Фредерик Пол
Анналы Хичи

1. НА СМОРЩЕННОЙ СКАЛЕ

Не так-то легко начинать. Я обдумал множество вариантов начала. Например, такой остроумный:

Вы обо мне не знаете, если не читали книги мистера Фреда Пола.

В основном он рассказывает верно. Кое-что исказил, но в главном все так и было.

Но мой друг информационная программа Альберт Эйнштейн утверждает, что литературные ассоциации мне не под силу, так что от гамбита типа Гекльберри Финн придется отказаться. И я решил начать с выражения обжигающего, опустошающего душу космического страха, который всегда (как также напоминает мне Альберт) служит частью моих обычных разговоров:

Быть бессмертным и в то же время мертвым, всеведущим и почти всемогущим и в то же время не более реальным, чем фосфорический блеск на экране – вот как я существую. Когда меня спрашивают, что я делаю со своим временем (так много времени? так много втиснуто его в каждую секунду, и такая бесконечность секунд), я даю честный ответ. Я говорю, что учусь, играю, составляю планы, работаю. И все это правда. Я делаю все это. Но во время этого и между этими занятиями я делаю кое-что еще. Я испытываю боль.

Или могу начать с описания обычного дня. Как делают в интервью по ПВ: «Правдивое описание одного дня прославленного Робинетта Броадхеда, финансового магната, обладающего огромным политическим влиянием, создающего и меняющего события на всех мириадах миров». Может, со включением рассказа о том, как я веду дела… например, провожу совещание с шишками из Звездного Управления Быстрого реагирования или, еще лучше, заседание совета в Институте Робинетта Броадхеда для исследований за пределами Солнечной системы:

Я под звуки аплодисментов вышел на подиум. Улыбаясь, поднял руки, прекращая аплодисменты. «Леди и джентльмены, – сказал я, – благодарю вас всех за то, что вы нашли возможность выделить время в вашем насыщенном расписании и присоединиться к нам. Вы знаменитые астрофизики и космологи, известные теоретики и Нобелевские лауреаты. Добро пожаловать в наш Институт. Объявляю заседание совета, посвященное тонкой структуре материи, открытым».

Я, конечно, говорю все это, вернее, посылаю двойника, и он это говорит. Приходится. От меня этого ждут. Я не ученый, но через свой Институт предоставляю деньги, которыми оплачиваются счета для развития науки. И поэтому все хотят видеть меня на открытии заседаний. А потом хотят, чтобы я ушел и они смогли начать работу. Что я и делаю.

Ну, никак не мог я решить, как начать, и потому не стал использовать эти зачины. Впрочем, все они достаточно характерны. Я это признаю. Иногда я излишне умен и остроумен. Иногда, может быть, даже слишком часто, меня отягощает внутренняя боль, которая как будто никогда не уходит. Частенько я излишне помпезен; но все же, честно, в самом важном я действую очень эффективно.

Итак, начну я с приема на Сморщенной Скале. Прошу потерпеть вместе со мной. Вам придется терпеть совсем немного, а мне все равно нужно это сделать.

На хороший прием я готов отправиться куда угодно. А почему бы и нет? Мне это нетрудно, а хорошие приемы случаются нечасто. Сюда я даже прилетел в своем космическом корабле; это тоже нетрудно и не мешало мне одновременно заниматься восемнадцатью или двадцатью другими вещами.

Еще до прибытия я почувствовал приятное ощущение предстоящего приема, потому что старый астероид приукрасили по такому случаю. Сама по себе Сморщенная Скала нисколько не интересна. Это черный камень длиной в десять километров, с синими пятнами. Похоже на грушу, поклеванную птицами. Разумеется, эти углубления – не клевки птиц. Посадочные гнезда для таких кораблей, как мой. А по случаю приема Скала украшена большой сверкающей звездной надписью:

Наша Галактика

Первые сто лет самые трудные.

Надпись вращается вокруг скалы как пояс из дрессированных светлячков. Первая часть – не дипломатично. Вторая – неправда. Но смотреть приятно.

Я так и сказал своей дорогой портативной жене, она в ответ хмыкнула, удобно усаживаясь у меня на коленях.

– Как ярко. Настоящий огонь! Могли бы использовать голограммы.

– Эсси, – сказал я, поворачивая голову, чтобы укусить ее за ухо, – у тебя душа кибернетика.

– Хо! – ответила она, поворачиваясь, чтобы укусить меня – только она укусила гораздо сильнее, – я сама кибернетическая душа, и ты тоже, Робин, и, пожалуйста, управляй кораблем, а не дурачься.

Естественно, это шутка. Мы находились точно на курсе и опускались в док с болезненной медлительностью материальных тел; у меня еще оставались сотни миллисекунд, прежде чем дать «Истинной любви» последний импульс. Поэтому я поцеловал Эсси…

Ну, на самом деле не поцеловал, но оставим так, ладно?

…и она ответила:

– Большой шум подняли вокруг этого, ты согласен?

– Большой шум, – сказал я и поцеловал ее чуть сильнее, и так как у нас была еще масса времени, она поцеловала меня в ответ.

Мы провели долгую четверть секунды, пока «Истинная любовь» проходила через неощутимый блеск надписи, провели приятно и роскошно, как только можно пожелать. Мы занимались любовью.

Так как я более не «реален» (моя Эсси тоже), так как мы оба больше не «плоть», кто-нибудь может спросить: «Как вы это делаете?» У меня есть ответ на этот вопрос. Ответ таков: «Прекрасно». И еще «роскошно», «великолепно», а прежде всего – «быстро». Я не хочу сказать, что мы торопимся. Просто нам на это не требуется много времени; и вот после того как мы доставили друг другу удовольствие, и немного повалялись, и даже вместе вымылись под душем (абсолютно ненужный ритуал, как и большинство наших ритуалов, но нам нравится), у нас еще оставалось от этой четверти секунды достаточно времени, чтобы рассмотреть другие посадочные гнезда на Скале.

Нас ожидает интересное общество. Я заметил большой корабль, построенный еще хичи, такой мы бы в старину назвали «двадцатиместным», если бы знали, что они существуют. Но мы не просто глазели. Мы ведь сложные программы, использующие все возможности времени. Поэтому я поддерживал контакт с Альбертом, проверял, нет ли новых сообщений из центра, убеждался, что ничего не поступило с Колеса, и удовлетворял еще с десяток своих интересов и запросов; а Эсси тем временем занималась своими делами. Так что когда наше кольцо-замок соединилось с кольцом углубления, на самом деле посадочного гнезда астероида, мы оба были в хорошем настроении и готовы к приему.

Одно из (многих) преимуществ моей дорогой Эсси и меня самого в том, что нам не нужно отстегивать ремни безопасности, проверять швы и открывать люки. Ничего подобного нам не нужно делать. И не нужно перемещать наши информационные веера. Они остаются, а мы по электрическим цепям того места, где находимся, проходим, куда нам нужно. (Обычно мы передвигаемся в «Истинной любви», там и подключаемся). Если нам нужно куда-нибудь подальше, мы используем радио, но тут начинает сказываться утомительная разница во времени прохождения сигнала.

Итак, мы причалили. Включились в систему Сморщенной Скалы. Мы на месте.

Если точнее, мы находились на уровне Танго, отсек номер сорок с чем-то усталого старого астероида, и были мы далеко не одни. Прием начался. Было тесно. Нас встречали десятки людей – подобно нам, они надели специальные шляпы для приема, держали выпивку, пели, смеялись (Мы увидели даже несколько человек во плоти, но они еще много миллисекунд не увидят, что мы прибыли).

– Джейн! – крикнул я, обнимая ее.

