# Остров мужества

Софья Борисовна Радзиевская

Повесть рассказывает о подлинной истории из жизни четырех поморов, оказавшихся на острове Шпицбергене. Герои С. Радзиевской подкупают смелостью, мужеством; всех их объединяет глубокая вера в человека, в его лучшие душевные качества.

## Введение

Смелые русские промысленники – поморы с севера русской земли, уже несколько сотен лет назад, не боясь опасностей, уходили в море ловить рыбу, бить тюленей, моржей. Иногда добирались они и до дикого заполярного острова Шпицбергена (поморы называли его Грумант). Там в то время водились во множестве моржи и тюлени. Поморы уходили на больших лодках – карбасах, с вёслами и парусом из оленьей кожи. Трудна и опасна была их жизнь.

В 1797 году, около 200 лет назад, вышел в море на охоту за морским зверем такой карбас. Кормчим на нём был опытный моряк Алексей Химков. Взял он с собой, в первый раз, сына-подростка Ванюшку. Случилось так, что их карбас захватила осенняя поздняя буря и занесла к самому Шпицбергену. Шесть долгих лет они прожили на острове и вернулись домой. Об их трудной жизни, опасных и удивительных приключениях рассказано в этой повести.

## Глава 1. ВПЕРЕГОНКИ СО СМЕРТЬЮ

Не понять было, где кончается край земли и начинается море: лёд у берега и берег – всё было покрыто снегом. Мутное небо казалось чуть темнее белой земли, на нём еле видно солнце – беловатый без блеска кружок. Недалеко от берега, под навесом скалы, стоит маленькая, тоже засыпанная снегом избушка. На бревенчатой крыше тяжёлые камни, чтобы не унесло её бурей. Дверь низкая, не нагнувшись – не войдёшь, но снегу около неё было мало: скала с этой стороны хорошо защищала избушку от ветра.

Около избушки вдруг что-то шевельнулось – белое, большое. Блеснули две чёрные точки – глаза, между ними третья – нос: они только и заметны на белой узкой голове.

Медведь шёл уверенно, видно, не первый раз обходил избушку, хоть жилым духом от неё не пахло, кто знает, куда делись её строители, не лежат ли здесь, в мёрзлой холодной земле?

Медведь встал на задние лапы, головой достал до крыши. Опустился, лапой скребнул оконце без стекла, маленькое, изнутри задвинутое доской. Затем провёл лапой, точно почесал, у себя за ухом и вдруг… живо повернулся к морю, да так и застыл. Там, в мутной дали, двигались люди. Их было четверо; они шли, прыгая с одной льдины на другую. Идти было опасно: легко соскользнуть в воду, а льдины качнутся, соединятся, и не станет ни разводья, ни человека. Но люди шли смело, держась за верёвку, которой накрепко связались друг с другом. Если один поскользнётся, провалится – другие его за верёвку вытянут. Так бежали они всё ближе к берегу. Знали: если дойдут – спасутся!

Медведю не видно было, что дальше от берега, куда не хватает его чутья и слуха, между льдинами стояло судно – карбас, такой маленький в ледяной пустыне. Зима захватила его в пути, льды затёрли, домой в Архангельск ему не добраться. Не знал медведь, что эти четверо решились пойти на разведку: если цела на берегу старинная избушка – все люди с карбаса в неё переберутся зимовать. Карбас сейчас в большой опасности, давят, режут ему бока острые льдины. И надо торопиться. Медведь людей ещё в жизни не видел. Сытый на них и не подумал бы охотиться: с него довольно морского зверя. Но вот он переступил с ноги на ногу и стало видно: хромает. Неизвестно, где и как повредил переднюю ногу. Хромому морской зверь – трудная добыча. Голод томил его, бока впали, живот поджат: такому всё живое годится, лишь бы добраться, зацепить острыми чёрными когтями на здоровой лапе. Может быть, эти незнакомые – лёгкая добыча?

Медведь тихо прорычал и притаился за высоким камнем, покрытым снегом, белым – под цвет его шкуры. Ждал. Он понимал: люди, если доберутся до берега, обязательно пройдут мимо этого камня. Медведь ещё раз высунулся, нервно зевнул во всю пасть и опять затаился. Ждать он умел.

Люди подходили всё ближе к твёрдому льду у самого берега. Но ветер вдруг рванулся с моря на землю, и тут же страшный грохот заглушил его свист. Весь лёд пришёл в движение: разводья сомкнулись, поднялась белая ледяная стена и с грохотом двинулась к берегу. Льдины, точно живые, карабкались друг на друга, боролись, падали. Люди, не глядя под ноги, бежали к берегу изо всех сил, снег слепил глаза, а белая стена всё росла и неслась за ними по пятам, забирая все встречные льдины… Вот-вот догонит и обрушится…

Может быть, люди кричали, но слышать друг друга не могли. Однако в отчаянном беге они не бросили верёвки, за которую держались, и потому не потеряли друг друга. Вместе они выбрались на плотный лёд и, задыхаясь, добежали до берега, вскарабкались на него. А ледяная стена, немного их не догнав, остановилась, наклонилась и рухнула.

Всё исчезло в непроглядном вихре. Держась окоченевшими руками за верёвку, спотыкаясь, люди один за другим шли мимо камня, за которым ожидал их медведь. Он мог бы лапой достать до каждого. Но ярость бури испугала даже зверя. Пятясь, он втиснул грузное тело в расщелину между глыбами камня, лапой прикрыл чёрный нос и прижмурил глаза. А люди шли всё дальше и вдруг остановились поражённые: вой бури смолк так же внезапно, как начался. Крутящийся снег опустился, лёг на землю, и в полутьме явилось перед ними то, на что они надеялись: маленькая, засыпанная снегом, избушка. Это была удивительная случайность, почти чудо: они в слепом беге вышли на берег именно в этом месте и не прошли мимо избушки, полускрытой скалой. Но люди слишком измучились, чтобы удивляться.

– Дошли! – сказал передний, точно это так и должно было случиться. Остальные молчали: на слова не хватало сил.

Ещё несколько спотыкающихся шагов – и тяжёлый деревянный засов на двери отодвинулся от слабого нажима руки, словно его двигали каждый день. Вторую дверь, из сеней в избушку, открыли в темноте на ощупь. Сделав три шага, наткнулись на нары, повалились на них, да так и остались лежать.

Кто из людей перед этим догадался захлопнуть дверь в сени, задвинуть тяжёлый засов и этим спас всем жизнь – этого потом они так и не могли вспомнить.

## Глава 2. МЕДВЕДЬ ПРОПУСТИЛ УЖИН И ПРИШЁЛ ЗА ЗАВТРАКОМ

В темноте избушки было не разобрать, начался ли день. Но холод, всю ночь пробирающийся в усталые тела, наконец сделался сильнее усталости и разбудил людей. Раздался вздох, сдержанный стон… Нелегко просыпаться в заледенелой одежде, в мокрых сапогах, когда всё тело жалуется, просит тепла.

– Оконце-то есть ли? – проговорил кто-то, и слышно было, как, нащупывая, провёл рукой по стене. – Есть, нашёл!

Доска зашуршала отодвигаясь, в избушке посветлело, но стало ещё холоднее: стекла в окне не было, и морозный воздух волной прокатился по полу.

– Собираться надо. Наши на карбасе заждались, – сказал, видимо, старший, низким сильным голосом. Поднимаясь с нар, он выпрямился и почти достал головой до крыши: потолка у избушки не было.

Это был кормщик с карбаса. Его плечи по ширине казались под стать росту, полушубок выглядел не так велик, а кому другому сгодился бы на целую шубу.

– Поднимайтесь, ребята, – повторил он негромко. Но было видно, кормщик привык, чтобы слушались его скоро. – Ванюшка-то, стало быть, вовсе замёрз, – договорил он мягче.

– Мало-мало замёрз, тятя, – отозвался детский голос.

Мальчик лет десяти проворно соскочил с нар. Лицо его было обморожено, кожа стянулась и потемнела, как и у взрослых, но большие глаза смотрели ещё по-детски доверчиво, а обветренные губы вот-вот готовы были улыбнуться. Он посмотрел на отца и, правда, чуть не улыбнулся, да вовремя сдержался: не такой обычай у поморов – отец – старшой, не ровня мальчишке, с ним шутки шутить не положено.

– Замёрз, тятя, – повторил он уже степенно, как полагается. – Руки вот в рукавицах позастыли, в них и ночевал. Помахаю, живо разогреюсь.

Проворно скинув рукавицы, он дунул на пальцы и широко взмахнул руками.

– Вот и добро, – отозвался отец, наблюдая за ним с видимым удовольствием. – Не та спина у груманланов, чтоб бояться океанов, верно я говорю? – пошутил он, вспомнив старую поморскую поговорку.

– Верно, – откликнулся мальчик и просиял в улыбке, видно, только и ждал отцова одобрения. – А ну, глянь, я ещё и не так могу…

На этот раз руки его размахнулись так широко, что сбили шапку с головы медленно поднимавшегося с нар человека. Тот сердито крикнул, одной рукой подхватил шапку, другой так толкнул мальчика, что тот пошатнулся, едва удержался за стенку.

– Ой! – охнул он и схватился за грудь.

