ни забавно, мне тоже так показалось. Но Исидзаки лишь молча улыбнулся в ответ. Тогда я открыл рот:

– И что же вы сделали, когда съемку закончили?

– Разумеется, выключил камеру и подсобил чем мог. Хотя от меня уже многого и не требовалось. Первым делом проверил, цел ли малыш. Зашел вместе с ними в дом. Ну, чтобы ребенка до квартиры нормально доставить. Дома мать оказалась. Как узнала, что стряслось, тут же в слезы. Давай этого парня благодарить. То есть буквально: ревет и благодарит вперемежку… Ну а дальше мне и делать там было особо нечего.

– Но как вышло, что ребенок с балкона свесился?

– Футбольный мячик. Такой детский, виниловый. Он его с балкона бросил и глазами провожал до последнего. Я потом посмотрел – там действительно на улице мячик валялся…

– А этот парень не пострадал? Его же чуть машина не сбила. На бешеной скорости.

– По-моему, его не задело. Разве что об асфальт поцарапался при падении. Это он сам мне сказал, ну я и проверять не стал.

– Если это показать в новостях – представляю, какой поднимется шум.

– Наверное, – только и ответил Исидзаки.

– Но все-таки… – робко вставил Санада, – вы сказали, вам понадобится наш совет. Что вы имели в виду?

Исидзаки выдержал паузу и произнес:

– Как по-вашему, это можно использовать в телерекламе?

– В телерекламе? – переспросили мы с Санадой и ошарашенно уставились на него.

Его глаза слегка затуманились:

– Признаюсь честно. На самом деле мне было очень стыдно.

– Стыдно? – удивился Санада. – Но отчего же?

– С одной стороны, большинство людей на такие поступки не способно. Но в то же время он не сделал ничего выдающегося. Самое замечательное в его поведении – именно эта естественность. Вот что меня потрясло. Пока он спасал ребенка, я стоял столбом и снимал свое видео. Вот за что меня теперь мучает совесть.

– Мне кажется, так думать несправедливо, – выдавил Санада. – Иначе все операторы, получившие Пулитцера, умерли бы от стыда.

– Но я же не профессиональный оператор… Санада умолк. А я спросил:

– Но почему именно в рекламе? Я, конечно, согласен, кадры очень динамичные… И все-таки?

Исидзаки подбирал слова осторожно. Так, словно размышлял на ходу:

– Как я уже сказал, эти кадры – мой стыд… И поначалу у меня и в мыслях не было как-либо их обнародовать. Однако совсем похоронить такую запись было бы непростительно. Чем больше я смотрел ее, тем больше об этом думал… Все верно! Как и ты, я сразу подумал: а что если это показать в новостях? В массмедиа у меня полно связей. Но для новостей этот случай уже устарел. Да к тому же я – представитель крупной компании, а снято как курица лапой. Вот я и подумал о рекламе. Вы заметили, что в последнее время мелькает много неплохих роликов с элементами хроники?

– Это верно, – согласился я. – Взять ту же социальную рекламу о шлагбауме. Установили скрытую камеру у шлагбаума и снимали все подряд. А потом выбрали самые опасные ситуации. Вышло очень эффектно и убедительно. Помню, этот ролик очень хвалили…

– А какой у нас сейчас лозунг для рекламы «Антика»? «Цена мужества», не так ли? Чем же это не видеоряд для такой рекламы? То есть, конечно, не обязательно для «Антика»…

– А почему бы и нет? – угодливо улыбнулся Санада. В нем опять проснулся начальник отдела рекламы. – Эфир для наших роликов проплачен вплоть до летнего пика продаж. И мы можем менять их, когда захотим…

– Нет! – Исидзаки покачал головой, – Заметьте: я ничего вам не приказываю. Я хочу, чтобы вы сказали мне как профессионалы: можно ли такой материал использовать в нашей рекламе? Это все, о чем я вас прошу. Забудьте о субординации. Отнеситесь к этой задаче объективно. Вот почему я вызвал только вас двоих. Решите, что этот материал подходящий, – сделайте ролик. Нет так нет. Я совсем не хочу, чтобы меня считали каким-то диктатором с личной придурью. И прошу вашего окровенного мнения.

– Господин президент! – произнес Санада. – Отснятые вами кадры подходят к лозунгу «Цена мужества» на сто процентов. В этих кадрах две кульминации: одна длится несколько секунд, другая – секунд двадцать. Соответственно, из этого можно нарезать два ролика на пятнадцать и на тридцать секунд…

Что ни говори, а Санада свое дело знал. Сейчас я признал это, даже забыв о том, как они с гендиректором выслуживаются за мой счет. Действительно, в этой записи было два по-настоящему сильных момента. Но по-настоящему я удивился, когда за подтверждением своих слов он обратился ко мне:

– Не правда ли, Хориэ? Что ты думаешь?

– Мне трудно сказать… Точнее, я не вправе влиять своим мнением на такие вопросы.

– Это еще почему? – удивился Исидзаки.

– Даже если такая реклама и выйдет в эфир, это случится, когда меня уже не будет в компании. А значит, я не смогу взять на себя никакой ответственности за ее результаты.

– Но я хочу знать твое мнение. Мнение человека с опытом режиссера рекламных роликов. Как ни крути, а таких людей у нас в компании больше нет.

Санада выпучил глаза и завертел головой, глядя то на меня, то на Исидзаки. Готов спорить, о моем прошлом он слышал впервые в жизни.

Я заглянул президенту в глаза:

– А такие вещи, как корпоративная этика, у нас в компании тоже отсутствуют?

Исидзаки задумался на пару секунд, после чего неторопливо ответил:

– С одной стороны, я понимаю, о чем ты. Но на сегодняшний день ты еще наш сотрудник. Отчего же мне не спросить у тебя совета? Даже если ты сам увидишь этот ролик, уже будучи безработным. В конце концов, все прекрасно понимают, что решение о выпуске рекламы в эфир принимаем не лично вы или я, а вся компания в целом.

Он говорил со мною как ни один президент фирмы не говорит со своим завсекцией. Он почти упрашивал. И, что самое сложное, опирался на здравый смысл. Действительно, ответственность за выпуск рекламы в эфир ложится на фирму в целом…

Я снова вспомнил слова, которые он произнес двадцать лет назад. «В том, что случилось, компания никого не винит. Всю ответственность я беру на себя». И точно так же, как двадцать лет назад, я ответил, почти не думая:

– Если честно, проблем сразу несколько. Даже если отставить в сторону проблемы вашей личной совести и думать только о бизнесе…

– Я внимательно слушаю.

– Во-первых, вопрос: стоит ли новый ролик того, чтобы заменять им уже готовый?

– Именно это я и хочу понять. Как, по-твоему?

– С одной стороны, я согласен с господином Санадой. По содержанию это полностью совпадает с лозунгом рекламы «Антика». Возможно даже, именно такой видеоряд выражает «цену мужества» точнее. И если пустить по экрану бегущую строку: «Вы смотрите запись реальных событий», – я уверен, что ролик пойдет на ура. Аудитория воспримет его с восторгом, и коммерческая отдача будет посильней, чем у нынешнего.

– Тогда о каких еще проблемах ты говоришь? – встрял Санада.

Я посмотрел на него, затем на Исидзаки и продолжал:

– Но как раз это и может обернуться проблемой.

– Какой же?

– Морально-этической. Сама успешность этого ролика может вызвать отторжение. Как вы сами сказали, это видео снимал человек, хладнокровно отстранившийся от происходящего. И это хладнокровие можно воспринять как жестокость. Что бы при этом ни чувствовали вы сами, – сила самой истории такова, что ее коммерческое использование, к сожалению, могут принять за цинизм. За насмешку над человечностью.

При слове «цинизм» Исидзаки не повел и бровью.

– Ну, и как ты считаешь? Такой риск оправдан? – только и спросил он.

– Лично мне кажется – пятьдесят на пятьдесят, – ответил я. И, понимая, куда он клонит, продолжил: – Пока неясно, как это будет смотреться в готовом виде. Я думаю, сцену падения стоило бы слегка пригасить, а главный акцент сделать на кадрах со спасенным ребенком… Но если все-таки заваривать всю эту кашу – нужно понимать, что главные сложности будут не с «Антиком», а с самим роликом.

– Какие сложности?

– С копирайтом и правом на портрет[15], – ответил я. – С первым, поскольку вы сами это снимали, проблем не возникнет. А вот с правом на портрет придется повозиться. Используй вы эти кадры в обычной телепрограмме – еще ничего. Но коммерческая реклама – это, как известно, «трансляция с целью обогащения». Как только встает вопрос о деньгах, возникает необходимое условие: по закону вам придется получить согласие на показ от всех участников этой съемки. Исидзаки мягко улыбнулся:

– На самом деле здесь любопытный момент! Вот и Санаде лицо этого «спортсмена» показалось знакомым. После съемки, уже когда все закончилось, мы с ним обменялись визитками. Тут-то я и понял, что это за птица…

Он полез в карман, достал карточку и положил на стол.

– Ах во-от оно что! – воскликнул Санада, пробежав по ней глазами. На визитке значилось:

ЁСИЮКИ ЁДА

Профессор

Университет Эдо

Факультет экономики

И я наконец тоже вспомнил. На видео этот человек разительно отличался от своего имиджа в телевизоре. Возможно, из-за спортивного антуража.

Ёсиюки Ёда был ученым-экономистом пронзительного ума. В последнее время его лицо так и мелькало в популярном телешоу по вопросам дефляции и общеазиатского кризиса. Чуть ли не каждую неделю. Он рассуждал о политике, не относя себя ни к правым, ни к левым. Выглядел приятно, говорил мягко, его язык был понятен любой домохозяйке – в общем, идеальный полемист для телевидения. Хотя даже вне телевидения его имя частенько упоминалось и в общей, и в специальной прессе. Я поднял взгляд от визитки.