– Сергей, голубчик! – воскликнула Эсси, обнимая другого; и тут же, в тот момент, как мы начали обмениваться приветствиями, обниматься и были счастливы, отвратительный голос выпалил:

– Эй, Броадхед!

Я узнал этот голос.

Я даже знал, что будет дальше. Какие дурные манеры! Блеск, сверкание, хлопок – и вот передо мной генерал Хулио Кассата, смотрит на меня с (едва) скрытым презрением военного к штатскому, сидит за большим пустым столом, которого мгновение назад не было.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал он.

Я ответил:

– О, дерьмо!

Я не люблю генерала Хулио Кассату. И никогда не любил, хотя жизнь все время сводила нас.

Не потому, что я этого хотел. Кассата – это всегда дурные новости. Он не любит, когда штатские (подобные мне) вмешиваются в то, что он называет «военными делами», и он никогда не любил записанных машиной. Кассата не только солдат, он по-прежнему плоть.

Но в данном случае он не был плотью. Передо мной двойник.

Это само по себе интересно, потому что плотские люди с большим трудом соглашаются на двойников.

Я продолжал бы размышлять над этим странным фактом, но оказался слишком занят, думая о том, что мне не нравится в Кассате. У него ужасные манеры. Он только что это продемонстрировал. В гигабитном пространстве, где обитаем мы, записанные машиной, есть свой этикет. Вежливые записанные машиной люди не набрасываются друг на друга без предупреждения. Желая поговорить с вами, они обращаются вежливо. Может, даже «стучат» в «дверь» «снаружи» и вежливо ждут, пока вы скажете «Войдите». И они никогда не вмешиваются в окружение других. Такое поведение Эсси называет некультурным, имея в виду, что они дурно пахнут. Но именно так поступил Хулио Кассата: он не просто вторгся в физическое пространство, он проник и в имитацию в гигабитном пространстве, в котором мы обитаем. И вот он со своим столом, и со своими медалями, и со своей сигарой; и все это ужасно грубо.

Конечно, я мог бы уничтожить все это и вернуть свое окружение. Упрямцы так и поступают. Как два секретаря, которые спорят, чей босс первым воспользуется ПВ-фоном. Но я решил так не делать. Не потому что у меня какие-то предрассудки по поводу грубого отношения к грубым людям. Нет, тут кое-что другое.

Я, наконец, преодолел удивление из-за того, что реальный, плотский Кассата сделал себе машинного двойника.

Передо мной машинная имитация в гигабитном пространстве, точно так же как моя возлюбленная портативная Эсси – двойник моей так же возлюбленной (но сегодня возлюбленной только во вторую очередь) реальной Эсси. Реальный Кассата-оригинал сейчас, несомненно, жует сигару в нескольких сотнях тысяч километров отсюда, на спутнике ЗУБов.

И когда я все это обдумал, мне даже стало жаль двойника. И потому я сдержал все слова, которые возникли сами собой. И только сказал:

– Какого дьявола вам от меня нужно?

Грубый ответ, но и со мной обошлись грубо. Он чуть пригасил свой стальной взгляд. Даже улыбнулся… я думаю, он решил быть дружелюбным. Глаза его скользнули с моего лица на лицо Эсси, которая появилась в окружении Кассаты, чтобы выяснить, что происходит, и он сказал тоном, который, наверно, считает легким:

– Ну, ну, миссис Броадхед, разве так должны разговаривать старые друзья?

– Да, старые друзья так не разговаривают, – небрежно ответила она.

Я настаивал:

– Что вы здесь делаете, Кассата?

– Я пришел на прием. – Он улыбнулся – масляной улыбкой, фальшивой улыбкой: если подумать, ему нечему улыбаться. – Когда мы явились с маневров, большинство бывших старателей получили отпуск для этой встречи. Я подъехал с ними. То есть я хочу сказать, – объяснил он, как будто нам с Эсси нужно было его объяснение, – что сделал себе двойника и отправил его сюда на корабле.

– Маневры! – фыркнула Эсси. – Против кого маневры? Когда придет Враг, вы собираетесь вытащить шестизарядные пушки и продырявить борта его кораблей дырами, как в швейцарском сыре, блам-блам-блам?

– У нас сегодня на кораблях есть кое-что получше шестизарядных пистолетов, миссис Броадхед, – добродушно ответил Кассата; но с меня хватит этой болтовни ни о чем.

Я снова спросил:

– Что вам нужно?

Кассата перестал улыбаться и вернулся к своему естественному отвратительному выражению лица.

– Ничего, – ответил он. – Говоря «ничего», я имею в виду, что вас здесь не должно быть, Броадхед. – Он больше даже не пытался казаться добродушным.

Я сдержался.

– Не собираюсь уходить.

– Врете! Вы уже ушли в свой проклятый Институт! Приводите в действие свои исследовательские корабли. Один в Нью-Джерси, другой в Де Мойне. Один занимается подписями Убийц, другой – начальными стадиями космологии.

Поскольку все это соответствовало действительности, я только сказал:

– Институт Броадхеда занимается этими проблемами. Таков наш устав. Для этого мы основаны и именно поэтому ЗУБы предоставили мне статус, позволяющий участвовать в работе планового комитета.

– Ну, старина, – счастливо ответил Кассата, – вы опять ошибаетесь. У вас нет права. У вас есть привилегия. Иногда. А привилегия – это не право, и я вас предупреждаю, чтобы вы на нее не очень рассчитывали. Мы не хотим, чтобы вы путались у нас под ногами.

Иногда я таких парней по-настоящему ненавижу.

– Послушайте, Кассата, – начал я, но Эсси остановила меня, прежде чем я набрал скорость.

– Мальчики, мальчики! Нельзя ли заняться этим в другое время? Мы ведь пришли на прием, а не на драку.

Кассата колебался, но выглядел воинственно. Но вот он медленно и задумчиво кивнул.

– Неплохая мысль, миссис Броадхед, – сказал он. – Можно и подождать немного: в конце концов мне докладывать еще только через пять или шесть плотских часов. – И повернулся ко мне. – Не оставляйте Скалу, – приказал он. И исчез.

Мы с Эсси переглянулись.

– Некультурный, – сказала она, сморщив нос, словно все еще ощущая запах его сигары.

Я произнес нечто гораздо более грубое, и Эсси обняла меня за плечи.

– Робин? Он свинья, этот человек. Забудь о нем, ладно? И не позволяй ему делать тебя глупым и кислым снова.

– Ни в коем случае, – храбро ответил я. – Сейчас время приема! Пошли в Голубой Ад!

Отличный получился прием.

Я не очень серьезно воспринял Эсси, когда она сказала, что вокруг него слишком большой шум. Я знал, что она говорит несерьезно. Эсси сама не была старателем, но все знают, чему посвящен этот прием.

Он отмечал не больше не меньше как столетие открытия астероида Врата, и если в истории человечества и случались более значительные события, я таких не знаю.

Сморщенная Скала избрана местом приема по случаю столетней годовщины по двум причинам. Первая – астероид был преобразован в дом для престарелых. Это отличное место для заботы о гериатрических пациентах. Когда лечение атеросклероза обостряет остеопороз, а использование противовоспалительных фатов приводит к синдромам Менье или Альцхеймера, не найти лучшего места, чем Сморщенная Скала. Здесь старым сердцам не нужно напрягаться. Старые конечности не должны удерживать сотню килограммов мяса и костей в вертикальном положении. Максимальное тяготение здесь не превышает одного процента земного. Трясущиеся старики могут здесь ходить и бегать, могут даже кувыркаться «колесом», если захотят. Неуверенные медлительные рефлексы не поставят их перед несущимся автомобилем: тут нет никаких автомобилей. О, старики, конечно, могут умереть. Но и это не смертельно, потому что на Сморщенной Скале лучшие во Вселенной (и наиболее часто используемые) установки для записи личности. Когда древнее плотское туловище уже не поддается восстановлению, старик передает себя в руки работников «Здесь и После», и в следующее мгновение видит мир необыкновенно острым зрением, слышит самые слабые звуки, ничего не забывает и быстро учится. Он буквально родился заново – только без грязи и отвратительных подробностей первого рождения. Жизнь – может, мне следовало взять это слово в кавычки – «жизнь» разума, записанного машиной, совсем не такая, как жизнь в плотском теле. Но она не плохая. В некоторых отношениях она гораздо лучше.