А человек, усевшись на краешек нар, глубоко нахлобучил шапку на голову и остался сидеть, уставившись сердитыми маленькими глазками на какую-то точку в полу.

– Размахался, словно с радости, – проворчал он раздражённо, – нашёл чему радоваться. Ступай на волю, да там и выламывайся.

– Я не понарошку, дядя Фёдор, не серчай, – смущённо отозвался мальчик. Но на волю выходить не собирался. Тихонько потирая застывшие пальцы, он теперь не сводил глаз с кудрявого высокого парня, чуть пониже самого кормщика. Едва поднявшись с нар, тот живо схватил лежавшее рядом ружьё, любовно, точно за ночь о нём соскучился, погладил длинный ствол, из-за пазухи вытащил маленький кожаный мешочек.

– Руки завязки не держат, шибко замёрзли, – пожаловался он, – а ну спробую. Ванюшка, ступай на подмогу, ремешок затянулся, развяжи.

– Я сейчас, Стёпа, – заторопился мальчик. – А ты на пальцы подуй, подуй, вот как я.

Он старательно захлопотал около мешочка, по-ребячьи обрадовался, когда удалось развязать затянувшийся ремешок.

– Держи кремень-то, – торопил он. – А кремень – гляди, от пазухи ещё тёплый, ставь, покуда не застыл.

– И вправду, помощник, – усмехнулся Степан. – Гляди, сейчас пороху на полку подсыплем сухого, а вот и…

Он взвёл курок тяжёлой пищали, вынул из раструба курка кремень, вставил другой, что из мешочка достал.

– На что балуешься, Степан, – проговорил старший укоризненно, – порох без расчёту тратишь. Не на промысел ведь идём.

– Сготовиться надо, – весело отозвался Степан, старательно зажимая кремень винтом. – Земля чужая, неведомо кто нас с порога приветит. Тогда не время будет порох на полку подсыпать. Я…

Но тут в сенях послышался странный звук, словно кто-то с силой рванул дверь, стараясь её открыть. Ещё раз! Все насторожённо прислушались.

– Ванюшка, – тихо сказал отец. – Ну-кось отвори. Степан, и вправду, сготовься!

Ванюшка проворно шагнул к двери, отодвинул тяжёлый засов, но тут же пулей отлетел в сторону. Дверь распахнулась, отбросила его и ударилась о стенку со страшной силой, а в просвете, целиком его заслоняя, стала огромная белая туша. Медведь! Вчерашняя вечерняя буря утихла, но медведь из-за неё упустил ужин. Теперь он пришёл за завтраком.

Казалось, его удивило количество людей в избушке. Маленькие чёрные глазки забегали с одного на другого, как будто затрудняясь – с которого начинать. Неожиданно медведь широко открыл пасть и протяжно зевнул, точно с издёвкой. Ванюшке на всю жизнь запомнилось: один клык огромный, жёлтый, а другой сломан, под самый корень. Минутная задержка, но люди успели прийти в себя. Кормщик медленно, осторожно завёл руку за спину, потянул лежавший на нарах топор.

– Степан, – тихо проговорил он, – в глаз цель, а я по загривку…

Медведю не понравился человеческий голос: он глухо прорычал и пригнулся, задние ноги подобрал под себя, готовясь к прыжку. Выстрел в избушке оглушил всех, в то же мгновение топор мелькнул в воздухе и глубоко врубился в мохнатый затылок. Медведь попытался подняться на дыбы, но осел и повалился на бок, загородив огромным своим телом выход из избы. Копи страшных лап, вытянутых в последней судороге, почти дотронулись до людей, сбившихся в тесную кучу у самых нар. Так стояли они долго, наконец, кормщик шагнул, с трудом вытянул топор, плотно засевший в разрубленной шее.

– По чью-то душу приходил, – вымолвил он. Всегда спокойный его голос слегка дрогнул, на минуту он прикрыл глаза рукой, отнял её и сказал уже так, будто ничего особенного и не случилось. – А ну, помогай тащить, ребята, а то к двери проходу не стало.

Но и всем вместе едва удалось сдвинуть к стене огромную тушу и освободить проход к сеням. Ванюшка нерешительно протянул руку, посмотрел на свои пальцы и на кривые страшные когти, убрал руку, вздохнул.

– Померялся? – спросил Степан. – Сколь тебе ещё расти, покуда у тебя когти на руках вырастут с этими вровень? Струхнул, чай, здорово?

Он говорил весело, с шуткой, но дышал неровно. И было с чего. Степан молод годами, а охотник бывалый, но медведя в избе и ему бить не доводилось.

– Аж сердце зашлось, – искренне ответил мальчик и тут же повернулся, посмотрел на отца – ладно ли сказал. Но тот спокойно кивнул головой.

– У каждого, небось, сердце зашлось, – сказал он. – А своё, что требовалось, сполнили.

Степан закраснелся от радости, понял: кормщик на похвалу скуп, и от того похвала его была вдвое дороже. Фёдор ничего не сказал, только угрюмо покосился в его сторону.

– Поспешать надо, наши заждались, – поторопил кормщик.

С невольной оглядкой они прошли мимо неподвижной туши в сени и дальше. Выйдя из избушки, Степан старательно задвинул тяжёлый засов.

– Неравно без нас другой пожалует, – побежал он вдогонку за товарищами, но вдруг вскрикнул так, что все остановились: – Чего следы говорят-то: тут он, за камнем, у самой избы лежал, как мы ночью мимо шли. И как никого не ухватил!

– Буря помешала, – отозвался кормщик и снова двинулся по тропинке. – Залегает он в бурю. А то бы мы кого не досчитались.

– Видать, и буря на пользу бывает, – рассудил Степан. – А вот наши…

Но тут он остановился и замолчал. Остановились и остальные: они дошли уже до самого берега. Ночная буря, переменив направление ветра, отогнала от земли плавучие льды. Угрюмое и пустое лежало перед ними море, карбас с товарищами бесследно исчез.

Ванюшка уронил рукавицу, да так и стоял, забыв поднять её.

– Тять, это что же? – спросил он дрожащим голосом. – Тять, а наши куды подевались?

Кормщик долго молча смотрел, прикрывал глаза ладонью, но на всей поверхности моря, свинцовой и холодной, видны были лишь отдельные редкие ледяные глыбы.

– Может, буря им, и правда, на пользу была – до дома доберутся, – медленно проговорил он. – А может, и погибель в ней нашли. Только нам, стало быть, теперь одним зимовать доведётся.

Долго стояли они на берегу, теплилась надежда: вот завидится на горизонте ровдужный[1] парус, приплывёт карбас с товарищами. Но волны катились угрюмые и пустые, точно ничего вчера не было: ни карбаса, ни бури, ни ледяной стены, что догоняла их, как живая, а теперь рассыпалась на берегу ледяными грудами и лежит спокойно, словно век так лежала.

– Ждать не приходится, – заговорил наконец Фёдор. – День короткий, дров припасти надо засветло. Солнышко – вот оно, к покою добирается…

Дерева всякого на берегу валялось много – нанесло его течениями от других далёких, лесных берегов. Оставалось натаскать побольше к избушке да в сени, чтобы на двор зря не идти, не студить избы и не попасть в лапы медведю: может, ещё завернёт какой на дымок к избушке.

– И впрямь, домой поспешать надо, – согласился кормщик.

«Домой» выговорилось так просто, что всем показалось так и надо. Где же им и дом теперь, как не в этой избушке?.. Вся их надежда тут.

Ванюшка хлопотал не меньше других, таскал к избушке тяжёлые, еле под силу, куски дерева. Отворачиваясь тихонько вытирал непослушные слёзы: щёки от них мёрзнут, а уж если Стёпка-пересмешник увидит – проходу не даст. «Просился, скажет, в зуйки[2], а самому дома бы на печке сидеть».

Но слёзы не слушались, бежали и бежали. Ещё бы: на карбасе пропал другой зуёк, сердечный друг Микитка. С ним и зимовать бы весело. А тут – всё большие мужики остались…

Работали усердно, не жалея рук. Но то и дело кто-нибудь выбежит на берег, постоит, прикрыв глаза рукой, каждую точку на море просмотрит и, опустив голову, возвратится к избушке. Зачем ходил – никто не спрашивал. Всем и так было понятно.

## Глава 3. С КАКИМ ПРИПАСОМ ЗИМОВАТЬ БУДЕМ?

Горе пуще всего крушит человека при безделье. А зимовщикам бездельничать было некогда: заботы торопили от одного дела к другому. Алексей, кормщик, это понимал, потому зорко следил, чтобы времени на горе днём меньше оставалось, а ночью сон поможет – от думы избавит. Работа шла ходко: шкуру с медведя сняли, мясо вынесли в сени, плавник, что с берега натаскали, сложили ровно у стенки. Далеко не ходить и от ветра защита.

– Без запаса нельзя, – приговаривал кормщик, – погода навернётся такая, что не только к морю, а из избы носа не высунешь.

Последний раз они со Степаном пошли к морю вдвоём. Ванюшке отец наказал при Фёдоре на хозяйстве оставаться, печку топить, обед готовить. Ванюшка загоревал, но спорить не посмел.

Фёдору по душе было дома оставаться, хоть в дыму, да в тепле. Однако по привычке, как всегда, нахмурился, пока брови на переносице не сошлись.