– Тогда, конечно, связаться с ним не составит труда. Но даже если господин Ёда согласен, остается ребенок. Необходимо получить согласие родителей. А их реакция может быть какой угодно. Родители, которые бросают ребенка на произвол судьбы и подвергают его жизнь опасности, могут потерять слишком много в глазах общества. Так что я бы на вашем месте сначала выяснил именно этот вопрос.

– Ну, тут могут быть варианты… – заговорил Санада. – Конечно, мы не сможем заплатить им как звездам экрана. Но если предложить какую-то сумму в качестве благодарности, – думаю, они не откажутся. Кроме того, если им сказать, что господин Ёда уже согласился, а этот ролик – отличный шанс хоть как-то его отблагодарить, возможно, что они сами захотят нам помочь…

– Или не захотят, – отрезал я. На свете сколько угодно случаев, когда отец и мать расходились во мнениях по таким вопросам. Я уж не говорю о том, что от самой тактики Санады за версту разило дилетантством. Но об этом я промолчал. Как бы ни повернулось, – заниматься этим ему, а не мне.

– Но вернемся к главному, – сказал Исидзаки. – Значит, саму идею использовать эти кадры в рекламе Санада воспринял с энтузиазмом. Я так понимаю?

– Совершенно верно, господин президент.

– Ну а ты, Хориэ? Вынеси свой вердикт…

– Как мы и условились, я только высказываю впечатления. И сложности, которые я перечислил, – тоже не более чем впечатления. Я не в той ситуации, чтоб выносить вердикты.

– Ладно! – Из тона Исидзаки исчезло всякое сомнение. – Тогда сделаем так. Вы берете это видео и делаете из него тест-версию для новой рекламы «Антика». Затем мы устраиваем просмотр. И если ролик получает одобрение совета директоров, с середины месяца запускаем его в эфир. Разработку тест-версии я поручаю заведующему секцией Хориэ. До конца месяца Хориэ числится сотрудником нашей фирмы, а значит, ему следует воспринять это поручение как приказ. Всех вышестоящих начальников, начиная с гендиректора Тадокоро, я извещу об этом лично.

Совершенно обалдев, я уставился на Исидзаки. Технически, конечно, ничего невозможного нет Сюжет ясен, сроки определены. Материал отснят, сценарий займет день, от силы два. Монтаж на нашей студии отнял бы дня четыре с учетом выходных, но если поручить его субподрядчикам из фирмы «Хи-но», то и дня за три управимся. И если не будет проблем с этим чертовым правом на портрет, то назначить просмотр через неделю вполне реально…

И все-таки я не выдержал:

– Я не совсем понимаю. Когда это господин президент успел перевести разговор на производственные рельсы? Насколько я помню, вы собирались с нами всего лишь посоветоваться, и не больше.

– Хориэ!.. – угрожающе одернул меня Санада.

– Наверное, когда ты делился своими впечатлениями, – как-то странно усмехнулся Исидзаки.

А может, во мне просто взыграла кровь старого рекламщика и на старости лет вдруг захотелось рискнуть?

Я по-прежнему смотрел на него. Все эти двадцать лет, когда бы я ни вспоминал это лицо, на нем всегда оставалось то самое выражение: «Всю ответственность я беру на себя». Однако сейчас я уловил в этом лице оттенок торжественной скорби. «Похоронить эту историю было бы непростительно… Эта запись – мой стыд…» Так он сказал. И что же, теперь ему захотелось показать свой стыд всему миру?

– Хорошо, – ответил я. – Но сперва я хотел бы просмотреть эту запись еще раз.

– Можешь забирать пленку прямо сейчас.

– Нет-нет. Прежде чем я решу, забирать ее или нет, мне нужно уточнить технические детали. Я не хочу никому выкручивать руки, но это действительно необходимо. Раз это документальные кадры – их обработку придется сводить до минимума. Я должен проверить, достаточно ли секунд в ключевых эпизодах…

Исидзаки кивнул и снова включил камеру. Я поднял руку с часами и поднес к экрану.

Все началось с начала. Определенно, что-то было не так. Но что? Все еще не понимая, я смотрел то на часы, то на экран. Дело подходило к первой из «кульминаций», как это назвал Санада.

Появляется голова малыша, его крик разрывает воздух. Падение. Камера съезжает вниз по стене. В кадр влетает Ёсиюки Ёда. Мастерский прыжок, блестящий подхват. Его случайный взгляд в объективе. В глазах облегчение, в капельках пота – рассвет. От крика ребенка до финала – одиннадцать или двенадцать секунд. Примерно столько же в «Пульсе» с негром-боксером: там было пятнадцать. Нарастить начало и финал – выйдет нормальный ролик секунд на тридцать. А если постараться, то и еще плотнее. Выключив камеру, Исидзаки повернулся ко мне:

– Ну, и что там с секундами?

– Укладываемся, – кивнул я и протянул руку к визитке. – Но для просмотра даже закрытой тест-версии нужно решить вопрос с правом на портрет. Иначе в работе нет смысла. Я могу воспользоваться этой визиткой?

Он кивнул. Я спрятал визитку в карман.

– И еще. Вы можете сообщить мне адрес и фамилию хозяев той квартиры?

– Точного адреса я не знаю, но дом и хозяйку запомнил…

Он вырвал страничку из блокнота на столе, взял ручку и принялся рисовать карту. Я же в это время разглядывал камеру и монитор. Телевизор был точно таким же, что и в нашей переговорной. Санада молчал, скрестив руки на груди, с крайне мрачной физиономией. Как пить дать, оттого, что его мнения больше никто не спрашивал.

Закончив рисовать, Исидзаки вручил карту мне. Улица Гайэн-Ниси. Стрелка в переулок между Ниси-Адзабу и Хироо. «Розовые холмы Гайэн-Ниси», квартира 503. Госпожа Киэ Саэки.

– Подробно я не расспрашивал, но мне показалось, что из родителей у малыша только мать. Отец, похоже, отсутствует…

Я кивнул.

– Кто-нибудь еще знает об этой записи?

– Только вы двое. – Он вынул кассету из камеры. – Следовательно, о содержании нашей беседы должны знать только те, кто готовит ролик.

– Слушаюсь, – поклонился Санада.

Я взял со стола кассету и поднялся с дивана. Санада засеменил к выходу. Я пошел было за ним, но в последнюю секунду обернулся.

– И еще… Как мне следует поступать, если в процессе этой работы возникнут форс-мажорные обстоятельства?

– Например? Если господин Ёда не согласится?

– В том числе и это.

– Звони мне напрямую.

Я кивнул и уже подошел к двери, когда он окликнул меня:

– Да! Все думал у тебя как-нибудь спросить…

– О чем?

– Двадцать лет назад ты хотел взвалить на себя всю вину за одно происшествие. Кажется, кого-то прикрывал… Можешь сказать, что тобою двигало?

– А почему вы сегодня об этом вспомнили?

– Давненько не виделись… Посмотрел на тебя – и вспомнил.

– Красная нитка.

– Красная нитка?

– Да. А все остальное спросите у той, кого я прикрывал, если еще когда-нибудь ее встретите.

И я опять отвернулся. Теперь уже в последний раз.

4

Мы вышли в коридор. Санада вздохнул, явно борясь с охватившим его смятением.

– Ну и разговорчик, а? Кто бы мог подумать! Вон как все обернулось…

– Да уж.

– Вот что, Хориэ! В одиночку тебе со всем этим не справиться. Можешь рассчитывать на весь отдел. Вот и с этим профессором Ёдой наверняка придетсяповозиться…

– Возможно. Но, как вы сами сказали, я еще две недели ваш сотрудник. Да и президент подчеркнул, что поручает это дело лично мне. Выходит, я должен справиться самостоятельно. А на крайний случай – в моей секции людей достаточно…

Санаду перекосило. Но забыть, о чьем приказе речь, он, конечно, не мог. Укол достиг цели: мой босс обмяк, и в его тоне уже не осталось ничего, кроме спеси начальника.

– Ну что ж… Тогда выбирайся сам. Но помни: все отчеты – ко мне на стол. А начнет людей не хватать – немедленно сообщай.

– Благодарю вас. Если что, вы первый об этом узнаете.

– А кстати! Что-то там в разговоре мелькнуло… Ты что, с президентом давно знаком? Никогда об этом не слышал.

– Да нет… Это так, его личное. Хотите подробностей – спросите у него самого.

Санада позеленел еще больше. Я сделал вид, что ничего не заметил, и вызвал лифт. Как вдруг за спиной послышалось:

– Хориэ? А тебя сюда как занесло?

Я обернулся. Улыбаясь, передо мной стоял Какисима.

– О… Кого я вижу!

– Скорей уж – кого вижу я! Это ты на моем этаже, а не наоборот!

– Ах да. Извини, забыл.

– Ну, привет, привет…

В разговор вклинилось льстивое «доброе утро» Санады. Заметив наконец и его, Какисима ответил на поклон.

Такаси Какисима был моим одногодкой. В свои сорок с небольшим заправляет отделом общего менеджмента. Год назад избран членом совета директоров. Если выдержит второй срок, станет управляющим директором, а там и до генерального недалеко. Да, честно говоря, он того заслуживает.

Наскоро раскланявшись с Санадой, он опять повернулся ко мне:

– Ты как раз вовремя! Сам хотел тебе позвонить, да все руки не дойдут. Может, чайку?

– Рад бы, да задание срочное.

– Задание? Ты же увольняться решил! Что, под конец работой завалили?

– Видите ли, особые обстоятельства… – снова встрял Санада.

– Да-да, – подхватил я. – Старые грехи не отпускают. Такая у нас, торгашей, несчастная карма.

– Да ладно! Что, и полчасика не найдешь? Господин Санада! Неужто и впрямь так торопитесь?

– Ну, разве что на полчасика… – через силу кивнул Санада.

Деваться ему было некуда. Трудно перечить начальству, даже если это начальство на десяток лет младше тебя самого. О наших отношениях с Какисимой хорошо известно в отделе. Маленькому завсекцией благоволит член совета директоров. Да настолько, что иногда надирается с ним в кабаке. И Санада, конечно, тоже об этом знал.