Так я говорю, а я-то уж знаю.

Вам никогда не увидеть более счастливую толпу записанных машиной граждан, чем те, что живут на Сморщенной Скале. Это и на самом деле скала. Комковатый старый астероид, нескольких километров в диаметре, подобный остальным астероидам, которые летят в пространстве между Марсом и Юпитером и в некоторых других местах. Ну, не совсем подобный. Этот астероид прорезан туннелями от поверхности до поверхности. И не люди прорыли эти туннели. Мы таким и нашли этот астероид; и в этом заключается вторая причина, почему он послужил лучшим местом для празднования столетней годовщины первого межзвездного полета человека.

Видите ли. Сморщенная Скала – необычный астероид, он уникален. Первоначально он огибал Солнце по орбите, перпендикулярной к эклиптике. Но это в нем как раз наименее необычно. А уникальное его свойство в том, что на нем обнаружили сотни древних космических кораблей хичи. Не один или два, а много – девятьсот двадцать четыре, если быть точным! И корабли эти действовали. Ну, вернее, большая часть из них действовала, особенно если вам было все равно, куда лететь. Сначала мы не знали, куда они полетят. Мы садились в корабль, стартовали, откидывались, ждали и молились.

И иногда нам везло.

Чаще мы умирали. На прием собрались те из нас, кому повезло.

Но каждый успешный полет на корабле хичи чему-то учил нас, и постепенно мы смогли лететь в любое место Галактики, и при этом сохранялась определенная уверенность, что мы останемся живы. Мы даже в некоторых отношениях усовершенствовали технологию хичи. Они поднимались с поверхности на низкую орбиту с помощью ракет, мы использовали петлю Лофстрома. А потом для исследовательских программ в космосе астероид оказался совершенно не нужен.

И его переместили на околоземную орбиту.

Вначале его собирались превратить в музей. Потом решили сделать домом для тех, кто пережил полеты в кораблях хичи. Тогда-то его и стали называть Сморщенной Скалой. А вначале его название было Врата.

Теперь перед нами возникает очередная коммуникационная проблема. Как мне объяснить, чем мы занялись с Эсси?

Легче всего сказать, что мы веселились на приеме.

Ну, мы это, конечно, делали. Ведь для того и существуют приемы. Мы в своем бестелесном обличий переходили от одной группы к другой, здоровались, обнимались с бестелесными друзьями, обменивались с ними репликами. Не все наши друзья на Скале бестелесные, но плотские люди нас накале интересовали. (Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто мы не любим своих плотских друзей. Они так же дороги нам, как и записанные машинами, но, Боже, как они утомительно медлительны).

Так что следующие несколько десятков тысяч миллисекунд следовали бесконечные:

– О, Робин, ты только посмотри, какой молодой сделала себя Джейни Джи-Ксинг!

И:

– Помнишь, как воняло в этом месте?

Так продолжалось довольно долго, потому что прием внушительный. Ну, сейчас сообщу вам число. Примерно после пятидесяти объятий и радостных обменов я выбрал момент и связался со своей информационной программой Альбертом Эйнштейном.

– Альберт, – сказал я, когда он возник, дружелюбно улыбаясь, – сколько их?

Он какое-то время посасывал трубку, потом концом указал на меня.

– Боюсь, очень много. Всего на Вратах насчитывалось тринадцать тысяч восемьсот сорок два старателя. Некоторые, конечно, безвозвратно мертвы. Кое-кто решил не ходить, или не смог этого сделать, или просто еще не успел. По моим подсчетам сейчас здесь присутствует три тысячи семьсот двадцать шесть, причем примерно половина из них записаны машиной. Есть, разумеется, и некоторое количество гостей бывших старателей, как миссис Броадхед, не говоря уже о пациентах, которые здесь по медицинским причинам, не связанным с полетами старателей.

– Спасибо, – сказал я, и тут же, когда он собрался уходить: – Еще одно, Альберт. Хулио Кассата. Мне хочется узнать, почему он так неприязненно настроен к исследованиям Института и особенно почему он вообще здесь оказался. Я буду благодарен, если ты этим займешься.

– Но я уже занимаюсь этим, Робин, – улыбнулся Альберт. – Доложу, когда у меня будет информация. А пока желаю приятно провести время.

– Я уже провожу его приятно, – с улыбкой ответил я. Альберт Эйнштейн – полезное приспособление: он занимается делами, пока я веселюсь. И поэтому я с легкой душой вернулся к приему.

Мы, конечно, не знакомы со всеми 3726 собравшимися ветеранами. Но знаем очень многих из них; именно поэтому трудно рассказать, чем мы занимались, потому что кому же интересно сколько раз мы восклицали:

– Какой сюрприз! Как ты прекрасно выглядишь!

Мы проносились по гигабитному пространству и по изрытым квадрантам, уровням и туннелям старого астероида, здоровались со своими коллегами. Мы выпили в Веретене с Сергеем Борбосным – Сергей был соучеником Эсси в Ленинграде, прежде чем отправился на Врата и погиб медленной мучительной смертью от радиационного заражения. Много времени провели с коктейлями в музее Врат, бродили со стаканами в руке между витрин с артефактами с Венеры и планеты Лести, с инструментами, огненными жемчужинами и хранителями информации – молитвенными веерами – со всей Галактики. Встретились с Джейни Джи-Ксинг, которая жила с нашим другом Оди Уолтерсом до того, как он отправился навещать хичи в центре Галактики. Вероятно, она хотела выйти за него замуж, но эта проблема потеряла актуальность, так как Джейни погибла, пытаясь посадить чоппер в зимнем урагане на планете Персефоне.

– Самое нелепое происшествие из всех! – сказал я ей, улыбаясь. – Воздушная катастрофа! – И тут же мне пришлось извиняться, потому что никому не приятно, когда его смерть называют нелепой.

Много было записанных душ, подобных нам. С ними мы говорим легко и без посредников. Конечно, нам хотелось поздороваться и со многими плотскими людьми.

Но это совершенно другая проблема.

Нелегко описать, каково быть бестелесным разумом в гигабитном пространстве.

По-своему это подобно сексу.

Попробуйте рассказать о нем тому, кто его не испытывал. Я знаю об этом, потому что пытался описать радости любви некоторым странным людям – не людям, конечно, а разумам – сейчас неважно, кто они такие. И это потребовало большого труда. После многих миллисекунд объяснений, описаний, метафор – и большого количества недопониманий и недоразумений – они ответили нечто вроде:

– О, да, теперь понимаю. Это похоже на другое ваше занятие – чихание, верно? Вы знаете, что должны чихнуть, но не можете, однако должны. И это все больше и больше вас изводит, пока вы не можете выдержать и чихаете, и тогда чувствуете себя очень хорошо. Верно?

А я отвечаю:

– Нет, неверно. – И сдаюсь.

Примерно так же трудно объяснить, что такое гигабитное пространство. Но я могу описать, что я в нем делаю. Например, когда мы пили с Сергеем Борбосным в Веретене, мы не были «на самом деле» в Веретене. Веретено существует на самом деле – это центральная полость астероида Врата. В свое время здешний бар – он назывался «Голубой Ад» – был любимым местом старателей, где они пили, играли и набирались храбрости, что подписаться на один из ужасных, часто смертельных и односторонних полетов на кораблях хичи. Но «реальное» Веретено больше не используется как место для выпивки. Его преобразовали в освещаемый лампами солярий для самых тяжелых гериатрических обитателей Сморщенной Скалы.