Ванюшка так и подумал, глядя на Фёдора: «Куда он ещё брови сдвинуть словчится?»

– Тебе что? Работы нет? – заворчал Фёдор. – Видишь, пока дрова прогорят, дым выйдет, дверь закрывать нельзя. Ты у порога стань, да гляди зорче, как мясо жарить стану – не дай бог ошкуй[3] набежит, мясной дух учует. Приметишь – живо дверь на засов закрывай. Отсидимся, покуда Стёпа с пищалью на выручку поспеет.

У Ванюшки от таких слов сердце заколотилось, но и тут он ослушаться не посмел: стал у двери, рукой за засов держится, а голову то направо, то налево повернёт, аж шея заныла и глаза заломило.

– Ошкуй что кошка, тишком подберётся, – крикнул Фёдор из избы напоследок.

Хоть бы не говорил! Ещё страшнее стало. Вспомнил, как Степан рассказывал: «Ползёт ошкуй, чёрный нос лапой прикрывает, сам белый и снег белый – как его углядишь?»

И обрадовался же Ванюшка, когда отец со Степаном на тропе показались. Тут только почувствовал: замёрз здорово, ног не чует.

– Наработались мы, Стёпа, – сказал Алексей. – На сегодня будет.

Сбросив последнюю ношу, они вошли и остановились у порога. Ванюшка поспешил за ними. Дрова в печке уже прогорели, дверь закрыли. Ещё припахивало дымом, но от душного тепла словно домашним уютом повеяло, и от того посветлели суровые лица поморов.

– Спасибо, Федя, – ласково проговорил кормщик, – приютил ты наше зимовье, а где тепло да сытно, там беда не живёт. Собирай на стол, что бог послал.

С голоду почти не заметили, что медвежатина не солёная и подгорела на угольях. Из котелка, что кормщик на счастье прихватил с карбаса, напились горячей снеговой воды, согрелись.

Молодые ждали: какой разговор поведёт кормщик.

Теперь, когда дневные дела закончили и голод приглушили, на душе особенно стало тоскливо.

Старший немного помедлил, говорить не начинал, глядя на него и остальные молчали. Алексей Химков много лет уже ходил на карбасе кормщиком добывать морского зверя, а такая лихая беда случилась с ним в первый раз. И надо же было: взял в плаванье меньшого сына, Ванюшку, хотел приучать к морскому делу. Остальные двое тоже молоды, тоже глядят на него с надеждой – нельзя ему, старшему, голову вешать, духом пасть. Алексей затаил в груди вздох и выпрямился.

– У кого какой припас есть, выкладывай, – проговорил он так спокойно, точно сидел в своей избе на лавке. – Поглядим, чем на всю зимушку богаты будем. Духом крепче держитесь. Четверо нас, не в одиночку бедовать.

Он первый вытащил из-за пояса топор, положил на стол, за ним кремень, огниво и нож в крепких кожаных ножнах.

– Нож и у меня есть, а боле ничего нет, – проговорил Фёдор хмуро, но, положив нож на стол, с удовольствием его оглядел. Нож, и правда, был хоть куда: рукоятка медная, при ножнах кольцо тоже медное, к поясу привешивать. Ванюшка на него загляделся: у отца и то не такой ладный.

Степан живо повернулся, вытянул из-за спины с нар своё ружьё, положил на стол, любовно провёл рукой по стволу, словно кого живого приласкал, такая у него была привычка.

– На счастье ты его с карбаса захватил, – кивнул Алексей. Кабы не оно – может, мы бы сейчас тут не сидели.

– А наметил-то как! Прямо в глаз! – не удержался Ванюшка и вспыхнул в смущении: ведь к большим в разговор ввязался.

– А чего же не попасть, когда он сам мордой на пищаль налез, – отшутился Степан. Но тут же вздохнул, покачал головой. – Припасу поболе взять надо было. Не думалось, что карбаса нам не видать.

В роговой пороховнице пороха оказалось на двенадцать зарядов и столько же пуль-самоделок в кожаном мешочке у пояса.

Ванюшка заморгал было глазами, да вовремя покосился на Степана, сдержал слёзы.

– Тять, – робко проговорил он. – А у меня и вовек ничего нету. Я чего же буду делать? А?..

– Пáсти[4] на ошкуев ставить, – весело подмигнул ему неугомонный Степан. – Их здесь видимо-невидимо, как курей. И ходить далеко не придётся, сами в избу просятся. Благодать!

– Не болтай лишку, – недовольно остановил его Фёдор. Одной беды посбылись, гляди, другой не накличь.

Степан взглянул на Фёдора, но смолчал, хоть и далось ему это нелегко: по живости своей он с трудом старался сидеть за столом спокойно. Фёдор давно ему досаждал. «Ему и при солнышке день тёмный», – досадливо подумал он.

В избе потеплело, все сняли шапки и верхнюю одежду. Стало видно, что у Степана волосы завиваются задорными колечками. От этого он казался чуть не ровней Ванюшке, хоть и был на десяток лет старше. И глаза карие с золотинкой, в них весёлая смешинка прячется. Степан славился удалью и меткостью стрельбы, любил при случае и прихвастнуть. Но сейчас хвастовства на требовалось, всем видно: огромная медвежья шкура закрывала нары и ещё на пол краем свешивалась.

– Нож ещё вот, – спохватился Степан и отцепил от пояса ножны не хуже Фёдоровых. – Без ножа человеку, пропасть, – договорил он. – Правда, Ванюшка?

Ванюшка досадливо мотнул головой, даже губу закусил от обиды. «И надо ему душу бередить. Ишь, дразнится, знает ведь, у меня…» Но тут Ванюшка даже в мыслях споткнулся: это что ж Степан делает? Говорит, а сам рукой чего-то шарит за пазухой. Достал… на стол кинул… Ой!

Ванюшка и дышать перестал, а Степан, улыбаясь, говорит:

– Хватай живее, а то назад заберу, коли тебе не требуется.

А на столе лежит… ещё нож, другой, не в такой богатой оправе, всё ж настоящий, охотницкий.

Ванюшка медленно протянул руку, а сам не оторвётся от Степановых глаз.

– Стёпа, – сказал тихо с трудом, – неужто, правда, мне даёшь?

– Кривда – засмеялся Степан. – Бери, говорю, теперь ты груманлан настоящий.

– Спасибо, – только смог выговорить Ванюшка и так стиснул рукоятку ножа, что даже пальцы побелели.

– Спасибо, Стёпа, – сказал просто и кормщик. – Ведь не подумал я и ему нож захватить.

– Обрадовались, – пробурчал Фёдор. – С таким богатым припасом что делать-то будем?

Брови кормщика чуть заметно сдвинулись. Фёдор и в удачливый год хмурый, туча-тучей ходит, смеха от него никто не слыхал. А теперь и вовсе тоску нагонять станет. Но сказал только:

– Держись, Фёдор, море, оно слабодушных не любит. Уразумел?

Фёдор угрюмо покосился на кормщика, буркнул неохотно:

– Уразумел. – И отвернулся.

Степан не вытерпел:

– Что делать будем? А олешков бить. Их тут, должно, тоже невидимо. И непуганые они, потому тут безлюдно. С моим припасом дюжину достану. А там оглядимся – что дальше делать.

Строгие глаза Алексея потеплели: этот головы не повесит и других утешит.

– Добро, – проговорил он. – Коли так, ты завтра на промысел ступай, поглядим, сколь олешков достанешь. А нам с Фёдором шкуру надо до пути довести, чтобы не пропала. Добро с ней, не на голых досках спать.

– Вчера, чай, доски мягче пуха были, – шутил Степан, укладываясь на нары. – Ванюшка, иди ко мне под бочок, коли ещё ошкуй в избу залезет, чтоб с тебя починал.

– Сказано, не трепли языком, бестолковая голова, – сердился Фёдор. – К ночи дело, а он беду накликает.

Степан промолчал, вскоре послышался его храп. Поворочавшись, заснул и Фёдор. Лишь тихо лежал Алексей. К нему сон не шёл. Каждому за себя забота, а ему – за всех. И за тех, кого унесло на карбасе. Кто знает, какую судьбу им море сготовило? Но горевал он тихо, чтобы других не будить, пока сон не сморил и его.

Доска-задвижка у окна скрипнула, чья-то рука её отодвинула. Бледный утренний свет нехотя заглянул в избу, зато мороз проворно просунул за ним мохнатые белые лапы: стена около окна сразу засеребрилась пушистым инеем. На нарах недовольно заворчали: кому вздумалось холоду напускать, или в избе своего не хватает.

– Вставай, ребята. Печку я затопил, окна если не открыть – в дыму не продохнёшь.

С кормщиком не поспоришь. Три пары ног проворно ссунулись с нар на землю. Холодно, а всё не так, как вчера: шкура медвежья греет, и печка, какая ни на есть, дымит, а теплом помогает. Но поморы к этому привыкли: открыли оконце и сели на полу. Дым клубами стлался под потолком. Так можно было подождать, пока печка разогреется как следует и дрова прогорят, хотя першило в горле и глаза щипало до слёз. Кормщику пришлось хуже других: Степана ростом бог не обидел, а Алексей был выше его на целую голову, чуть головой в крышу не упирался. Даже сидя на полу, нагибался чтобы в самый дым головой не попасть.