После того, что случилось у президента, даже полчаса болтовни с Какисимой мне были нужны как воздух. Я повернулся к Санаде:

– К работе я приступлю, как только вернусь. Насчет сроков можете не беспокоиться.

Вконец помрачневший Санада кивнул:

– Вернешься – сразу ко мне. Уточним все детали задания.

Когда двери лифта закрылись, Какисима язвительно усмехнулся и покачал головой.

– Горбатого могила исправит. С начальством трещит как по писаному, а смысла – кот наплакал. Еще пять лет назад он смотрел на меня совсем другими глазами… Ох, не умею я с такими типами общаться!

– Да ты и не общаешься. Это мне каждый день приходится… А, ладно, скоро всему конец! Еще немного, и мне будет даже проще, чем вам, управленцам…

– Кто знает, кто знает.

– Ладно, об этом после, – сказал я. – Ну что, найдешь пустую приемную?

– А может, в баре наверху посидим?

– Тогда погоди. Я должен кое-куда позвонить.

– Хочешь проверить, где твой Санада без тебя шляется? – засмеялся он и достал из кармана телефон.

– Да нет, – покачал я головой. – Мобильник-то и у меня есть…

Он удивленно уставился на меня:

– Так ты не хочешь, чтобы я слушал?

– Ну, в общем, да…

– Ну что ж. У старых холостяков свои причуды, – понимающе усмехнулся он и указал на дверь рядом с лифтом. – Зал совета директоров сейчас пустует. Я тебя здесь подожду.

Я кивнул, прошел в зал и закрыл за собою дверь. Разговор мой был настолько простым, что даже мобильник не требовался. Я снял трубку внутреннего телефона, стоявшего у двери, и набрал номер.

– Отдел рекламы, – раздался в трубке вышколенный голосок.

– Охара?

– Шеф? По внутреннему? Куда это вас занесло?

– Неважно. Срочная просьба.

– Что такое? Надеюсь, не по работе?

– К сожалению, по работе. Что ни говори, а с конторой тебе повезло. Когда полфирмы поувольняют, тебе до самой пенсии работы хватит. Скажи-ка, Санада уже на месте?

– Пока не видать… А, вот он! Только вошел.

– Тогда объясняю, в чем дело. Если надоест слушать шефа, которого вот-вот увольняют, – положишь трубку в любую секунду.

– Как вам не стыдно! Я, между прочим, к работе серьезно отношусь…

– Понял, понял. Буду добреньким… В общем, на меня навесили последнее задание. Вообще говоря, их два, но пока слушай первое. Срочно позвони дизайнерам из «Хино», забронируй на четверг монтажную студию. Сообщи плановику и режиссеру о новом заказе. Скажи Отани и Хонде, пусть разгребают дела как хотят, но к ночи на пятницу мы должны закончить новую тест-версию для «Антика».

– Ого! Значит, наверху решили снимать новый ролик?

– Потом расскажу.

– Четверг – послезавтра. Для брони уже слишком поздно, придется оплачивать.

– Ах да! Ну ладно, оплачивай. И еще одно… Это уже касается только тебя.

– Ну вот! То говорите, что будете демократичным, то на личное давите…

– Вот потому что никто ни на кого не давил, полфирмы теперь разгоняют!

– Я поняла… Продолжайте.

– Найди прокатный пункт. Только не видео, а где аппаратуру берут. В телефонном справочнике хоть с десяток да наберется. Срочно возьмешь кое-что напрокат.

– Что именно?

– Видеокамеры. Но не профессиональные на три четверти дюйма, а домашние, восьмимиллиметровки.

Две штуки. Хотя бы одна из них должна быть «Айва», модель «Pure Movie LX». Не перепутай, это важно. А также парочку новых… Ну этих, цифровых, что пару лет назад появились. Одна из них тоже должна быть «Айва».

– Итого четыре камеры? – уточнила она. – Но ведь все это есть у «Хино»! Только попроси – сразу подготовят что нужно.

– Нет-нет. Совершенно необходимо, чтобы ты сделала это сама.

В трубке послышался вздох.

– Надо же, как все непросто… А пленку для каждой камеры покупать? Без пленок же смысла нет!

Я невольно рассмеялся. В эту секунду я как раз доставал из кармана кассету.

– Тонко подмечено. Одна у меня уже есть – «айвовская», на шестьдесят минут. Серия «Pure Eight». Купишь еще три таких же в любом круглосуточном. Это всё.

– Я поняла. А что отвечать, если Санада спросит, куда я собираюсь? Что я получила от вас задание по телефону?

– Да, так и скажи. Начнет приставать – скажи: вернусь и все объясню.

– Ясно. Считайте, уже ушла.

Она отключилась. Я же, не вешая трубки, достал из кармана визитку профессора Ёды. Поглядев на нее секунд пять, передумал и сунул обратно в карман.

Какисима дожидался меня, стоя у лифта руки по швам. Своей выправке исправного служаки за все свои годы в компании он не изменил ни разу. По крайней мере, с тех пор, как мы начали с ним работать бок о бок.

Двадцать лет назад, когда меня наняли менеджером в «Напитки Тайкэй», наши столы стояли рядом. Я сразу почувствовал, что этот парень не такой, как все. Из всех пищевых концернов, созданных после войны, группа «Тайкэй» была старейшей. Со мной, воробьем, залетевшим в такую престижную фирму буквально с улицы, все обращались как с мальчишкой. Но только не Какисима. Он никогда не сторонился меня, разговаривал дружелюбно и просто. И он же научил меня первой премудрости, когда я еще не понимал вокруг ни черта.

Двадцать лет назад я так же, как и сегодня, стоял в коридоре и дожидался лифта.

– Знаешь, Хориэ, – окликнул он меня, – на этой работе лучше не держать руки в карманах.

Я удивленно посмотрел на него. А он засмеялся и добавил:

– Тебе, конечно, это может показаться ерундой. Но если все время ходить руки в брюки, твоим партнерам начнет казаться, что у тебя всегда все в порядке. А в мире больших компаний, если ты выглядишь счастливчиком, – тебе конец. Никогда не держать руки в карманах, считай, основа хорошего менеджмента…

Держать хотя бы левую руку в кармане было моей старой привычкой. С тех пор, как на моей руке появился проклятый ожог. Эта привычка стала частью меня еще до вуза. Следуя совету, я послушно вынул руки из карманов. Его взгляд тут же скользнул по моей руке, задержался на пару секунд и снова поднялся.

– Какой ужасный ожог. Откуда?

Ни в его голосе, ни в манере держаться не было ни малейшей насмешки. Подобных людей я не встречал уже очень давно. Обычно люди смотрели на шрам и делали вид, что ничего не замечают.

– Откуда берутся ожоги… От несчастных случаев, разве нет? – сухо сказал я.

– И то верно, – ответил он, ничуть не смутившись. – Прошу прощения.

С этого разговора мы сблизились по-настоящему. Много времени это не заняло. Всем азам менеджмента научил меня именно он. И даже когда я напивался до потери сознания, нянчился со мною все тот же Какисима. Так продолжалось три года подряд, пока его не перевели в генеральный офис. Но и потом мы вспоминали друг о друге достаточно часто, чтобы надираться на пару хотя бы два или три раза в год.

В знаменитом небоскребе «Страховая компания Нидзё» наша компания занимала восемь этажей, с двенадцатого по двадцатый. Бары и рестораны располагались под самой крышей – на тридцать втором. В такой ранний час почти все они пустовали.

Какисима, не думая, сел за столик спиной к окну. Мое место оказалось получше: из окна открывалась панорама огромного Токио.

После перевода в генеральный офис Какисима стажировался за границей в партнерской фирме, где всего за два года получил степень магистра делового администрирования. Людей с таким опытом у нас в фирме и десятка не наберется. До своего нынешнего положения он дослужился, умело обходя все ямы и колдобины на пути. Я же получил свое место совершенно случайно, без особых усилий.

Я взглянул за окно. Не считаясь с желанием Какисимы обставить нашу встречу поуютнее, дождь, зарядивший с утра, все никак не кончался. Над кварталами Синдзюку нависали угрюмые черные тучи.

– Чего это тебя на двадцатый этаж занесло? – начал он. – С кем-то из директоров говорил?

– Исидзаки к себе вызывал.

– Ого… Сам? С чего это вдруг?

– Это ты у него спрашивай. Хотя, насколько я понял, он скоро тебе все расскажет. А мне до тех пор молчать велено.

– Вон, значит, как… – хмыкнул Какисима. – Что-то важное, надо полагать. Ну ладно, подождем, пока сам проболтается. Но давай лучше о тебе поговорим. Признаться, ты меня огорошил… Чего ж ты сразу не позвонил?

– Ты о чем?

– Об увольнении твоем, о чем же еще! Вот уж не думал, что Санада предложит такое тебе! Я и списки-то на увольнение увидел только три дня назад. И глазам не поверил. Что, не мог сказать хотя бы словечко?

– Ну, я звонил. Уже после того, как все подписал. Да ты в командировку умотал за границу.

– Ах да… Из поездок в последнее время не вылезаю.

– Да ладно, бог с ним. Реорганизация компании – штука нынче модная. А я, как ты знаешь, за модой слежу.

– Может, работа разонравилась?

– Да не то чтобы… – Я покачал головой.

Нравится ли мне моя работа, я глубоко не задумывался. И, признаться, сам плохо понимал, в чем тут дело. Как я и сказал президенту, дело вовсе не в том, люблю я свою нынешнюю работу или нет. На свете есть много служак, которых не устраивает судьба клерка. Возможно, я стал одним из них. К тому же я просто устал. Молодость прошла, и сил не осталось. Может, все дело в этом? Не знаю.

– Я и сам не пойму. Показалось, что так будет проще всего. Все-таки двадцать лет прошло. За любым приливом приходит отлив. Что тут еще скажешь…

Какисима горько усмехнулся:

– Ты в своем репертуаре. Теперь «Напитки Тайкэй» потеряют одного из лучших специалистов.