Но вызывает ли это у нас проблемы? Нисколько! Мы просто создаем собственное имитационное Веретено, вместе с «Голубым Адом» и с его казино, и сидим в нем с Сергеем, пьем ледяную водку и закусываем солеными крендельками и копченой рыбой. Имитация полная, включая столики, барменов, хорошеньких официанток, группу из троих музыкантов, играющих хиты полувековой давности, и шумную праздничную веселую толпу.

Здесь есть все, что можно ожидать увидеть в веселом кабачке, за исключением одного. «Реальности». Ничего из этого не было «реальным».

Вся сцена, включая некоторых присутствующих, собрание имитаций, взятых из памяти машины. Как я, Эсси в ее портативной форме – и Сергей.

Видите ли, нам совсем не обязательно быть в Веретене, реальном или любом другом. Когда нам хочется выпить, мы можем создать для этого любую обстановку. Мы так часто и поступаем, я и Эсси.

– Где хочешь пообедать? – спрашивает Эсси.

А я отвечаю:

– Даже не знаю. Париж? Тур д'Аржент? О, нет, знаю, мне хочется жареных цыплят. Как насчет пикника на фоне Тадж Махала?

И тут же наши поддерживающие системы обращаются к файлам «Тадж Махал» и «Цыплята. Жареные», и так оно и получается.

Конечно, ни окружение, ни пища и напитки не будут «реальными» – но и мы ведь не «реальны». Эсси – записанный машиной аналог моей дорогой жены, которая еще жива – и по-прежнему моя жена. А я – записанная память обо мне, все, что осталось от меня, когда я умер в волнующем происшествии, во время которого мы впервые встретились с живым хичи. Сергей – записанный Сергей, потому что он тоже умер. А Альберт Эйнштейн…

Ну, Альберт Эйнштейн – это нечто совершенно иное; но мы держим его при себе, потому что забавно разговаривать с ним на приеме.

И все это не составляет никакой разницы! Напитки ударяют в голову так же сильно, копченая рыба такая же жирная и соленая, маленькие кусочки нарезанных фруктов такие же плотные и вкусные. И к тому же мы никогда не набираем вес, и у нас не бывает похмелья.

В то время как плотские люди…

Ну, плотские люди – совсем другое дело.

Среди 3726 ветеранов-старателей, собравшихся, чтобы отметить столетнюю годовщину Врат, много людей во плоти. Многие из них – наши добрые друзья. Большинство остальных я хотел бы иметь своими друзьями, потому что у всех старых старателей много общего.

Беда в том, что с людьми во плоти трудно разговаривать. Я быстр, я оперирую в гигабитном времени. А они медлительны.

К счастью, есть возможность справиться с ситуацией, потому что иначе попытки разговаривать с этими вялыми медлительными людьми из плоти и крови свели бы меня с ума.

Ребенком в Вайоминге я восхищался шахматистами, которые болтались в парках, передвигая грязные фигуры по жирным доскам. Некоторые могли играть двадцать партий одновременно, переходя от доски к доске. Как могли они следить сразу за двадцатью позициями, помнить каждый ход, если я не мог удержать в голове даже одну?

Потом я понял. Они вообще ничего не запоминали.

Они просто подходили к доске, разглядывали позицию, определяли стратегию, делали ход и переходили к следующей доске. Им и не нужно было помнить. Их шахматное мышление действовало так стремительно, что они охватывали всю картину, пока противник почесывал ухо.

Именно так обстоит дело с нами и плотскими людьми. Я не выдержал бы разговора с человеком во плоти, если бы одновременно не занимался еще тремя или четырьмя делами. Они стоят как статуи! Когда я увидел своего старого приятеля Фрэнки Херейру, он облизывал губы, наблюдая, как другой древний старец пытается открыть бутылку шампанского. Сэм Стратерс как раз выходил из мужской уборной, рот его был раскрыт, он собирался поздороваться с другим живым человеком в зале. Я не стал с ними разговаривать. Даже не пытался. Просто создал свое подобие и двинул к ним: на каждого по одному. А потом «ушел».

Не хочу сказать, что буквально ушел куда-то; просто обратил внимание на другое. Мне не нужно оставаться здесь, потому что мои подпрограммы способны двигать одного двойника к Фрэнки, другого к Сэму, и двойники будут улыбаться, и откроют «свой» рот, когда старики «меня» заметят. Но к тому времени, когда нужно будет принимать решение, что сказать, я уже вернусь.

Но таковы люди во плоти. К счастью для моего порога скуки, было здесь и множество записанных машиной людей (в том числе и не людей). И среди них много моих старых друзей. Некоторых я знал, потому что их знают все. Например, Детевейлера, который открыл свиней вуду, и Лайо Кончена, террориста, после появления хичи перешедшего на другую сторону. Он один из тех, кто выдал всю банду убийц и бомбометателей в американской космической программе. Был здесь даже Харриман, который на самом деле видел взрыв сверхновой и успел уйти от расширяющегося волнового фронта и получить в старые дни награду в пять миллионов долларов. Был здесь и Мангров, вынырнувший на орбитальной станции хичи и обнаруживший, что странные маленькие маневренные шары, брошенные на станции, на самом деле заборщики образцов, которые могут опускаться на поверхность звезды и прихватывать образец нейтрония весом в одиннадцать тонн – кусок размером почти с мой ноготь. Доставив образец домой, Мангров умер от радиационной болезни, но это не помешало ему присоединиться к нам на Сморщенной Скале.

Так я носился по цепям Врат, быстрый, как молния в облачном небе, и здоровался с сотнями старых и новых друзей. Иногда портативная Эсси была со мной. Иногда занималась своими знакомствами и приветствиями. Верный Альберт всегда находился с нами, но никогда не участвовал в объятиях и пожиманиях. Дело в том, что он никогда не показывается: только мне или когда его приглашают. Никто в этой смешливой душной атмосфере встречи выпускников, кануна Нового года или приема по случаю бракосочетания не хотел общаться с простой информационной системой, хотя это мой лучший друг.

Но когда мы вернулись в Веретено и снова пили с Сергеем Борбосным, мне стало скучно и я прошептал:

– Альберт?

Эсси бросила на меня взгляд. Она знала, что я делаю. (В конце концов именно она написала его программу, не говоря уже о моей собственной). Но не возражала, продолжала болтать по-русски с Сергеем. В этом не было ничего плохого, потому что, разумеется, я понимаю по-русски – даже бегло говорю, в числе многих других языков, потому что времени для обучения у меня очень много. Плохо же было то, что они говорили о людях, которых я не знаю и не хочу знать.

– Ты звал, о хозяин? – прошептал мне на ухо Альберт.

Я ответил:

– Не умничай. Ты узнал, зачем здесь Кассата?

– Еще не совсем, Робин, – ответил он, – потому что иначе я бы уже сообщил. Тем не менее кое-что интересное я узнал.

– Давай, – прошептал я, улыбнувшись Сергею, который добавил мне в стакан ледяной водки, даже не посмотрев на меня.

– Я выделил три отдельных вопроса, – сказал Альберт, настраиваясь на длинную поучительную лекцию. – Вопрос о связи семинаров Института с ЗУБами, вопрос о маневрах и вопрос о присутствии здесь генерала Кассаты. Их можно в свою очередь подразделить на…

– Нет, – прошептал я, – нельзя. Быстрей и попроще, Альберт.