По избе пошла сырость, с потолка закапала чёрная копоть. Копотью и жареная медвежатина припахивала, но на это никто не обижался. Зато вдосталь наелись, больше уж некуда было.

С медвежатиной расправились быстро: Алексей торопил, а зачем – сказать не хотел, лишь хитро усмехнулся. Наконец готово. Подпоясались, рукавицы натянули, хотя и не поздняя зима, а в этих краях мороз и осенью не шутит. Окно опять плотно доской задвинули: печной дым через него уж вышел, а тепло надо беречь. Шли по берегу, Фёдор, не торопясь, в развалочку, а Степан с Ванюшкой от нетерпения бока вдруг другу протолкали, но со спросом не лезли, знали: кормщик, когда надо – сам скажет.

Прошли уже порядочно. Алексей подойдёт к куче плавника, посмотрит, головой качнёт и дальше шагает.

– Чего ему надобно? Ищет, словно чего потерял.

Это Фёдор поговаривает, негромко так.

Но вот Алексей остановился.

– Степан свою дюжину олешков промыслит, и боле пищаль его ни на что не сгодится, – сказал он. – А нам как дальше жить?

Все молчали, не отрываясь смотрели на него. Кормщик спрашивает, а сам, наверное, что-то удумал.

– Стало быть, нам на дале новую охотницкую снасть ладить надо, – договорил Алексей и ближе подошёл к куче плавника. – Дерева тут на всё найдётся: с елового, а ещё лучше с лиственничного, корня лук согнём, палки, вот они, на стрелы пойдут, а покрепче – на кутела[5] сгодятся да на рогатины, коли ошкуй встретится. Заживём – не пропадём.

– А мы с Ванюшкой пропадать и не думали, – весело отозвался Степан. – Правда, Ванюшка?

Ванюшка в ответ толкнул Степана в бок, глаза его сияли.

– Тятя что надо удумает, я знаю, – шепнул он. Один Фёдор недоверчиво покачал головой.

– А железа на стрелы да на кутела где возьмём? – сердито спросил он. – Палка без железа, палка она и есть, никакое не кутело и не рогатина.

– Правду говоришь, – согласился Алексей. – Для того я вас в этом месте и остановил, глядите!

Он нагнулся и с трудом вытащил из кучи плавника тяжёлый обломок доски. Большой железный гвоздь торчал в нём.

– Видали? Чужую беду нам море на спасение выкинуло. С обломков этих, что раньше карбасы были, железа наберём. С тем и олешков, и морского зверя промыслим. А может, и от ошкуя рогатиной отбиться доведётся. Ванюшка, ты чего это?

Ванюшка отошёл в сторону и стоял, опустив голову, молчал, точно и не он только что со Степаном радовался.

– Тять, – заговорил он тихонько. – Сколь тут много карбасов загубленных лежит. Может, и нашего тут железа, от нашего карбаса наберём, а того не знаем…

Наступившее молчание прервал Степан.

– Нашего тут нет, – ответил он. – Мне тоже так подумалось, да разглядел я: доски, брусья – все старые, долго их море носило. И много ещё не нашей работы. И тех жалко, кого не знаем, а про своих ещё надежда есть, может и спасутся.

«Может и спасутся…» Все повернулись лицом к морю, хотя и знали, что не покажется на нём сейчас ровдужный парус, а от хмурой тёмной воды глаз было не отвести.

– Добро, – проговорил, наконец, Алексей, и все от его голоса вздрогнули, так глубоко задумались. – Вечная тем память, чьи карбасы злая беда поломала, на берег вынесла. Только погибшим душам обиды нет, что мы с тех обломков железа себе на спасение наберём. – И, поглядев на солнце, добавил: – Поспешать надо. За светом домой добраться бы.

Северное море не милостиво, много корабельного лома на берег повыкинуло. Меж ним и деревья целые с корнями лежат: с дальних берегов, что вода подмывала, они в воду падали, и теченья морские принесли их в эту далёкую сторону. Гвоздей и всякого железа в обломках оказалось много.

За работой не заметили, как на душе веселее стало. Удивились даже, когда Алексей на закат оглянулся и домой стал торопить:

– Не захватить бы темноты, пока оружия для обороны не наготовили. Ошкуй-то здесь не в одиночки жил, – сказал он. – А в потёмках и Степанова пищаль не застýпа.

Ванюшка так ясно припомнил огромные жёлтые клыки зверя, – один ещё сломанный, – что хоть и жарко было от работы, а по спине морозом продёрнуло.

Солнце совсем уже спустилось к воде, когда они тронулись домой. Шли ходко, приглядывались: не нашёлся бы у вчерашнего ошкуя сердечный друг, за приятеля с ними посчитаться.

– Это так, – не утерпев, пошутил Степан, но тут же проверил кремень, подсыпал на полку пороху и держал пищаль до самой избушки наготове.

– Доведёт нас твой язык до беды, пустая ты голова, – ворчал Фёдор и опасливо оглядывался.

Дошли благополучно, но спать улеглись не сразу. Фёдор подобрал по дороге камень вроде чашки, из него устроили жирник с фитилём, на медвежьем жире. При таком малом свете долго трудились зимовщики: вырезали сухожилья из медвежьей спины на тетиву для луков.

– Кузнецами заделаемся, на стрелы да рогатины железа накуем.

Этим решением кормщика кончился трудовой день.

Ванюшка как ни устал, а заснул не сразу, лежал, тихонько разговаривал про себя: «Степан свои заряды как выпустит, и останется он с луком, и я с луком, будто мы теперь ровни. Вместе олешков промышлять пойдём. Он олешка – я другого. Он олешка…»

– Да ты что, как веретено раскрутился, весь бок мне протолкал!

Это Фёдор. Не дал Ванюшке олешков досчитать. Мальчик притих и скоро заснул.


Кузня заработала на другой же день. Недалеко от избушки, в расщелине скалы, нашлось подходящее место: скала – от ветра защита. Большой гладкий камень сгодился на наковальню. Молотом стал тяжёлый железный болт.

Алексей ему больше всего обрадовался, еле вытащил из большого бревна, от иноземного судна незнакомой постройки.

– Не понять, к чему он надобен был, – рассуждал Алексей, пока вырубал его топором. – А нам в самый раз, разогреем, да щель в нём гвоздём пошире сделаем, чтоб на рукоятку насадить.

Молот получился изрядный, кормщик на него не нарадовался.

– Дед мой кузнечил, а я около него крутился, помогал помалу, – весело говорил он. – Сказывают старые люди: всякое уменье на помощь человеку окажется. Думал ли я, где да как кузнечить доведётся.

Долго провозились зимовщики, пока из оленьей шкуры устроили меха. От круглой палки отрезали кусок, в нём калёным прутом выжгли сквозное отверстие, получилась трубка, через которую стали воздух мехами поддувать, чтобы в горне жарче горели уголья, калили железо. Меха получились на славу. Ванюшка чуть не со слезами выпросил, чтобы ему поддувать поручили.

Они со Степаном не один раз уже побывали на берегу, искали в плавнике железо. Больше его находилось в брёвнах да досках иноземных судов.

– Железа у них, чай, много, цены ему не понимают. Суют, где деревянным гвоздём обойтись можно, – удивлялся Степан и ловко, одним взмахом топора, выбивал из бревна тяжёлый болт или кусок железного прута.

Зимовщики дивились, до чего же у Алексея быстро да хорошо наконечники для стрел куются: такие острые, что и точить их после закалки мало приходится.

– Один в один! Самое первое дело! – радовался Степан и на руке взвешивал, и глазом прикидывал. – Если стрела от стрелы рознится, нипочём не приладишься стрелять. Недолёт али перелёт будет. Дядя Алексей, к слову не пришлось раньше сказать, а я и сам с луком сызмальства знаком, баловался, покуда мне пищаль от отца не досталась. А отцу она от деда была. На настоящего зверя с луком я не ходил, а гусей тупой стрелой ловко ссаживал.

– Вот и добро, – отозвался кормщик и кинул на камень последний, ещё горячий, наконечник. – Когда так, берись луки справлять да стрелы ладить. Такие, чтобы не гуся, а и олешка добыть. Можешь?

– Могу, – с готовностью отозвался Степан.

– Добро, – повторил довольный кормщик. – А мы с Фёдором рогатины на ошкуя ладить возьмёмся. Только на рогатину опять на берегу железо добывать надо, самое что есть лучшее. Олешка подранишь – только и беды, что стрелу с собой унесёт. А если рогатина откажет, человеку самому от ошкуя не уйти.

Не один день опять вдоль берега выходили зимовщики, плавника без счёта переворошили, а своего добились: железа на рогатины наковали знатного. Степан опять каждый кусок в руке взвесил, о камень бросал – звон слушал и довольно кивал головой.

– Пищаль-матушка в беде хорошая помощница, когда время есть изготовиться. А рогатина, была бы в руках твёрдость, и без изготовки от смерти оборонит. – Так он говорил, а Ванюшка слушал и потихоньку горевал: «Как бы это поскорей до рогатины дорасти». Ожил, когда ему Степан с вечера сказал:

– Завтра, как рассветёт, мы с тобой за олешками сходим, пускай дедова пищаль последнюю службу сослужит, пока мороз не сильно крепкий.