– Да ладно! Ты единственный, кто так считает.

– Не скажи… Все признают, что реклама в компании держится на тебе, хотя ты порой и дерзишь начальству. А все, кто работал с тобой в филиале, считают, что потеряли хорошего менеджера.

– Ах, менеджера… – хмыкнул я и опять взглянул за окно. Времена, когда я работал менеджером, казались теперь такими же далекими и размытыми, как этот дождливый пейзаж. – Да я ж тогда и не делал ничего толком. Просто держался тех инструкций и правил, которым ты меня научил…

– Не говори глупостей! Ты сразу попер своим курсом. Все, кто с тобой работал, прекрасно помнят, как ты бегал по заказчикам. Всех охватить успевал – от самых крупных до розничной мелюзги. Туфли стаптывал, до глубокой ночи контракты подписывал. По выходным на работе торчал. Что, я не помню, как ты своими руками на складе помогал грузовики разгружать? Заказчики это мигом отметили и вспоминают тебя до сих пор. Потому что обычные менеджеры «Тайкэя» держат себя как придворные у трона его величества – на хромой козе не подъедешь. Один ты был не такой.

– Да уж. Я в отличие от тебя любил мышцы поразмять…

Он окинул меня взглядом и улыбнулся.

– Вот и костюмчик твой с галстуком – из тех еще времен. Потому что на таких, как ты, все сразу снашивалось и через каждые пару месяцев приходилось новое покупать. Так или нет?

– Может, и так… Давно это было, не помню уже.

Дождь за окном все никак не кончался. Я вгляделся в этот пейзаж, и меня вдруг пробил озноб. Я вспомнил, как проснулся сегодня на Роппонги. «Не простудись, клиент!» – сказала мне девчонка из бара. Ничего, Нами-тяи. На этот раз, кажется, обошлось. Хотя просыпаться в луже на улице и не схватывать воспаление легких с каждым годом становится все трудней…

Мелкий дождь, разбудивший меня на рассвете, теперь лил вовсю, накрывая город клубами серого дыма.

– Эй, Хориэ! – окликнул меня Какисима. – Что с тобой? Ты чего такой бледный?

Я перевел взгляд на него:

— Да нет… Все в порядке.

– Какой-то ты, брат, сегодня рассеянный, – заметил он и вдруг понизил голос: – Кстати, насчет твоего увольнения. Ты в курсе, что вводить систему увольнений гендиректору помогал лично я?

– Да, я слышал. Правда, уже после того, как заявление подписал.

Он криво улыбнулся:

– Значит, о том, что первый злодей на деревне – наш главный менеджер, слухи уже пошли? Ну и ладно. Черт с ней, с репутацией. Обидно другое… В этой системе мы допустили только один просчет. Выбор, кого именно следует увольнять, мы предоставили начальникам отделов. И при таком огромном штате, как у нас, все превратилось в бездушный конвейер!

– Ну что ж. По крайней мере, у нас в рекламном этот выбор был идеальным.

– Перестань… Я-то думал, чутью Санады можно верить! Откуда я знал, что он такой безнадежный осел?! Пойми, если не считать этой промашки с тобой, – в целом подобная тактика была действительно необходима! Ты ведь сам знаешь, что происходит. За последние четыре года наш текущий платежный баланс только уменьшался. Так? И я тебе больше скажу: уже к концу марта «Напитки Тайкэй» нырнут в минуса! Ты, конечно, скажешь, что на одних инсайдерских сделках можно еще долго тянуть и не беспокоиться, но за всю историю компании мы впервые уходим в минус. Наши акции остаются без дивидендов, и обвала, похоже, не избежать.

– Хм-м… Обвал акций?!

За моей спиной прошел какой-то его знакомый. Мигом нацепив маску приветливости, Какисима раскланялся, но уже через пару секунд снова стал собой.

– Уф-ф… В общем, это я сейчас так спокойно говорю. А на самом деле пахнет жареным. Как ты знаешь, после введения налога с продаж народ затянул пояса – но напитки всегда покупал стабильно. Эту стабильность разве что погода может испортить. Объемы продаж по стране за несколько лет пусть немного, но выросли. И у главного лидера, «Одзимы», и у некоторых других прибыль выросла чуть ли не вдвое. Вот и подумай: еще лет десять назад и у «Одзимы», и у нас продажи были одинаково плохими. А сравни нас сегодня – точно в разных мирах живем!

– Да… Похоже на то, – кивнул я.

– А все потому, что мы вечно тянули с разработками новых брендов. И ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни было. По всем позициям – кофе, чай, овощные и фруктовые соки – мы проигрываем сейчас потому, что уже очень долго не предлагали ничего нового. Я уж не говорю о черепашьей скорости, с которой мы осваивали все эти уличные автоматы, мини-бутылки и круглосуточные магазины…

Да, здесь он прав на все сто. Из всех наших брендов только «Антик» претендовал на достойную борьбу с конкурентами. Этот новейший продукт разработал сам Какисима, как только стал членом совета директоров. Последняя уборщица знает, что под его руководством разрабатывается все: от формулы напитка до картинки на упаковке.

– Об этих проблемах говорилось уже очень давно. Как и о том, что у компании скопилось слишком много финансов, которые никуда не вкладывались. В итоге их обложили такими налогами, что мы начали медленно задыхаться. Я впервые узнал об этом, только войдя в совет директоров. Уже в следующем квартале мы выйдем на такой минус, что весь рынок содрогнется! Иначе говоря, корни нынешних проблем – в просчетах, допущенных кем-то несколько лет назад. Нам досталось гнилое наследство. И кто этому виной – надеюсь, тебе объяснять не нужно…

Я молча кивнул. На кого наезжает Какисима, ясно даже простому завсекцией. Президент. Второй человек в компании, который отказался от абсолютной власти и назначил Тадокоро гендиректором. Именно потому, что слишком опоздал с выпуском новых брендов. И это случилось как раз тогда, когда наши напитки стали продаваться из рук вон плохо.

Какисима понизил голос:

– Скажу тебе по секрету. На самом деле сокращение штатов одним залпом не ограничится. До конца года влупят еще один.

Я поймал его взгляд.

– Трехсот увольнений им мало?

– Да. И даже лучшие продажи «Антика» не спасут ситуации. Банки все больше жмутся с кредитами, свободных капиталов все меньше. Если так будет продолжаться, компания провалится внутрь себя, как вулкан. Чтобы выжить, придется уволить еще четыреста человек. Другого выхода нет.

Ничего себе, подумал я. Значит, в итоге выкинут на улицу семьсот человек? И за какой-нибудь год штат компании уменьшится на треть? Я даже не подозревал, насколько все запущено.

– Ну и ну… – покачал я головой. – Только зачем ты рассказываешь это мне? Что ты хочешь сказать? Не тяни.

– Я хочу, чтобы ты остался.

– Остался? Он кивнул:

– Именно. Реорганизация, которая нам нужна, – это ведь не просто сокращение штатов. Об этом поскандалят в прессе, но очень скоро забудут. Речь идет о полной перестройке системы управления. Проще говоря, нужно оставить только самых талантливых, перекроить всю пирамиду власти и резко активизировать производство. В любом другом случае компания обречена.

– Сразу видно – человек магистра получил. Реорганизация… Я, наверное, и слово такое без ошибок не напишу.

– Я тебя умоляю… Так ты что же, не хочешь остаться?

– Прости. Я уже и президенту сказал, что выхожу из этой игры.

– Из этой игры? – уточнил он, и только тут я понял двойной смысл этих слов.

С давних пор я открыто говорил то, что думаю, лишь одному человеку. И это был Какисима.

– Ну, мало ли что ты ему сказал. Все еще тысячу раз переменится…

Я молча смотрел на него. Тогда он продолжил:

– Можно сделать так. Мы оформляем твое отсутствие как долгосрочную командировку в одну из дочерних фирм. Сразу на место начальника отдела. Через год ты возвращаешься и возглавляешь отдел рекламы. Это место я для тебя освобожу. Тадокоро будет только «за».

Значит, с генеральным он в одной связке. Для них продвинуть по службе любого завсекцией – раз плюнуть. Президента даже не спрашивают. Что же это выходит – раскол? В такие интриги Какисима никогда меня не посвящал.

Лет пятнадцать назад, когда компанией заправлял ее основатель, никто и подумать не мог о том, что руководство может развалиться на враждующие группировки. Но чем хуже шли дела, тем крупней становились семена раздора – и вот теперь они наконец проросли. Клан президента против клана гендиректора. А точнее, Семья против экономистов. И хотя до открытой войны дело пока не доходит, перевес, если верить Какисиме, на стороне вторых. Сам Какисима, понятно, ассистент гендиректора. Да не просто помощник, а его разящий меч. Ни для кого в компании это давно уже не секрет.

– Значит, ты хочешь, чтобы я взял на себя всю рекламу компании?

Он кивнул.

– Исидзаки рассказывал мне, как он тебя нанимал. Я также запомнил, что он не сдержал своего обещания. И до сегодняшнего дня ни разу с тобой не контачил, так?

– К чему ты клонишь? Что-то я не пойму.

– К тому что ты, брат, – центральное звено нашей корпоративной стратегии. Поверь мне, настолько сведущих в своем деле специалистов у нас по пальцам пересчитать! Именно благодаря тебе так успешно продвинулась реклама «Антика». Уже этого достаточно, чтобы понять, кто есть кто. Стань я членом совета чуток пораньше – вы с Санадой уже давно поменялись бы местами.

Интересно, подумал я. Что бы он сказал, узнав о новом ролике президента? Впрочем, как раз об этом я должен молчать.

– Извини за прямоту, но… Все это мне больше не интересно.

– Вот как? Но что ты собираешься делать дальше?

– Пока не решил.

– Может, держишь что-нибудь на примете?

– Нет, ничего. Какисима вздохнул.

– И как ты будешь жить? У тебя даже сейчас ползарплаты в долги улетает, верно? И это еще только бывшей жене!