– Ну, хорошо. Семинары, разумеется, непосредственно связаны в центральной проблемой Врага: как можно его распознать по подписям и почему он хочет изменить ход эволюции Вселенной. Единственная проблема заключается в том, почему ЗУБы выражают озабоченность в связи с семинарами Института, так как прошло уже много таких семинаров без всяких возражений со стороны ЗУБов. Я считаю, что это связано с вопросом о маневрах. И могу добавить кое-что: со времени начала маневров всякая связь с двумя спутниками ЗУБов и с Колесом прервана.

– Пре… что?

– Прервана, да, Робин. Отрезана. Запрещена. Прекратилась. Не разрешается никакой вид коммуникации. Я делаю вывод, во-первых, что эти происшествия связаны друг с другом, и во-вторых, они имеют непосредственное отношение к маневрам. Как вы знаете, несколько недель назад на Колесе была ложная тревога. Может, она и не была ложной…

– Альберт! О чем это ты говоришь? – Я не говорил вслух, но Эсси удивленно посмотрела на меня. Я успокоительно улыбнулся, вернее, постарался улыбнуться, хотя в мыслях моих ничего успокоительного не было.

– Нет, Робин, – спокойно сказал Альберт, – у меня нет причин считать, что тревога не была ложной. Но, может, ЗУБы встревожены больше меня. Это объяснило бы неожиданные маневры, в которых как будто проверяется некое новое оружие…

– Оружие!

Еще один взгляд со стороны Эсси. Вслух я жизнерадостно сказал:

– На здоровье! – и поднял свой стакан.

– Совершенно верно, Робин, – мрачно сказал Альберт.

– Остается вопрос о присутствии генерала Кассаты. Я считаю, что его объяснить легко. Он следит за вами.

– Не очень-то он хорош для этого.

– Это не совсем так, Робин. Да, кажется, что генерал здесь занят своими личными делами. Сейчас он закрылся с некоей молодой леди и делает это уже некоторое время. Но перед тем, как уединиться с этой юной персоной, он приказал, чтобы в течение ближайших тридцати минут органического времени не выпускали ни один космический корабль. Я считаю вполне вероятным, что до истечения этого времени он проверит, на месте ли вы, а вы пока покинуть астероид не можете.

– Замечательно, – сказал я.

– Не думаю, – почтительно поправил меня Альберт.

– Он не может этого сделать!

Альберт поджал губы.

– В конечном счете – да, – согласился он. – Вы, несомненно, рано или поздно сумеете связаться с высшими властями, чтобы отменить приказ генерала Кассаты, поскольку над Звездным Управлением Быстрого реагирования еще есть гражданский контроль. Но на данный момент боюсь, астероид закрыт.

– Ублюдок!

– Вероятно, так и есть, – улыбнулся Альберт. – Я позволил себе известить администрацию Института о последних событиях, и она ответит – к несчастью, боюсь, что с органической скоростью. – Он помолчал. – Еще что-нибудь? Или мне можно продолжить свое расследование?

– Действуй, черт побери!

Я некоторое время кипел в гигабитном пространстве, пытаясь успокоиться. Решив наконец, что уже в состоянии разговаривать с другими, я присоединился к Эсси и Сергею Борбосному в их имитации «Голубого Ада». Эсси дружелюбно взглянула на меня посредине длинного анекдота, потом посмотрела внимательней.

– Хо, – сказала она. – Тебя снова что-то расстроило, Робин.

Я сообщил ей, что рассказал мне Альберт.

– Ублюдок, – сказала она, подтверждая мой диагноз, а Сергей подхватил:

– Некультурный тип.

Эсси ласково взяла меня за руку.

– В конце концов, дорогой Робин, сейчас это не так уж важно, – сказала она. – Мы ведь и не собирались покидать прием, даже в плотском времени.

– Да, но будь он проклят…

– Он и так уже проклят, дорогой Робин. Выпей немного. Это тебя подбодрит.

Я попытался.

Получилось не очень хорошо. И разговор Эсси с Сергеем меня не очень занимал.

Вы должны понять, что Сергей мне нравится. Не потому что он красив: он некрасив. У него выразительные русские глаза и искренняя русская привычка поглощать стаканами огромные количества ледяной водки. Поскольку он тоже мертв, он может заниматься этим бесконечно долго и пьянеть не больше, чем ему хочется. Но по словам Эсси, такая же способность была у него, когда они оба учились в Ленинграде и были плотскими людьми. Конечно, в студенчестве это весело – особенно если вы русский. Но для меня в этом ничего веселого.

– Так как же дела? – добродушно спросил я, заметив, что они перестали разговаривать и смотрят на меня.

Эсси ласково погладила меня по голове и сказала:

– Эй, старина Робин, тебе все эти старинные истории не так уж интересны, верно? Почему бы тебе не прогуляться?

– Все в порядке, – лживо ответил я, а она только вздохнула и сказала:

– Иди.

И я ушел. Все равно мне нужно было кое о чем подумать.

Мне трудно объяснить, о чем я собирался подумать, потому что плотские люди не могут одновременно держать в голове столько мыслей и проблем, как я в своей – так сказать «голове».

Это заставило меня понять, что я уже совершил ошибку.

Плотские люди не могут обдумывать одновременно множество мыслей. Плотские люди не пригодны для параллельного действия. Плотские люди линеарны. Мне следовало помнить, что общаясь с плотскими людьми, нужно к ним приспосабливаться.

Итак, трижды попытавшись решить, с чего начать, я понял, что начинать нужно с четвертого и совсем иного направления.

Мне следовало начать с рассказа о детях, живших на Сторожевом Колесе.

2. НА КОЛЕСЕ

Сейчас нам придется вернуться немного назад. Не очень намного. По крайней мере во времени плотских людей. Боюсь, что позже нужно будет отходить назад гораздо дольше. А сейчас всего на несколько месяцев.

Я должен рассказать вам о Снизи.

Снизи восемь лет – по его личному счету времени, но это не одно и то же, что другое время, о котором мы говорим. Его настоящее имя Стернутейтор [1]. Это имя хичи, что, впрочем, неудивительно, так как он ребенок хичи. Ему не повезло (а может, повезло) быть сыном двух специалистов в очень необходимом деле, и эти специалисты были на дежурстве, когда хичи поняли, что больше прятаться от Вселенной они не могут. Именно такого чрезвычайного положения всегда ждали наготове многие специалисты хичи. Объединенный разум Древних Предков хичи установил необходимость, и дежурные экипажи были немедленно отправлены во внешнюю Галактику. Маленький Стернутейтор полетел с ними.

«Стернутейтор» не очень подходящее имя для ребенка в школе, по крайней мере в такой, где большинство учеников – дети людей. На языке хичи это слово означает особый тип ускорителя частиц, отдаленно напоминающий лазер; в нем частицы подвергаются «щекотке» (точнее, стимулируются), пока не вырываются единым мощным импульсом. Мальчик допустил ошибку, буквально переведя свое имя одноклассникам, и они естественно прозвали его Снизи [2].

Большинство так его звали. Гарольд, умный девятилетний нахал, который сидит сразу за Снизи на уроках «концептоалогии», сказал, что Снизи – один из семи гномов, только родители неправильно выбрали для него имя.

– Ты слишком глуп, чтобы быть Снизи, – сказал Гарольд в перерыве конкурса по распознаванию образов и понятий; Снизи его совершенно разбил в этом конкурсе. – Тебя следовало назвать Допи. – Он толкнул Снизи и отбросил его на робота-инструктора в игре тай-чи, что было хорошо для них обоих. Робот поймал Снизи в воздухе своими мягкими, в прокладках, руками, Снизи ничего себе не повредил, а Гарольд не лишился времени отдыха.