Всю ночь Ванюшке не спалось: олени чуть не наяву виделись, и пищаль Степанова у него в руках. А что? Может, Степан вдруг раздобрится и выстрелить ему даст? Один только раз?

…Сон пришёл, когда стало светать, но Степан уже в плечо толкает, вставать велит. Вскочил Ванюшка быстро: одной рукой глаза трёт, другой за сапог хватается. Ждать, когда разгорится печка, не стали: вода в котелке хоть и холодна была, аж зубы заныли, всё равно мясо запили ею.

– На ходу разогреемся, – сказал Степан, и Ванюшка в ответ кивнул головой, вроде как бывалый промысленник.

– Далеко нам ходить не придётся. Они там, за перевалом, в затишке пасутся, я туда заглядывал. Человека не знают, а всё же учуют и испугаться могут. Ветер-то откуда дует, ты приметил? Так и подходить надо, чтобы он от олешков да на тебя дул, тогда они не учуют. Понял?

– Понял, – степенно отвечал Ванюшка, – ты мне про всё толкуй, я тоже промысленником быть хочу.

Он слушал в полном восторге, а Степан и сам рад про любимое дело поговорить. И долго бы ещё рассказывал, только вдруг остановился так внезапно, что Ванюшка чуть головой не ткнулся ему в спину. Рукой знак подал: молчок! И, нагнувшись, затаился за камнем.

Ванюшка понял, зубы стиснул крепко, сердце сильно забилось в груди.

Они дошли уже до гребня холма. Отсюда начинался спуск в небольшую долину, хорошо защищённую от ветра. В ней спокойно паслось стадо оленей. Они раскапывали неглубокий снег, все в одну сторону головами. Сползти по пологому склону в долину, прячась за камнями, было легко. Ванюшка полз, затаивался и задыхался от охотничьего жара, пока Степан опять сделал ему рукой знак – остановиться, а сам двинулся дальше. С укрытого места за большим камнем Ванюшке было хорошо всё видно.

Вот Степан остановился. Нет, опять ползёт. Опять остановился, тихо-тихо поднимает пищаль, целится…

Ванюшка не чувствовал, как болят пальцы, крепко вцепившиеся в камень. Наконец, раздался выстрел! И самый большой олень с ветвистыми рогами подпрыгнул, упал и больше не шевельнулся. Ванюшка чуть не бросился вниз, но Степан успел поднять руку – остановил. И что же? Олени не кинулись бежать. Они тревожно столпились вокруг лежащего вожака, тянули шеи, нюхали воздух, старались понять: что случилось?

Тем временем Степан ловко отполз к высокому обломку скалы, совершенно скрывшему его от оленей. Ванюшка видел, как он быстро встал, снова зарядил пищаль, отполз на прежнее место. Раздался второй выстрел. На этот раз стадо всколыхнулось: миг – и последние олени исчезли в дальнем конце долины. Два тела остались неподвижно лежать на белом снегу.

Прежде чем охотники успели спуститься вниз, из-за камней с противоположного края долины выскочили пушистые вертлявые бурые зверьки и бросились к оленям. Они тявкали, как маленькие собачонки, ссорились и подбегали всё ближе.

Степан крикнул, схватил камень и метко запустил им в ближайшего песца. Тот с визгом отскочил, но тотчас же опять устремился к оленям.

Ванюшка на бегу кинул камнем во второго, но не попал. Песцы отбежали недалеко. Однако уходить не собирались.

Олени лежали неподвижно, оба закинув головы так, что рога касались спины. Ванюшка с восторгом взглянул на Степана, на пищаль в его руках. Затем на оленей, на широко открытые, уже затуманенные смертью глаза. И вдруг радость в его душе словно потускнела. Он отвёл глаза, отвернулся…

Степан понял…

– По первости это тебе, – сказал дружелюбно. – Со мной тоже так было. Оправишься. Есть нам чего-то надо. – Он повернулся к беспокойной кучке песцов. – Что делать будем? – спросил как у равного. – Одного пока потащим – другого всего раздерут, собачьи дети. Подожди тут малое время, покарауль. Я одного наверх сволоку. Потом другого. Потом с берега две доски притащу, может, санки-самоделки на скорую руку сделаем и обоих довезём. Песцам только понюхать достанется.

Олень – не малая тяжесть. Даже сильный Степан еле поднялся вверх по откосу с грузом на плечах. Отдышавшись, он вернулся за вторым. В это время Ванюшка, разгорячившись, воевал с песцами. Они так и крутились около оленя, то с одной, то с другой стороны и визжали, как обиженные собачонки.

Наверху дело пошло легче: олени и без санок скользили по гладкому снегу легко.

– Ты примечай, – наставлял Степан, когда остановился передохнуть. – Кого я стрелял? Оленя аль вáженку?[6]

– Оленя, – отвечал Ванюшка и добавил довольный, что сам догадался: – Важенка-то ростом мельче, мяса, стало быть, меньше.

– Ну и дурак, – спокойно ответил Степан. – Разве в том дело? А то в толк возьми: важенка телёнка принесёт. А ты её убил и приплод с ней пропал. А которые того не понимают, не промысленники они, а живодёры.

Ванюшка и оленей помогал тащить, сколько было силы, и слушал каждое Степаново слово, в душу ему оно западало, словно они со Степаном уже ровни. Одно было горе: Степан ему из драгоценной пищали выстрелить так и не дал.

– Погоди малость, – утешал он его, – домой возвернёмся, знатным тебя промысленником сделаю. А тут дашь тебе выстрелить – всё равно что одним олешком меньше домой притащим. Уразумел?

– Уразумел, – подавляя вздох, отвечал Ванюшка. – А лук-то мне всамделишный скоро изготовишь? Чтобы с тобой на олешков ходить?

– Всамделишный, – усмехнулся Степан. – Какой только твоя рука сдержит. А потом и до настоящего достигнешь.

Ванюшка кивал головой, но опять сдерживал вздох разочарования. Неужели ж ему лука настоящего не сдержать?

Домой олешков дотащили уже в потёмках. Песцы провожали до самого порога, так что Ванюшке то и дело приходилось их снежками да ледышками отгонять. А когда дверь избушки затворили, они долго ещё с досады визжали не то по-собачьи, не то по-кошачьи.

– До чего ж они тут смелы, – дивился кормщик. – Стало быть, человека не знают.

– То не плохо, – отозвался Фёдор. – Мясо у них доброе, на варево годится. А зимой и шкур наберём, будет чего домой везти. Мех-то их зимний хоть с чернобуркой не сравнить, а всё в цене.

С холоду охотникам в избушке показалось тепло и уютно. В чугунке на угольях стояла горячая вода – есть чем жареное мясо запить. Фёдор, хоть воркотни от него не оберёшься, а позаботился.

Не успели передохнуть, а Степан, словно и не наработался, уже из сеней обоих олешков тащит.

– Давай, Фёдор, – говорит, – шкуры снимать, пока не вовсе застыли.

Со шкурами быстро покончили, часть мяса под крышу повесили – пускай в дыму коптится, остальное в сени занесли. Ванюшка как ни устал, а зуйкову работу справил: на полу, что осталось, прибрал и опять на нары забрался погреться. Сон его крепко морил, да глядит – отец из-под нар палку вытащил и ножом к ней примерился, шепчет что-то, рассчитывает. Как тут уснуть?

– Это к чему? – удивился Степан.

– Численник завожу, – ответил Алексей. – Дням, стало быть, счёт вести буду. Сколько нам тут побыть ни доведётся, а негоже человеку звериным обычаем жить, времени не знать. Опять и праздникам счёт особый положен, какого святого когда почитать.

Палку свою Алексей за разговором разукрасил – любо посмотреть: зарубки ровные, а сверху хитрый узор, как из шнура плетёный.

Вдруг Фёдор откинул шкуру, которую обминал, и голову поднял.

– Считай-считай, – сказал. – А ты как говорил: на Грумант нас занесло?

– На Грумант, – согласился Алексей.

Все удивились: редко, когда Фёдор в разговор вступал. Но Фёдор этого не заметил. Он всё больше, что ни, делает, вниз смотрит, будто вокруг него и людей нет.

– В самое гиблое место, значит, нас занесло, – повторил Фёдор. – Не верите? Вот что я от верного человека слыхал. Давно это было, аглицкой земли король своими людьми заселить хотел Грумант. Морского зверя ему добывать. Большую награду за то обещал. Только никто своей волей тут селиться не хотел. И тогда аглицкие купцы удумали: у короля выпросили смертников, которых казнить было велено. Чтобы вместо казни их на Грумант на вечное поселение привести. А смертники поглядели, поглядели, да говорят: «Везите обратно. Пускай нас в родной земле казнят. Потому здесь, на Груманте, жизнь хуже лютой смерти».

Фёдор договорил и опять оглядел всех, даже усмехнулся чуть-чуть: вот, мол, в какое хорошее место мы попали. Радуйтесь! Но тотчас опять поскучнел, ссутулился и потянул с пола брошенную шкуру.