– А ты откуда знаешь? Он усмехнулся:

– Да от тебя же! Сам не помнишь, как полгода назад надрался и все мне выболтал?

Теперь уже я вздохнул. Действительно, долги еще висели на мне. Кредит за трехкомнатную квартиру, которую лет десять назад я оставил Кумико, и алименты на ее содержание после развода. Свое нынешнее жилье я снимал.

– Долги я закрою из выходного пособия. Все до последней иены… В общем, как-нибудь выкручусь.

– Ну-ну, – хмыкнул Какисима. – Что у тебя на уме? Вроде и на работе все было гладко. Сравнить со старыми временами – какой-то ты другой стал, а? Конечно, за воротник ты и раньше закладывал.

Но в последнее время, я слышал, просто из канавы не вылезаешь. Или сам себе могилку решил выкопать?

Я молча смотрел на него. И вдруг он заговорил со мной как никогда прежде.

– В общем, скажу тебе напрямую. Знаешь, чего ты боишься? Что в мире больших корпораций ты свое время уже упустил. Что ты не выдержал испытательный срок, когда нужно было терпеть и вести серую, неприметную жизнь. И что весь этот срок ты словно играл понарошку. Тебе кажется, что вся твоя жизнь была напрокат. Но то ли ты слишком привык к ней, то ли слишком устал, чтобы что-то менять. И якобы лишь теперь начинаешь это осознавать. Только учти: лично я о тебе так не думаю. Давно уже хотел поговорить с тобой, предостеречь от всей этой ерунды. Уверяю тебя, все эти двадцать лет у тебя получалось отлично. И получится еще лучше, если постараешься.

Наклонившись, он заглянул мне прямо в глаза. Я опустил голову. Жизнь напрокат? Может, оно и так. Может быть, он попал в мое самое уязвимое место. Нашел болевую точку, о которой я и сам не подозревал. Это он умеет. Мне вдруг почудилось, будто я сижу перед ним нагишом. Но все же я поднял голову и посмотрел на него. Что ни говори, а он сам нарушил запретную зону, существовавшую между нами все эти годы.

– И это называется «всё как есть»? Не мути! Ведь ты просто хочешь, чтоб я, прослужив собачкой на эту компанию двадцать лет, потерпел еще немного? Ты это хочешь сказать?

– Да нет же! Я о том, что… Ну, должна же и у тебя быть какая-то цель впереди! Нужна тебе эта цель или нет? Вот о чем я спрашиваю. Если ты останешься – я все улажу. Это будет на пользу и тебе, и компании. Если ты думаешь о цели в жизни, то такое будущее – не самый плохой вариант. Как считаешь?

– Цель в жизни? Ну ты прямо как папочка заговорил. Зачем она мне? Чтобы до самой смерти из-за нее париться?

– Она всем нужна.

– Так что же, в твоем случае цель в жизни – выкинуть на улицу семьсот человек?

– И это тоже.

– Ну, слава богу. Классную цель ты себе нашел. А у меня вот никакой нет. Ни малехонькой. Ну, разве что времени побольше свободного, чтобы в кино ходить… Только дальше тебе будет хреновей, чем мне.

– Не беспокойся, к этому я тоже готов. Все, что мне теперь остается, – это идти на прорыв.

– А точнее, идти по головам? Тебе за свою задницу беспокоиться не нужно. Так почему бы сразу не вышвырнуть всех одним списком?.. Прости, но эти игры не для меня. Если я останусь – так и буду лить воду на вашу мельницу, заняв место какого-нибудь бедолаги. А потому давай-ка сделаем вид, что ты ничего мне не говорил. Куплю попкорна и полюбуюсь на вашу реорганизацию откуда-нибудь с галерки. Страсть как любопытно, чем закончится ваш великий блокбастер…

Я поднялся, на секунду встретился с ним глазами. Не отводя взгляда, Какисима позвал меня:

– Хориэ!

– Что еще?

– И все-таки кое-что в тебе так и не изменилось.

– Что именно?

– Ты все такой же наивный. Я невольно рассмеялся:

– Да чего там, скажи как есть: трус и неудачник. Если уж ты член совета директоров, поучись выражаться точнее.

– Ну смотри, брат. Я тебя серьезно предупреждаю. Тому, кто оторвался от фирмы, в этой стране жить несладко. Если кому-то из нас будет хреновей, то уж точно не мне.

– Может быть. Но я как-нибудь привыкну.

5

Когда я вернулся в рекламный, Охары еще не было. На доске приходов и уходов стояла пометка «вышла». Меня снова пробил озноб. Кажется, поднималась температура.

Я достал из кармана визитку. Профессор университета Эдо… Никогда не разбирался в этих больших ученых. Да, я был первым, кого наняли с улицы на должность завсекцией. Так сказал Исидзаки. Будь у меня чуть больше наглости, я бы добавил, что я – единственный, кто и университета-то не закончил. Об этом не знал даже Какисима. И если уж разносить в пух и прах систему нашего менеджмента – лучшей подначки, чем двадцать лет моей службы в компании, для этого не найти.

Я положил на стол листок с картой, которую нарисовал Исидзаки, и раскрыл ноутбук. Зашел в интернет через своего частного провайдера. Залез в поиск. Уж не знаю, сколько всего имен в сети, но хоть один Ёсиюки Ёда наверняка найдется.

Первым делом я решил заглянуть в его статьи. Раскрыл было одну, но тут меня окликнули:

– Хориэ!

Я поднял голову. Передо мной стоял Санада. Сам подошел к моему столу – так, чтобы я не услышал. Вид у него был еще более кислый, чем прежде.

– Куда это вдруг Охара убежала? – спросил он как ни в чем не бывало. – Ты ей что-то поручал?

– Да. Попросил ее взять напрокат несколько видеокамер.

– Это еще зачем?

– Будем монтировать пробник сценария.

– Пробник?

В этот момент в дверях появилась Охара. Гораздо раньше, чем я ожидал. Ее желтый пиджачок весь измялся от видеокамер, свисавших с плеч. Она подошла к моему столу и, не удостоив Санаду взглядом, бодро отрапортовала:

– Готово, шеф! Всё, как вы просили.

– Быстро ты обернулась!

– Кто ищет – тот найдет! Возле метро сразу два проката. Подобрали мне все, что нужно. Такие удобные времена настали, сама удивляюсь!

– Только теперь поняла? Век живи…

– Погодите, – вмешался Санада. – Какого черта заниматься сценарием прямо сейчас? И зачем вам для этого целых четыре камеры?

Я состроил недовольную мину.

– Оба владельца прав на портрет в нашем деле ничего не смыслят, – начал я объяснять ему, как ребенку. – Пусть даже профессор Ёда и торчит в телевизоре с утра до вечера. Как ни рассказывай им на словах, они все равно не смогут понять, о чем речь, пока мы не покажем сам ролик. Куда легче будет получить их согласие, показав хотя бы пробник сценария. Материал для этого уже есть. Сейчас переделаем его в цифру и покажем обоим на компьютере. Рекламный текст пока вставим вручную. И тогда они поймут, как это будет выглядеть в телевизоре.

Санада на секунду задумался, но тут же снова ринулся в бой:

– Хорошо. Кому вы поручите пробник?

– Я сам его сделаю.

– Ты умеешь монтировать?

– Да уж как-нибудь, – ответил я и повернулся к Охаре. – У тебя в компьютере есть форма контракта на передачу прав?

– Предварительная или официальная?

– Предварительная. Оставь пустые места и распечатай, я потом от руки заполню.

– Погодите! – снова встрял Санада. – Контракт я заполню сам. Нужно будет на месте обсудить его сроки и сумму вознаграждения.

Я милостиво согласился:

– Ну хорошо, это доверим вам. Больше времени на монтаж останется.

– И когда ты закончишь?

Я посмотрел на часы. Одиннадцать. Похоже, от обеда придется отказаться.

– Думаю, часика за три.

– Ну, тогда ближе к вечеру я попробую выйти на профессора Ёду. Назначу встречу на сегодня, самое позднее – на завтра…

Я не удержался и тяжело вздохнул. Похоже, Санада ни за что не хотел выпускать вожжи из рук. Опять эта проклятая борьба кланов. Насколько я помню, Санаду назначили начальником сразу после того, как Исидзаки стал президентом…

– Хорошо, – кивнул я. – Лишь бы он не был занят. Только звоните ему не раньше, чем я закончу.

– Ладно, – кивнул он и взял с моего стола визитку и карту. – Эй, Охара! Сделай-ка для меня копии…

Охара надула губки и вопросительно посмотрела на меня. Я молча кивнул. Едва заметно покачав головой, она отправилась выполнять поручение.

Завладев ксерокопиями, Санада продолжил командовать:

– Ну что ж, займись делом. А с Ёдой я потом сам договорюсь. Еще за матерью малыша, этой Саэки, придется побегать с утра… Попробую вычислить ее телефон по справочной. Не найдут – пойду прямо по адресу.

– Я сообщу, когда закончу, – напомнил я лишний раз. – Прошу вас, до тех пор никуда не звоните.

– Да понял, понял…

Когда Санада отошел, Охара скривила рот:

– Чего это он? То помощи не дождешься, а то в каждой бочке затычка.

– Горит на работе… Похвальное трудолюбие, ты не находишь? В общем, я запираюсь в переговорной. А твое задание на этом кончается, спасибо.

– А разве с монтажом помогать не нужно? Не знаю, конечно, что там за сценарий…

– Ничего не нужно. Если честно, я понятия не имею, как пленку в цифру перегонять… Да и того, что ты принесла, все равно для монтажа недостаточно.

От удивления она раскрыла рот. Слишком глупое выражение для такого симпатичного личика.

– Но зачем же вы их заказывали?

– Так… Выяснить кое-что.

Оставив ее стоять столбом, я направился в переговорную. Запирая дверь изнутри, ощутил прилив слабости. Похоже, и правда жар. Закончу – пойду в медпункт, решил я и вставил кассету в камеру.

Час спустя я снял трубку телефона и набрал номер.

– Приемная президента, – сказали в трубке.