Машина-учитель в дальнем конце помещения даже не видела, что произошло. Робот тай-чи отряхнул Снизи, вежливо поправил капсулу, свисавшую между его ног, а потом прошептал на ухо – на языке хичи:

– Он всего лишь ребенок, Стернутейтор. Когда вырастет, ему станет стыдно.

– Но я не хочу, чтобы меня называли Допи, – всхлипнул Снизи.

– Не будут. Никто не будет. Кроме Гарольда, да и он когда-нибудь извинится за это. – Кстати, то, что сказала машина-инструктор, было правдой. Или почти правдой. В классе было одиннадцать детей, и никто из них не любил Гарольда. И никто не последовал его примеру, кроме пятилетней Мягкой Палочки, да и она делала так недолго. Мягкая Палочка тоже хичи, и очень маленькая. Она обычно пытается поступать так же, как человеческие дети. И когда увидела, что остальные дети не следуют примеру Гарольда, тоже изменила свое поведение.

Так что никакого вреда юному Снизи не было причинено; только когда он рассказал об этом происшествии вечером родителям, они были – соответственно – рассержены и довольны.

Рассержен был его отец Бремсстралунг. Он посадил своего похожего на скелет сына на костлявое колено и просвистел:

– Это отвратительно! Я потребую наказания машины-учителя, которая позволила этому толстому хулигану обидеть нашего сына!

Довольна была мать Снизи.

– Со мной в школе бывало и похуже, Бремми, – сказала она, – а ведь это было Дома. Пусть мальчик сам ведет свои сражения.

– Хичи не сражаются, Фемтовейв.

– Но люди сражаются, Бремми, и я думаю, что нам стоит у них этому поучиться – о, конечно, так, чтобы не повредить другим, разумеется. – Она опустила блестящий испускающий свет инструмент, который изучала, потому что прихватила с собой работу на дом. Прошла – движение, подобное катанию на лыжах из-за низкого тяготения на Колесе, – по комнате и взяла Снизи с колен отца. – Покорми мальчика, мой дорогой, – добродушно сказала она, – и он забудет об этом. Ты воспринимаешь это серьезнее, чем он.

Так что Фемтовейв наполовину победила в этом споре. Она была совершенно права: ее супруг был расстроен гораздо больше сына (На следующий день на своем месте на кушетке для снов Бремсстралунг получил выговор, потому что по-прежнему испытывал раздражение. Это заставило его думать о нахальном человеческом ребенке, тогда как мозг его должен был опустеть. А это табу. Это означало, что Бремсстралунг излучает гораздо больше остаточного раздражения, чем допустимо, – ведь цель специалистов по кушеткам для сновидений, подобных ему самому, ничего не чувствовать, только воспринимать любые эмоции и ощущения, которые уловит кушетка).

Но в своем другом предположении Фемтовейв ошиблась. Снизи ничего не забыл.

Может, и запомнил он не совсем так, как нужно. Ему запомнилось не только то, что люди дерутся, но и то, что при этом не обязательно пользоваться огромными разбухшими кулаками или гигантскими толстыми ногами. Можно причинить боль, просто придумав прозвище.

Я опять не с того начал? Следовало сначала объяснить, какова цель Сторожевого Колеса?

Ну, что ж, лучше поздно, чем никогда. Вернемся еще немного назад и попробуем объяснить непонятное.

Когда первый хичи, уже не контролировавший свою судьбу (его звали Капитан), встреться с первым человеком, который уже мог контролировать (его звали Робинетт Броадхед, потому что это был я), ребенок хичи по имени Стернутейтор находился вместе с родителями на дежурном корабле в центре. Ему хотелось домой. Его «дом» – уютный маленький городок с населением в восемь или десять миллионов на планете оранжево-желтого солнца в середине большой черной дыры в центре Галактики. Даже в три года Снизи знал, что это значит. Он знал, почему его семья живет на корабле. Причина в том, что может настать время, когда им придется все бросить и нырнуть через барьер Шварцшильда в район наружных звезд.

Конечно, он не думал, что это случится именно с ним. Никто так не думал. А вот когда он вместе со своей семьей оказался на Сторожевом Колесе, Снизи понял, что такое настоящая тоска по дому.

Цель Колеса очень проста.

Это место установки кушеток для сновидений.

Кушетки для сновидений – изобретение хичи, с которым мы познакомились еще до встречи с первым живым хичи. Помимо всего прочего, хичи использовали их для того, чтобы следить за планетами, на которых когда-нибудь может возникнуть разумная жизнь, но еще не возникла – как наша планета несколько сотен тысяч лет назад, когда хичи в последний раз посещали Землю.

«Сны», которые улавливала кушетка, не были снами. В основном это эмоции. Хичи (или человек), закутавшись в блестящую металлическую паутину кушетки для сновидений, ощущал эмоции других существ, даже находящихся очень далеко. «Далеко» в планетарных масштабах. Это происходило потому, что, к несчастью, сигналы кушетки доносятся простой электродвижущей силой. Они ограничены скоростью света и подчиняются закону обратных квадратов, так что эффективная дальность кушетки не превышает нескольких миллиардов километров, а звезду от звезды отлепляют триллионы и триллионы.

Задача Бремсстралунга и других операторов, людей и хичи, заключалась в том, чтобы быть глазами и ушами Колеса. Они должны были наблюдать за самым важным объектом космологии людей и хичи – за кугельблитцем, висящим снаружи галактического ореола. В самой Галактике не нашлось достаточно близкого объекта для этой цели. Так что пришлось построить Колесо и поместить его на расстояние всего в шесть астрономических единиц от кугельблитца, в почти абсолютную пустоту внегалактического пространства.

Все согласились, что это самое разумное. Конечно, если все-таки что-то произойдет в кугельблитце и наблюдатели получат сигналы, которых опасаются, это случится через сорок с лишним минут после самого происшествия, потому что именно столько времени потребуется сигналам, чтобы со скоростью света преодолеть расстояние, в шесть раз большее, чем отдаление Земли от Солнца (как известно, расстояние между Землей и Солнцем и есть астрономическая единица).

Была также некоторая неуверенность, что в случае такого события Сторожевое Колесо вообще будет в состоянии что-нибудь уловить.

В конце концов, утверждали некоторые, кушетки для сновидений сооружены хичи первоначально не для того, чтобы улавливать эмоции записанных машиной разумов, как мой Альберт Эйнштейн; только после того как с ними повозились люди, эти устройства стали способны и на такое. Можно ли надеяться, что они смогут уловить совершенно неизвестные подписи теоретически существующих Убийц?

По поводу этой второй проблемы никто не мог предложить ничего иного.

А по поводу первой – если уже несколько миллионов лет вокруг кугельблитца ничего не происходило, имеют ли значение три четверти часа в ту или другую сторону?

На следующее утро Снизи разбудил голос домашней машины из стены. Она говорила:

– День учения, Стернутейтор. День учения. Проснись. Пора на День учения!

Она продолжала повторять это, пока Снизи не выбрался из мягкого и теплого объятия своего гамака-кокона, и только тогда машина смягчилась:

– День учения, Стернутейтор, но Учение только второго класса. Уроков не будет.

Так дурная новость для Снизи обернулась хорошей! Он подвесил свою капсулу между тощими бедрами, оделся и связался с Гарольдом – они на самом деле не всегда дрались, – смазывая маслом зубы.

– Посмотрим, как садится корабль? – предложил Снизи, и Гарольд, растирая глаза и зевая, ответил:

– Клянусь твоим тощим задом, Допи, конечно. Встретимся через десять минут на углу у школы.

Так как сегодня День учения, пусть даже второго класса, родители Снизи уже находились на своих постах, но их обоих заменила домашняя машина. Она умоляла Снизи позавтракать (не в такое утро! но ему пришлось разрешить ей сделать для него сэндвич), уговаривала принять воздушную ванну (но он уже принимал ее накануне вечером, а даже его отец не так строг насчет гигиены). Снизи захлопнул дверь квартиры под уговоры домашней машины и побежал по опустевшим по случаю Дня учения коридорам Колеса к школьному залу.