Зимовщики выслушали его молча и головы опустили. Жирник мигал, из-под двери неслышно крался лохматый белый иней, полз по стене вдоль притолоки. С моря послышался глухой гул, грохот: тишина кончилась, буйный поморник раскачал лёд на море, ломал припай.

Нарушил молчание Алексей: встал, поправил фитиль жирника, тот опять разгорелся весело, без дыма.

– Неладное ты к ночи вспоминаешь, Федя, – сказал он с укором. – Слаба, стало быть, душа у людей аглицкой земли, хоть и живут они при море. А я вот вам другое про наших людей расскажу.

Хотя жирник горел ярко, голова Алексея в тени казалась под самой крышей, но голос его, низкий, сильный, звучал спокойно, Ванюшка приободрился: страх Фёдорова рассказа отошёл от него.

Алексей опять опустился на чурбачок, где сидел, потянул к себе с нар нож и палку.

– Наши поморы Пафнутий Анкудинов да Иван Узкий с промысла раз шли на двух лодьях, вдоль Новой Земли, – начал он не спеша, точно сам себе рассказывал. – Ветер с берега лихую непогоду развёл, Анкудинов свою лодью в губу Подсобную повернул, а Иванова лодья из виду у него потерялась.

– Не беда, – сказал Анкудинов, – погода притишится, найдём Ивана.

Восемь дней в той губе они простояли, а на девятый пришёл северный ветер, и с ним пошёл Анкудинов искать лодью Ивана Узкого. Два дня вдоль берега шёл, ни в одну лахту[7] не заворачивал. Ивана не искал. А на третий день идёт мимо малой лахты и вдруг в неё заворачивает. «Тут, – говорит, – Иван нас, дожидается». И что ж вы думали? Стоит в той лахте Иванова лодья у берега. И на ней обед варят по приказу Иванову на тридцать человек. На обе лодьи. Иван с утра сказал: «Сегодня ждать нам Анкудинова, он идёт, нас искать торопится».

Алексей отложил палку и весело оглядел слушателей; а они и про шкуры забыли, на него уставились! Даже хмурый Фёдор глаз с него не сводит, а Ванюшка и рот открыл.

– Эй, ворона влетит, – толкнул его Степан. Ванюшка вздрогнул и обеими руками за рот схватился, чуть жирник не опрокинул.

– Тять, а дале? Откуда они-то знать могли? – взмолился Ванюшка.

Алексей расправил бороду, усмехнулся, стал рассказывать дальше.

– Обе команды за обед сели, еда им в горло не идёт, а спросить старших не смеют. Иван посмотрел на них, покачал головой и говорит весело:

– Кормщик Анкудинов, объясни им наше колдовство: откуда мы про встречу знали. Видишь – им и обед не впрок.

Анкудинов говорит:

– Чего ж объяснять? И так понятно. Первые четыре дня ветер восточный держал меня под берегом, а вас гнал открытым морем. И ещё четыре дня ветер русский был: меня опять же держал на месте, а ваша лодья справила ближе к берегу. А ещё два дня я вдоль берега шёл, а Иван впереди. И скорость его лодьи мне известна, и мысли знаю. Я и рассчитал, в какой час и в какую лахту он зайдёт и меня дожидаться станет.

Тут Анкудинов кончил и за обед принимается. А Иван кивает ему:

– Ладно ты всё рассказал. И я это знал, будто в одной лодье с тобой плыву. Потому и заказал сегодня на тебя, браток, обед готовить.

Алексей кончил, с мягкой укоризной посмотрел на Фёдора.

– Так-то, Федя, не аглицкие люди, а мы, поморы, своим морским званием, своим духом живём. Хоть и закинула нас злая непогода на Грумант, а мы не аглицкие висельники, духом не падём и родные берега увидим.

Сказал и опять за свою резьбу на палке взялся. И удивительное дело: всем показалось, что и жирник светлее загорелся. Потому, что в дымном его огоньке засветилась для них надежда, так незаметно зажжённая простым рассказом кормщика.

За этим рассказом пошли и другие. Пока Алексей свой численник готовил, а остальные – шкуры к шитью доводили, не заметили, как и день скоротали.

Работали, пока от дымного жирника глаза не заломило. Кормщик, как всегда, лёг после всех и после всех уснул. По простоте своей он не задумывался, какое большое дело делает, других людей поддерживает. Радовался только, что сумел молодых отвести от уныния. Жирник погасили, шкурами тепло закрылись и, успокоенные, крепко заснули. А за стенами избушки глухо гудело море, ворочались, трещали льдины припая. Шёл прилив – большая вода. Много раз сменится он малой водой и опять начнёт ворочать, ломать край припая, пока придёт к ним желанная свобода.

На утро, пока кормщик с Фёдором доводили последнее железо, Степан с Ванюшкой несколько раз ходили за олешками и возвращались не с пустыми руками. Степан смастерил для добычи санки, ловко связал их на скорую руку ремнями. Гвоздей железных на такое дело жалел: ведь каждый гвоздь на стрелу сгодится. Снега было ещё не так много, и ветер его словно прикатал, ходить можно без лыж, а под полозьями хватало.

Фёдор часть мяса повесил под самой крышей, где дым при топке завивался чёрными клубами. Довольный, сказал:

– Окорока прокоптятся знатно.

Сухожилья из оленьей спины он старательно вырезал на нитки, чтобы было чем зимнюю одежду шить, когда приготовят оленьи шкуры.

Степан ни одной пули зря не потерял: каждая своего олешка нашла. Но три последних заряда приберёг, покатал пули на ладони, вздохнул и обратно в мешочек опустил.

– Как знать, – сказал. – Мы все вместе рогатинами управимся и с ошкуем. А как я с Ванюшкой один куда пойду – всё надёжней пищаль прихватить.

Ванюшка губы надул обиженно: «Ишь ты: „один“, а я, стало быть, не в счёт?» Но на отца покосился, смолчал.

– На олешков я пули стратил зря, – пожалел Степан. – Они и пули-то не боялись, впритык допускали. А стрела без шуму летит, они вовсе прочь не побегут. Сколько стрел хватит – столько их и взять можно. Бить стрелой надо наверняка, не то раненый убежит и стрелу унесёт, этак железа не наберёшься. Непуганые они тут, потому человека не видали, пугать некому. Только большой труд это будет, оленя стрелой добыть. Самоядь[8] с детства тому учится. Добро, что мясом с ошкуя да с моих олешков запаслись. И песцового мяса хватит.

– Нам не так голод, как мороз да сырость в избе тяжела будет, – сказал Алексей. – Опять же травы салаты запасти надо, она и под снегом зелена. С ней от цинги отобьёмся: отвар пить будем.

– А ошкуй разве олешков не пугает? – спросил Ванюшка.

– Ошкуй на морского зверя охотник, нерпу либо лысуна караулит, – объяснил Степан.

Фёдора сердили беспрестанные вопросы Ванюшки. А Степану нравилось, как мальчик ловит каждое его слово и запоминает.

– Олешка ошкуй и скрадывать не станет, – продолжал он. – Разве тот сдурья сам ему в лапы вскочит. Вот им от ошкуя страху и нет. Нам теперь его больше остерегаться придётся: в сенях ошкуй живо учует олений дух. А ещё пуще, как Фёдор мясо жарит. От палёного сала ветерком ошкую за десять вёрст в нос ударит, он прибежит – не остановится.

– Я думаю, – вставил кормщик, – разумно ты, Степан, заряды приберёг, пока ещё рогатины не сготовлены. А тебе, Ванюшка, наказ строгий: в одиночку нипочём никуда не отбегай. Сколь тут ошкуев бродит, не знаем, а с тебя и одного хватит.


Не мало дней промучились кузнецы, пока изготовили всю железную снасть: заодно и на морского зверя выковали наконечники на кутела и за луки принялись.

Луки сделали из корня лиственницы, тугие, взрослому еле под силу натянуть сухожильную тетиву.

Ванюшка всплакнул втихомолку с досады, а Степанова лука натянуть не смог. Пришлось покориться: лук ему Степан изготовил малость послабее. Стрелы тоже сделали по луку – покороче.

Держаки на рогатины да на кутела Алексей с Фёдором выбирали и прилаживали. Стрелы готовить Степан никому не доверил: сам стругал, сам и железо насаживал. А Ванюшка себя не помнил от радости – Степан ему поручил гусиные перья в концы стрел, в расщеп вставлять. Дело это хитрое: если стрела от стрелы чуть розниться будет – на меткость не надейся.

Ванюшка немало потрудился, пока гусиные перья искал. По острову их много гуси оставили. Они летом на Груманте жили, детей выводили, а к осени перед отлётом линяли, перо старое скинули. Но теперь земля почти везде снегом прикрыта, поди их набери. Однако он набрал и по размеру распределил.

Первые две готовые стрелы Ванюшка долго в руках держал: на Степана покосится, отвернётся: «Ну-ка, скажет, не годишься ты в подручные, тогда что?» Так думал, а сам стрелы то схватит, то опять на нары себе за спину сунет.

Степан все проделки приметил, да как засмеётся:

– Что, – говорит, – купец, своему товару цену никак не сложишь? Продешевить боишься? А ну, показывай!

Степан за стрелы взялся, испробовал, крепко ли перья сидят, одну к другой приложил, да как крикнет:

– Дядя Алексей, до чего ж у мальца руки к тонкому делу способны! Сёстры родные, а не стрелы. Право!