Если уж рассуждать о сокращении штатов, то голос Нисимуры мог бы заменить любой робот. Без малейшего ущерба для производственных показателей.

– Это Хориэ из рекламного, – сказал я. – Господина президента, пожалуйста.

Пока меня соединяли, заболела голова. Знобило уже сильнее.

– Исидзаки слушает, – услышал я наконец. И без приветствий рубанул напрямую:

– При выполнении вашего задания возник ферс-мажор. Поэтому я решил доложить вам лично.

– Форс-мажор? Что именно?

– Если ролик с этим видео выпустить в эфир, возникнут проблемы не только с «Антиком». Это может привести к развалу компании в целом. Вероятность почти сто процентов.

Голос Исидзаки вдруг понизился до полушепота:

– Немедленно поднимайся ко мне. Один.

Место его секретарши пустовало. Я постучал.

– Входи, – послышалось из-за двери.

Как и в прошлый раз, Исидзаки сидел на диване и спокойно смотрел на меня. Я выразительно покосился на охранную камеру под потолком.

– А что… Госпожа Нисимура уже ушла?

– Отослал ее по делам. Придет через час, не раньше. Успеем поговорить.

Он указал на диван, и я присел рядом.

– Ну, что у тебя там за конец света? Рассказывай по порядку.

Я полез в карман и вытащил три кассеты. Одна из них – та, что оставил мне он. Я покосился на стол. Камера так и стояла там, не тронутая с моего прошлого визита.

– Могу я воспользоваться вашей камерой?

Он кивнул. Я встал, подошел к столу и взял в руки видеокамеру. Несколько царапин на корпусе говорили о ее почтенном возрасте.

– Я смотрю, эта «Айва» многое повидала. Давно купили?

– Года три назад, наверное. Эта у меня уже вторая. Только купил, как тут же цифровые появились! Сейчас, конечно, такими уже никто не снимает. Ну а мне она уже как родная…

– Первые цифровые видеокамеры появились в продаже в сентябре девяносто пятого. Два с половиной года назад. А цифровая «Айва» появилась еще через полгода. Я только что проверил по интернету.

– И что ты хочешь сказать?

– Сегодня вы ни в каком магазине аналоговой видеокамеры уже не найдете. Их производство, похоже, вообще прекращено. Однако такими камерами, как у вас, еще пользуется для домашней съемки довольно много народу. Примерно половина любителей еще снимает на пленку. Нынешний, девяносто восьмой год, наверно, войдет в историю как переходный…

– И что из этого?

– Эту запись вы делали на чистой пленке?

– На чистой? В смысле – на новой? Да, конечно. Я никогда не пишу поверх записанного.

– Понятно, – кивнул я. – Тогда позвольте вам кое-что показать… После того как вы показали мне эту запись, во мне тоже проснулся видеолюбитель. И я решил снять кое-что сам. Такой же камерой, как у вас, на такую же пленку. И просмотрел на таком же телевизоре.

Слегка удивившись, Исидзаки кивнул. Я зарядил в его камеру шестидесятиминутную «Pure Eight» и нажал на «пуск».

По экрану побежала картинка. Пейзаж, который я только что снял из окна переговорной. Силуэты небоскребов в дымке дождя. Ливень, затапливающий сердце огромного города. Водяное облако окутало Синдзюку. Один из центральных столпов японской экономики грустно уходил под воду. Настоящий портрет сегодняшнего дня. С минуту мы глядели на это, не говоря ни слова.

Я нажал на «стоп» и перемотал пленку.

– Хм-м, – иронично улыбнулся Исидзаки. – Несколько монотонно. Скажем так, до шедевра еще далеко.

– Совершенно согласен. А теперь посмотрим то же самое, снятое в цифре.

Я взял цифровую камеру, вставил в нее кассету. Переключил шнур и нажал на «пуск». Все тот же дождь. Над тем же городом, в той же печали. Никакого звука в динамиках. Запись бесшумная, как и сам этот ливень.

Когда я нажал на «стоп», Исидзаки терпеливо улыбнулся:

– Я смотрю, ты любишь разглядывать большие дома под дождем…

Я покачал головой:

– Да нет, не сказал бы.

– Зачем же ты мне это показываешь?

– А вы ничего не заметили?

– Заметил. Действительно, цифровая запись и резче, и как-то… свежее, что ли. Пожалуй, мне стоило перейти на цифру пораньше. Давно об этом подумывал.

– Если бы вы перешли пораньше, вы бы заметили еще одно отличие.

– Еще одно? Я кивнул:

– Да. И довольно заметное. Оно длится всего одну секунду. Но у цифры и у аналога эта секунда проходит совершенно по-разному.

Я снова подключил к монитору камеру Исидзаки. Вставил пленку, нажал на «пуск» – и тут же остановил. Пейзаж на экране застыл. Нити дождя превратились в сплошные линии.

– Замечаете?

Исидзаки покачал головой. Я опять поменял камеру и проделал ту же операцию.

– Ах, вот ты о чем… – проворчал Исидзаки на этот раз.

– Именно, – кивнул я. – В случае с пленкой за мгновенье до старта появляется белая рябь, нечто вроде песчаной бури. Как в телевизоре среди ночи, когда уже ничего не показывают. Эта рябь длится совсем недолго – две или три десятых секунды. Образуется она в тот самый момент, когда пленка прижимается к линзе. В случае же с цифрой свет распознается в пикселях, и никакой ряби не возникает. У аналога этот момент настолько короткий, что обычные потребители его просто не замечают. Даже среди операторов, выполняющих рутинную съемку, мало кто задумывается об этом. И лишь те, кто на монтаже собаку съел, знают, в чем дело.

Исидзаки смотрел на меня и молчал. Я продолжил:

– Между тем у отснятого вами изображения эта «белая рябь» отсутствует. Только что вы сами это увидели. Показать еще раз?

Ничего не ответив, он покачал головой. И тогда я закончил:

– В таком случае подводим итоги. Это видео было снято цифровой камерой, а потом переписано на пленку. Иначе говоря – изображение смонтировано на компьютере. Компьютерная графика – вот что это такое.

Исидзаки глубоко вздохнул. Из его голоса исчезла уверенность:

– Здорово ты все подмечаешь…

– Я же говорил вам утром. Когда я вернулся в рекламу, перемены в этом бизнесе были слишком разительны. Пришлось кое-чему подучиться. В том числе и цифровым технологиям.

– Хорошо же ты «подучился», если такие мелочи замечаешь. Я об этом даже не подозревал…

– Честно говоря, эти мелочи я заметил тоже не случайно. Дело в том, что на этой записи слишком реальная картинка. Скорость компьютерного изображения – тридцать кадров в секунду. И хотя в обычных сценах разницу между цифрой и пленкой не заметит даже профессионал, в таких кадрах, как полет человека в воздухе, резкая смена действия и прочие редкие события, эта разница все же видна. Если честно, я сперва тоже засомневался. Может, ничего бы и не сказал вам, если бы не эта визитка.

– Визитка?

– Так точно. Вы сказали, что обменялись с профессором Ёдой визитками. Но позвольте – кто же носит с собой визитные карточки на прогулке вокруг дома или бегая по утрам? Не говоря уж о том, что господин Ёда был в спортивном костюме. Даже на экране видно – никаких карманов у него не было. Я дважды это проверил. И тем не менее визитка, которую вы мне дали, – абсолютно чистая, без единой помятости или складочки…

Исидзаки молча смотрел на меня. Абсолютно бесстрастно. Делать было нечего, и я снова заговорил:

– Разумеется, смонтировать запись так, чтобы сымитировать в цифре эту аналоговую рябь, совсем несложно. Но в вашем случае этим занимался специалист молодой, которого сразу обучали только цифровым технологиям. О слабостях аналоговой записи он был просто не в курсе. Логично?

Взгляд Исидзаки устремился куда-то поверх меня. В кабинете не осталось ничего, кроме густой тишины, которая наконец разрешилась очередным глубоким вздохом. При этом лицо его изменилось. Он едва заметно улыбался. С каким-то странным облегчением. По крайней мере, мне так показалось.

– Да, – сказал он, – теперь я могу собой гордиться.

– В каком смысле?

– Я все-таки неплохо разбираюсь в людях. Человек, которого я нанял на работу двадцать лет назад, оказался гением.

– Кем?

Улыбка на его лице стала шире. Уголки губ чуть задрожали, расползаясь в стороны.

Насмотревшись на эти метаморфозы, я спросил:

– Итак. Что вы будете делать? Компьютерная графика – революционный метод обработки изображения. В наши дни без нее не выживут ни кино, ни реклама. Вы же предлагаете рекламу наших напитков на основе подделки. Реклама на основе этого видео – один из вариантов технического мошенничества. Если его разоблачат, пострадает не только рекламируемый продукт. Встанет вопрос о доверии ко всей компании в целом. А однажды подорванное доверие восстановить практически невозможно. Иначе говоря, такой ролик ставит под угрозу выживание «Напитков Тайкэй».

Улыбка не исчезла с его губ, когда он спросил:

– А если бы я предложил тебе поучаствовать в таком мошенничестве?

– Я бы отказался. А если бы вы стали выкручивать мне руки – сообщил бы об этом всем своим знакомым на телевидении.

– Толково, – ответил он спокойно. – Тогда мы немедленно останавливаем производство этого ролика.

– Хорошо. В таком случае прошу вас лично сообщить об этом господину Санаде.

– Нет проблем…

Я глубоко вздохнул. И только тут заметил, что стою столбом посреди кабинета. Меня снова мутило.

– На этом, если позволите, я откланяюсь.

– Погоди.

– Что-то еще?

Исидзаки посмотрел на меня с подозрением:

– А почему ты ничего не спрашиваешь? Ты собирался изготавливать рекламу под моим началом. Неужели ты ничего не хотел спросить? Или у тебя не было никаких сомнений?

– Я – человек, который через две недели отсюда исчезнет. Ваш приказ об отмене ролика я воспринимаю как сигнал о том, что весь наш разговор уходит в прошлое. А копаться в прошлом не в моих интересах.