Когда Гарольд не давил на него, а Снизи не возмущался, они становились друзьями.

Но сейчас этого не произошло. Гарольд был почти первым человеком, увиденным Снизи, а сам Снизи – несомненно первый хичи, встреченный Гарольдом. И внешний вид обоих приводил их в ужас. Для Снизи Гарольд выглядел толстым, раздутым, распухшим – как труп, пролежавший неделю в воде. А Снизи для Гарольда выглядел еще хуже.

Хичи выглядит как человек, который умер в пустыне, превратившись в обтянутую кожей веревку. У Снизи есть руки и ноги, но нет никакой плоти, о которой можно было бы говорить. И, конечно, у него эта забавная капсула. Не говоря о слабом запахе аммиака, который все время сопровождает любого хичи.

Так что дружба их не была инстинктивной сначала. С другой стороны, у них не было особого выбора. На Колесе всего около пятидесяти детей, и две трети их учатся в других школах, размещенных по окружности обода. Так что выбор сверстников ограничен. Дети – шести лет и меньше, – конечно, не в счет. Подростки, разумеется, совсем другое дело: и Снизи, и Гарольд с восторгом дружили бы с ними, но те, конечно, тоже не хотели возиться с малышами.

Можно было отправиться в другой сектор. Даже восьмилетний Снизи делал это много раз, один и с одноклассниками. Но в других секторах не было ничего такого, чего не было бы и у них, а дети там незнакомые.

Вообще не существовало правила, запрещающего Снизи идти куда угодно – одному или с товарищами. Если не считать запретных помещений на внешнем периметре, где постоянно дежурят наблюдатели на кушетках для снов. Снизи не запрещалось играть в опасных районах. Никаких опасных районов не было. В огромном Сторожевом Колесе, конечно, были места, где без предупреждения высвобождались огромные количества энергии – для сигнальных вспышек, для регулировки вращения, для перемещения массы, но всегда за этим с неослабным вниманием наблюдал безошибочный машинный разум, а часто и записанные разумы мертвых людей и хичи. И, конечно, никакой опасности от разумных (людей и хичи) на Колесе не было. Здесь не было похитителей или насильников. Не было незакрытых колодцев в лесу, куда можно было бы упасть. Конечно, местами растут рощицы, но даже восьмилетний ребенок не может в них заблудиться и не найти дорогу из самой их середины. Если ребенок заблудится все же, хоть на минуту, ему достаточно обратиться к любой ближайшей машине, и та покажет ему направление. Конечно, речь идет о человеческом ребенке. Ребенку хичи не нужно даже искать машину; ему достаточно обратиться к Древним Предкам в своей капсуле.

Сторожевое Колесо настолько безопасно, что дети и даже многие, взрослые забывали о той страшной опасности, за которой оно должно наблюдать.

И поэтому им приходилось о ней напоминать. Даже для детей проводились постоянные Учения – особенно для детей, потому что в тот день, когда (и если) наблюдатели Сторожевого Колеса найдут то, что ищут (а такой день обязательно наступит), детям придется самим заботиться о себе. Никто из взрослых не сможет ими заниматься. Даже машины будут заняты, их программы немедленно переключатся на анализ, коммуникацию и запись данных. Детям придется самостоятельно отыскивать подходящее убежище – на самом деле не путаться под ногами и оставаться там, пока им не разрешат выйти.

Прецеденты подобного рода были. В середине двадцатого столетия дети в Америке и Советском Союзе учились заползать под парты, лежать неподвижно, зажав руками шею, и потеть от страха – если они не научатся это делать, говорили им учителя, ядерная бомба поджарит их. Для детей со Сторожевого Колеса ставки были гораздо выше. Утрачена будет не только их собственная жизнь. Если они будут мешать, может быть утрачено вообще все.

Так что когда начинались Учения, дети потели от страха.

Обычно. Но иногда случались Учения второго класса.

«Второй класс» означает, что принимаются обычные предосторожности в связи с приходом корабля. Учения второго класса совсем не страшные – особенно если не задумываться. (А если задумаешься, то все равно становится страшно: Сторожевое Колесо прекращает всякую обычную деятельность, все наблюдатели, даже свободные от дежурств, занимают дополнительные кушетки для снов и проверяют, чтобы никто нежелательный не прокрался под обличьем самого желанного на Колесе – доставочного корабля).

Когда приходит доставочный корабль, уроков не бывает. На Колесе никто не работает (за обязательным исключением кушеток), потому что все слишком заняты в посадочных доках. Семьи, отслужившие свою смену и готовые к замене, упаковываются и собираются в доке, чтобы пораньше увидеть корабль, который перенесет их к уютным теплым звездам Галактики. А остальные готовятся принять грузы и новый персонал.

К тому времени как Снизи добрался до угла школьного коридора, он уже съел свой сэндвич и Гарольд ждал его.

– Ты опоздал, Допи! – выпалил мальчик.

– Сигнал о том, что корабль увидели, еще не давали, – ответил Снизи, – так что еще не поздно.

– Не спорь! Это детское поведение. Пошли.

Гарольд пошел впереди. Он считал это своим правом. Он не только старше Снизи (по личному времени, потому что по времени больших непрерывно расширяющихся часов Вселенной Снизи родился на несколько недель раньше прапрапрадеда Гарольда), но и был массивнее Снизи втрое – сорок килограммов Гарольда и пятнадцать тощего обтянутого кожей мальчишки хичи. Гарольд Врочек – высокий мальчик со светлыми волосами и глазами цвета черники. Но он не намного выше Снизи: хичи по человеческим стандартам высоки и худы.

К раздражению Гарольда, он и не сильнее Снизи. Под сухой тонкой кожей хичи скрываются мощные мышцы и сухожилия. Хотя Гарольд пытался подняться по скобам на уровень доков быстрее Снизи, тот легко держался с ним наравне. И оказался на верху лестницы раньше, так что Гарольд, отдуваясь, крикнул ему:

– Осторожней, Допи! Не попадайся рабочим машинам!

Снизи не побеспокоился ответить. Даже двухлетний ребенок на Колесе не станет этого делать. Корабли приходят всего четыре-пять раз в стандартном году. Они не задерживаются. Не смеют, и никто не смеет им мешать.

Оказавшись в огромном веретенообразном помещении второго причала, мальчики постарались прижаться к стене, чтобы быть подальше от машин-грузчиков и взрослых, пришедших посмотреть на прибытие корабля.

Все причалы, включая и второй, расположены внутри Колеса. Внешняя оболочка в этом месте прозрачна, но сквозь нее ничего не видно, кроме кривизны самого Колеса и еще двух посадочных доков, точно таких же, как второй, но пустых.

– Я не вижу корабль, – пожаловался Гарольд.

Снизи не ответил. Можно было ответить только, что Гарольд и не может его увидеть, потому что корабль по-прежнему приближается со скоростью быстрее света, но Гарольд слишком часто сообщал Снизи, что не любит тупой привычки хичи буквально отвечать на любой вопрос, на который никто и не ждет ответа.