Ванюшка зарумянился, но не удержался, искоса посмотрел на свои руки.

– Тебе только в пальцы силы набрать, – продолжал Степан. Песца ты и сейчас свалишь, чай, а на оленя стреле твоей силы не хватает. Не ленись, сколь мочи в пальцах тетиву тяни, в доску меть, что я тебе поставил.

И Ванюшка старался изо всех сил, хотя ночью иной раз плакал от боли в распухших поцарапанных пальцах. Отец это слышал, но виду не подавал: «Настоящий груманлан будет с мальца», – думал. И тяжко вздыхал…

Каждый день, если только позволяла погода, начинался стрельбой из лука.

– Командуй ты, Степан, – предложил кормщик. – Вижу, ты к этому делу способнее.

Затейник Степан недалеко от избушки смастерил из досок оленя. А Ванюшка ему рога из еловых корней пристроил. Олень получился на славу. Стреляли тупыми стрелами, чтобы жала понапрасну не портить. На левую руку Степан каждому щиток устроил, костяной, привязанный ремешками, чтобы тетива, как отскочит после выстрела, руки не поранила.

Фёдор стрелял неохотно, говорил:

– Моя снасть – кутело да рогатина. Где надо не промахнусь, хоть и на ошкуя. А это птичье дело не по мне.

Алексей из лука метился добросовестно, как всё делал, но тоже меткости большой не показывал.

– Правильно, мы с Фёдором оба до рогатины аль до кутела больше привычны, – соглашался он.

Зато Ванюшку от лука было не оторвать: пальцы тетивой поранены, а стрелы день ото дня всё ближе к сердцу деревянного оленя бьют. Скоро в меткости почти со Степаном сравнялся. Но оленя живого пока бить не пробовал: Степан не дозволял.

– Зверю зря мученье делать не положено, – говорил он. – Твоя стрела не убьёт сразу, олешек унесёт её, стрела пропадёт – и ему не житьё. Песцов добывай, пока на мясо сгодятся и к жилью меньше лезть будут, досаждать.

От песцов, и правда, отбоя не было: до того осмелели, что норовили в избу забежать. Шкурка их пока была не ценная, зато годилось свежее мясо. А шкурками для тепла пол в избе покрывали.

Охота на оленей с луком давалась не легко и Степану. Хоть не пуганый, а чуткий зверь. Долгие часы проводил он в засаде, караулил, пока олени поближе подойдут. Ванюшка ему в этом помогал: обойдёт стадо, с другой стороны и потихоньку гонит его на Степана. Дело трудное: надо тревожить помалу, чтобы олени не побежали, а двигались потихоньку, вроде как своей волей. И не переставали пастись, снег копытами разгребать. Тут, когда олень остановится, Степану его, стоячего, легче было наметить. Зато песцов добывали легко. Видно было, что о мясе зимой беспокоиться не придётся. Досаждали больше дым да сырость, что ползла из всех углов, мешала за ночь просушить одежду и обувь. А дни становились всё короче, и мороз нажимал крепче: кончалась короткая суровая осень, подходила страшная долгая зимняя ночь!

## Глава 4. БОЙ ВЕЛИКАНОВ

Солнце поднялось не торопясь, как ему в это время полагалось, и медленно, словно не хватало сил, поплыло над горизонтом.

Груда оленьих шкур на нарах шевельнулась, с края высунулась пара ног в тёплых меховых чулках, снова спряталась, показалась разлохмаченная голова, заспанное лицо Фёдора. Вылезать из тепла ему не хотелось. Но кусок жирной жареной медвежатины так приснился живо, что он проснулся и почувствовал: даже на мягкой медвежьей шкуре не улежит. Видно, недаром стряпня в зимовке пала на его долю.

Фёдор встал, растопил печурку. Дрова за ночь подсохнуть как следует не успели, едкий дым наполнил избу. Фёдор чихнул, отодвинул доску оконца и отворил дверь в сени, а оттуда – на улицу. Дым клубами устремился наружу. На нарах тотчас откликнулись дружным кашлем. Оленьи шкуры полетели на пол, и кормщик оказался на ногах: в одной руке топор, другой подхватил рогатину, прислонённую к стене.

– Фёдор! – окликнул он строго, – тебе, стало быть, первая ночь не в науку пошла? Как нас ошкуй поздравил, запамятовал? Говорено тебе: поутру вперёд сготовиться надо всем, тогда уж двери отворять. Неведомо, кто там за дверью схоронился.

Фёдор вздрогнул и от этого рассердился. Борода у него и так чуть не от самых глаз растёт, а тут словно больше взлохматилась, лицо закрыла.

– Небось, первый я за работу взялся, – огрызнулся он и так сунул в печку толстую корягу, что целый клуб дыма вылетел ему прямо в лицо. – Заспались, вам петуха не хватает, – договорил он сквозь кашель и присел на пол, где дыму меньше.

Кормщику тоже пришлось поспешно нагнуться.

– А тебе и петуха не требуется, голодное брюхо знать даёт: пора медвежатину жарить, – отозвался из угла задорный голос Степана. Но он хоть и смеялся, а сам вскочил, зорко глянув в дверь, рукой проверил, тут ли, на нарах, рогатина. Его короткая курчавая бородка тоже растрепалась от сна, но от этого он только ещё больше стал похож на мальчика, которому бороду приклеили в шутку.

– Ну, ошкуй, на наше счастье, сам заспался, – договорил Степан. – А ты чего нынче во сне видал? – потянул он за ухо Ванюшку.

Ванюшка уже проснулся, лёжа тёр кулаками заспанные глаза. В ответ досадно мотнул головой, ответил уклончиво:

– Так чего-то. – И тяжело вздохнул. Скажи, пожалуй, что мать приснилась, волосы гладила, колобок дала горячий. Ух! До чего же вкусный колобок, на рыбьей жире пряженый! А скажи – от Стёпки проходу не будет. «Мал ты ещё, скажет, не зуёк, а зуёныш». Ишь ведь как удумает.

Ванюшка сам это придумал, но тут же уверился, что Степан именно так и скажет, и поэтому обиделся. Правда, Степан не со зла, смеётся по-хорошему, не то что Фёдор. Тот и не скажет, взглянет только да отвернётся, а на душе враз неладно станет. Ну, всё равно, про сон говорить и Степану не хочется. Ванюшка вздохнул, собрал с пола свалившиеся оленьи шкуры, присев на краешек нар, обулся, полушубок натянул. На ночь они только разувались, да шубы снимали; как ни топи, а мороз всегда найдёт щёлочку в зимовье пробраться, спящий острым зубом царапнуть.

Между тем как дым ни упирался, а морозный воздух выгнал-таки его из избушки. Дверь закрыли. Чистый холодный воздух постепенно согрелся над грудой раскалённых на очаге угольев. Фёдор проворно прикрыл их железным листом, и на листе зашипели на разные голоса жирные куски медвежатины.

– Добро, – довольно проговорил Алексей, положи на нары топор и рогатину. – Посчастливило тебе это железо найти. Чистое мясо теперь есть будем, без угольев.

– На берегу, от бревна отодрал, – отозвался Фёдор, хмурое его лицо немного прояснилось от похвалы. – Я что оно там надобно было, не ведаю, а нам сгодилось, – важно добавил он.

Запах жареного мяса не дым, его выгонять не требовалось, даже приятно дразнил аппетит:

– Ужо в котелке морскую воду выпарю, соли соберу, – раздобрев, пообещал Фёдор.

– Пока и без соли обойдёмся, было бы мясо, – ответил Алексей и, вытерев нож, вложил его в ножны и встал. – Кончайте, ребята, путь нам не близкий, а день короткий, – договорил он. – Сапоги-то хорошо ли посохли? Глядите, ноги первое дело беречь надо.

Собрались быстро. Ванюшка прежде всех. Торопить старших не смел, но горел от нетерпения так, что даже отец заметил:

– Щёки-то у тебя, Ванюшка, как румяные яблоки. – И ласково провёл рукой по густым волосам. – Зарос ты, скоро, как девке, косы заплетать придётся. Ужо сам тебе их прикорочу.

Ванюшка от нечастой отцовской ласки разрумянился ещё больше. Странно было видеть его детское лицо с пушистыми ресницами в этой дикой убогой хижине на краю света.

Фёдор, как всегда, никак не мог сразу удобно намотать на ногу портянку. Отец не торопил: ноги сбить – вся охота пропадёт. Сам будто и не спешил, а всё успел. Ванюшка на него залюбовался: стоит как дуб, двери за ним не видно. Борода по грудь, а не трёпаная, как у Фёдора, аж светится. И не крикнет никогда, а все его слушаются. Да как его не послушаешься?

Ванюшка так занялся своими мыслями об отце, что на минуту чуть моржей не забыл. Но тут же спохватился: «Ой, да когда же Фёдор свои портянки уладит! Моржи ждать не станут, соберутся в тёплые воды плыть. Степан говорит – на берегу их – глазом не охватить. Передохнут – и только их и видели. А он, Ванюшка, и вправду живого моржа ещё не видел, какой он. Первый раз вот отец в море взял и вот… Но на этот раз грустные мысли в голове не держались.