Оставив на столе лишь его кассету, я собрал остальные пленки. Он молча следил за мной. Я сложил вещи в кофр и повернулся к выходу. В нависшей паузе он тихо сказал:

– Ну что ж… Спасибо тебе за все.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Сегодня я уже слышал эти слова. Накануне моего увольнения он благодарил меня во второй раз. И говорил при этом не как президент, но как усталый старик. Словно душа его уже готова отмучиться. Я вспомнил его голос сегодня утром: «Эти кадры – мой стыд». Может, он имел в виду совсем не то, что мне показалось? В торжественном спокойствии его лица я вдруг прочел глубокую скорбь. По крайней мере, мне так почудилось.

Молча поклонившись, я вышел. И отправился в медпункт.

6

Звонил не будильник.

Что же? Я открыл глаза и уперся взглядом в сумеречную стену. Взглянул на часы. Пять утра. Вчера я проснулся во столько же. Голова раскалывалась, мозги опять превратились в соевый творог. Как вчера на Роппонги. Единственное отличие – сегодня меня разбудил не дождь, а мобильник.

Трубка валялась рядом с кроватью. Я слушал ее трели и ждал, пока прояснится голова. События вчерашнего вечера вертелись в памяти бессвязными обрывками. Я вспомнил, как врач в медпункте взглянул на градусник и выпучил глаза:

– Сорок и три! Как вы еще на ногах стоите?! Немедленно домой и в постель!

И я решил последовать его совету. Вернулся в отдел и доложил Санаде о заключении врача. Президент Санаде уже позвонил. Как видно, ничего подробно не объяснял – дескать, ролик отменяется, и никаких деталей. Санада выглядел так, словно его укусила лиса. Охары на месте не было, и, когда я попросил передать ей, что заказ монтажной студии отменяется, его перекосило еще больше. Наверно, представил, в какую сумму это нам обойдется. И все же его ума хватило на то, чтобы не орать на человека с температурой за сорок. Моя болезнь меня спасла.

Что было дальше – я помнил крайне плохо.

Вернувшись к себе на Готанду, я откупорил бутылку виски. Это я еще помню. Потом навалился сои. Вязкий, как болото, он то отпускал, то накрывал меня снова. Кажется, я просыпался и снова пил. Возле кровати валялась пустая бутылка. Простыни взмокли от пота, хоть выжимай.

Наконец я взял трубку. Звонил Какисима.

– Хориэ? Срочно дуй на работу,

– Какого черта? – еле выдавил я. – Что там делать в такую рань?

– Президент Исидзаки скончался. Остатки сна улетучились.

«Не может быть!» – пронеслось в голове. Душа раскололась надвое: горечь с облегчением пополам. Я переложил трубку в другую руку.

– Когда?

– Вчера… Вернее, уже сегодня. Примерно в час ночи. Самоубийство.

– Самоубийство?!

– Детали потом расскажу, – деловито добавил он. – В полвосьмого – экстренное собрание совета директоров. В девять – официальное оповещение сотрудников, в одиннадцать – встреча Тадокоро с прессой. А до того я хочу собрать как можно больше информации о том, что случилось. Вчера Исидзаки вызывал тебя и Санаду. Ни цель этой встречи, ни содержание вашего разговора пока никому не известны.

– Ну еще бы, – сказал я.

– В общем, я у себя.

– Понял. Через полчаса буду.

Я вылез из постели. Голова разваливалась на куски. Температура упала, хотя и не понятно на сколько. Может, просто похмелье? Как бы там ни было, Какисиме сейчас хреновей, чем мне. Не знаю, когда он услышал эту новость, но похоже, этой ночью он не ложился. Судя по голосу в трубке, мне он звонил далеко не первому. Я наскоро напялил костюм и сунул в карман градусник, купленный вчера в аптеке.

На двадцатом этаже царила тихая паника. Двери зала для совещаний, из которого я звонил Охаре, были открыты. Пять или шесть директоров уже сидели внутри и с таинственным видом о чем-то шептались.

Я прошел мимо, сразу в кабинет Какисимы.

Дверь я открыл без стука. Какисима сидел за столом и глядел в монитор. Лицо его было серым от усталости.

– Ну вот… Газетчики уже в курсе, – проворчал он и глубоко вздохнул. – В срочных новостях уже написали. Сейчас набьются сюда как сельди в бочку. Не было печали.

– Откуда узнали-то? От полиции, что ли? Он покачал головой:

– Черт его знает… Ты, кстати, меня извини. Я тебе еще раз звонил, да ты уже ушел.

– Зачем?

– После тебя я звякнул Санаде. Он сказал, что у тебя температура за сорок. Прости, я не знал.

– Мне уже лучше. Не бери в голову.

В такси по дороге на работу я измерил температуру. Тридцать восемь с мелочью. Наверное, из-за того, что всю ночь потел.

– Значит, Санада тоже скоро притащится?

– Ага. Я уже обзвонил всех начальников отделов и выше. Когда все соберутся, проведем экстренное собрание. Тебя, конечно, можно было не дергать. По телефону бы обо всем договорились.

– Да все в порядке. Санада живет в Фунабаси, ему целый час добираться. Вот и расскажи пока, что случилось.

Какисима кивнул и, борясь с усталостью, начал рассказ.

Десять лет назад у Исидзаки умерла от какой-то болезни жена. С тех пор он жил втроем со старшим сыном и невесткой. Внуков у него не было. Вчера вечером около девяти он вернулся домой в Хироо. Не слишком поздно, не слишком рано. Как всегда, принял ванну и около полуночи закрылся в своем кабинете.

Сын Исидзаки работал архитектором в компании «Строительство Нидзё». Вчера вечером он взял работу на дом и не спал допоздна. Возвращаясь из туалета мимо кабинета отца, вдруг заметил, как из-под двери выбивается свет. Шел уже второй час ночи. Обычно в это время отец уже слал. Сын постучал, но никто не ответил. Тогда он открыл дверь. И увидел тело отца, висевшее в центре комнаты.

Тут же позвонили в «119»[16]. Примчалась «скорая», но жизнь Исидзаки уже оборвалась. Врач попытался сделать массаж сердца, но тело было уже холодным.

Затем пришел участковый, узнавший о произошедшем от службы спасения.

На рабочем столе Исидзаки нашли два конверта. Один адресован сыну, другой – гендиректору «Напитков Тайкэй».

– Исидзаки повесился?! Какисима кивнул:

– На электрическом шнуре. Закрепил его на крюке для люстры. Как только врач засвидетельствовал факт смерти, сын позвонил руководству компании. Гендиректору в том числе. Тадокоро тут же сообщил мне, и я выехал на место происшествия. Часа в два ночи. А под утро судмедэкспертиза подтвердила факт самоубийства.

– Погоди-погоди, – перебил его я. – Какая еще экспертиза?

Какисима недоуменно посмотрел на меня:

– Обычная, в институте Тоё… Скорее всего, тело уже привезли домой. Что-то не так?

– Ну конечно, – ответил я. – Ты что, думаешь, судмедэкспертиза производится после любой смерти? Ничего подобного! В тех случаях, когда подозрения в убийстве не возникает – смерть через повешение, пожар или ДТП, – достаточно официального вскрытия, которое подтверждает, что смерть была ненасильственной. Таким вскрытием занимается патологоанатом в обычном морге. А экспертизу поручают институтам, которых в Токио всего пять или шесть, лишь когда нужно установить причину смерти. То есть только в том случае, когда вероятность убийства достаточно велика…

– Откуда ты всего этого набрался?

– Ты забыл, где меня воспитывали?

Он взглянул на меня, помолчал и сменил тему:

– В общем, это самоубийство. Только что пришло подтверждение из полиции.

– Но зачем было привлекать судмедэкспертов? Тут что-то не так.

– Ну, тогда вот тебе еще одна деталь, – продолжал Какисима. – Районом Хироо, где жил Исидзаки, должны заниматься полицейские из округа Адзабу. Об этом мне участковый сказал. Тот же, что сообщил результаты экспертизы. Вот только в дом к Исидзаки чуть позже заявился еще и человек из Второго отдела полицейского департамента. Об этом болтали полицейские из Адзабу. А я краем уха подслушал.

– Хм-м… – протянул я. – Второй отдел? «Интеллектуальные преступления и финансовые махинации»?

– Похоже на то. Если об этом разнюхают газетчики, скандала не избежать.

– У тебя есть какие-то догадки?

– Может, и есть, но я не уверен. Пока ничего сказать не могу. Хотя бы из уважения к покойнику. Так или иначе, факт самоубийства уже доказан. Да и предсмертные письма это подтверждают окончательно.

– Ты знаешь, что в этих письмах? Он кивнул:

– Мне показывал гендиректор. «Всю вину за кризис в компании я беру на себя. Прошу разобраться с последствиями». И подпись.

– И больше ничего?

– Ни словечка. Письмо сыну он мне тоже дал посмотреть. Там все еще короче. «Прости за доставленное беспокойство. Счастья вам с Киёко». Киёко – это невестка. Обе подписи подлинные, подозрения не вызывают. По словам сына, Исидзаки, вернувшись с работы, вел себя совершенно обычно. Да и полиция не сомневается в самоубийстве. Сын также сказал, что старик страдал легкой формой депрессивного психоза – об этом я сам впервые услышал – и время от времени наведывался к врачу. В тот самый институт Тоё, где проводилась экспертиза.

– Хм-м… – снова промычал я.

– Я же попросил тебя приехать в такую рань, чтобы ты рассказал о том, что случилось вчера. Конечно, я мог бы спросить и Санаду, но мне показалось, он знает не все. Вчера после обеда ты звонил президенту, не так ли? Нисимура, его секретарша, обмолвилась об этом по телефону.

Я мысленно усмехнулся. Какисима в своем репертуаре. Даже из Нисимуры вытянул все, что мог.

– Ну, давай по порядку, – сказал я. – Утром президент говорил с нами о новом ролике.

– Новом ролике?

Скрывать смысла не было. Так или иначе, Санада выболтает все, что знает. Я рассказал о том, как президент отреагировал на мое увольнение. О видеозаписи. О том, что мы увидели на экране. Наконец – о приказе Исидзаки: изготовить тест-версию нового ролика «Антика». Чем дольше я говорил, тем больше лицо Какисимы вытягивалось от удивления. Хотя расскажи ему это Санада, он бы удивился ничуть не меньше.

Я продолжал. Но уже осторожнее. С самого начала я решил рассказать ему только о первой беседе с Исидзаки. О нашем втором разговоре никто не знал. Как и том, что я вообще к нему поднимался. Ни Санада, ни даже Нисимура, которую президент отослал по каким-то делам.

«Спасибо тебе за все…» Тихий голос до сих пор звучал у меня в ушах. И не случайно. После всего, что произошло, мрачное, неотвязное подозрение терзало мне душу. А что, если именно я каким-то образом повлиял на его роковое решение?

– Вернувшись от президента, я просмотрел эту запись несколько раз. Все хорошенько обдумал – и снова поднялся к нему… Прости, что сам себя хвалю, но рейтинг нынешней рекламы «Антика» довольно высок. Я действительно думаю, что в ближайшее время стоит крутить только ее и не дразнить судьбу. Конечно, этот новый видеоряд мог бы вызвать довольно бурную реакцию. Но, скорее всего, ненадолго. И если думать о стабильности имиджа, то в интересах компании лучше всего ничего не менять. Так я и посоветовал президенту… Он, похоже, со мной согласился. И в итоге отменил свой приказ. А я вернул ему пленку.

– С ума сойти… – сказал Какисима. – Что, эти любительские кадры и правда настолько сильные?

– Правда, – только и сказал я.

– На самом деле с этим профессором Ёдой я однажды встречался. Никогда бы не подумал, что он такой отчаянный смельчак…

– Встречался?

– Ну, не совсем. Слушал как-то его лекцию на конференции старших менеджеров. А потом обменялся визитками на вечернем банкете. Вряд ли он меня помнит. Но в моей памяти он остался как человек большого ума.

– Ну-ну… – сказал я. – Так или иначе, пока об этой записи лучше никому не рассказывать.

– Это еще почему?

– «Эти кадры – мой стыд». Так он сказал.

Какисима удивился. Я объяснил. Дескать, все было снято чересчур хладнокровно. Настолько, что сам Исидзаки этого устыдился. Но все же он решил изготовить ролик и показать эти кадры широкой публике. Такому парадоксу я и сам удивился. И своего удивления не скрыл. Ни вчера утром от президента, ни теперь от Какисимы.

– Да, действительно… – задумчиво кивнул Какисима. – Такая дилемма частенько встает перед совестливыми операторами.

– Вот почему об этом лучше не рассказывать никому, включая Санаду. Пусть это останется между нами. Даже гендиректору, пожалуй, не стоит этого знать. Считай, что я лично тебя прошу.

– Да, конечно, я понимаю. Тема закрытая, но… скрывать это даже от генерального?

– Исидзаки сказал, что эти кадры – его стыд. Зачем бесчестить память мертвого самурая? Сам говоришь: о каких-то вещах ты не мог бы никому рассказать… Вот и давай уважать покойника.

Какисима помолчал, затем как будто согласился:

– Ладно… Будь по-твоему. Генеральному я не скажу. А если ситуация потребует – заранее с тобой посоветуюсь.

Я вздохнул.

– А кстати, что с его кабинетом?

– Сам собираюсь взглянуть, когда Нисимура придет. Запасной ключ только у нее. Сперва думал поискать там какие-нибудь мотивы его самоубийства. Но теперь придется проверить, не осталось ли там этой чертовой пленки…

– Боюсь, никаких мотивов этого самоубийства ты там не найдешь.

– Наверное, ты прав. Но мало ли что.

И тут в кабинет вошла Нисимура. Бледная как полотно.

– Извините, что долго…

Я впервые задумался о ее возрасте. Похоже, ей не было и сорока. Ее голос, обычно такой механический, теперь дрожал.

– Простите, что так рано вас потревожил, – ответил ей Какисима.

– Ну что вы, – всхлипнула Нисимура. – Но зачем же он?.. Да еще так внезапно…

Какисима в двух словах рассказал ей, что произошло. Затем добавил:

– Я хотел бы осмотреть его кабинет. Вы мне откроете?

Нисимура кивнула. Мы зашли в кабинет президента вдвоем. На рабочем столе, как и на столике у дивана, было пусто. Ни камеры, ни пленки.

– Может, в столе?

Какисима молча выдвинул ящики стола. Все они были не заперты. Но кроме бумаг – ничего. Так же как и в шкафу у выхода. Понятно, что все эти документы Какисима еще основательно перелопатит. Но в данный момент проверять больше нечего.

– Получается, он забрал кассету домой?

– Похоже на то, – кивнул Какисима. – Этой ночью в их доме проводят заупокойную службу. Если получится, попробую поговорить с его сыном.

Внезапно за моей спиной раздалось:

– Хориэ? В такую рань? Спасибо за поддержку. Гендиректор. Прикинув, что «доброе утро» сейчас не очень уместно, я молча поклонился.

Тадокоро, похоже, этой ночью тоже не спал. Хотя по измотанности его было не сравнить с Какисимой. Человек он был крупный, но подвижный. Решительное, почти свирепое выражение лица никак не вязалось с мягкой манерой речи. Как шутили в компании – любой, кто оказывался в прицеле его хищных глаз, тут же осознавал свою эфемерность. По возрасту он был младше Исидзаки всего на год.

– Господин гендиректор? – удивился Какисима. – Я думал, вы появитесь только к началу собрания.

– Да это я так… Забежал на минуточку. Только тут я заметил в руке гендиректора букет белых нарциссов. Он зашел в кабинет и аккуратно положил цветы на стол. Подняв к лицу руки, сложил ладони и закрыл глаза. Через несколько секунд очнулся и рассеянно поглядел в нашу сторону.

– Вернулся домой – увидел цветы в саду. Подумал, что было бы к месту… А вы здесь зачем?

– Решили осмотреть кабинет, – ответил Какисима. – Не лучшее время, конечно. Но вдруг бы нашлись какие-то объяснения этому самоубийству?

Тадокоро с сомнением покачал головой.

– Я думаю, для подобных проверок лучше сперва заручиться согласием родственников. Хоть это и офис, здесь много личных вещей.

– Вы правы, – признал Какисима. – Пожалуй, мы поторопились.

– Ну, ладно. В таких ситуациях у всех в голове немного зашкаливает. А кстати, Какисима, дружище! Я набросал оповещение для всех сотрудников. Пошлю тебе по электронной почте, проверишь лишний раз.

– Непременно.

– Кроме того, официальное сообщение для прессы лучше провести пораньше. Как считаешь? Мне уже несколько журналистов звонили. Я сказал – ждите, пока всем не объявим.

– По-моему, переносить ничего не следует. Торги на бирже в самом разгаре. До одиннадцати, пока не закончится утренняя сессия, мы должны сделать все, чтобы информация не просочилась.

– Да, ты прав… Будем сдерживать до одиннадцати. Какисима кивнул.

– Отдел информации готовит текст сообщения. Как только я его проверю, сразу передам вам. Кроме журнальных экспертов будет много писак из широкой прессы. Вам подготовить список предварительных ответов?

– Да нет, – покачал головой Тадокоро. – Как ни крути, а все предусмотреть не получится. Раз мы объявляем о смерти президента – нас спросят о причине этой смерти. Придется упомянуть предсмертные письма. А значит, разговора о финансовом состоянии фирмы не избежать.. Это, конечно, повлияет на вечерние котировки. Но тут уже ничего не поделаешь. Понятно, что для полноты картины нужно ждать показателей конца мая. Но я собираюсь искренне, не умаляя и своей вины, рассказать о том, как президент относился к собственной компании.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Роппонги – элитный «гуляльный» квартал в центре Токио.

Вернуться

2

Пампи (яп., сленг.) – сокр. от «иппан-пиипуру» – простолюдин, «маленький человек». Возникло в Японии 1990-х гг. по аналогии с «хиппи» и «яппи».

Вернуться

3

Салариман (яп.) – от псевдоангл, salaryman – «человек на зарплате», служащий фирмы, клерк.

Вернуться

4

Самые крупные японские банкноты – 10 000 иен, самые мелкие – 1000 иен (около 90 и 9 долларов США соответственно).

Вернуться

5

Готанда – жилой район в центре Токио.

Вернуться

6

«Хайю-дза» – драмтеатр с кинозалом в районе Роппонги.

Вернуться

7

Иигура – квартал ночных баров и увеселительных заведений на задворках Роппонги.

Вернуться

8

Итиго (яп.) – глиняный кувшинчик для разливного саке объемом 180 мл.

Вернуться

9

Джин Сиберг (1938—1979) – французская актриса американского происхождения, икона французской культуры. Сесиль – ее главная роль в фильме «Здравствуй, грусть» (1958, реж. Отто Премингер) по одноименному роману Франсуазы Саган.

Вернуться

10

«Завсекцпей» и «москит» (катё) по-японски пишутся по-разному, но звучат одинаково.

Вернуться

11

На момент написания романа – примерно 180 и 10 долларов США соответственно. Для конца 1990-х гг. – самые низкие цены для товаров подобного рода.

Вернуться

12

Катакана – один из двух японских алфавитов. Используется для записи иностранных заимствований, а также для особого акцентирования слов на манер западного курсива.

Вернуться

13

Порядка 2 млрд долларов США.

Вернуться

14

Герой народных сказок, японский аналог Иванушкн-дурачка.

Вернуться

15

В Японии, как и во многих странах Запада, существует закон о том, что за съемку и публикацию изображений людей без их ведома можно привлечь к суду.

Вернуться

16

119 – телефон общей службы спасения в Японии. Объединяет «скорую помощь», пожарных, помощь при стихийных бедствиях и т.п.

Вернуться