Из избушки вышли с оглядкой: ошкуй дух жареного сала за версту чует, не притаился бы за углом.

Шли по-охотничьи, гуськом; Степан впереди, Ванюшка за ним, старался ступать след в след, приговаривал тихонько про себя: «Ишь, ноги-то долги, размахался – не доступить». Но и сам шагал широко, старался изо всех сил. В промятый след ступать легче, хоть снег ещё и не глубокий.

Отец шёл за Ванюшкой. Молод Степан, а в охоте на берегу Алексей ему первое место уступал: тропу лучше выбрать, зверя выследить, в злую пургу с пути не сбиться, в том со Степаном никто равняться не мог.

Степан шёл легко, чуть вразвалку, будто и не торопился, а поспеть за ним трудно. Ванюшка немного прошёл, а уж жарко стало, и расстегнул бы ворот, да отец не велит: простынешь, говорит, и враз трясовица хватит.

Ещё в жар бросало оттого, что впервые на настоящую охоту шёл, не за кем-нибудь – за моржами. Кутел? своему новому покоя не давал, с плеча на плечо перекидывал. Вздумал на ходу прикинуть – как оно моржу в загривок попадёт, да чуть Степану на спине полушубок не пропорол. Отец сзади ему легонько по шее стукнул:

– Ты на дело пошёл аль на баловство? Гляди, назад тебя заверну, сиди, избу стереги.

Ванюшка надулся, покосился с опаской – Фёдор не приметил ли? Отец скажет, да и отстанет, а Фёдор как прицепится, всю дорогу зудеть будет. На счастье, Фёдор ничего не приметил, шёл, как всегда, ссутулясь, глаз от земли не подымал, про себя только что-то тихо поговаривал недовольно.

«С чего он такой? – удивлялся Ванюшка. – И кутело у него самое лучшее, отец ему сам отковал да приладил! Мне бы такое, я бы…»

Но тут Ванюшке перед самим собой стало неловко. Ему отец ведь тоже кутело отковал на славу. В медвежьем жире закалено, а уж вострое – махнуть бы сейчас, да нет, отец рассердится и впрямь домой погонит. У него слово твёрдое.

Ванюшка вздохнул, сняв рукавицу, осторожно потрогал жало кутела. Эх, и вострое! Палка вот только короче Степановой. А всё одно, замахнуться – хорошо зверя достать можно.

Степан остановился.

– Стороной возьмём, – сказал он. – Ошкуй тут тропу проложил. По ней и пойдём.

От удивления Ванюшкины голубые глаза стали совсем круглыми.

– На что нам ошкуева тропа? – спросил он. – Ошкуй сметливый, – пояснил Степан, – тропу выбирает с толком, где трещина снегом присыпана – приметит и обойдёт. Зато человеку идти за ним без опаски можно.

– Без опаски? Как бы не так, – проворчал Фёдор. – А может, он шёл, шёл да и затаился где, нас поджидает, коли сметливый.

Ванюшка вздрогнул, невольно задержал шаг, поближе к отцу. Но Степан только усмехнулся.

– У ошкуя своя смётка, а у нас толк в голове, – сказал он. – Я как на промысел иду, толку-то полны карманы натóлканы.

По медвежьей тропе, и правда, идти стало легче: тяжёлые лапы снег примяли, да ещё дорожка обходила все неудобные места. Ванюшка это почувствовал, остыл и задышал ровнее.

Скоро Степан опять остановился: медвежья тропа круто заворачивала налево, к морю.

– Здесь, – проговорил он негромко, – сейчас до обрыва дойдём, а под обрывом отмель, там, чай, и залежка. Рёв-то и отсюда слыхать.

Прислушались. Со стороны моря доносился страшный гул, то утихал, то нарастал, точно морской прибой. «Хрюкают? – подумал Ванюшка. – Нет, мычат, лают. Ой, да что это? Никак звон колокольный?» Ванюшка схватил Степана за рукав.

– Звонят, слышишь? – сказал он дрожащим голосом.

– Дурной ты, – ответил Степан, – где тут колоколу быть? То они под водой голос подают, которые на берег ещё не вылезли. А мычат да хрюкают на берегу. Не близко они. Их и за версту слышно. Боязно тебе, что ли?

Ванюшка вспыхнул.

– Не боязно, – ответил сердито и отвернулся.

– Лихоманка охотницкая забирает, – усмехнулся Алексей. – Привыкнешь, однако к морю подаваться надо.

Хрюканье, лай всё слышнее. Вдруг Степан остановился так резко, что Ванюшка не удержался, ткнулся ему головой в спину.

Тропа привела их к высокому обрыву и кончалась у глубокой узкой расселины. Обрыв крутым откосом падал к низкой и ровной полосе берега у самой воды. По расселине можно было спуститься на берег.

Ванюшка заглянул вниз и, попятившись, прижался к отцу, замер. На берегу не было пустого места, сплошной слой бурых тел покрывал его. Тела эти шевелились: одни уползали и с шумом и плеском скатывались в воду, другие выбирались из воды, цепляясь огромными бивнями за землю, а то и за лежащих моржей. Где не было свободного места – укладывались прямо на лежащих, вторым слоем. Не все спящие на это соглашались: иные с рёвом поворачивались, били нахалов бивнями. Те не оставались в долгу, начиналась драка, но часто тут же и кончалась: драчуны вдруг засыпали и храпели так, что дрожал воздух.

– Тúнки-то, тúнки[9] – сколь велики, – прошептал Ванюшка. – Гляди, лежит, а голова на бок свёрнута, тинки не пускают ей прямо лечь. А дух от них, аж дышать нечем.

– Тут ещё ветерок повевает, – усмехнулся отец. – Ты бы вниз слез – там вовсе худо от ихнего духа станет.

– А мы слезать будем? – голос Ванюшки дрогнул.

– А то, может, морж сам к тебе наверх пожалует? – поддразнил Степан. – Скажет: «Вот он я, коли меня кутелом». Не придумаю я только – с чего ошкуева тропа до самой расселины дошла? Вниз ему спускаться зачем? Ошкуй не глуп, к моржу ему соваться незачем. Ему нерпа аль лахтак[10] годится.

Но тут Алексей одной рукой схватил за плечо Ванюшку, другой Степана, и тот, как ни был крепок, а под этой рукой согнулся.

– Хоронись, – тихо проговорил кормщик. – Ошкуй-то и впрямь за моржатиной собрался.

От того места, где они стояли, узкая расселина спускалась к прибрежью. Немного в стороне от других, около самого выхода из расселины, растянулся огромный морж. Он только что перевалился на спину и лежал бесформенной глыбой, раскинув ласты. Изогнутые жёлтые бивни его, чуть не в руку толщиной, торчали кверху, как два кола. Грудь мерно вздымалась, наверно, он храпел во сне, или похрюкивал, но в общем шуме и рёве этого было не расслышать.

Степан быстро пригнулся за большим валуном и потянул за собой Ванюшку. Остальные затаились рядом. Вот оно что! Внизу в расселине, из-под нависшего камня, как из-под крыши, выдвинулась белая узкая голова, блеснули чёрные глаза. Движение медведя было почти незаметно: распластавшись по земле из расселины ползла на берег огромная белая туша. Замерла, медленно подтянула задние лапы, выгнула спину, готовясь к прыжку…

Морж вдруг поднял голову и неуклюже завозился, стараясь опять перевернуться на брюхо. В то же мгновение белая туша с невероятной лёгкостью мелькнула в воздухе и упала на бурую, раздирая её когтями и клыками.

Рёв, рычанье схватившихся в смертной схватке великанов донеслись до слуха поражённых людей, но тотчас утонули в общем рёве всполошённой залежки. Весь берег пришёл в движение. С рёвом, от которого Ванюшка невольно схватился за уши, моржи устремились к воде. Огромные туши толкались, горбили тяжёлые спины, неуклюжими прыжками переваливались друг через друга, бивнями пробивая себе дорогу в куче таких же неуклюжих, ослеплённых страхом тел. Плюхаясь в воду, они сразу в неё погружались. Море кипело. Мокрые бурые головы то и дело поднимались над водой, таращили круглые глаза на то, что делалось на берегу, и со вздохом, мычаньем и рёвом снова уходили под воду.

А на берегу продолжался бой великанов. Старый морж успел-таки повернуться, и медведь упал ему на спину. С невероятной силой он подогнул под себя ласты и тяжело подпрыгнул, таща на себе страшного всадника, а тот, не разжимая челюстей, лапами рвал ему шею и бока. Прыжок, ещё прыжок, но на третий уже не осталось сил. Тогда старый морж повалился на бок, пытаясь придавить безжалостного врага. Ему почти удалось это. Но медведь изловчился, вырвал придавленную лапу и размахнулся, чтобы нанести ею удар по голове моржа.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Выделанный из оленьей кожи – ровдуги.

2

Мальчик, которого берут в плаванье, чтобы приучить к морскому делу.

3

Белый медведь.

4

Ловушка на песцов, но не на медведей. Здесь шутка Степана.

5

Копья для охоты на морского зверя: тюленей, моржей.

6

Самка оленя.

7

Небольшой залив.

8

Народность, теперь ненцы.

9

Бивни моржа.

10

Крупный тюлень, морской заяц.