Движение к Колесу почти одностороннее, если не считать персонал. Люди и хичи улетали, когда заканчивался срок их службы; обычно этот срок составлял примерно три стандартных земных гола. Они возвращались в Галактику, в свои дома, где бы эти дома ни находились. Большинство возвращалось на Землю, немногие на планету Пегги, остальные в другие поселения. (Даже хичи обычно отправлялись на человеческую планету, а не в свои истинные дома в центре – из-за растяжения времени и потому, что хичи нужны были и снаружи). А припасы никогда не возвращались. Механизмы, инструменты, запчасти, приспособления для отдыха и развлечений, медицинское оборудование, пища – все это оставалось. Когда эти предметы тратились, портились или выходили из употребления (или когда продукты проходили через тела обитателей Колеса и превращались в экскременты), они рециклировались или просто добавляли массу к общей массе Колеса. Дополнительная масса – это очень хорошо. Чем больше масса Колеса, тем меньше на него воздействует перемещение внутри и тем меньше энергии нужно, чтобы Колесо вращалось устойчиво и правильно.

Так что у машин-грузчиков было мало работы до появления корабля, они только переносили имущество улетающего персонала. А его немного: улетают только восемь семейств.

Прозвучал мелодичный сигнал: корабль вышел в нормальное пространство.

Причальный мастер взглянул на свои экраны и щиты, проверил данные и крикнул:

– Огни!

Это не был приказ. Просто вежливость по отношению к аудитории, чтобы все понимали происходящее: включение света, как и все остальные процедуры, проходит под руководством сенсоров и посадочных программ.

Огни на втором причале погасли. В тот же момент погасли все остальные огни на Колесе, видимые сквозь оболочку.

И Снизи смог увидеть небо.

Видеть было особенно нечего. Никаких звезд. Единственные достаточно яркие звезды, которые видны с Колеса, это звезды их собственной Галактики, а она в другом направлении. Конечно, в поле зрения сотни миллионов других галактик, но только несколько десятков их видны невооруженным взглядом, да и то лишь как неяркие туманные пятнышки, похожие на светлячков.

Потом, по мере того как Колесо продолжало совершать свое вечное вращение, самое западное из этих пятнышек скрылось из виду и зрители загомонили.

Бледный бесцветный блеск, его трудно разглядеть, от него болят глаза… и вдруг, словно без всякого предупреждения на экране вспыхнул слайд, показался корабль.

Доставочный корабль огромен, он представлял собой веретено длиной в восемьсот метров. Такая форма означает, что это корабль постройки хичи, а не новый человеческий. Снизи почувствовал внутреннее тепло. Он ничего не имеет против человеческих кораблей, которые по форме либо торпедообразные, либо просто цилиндрические. Как всем известно, форма корабля не имеет особого значения в межзвездных полетах. Корабли можно делать в форме шаров, кубов или даже хризантем: форма всего лишь решение конструкторов и дизайнеров. Большинство доставочных кораблей, которые прилетают на Колесо, построены людьми и снабжены человеческими экипажами. И привозят почти всегда людей, так что хичи на Колесе постоянно в меньшинстве.

Но корабль хичи может изменить это положение! Так думал Снизи…

Но не на этот раз.

Огромное веретено опускалось в объятия Колеса. Оно приближалось по спирали, уравнивая собственную скорость с медленным вращением Колеса, так что ко времени совмещения его посадочного выступа с углублением в Колесе скорость их синхронизировалась. Кольца слились. Соединения загерметизировались. Из области носа корабля кабели протянулись к лебедкам причалов один и три, прикрепив корабль, сделав его неотъемлемой частью Колеса. Компенсаторы массы задрожали и запыхтели, регулируя движение Колеса в соответствии с прибавкой массы. Пол дернулся, Гарольд споткнулся и едва не упал. Снизи подхватил его, но Гарольд оттолкнул хичи.

– Заботься о себе, Допи, – сказал он.

Корабль был уже закреплен и начал выбрасывать свои чудеса.

Первыми принялись за работу машины-грузчики, они торопливо устремились в грузовые трюмы и появлялись оттуда с тюками, ящиками и предметами мебели и механизмами. Большинство невозможно было распознать по внешности, но на причале распространились соблазнительные ароматы. Выгружали корзины со свежими фруктами, апельсинами, грушами и ягодами.

– Ух ты! Здорово! Ты только посмотри на эти бананы! – закричал Гарольд, когда на трапе появился грузчик, неся в своих четырех поднятых конечностях по огромной грозди недозрелых бананов. – Я хочу их прямо сейчас!

– Их нельзя есть, пока они не станут желтыми, – указал Снизи, гордясь своими знаниями странной человеческой пищи. И получил испепеляющий взгляд о стороны Гарольда.

– Сам знаю. Я хочу прямо сейчас спелый. Или эти вот ягоды.

Снизи, наклонившись, пошептался со своей капсулой, потом распрямился.

– Это клубника, – заявил он. – Я бы тоже хотел попробовать.

– Клубника, – прошептал Гарольд. Давно он не видел клубнику. Колесо само производит большую часть необходимого продовольствия, но никто еще не позаботился посадить клубничную грядку. Легко изготовить пищу со вкусом клубники – или вообще с любым другим вкусом: CHON-пища бесконечно разнообразна. Но ощущение, текстура, запах – нет, между CHON-пищей и настоящей едой всегда есть разница, и разница в том, что настоящая еда удивительна. Мальчики поближе Подобрались к корзинам с фруктами, глубоко Вдыхая воздух. Между грудой корзин и стеной причала оказалось пространство; туда не доберется никакая машина-грузчик, и мальчики втиснулись в промежуток, в который не пролезет взрослый.

– Мне кажется, это малина, – сказал Гарольд, указывая за груды салата-латука, моркови и алых помидоров. – Смотри: вишня!

– Я бы лучше поел клубники, – печально сказал Снизи, и машина-грузчик осторожно опустила ящик с надписью «Инструменты. Хрупко» и прислушалась. Затем протянула две длинные руки к корзинам, раскрыла одну из них, достала ведерко с ягодами и протянула его Снизи.

– Спасибо, – сказал Снизи, удивленно, но вежливо.

– Пожалуйста, Стернутейтор, – ответила манила на хичи. Снизи подпрыгнул.

– О! Я тебя знаю?

– Я учил тебя тай-чи, – сказала машина-грузчик. – Поделись с Гарольдом. – Потом повернулась и устремилась за следующим грузом.

Гарольд выглядел возмущенным, потом отказался от возмущения, решив, что дело того не стоит. Кто будет ревновать из-за внимания машины с ее низкоразвитым интеллектом? Мальчики поделили ягоды и принялись есть, держа каждую ягоду за зеленый стебелек. Клубника оказалась великолепной. Спелая, сладкая, как сахар, вкус ее нисколько не противоречил виду и запаху.

– Сейчас будут выходить, – объявил Гарольд, с удовольствием жуя, но удивился, заметив, что Снизи перестал есть. Мальчик хичи смотрел на корабль.

Гарольд тоже посмотрел туда и увидел первых вышедших пассажиров. Их было пятнадцать-двадцать, взрослых и детей.

Конечно, это всегда интересно. В этом главная причина пребывания здесь мальчиков: увидеть новых товарищей по играм или соперников. Но на лице Снизи было не просто выражение любопытства. Гнев или страх – или по крайней мере изумление, решил Гарольд, как всегда, сердясь из-за того, что человеку трудно истолковать выражение лица хичи. Прибывшие казались Гарольду обычными людьми, только шли как-то странно. На расстоянии неясно было, в чем странность.

Гарольд посмотрел снова и увидел кое-что еще.

Колесо повернулось еще немного.

За кораблем показалось в пустоте межгалактического пространства грязно-желтое пятно, за которым и должно наблюдать Колесо.

Начнем с того, что цвет его, конечно, не желтый. Спектроскопия показывает, что девяносто процентов излучения кугельблитца приходится на фиолетовый конец видимого спектра и на то, что за ним: но эти волны вредны для глаза человека и хичи. Прозрачная поверхность Колеса их поглощает. И проходит только желтая часть.

Гарольд довольно улыбнулся.

– В чем дело, Допи? – покровительственно спросил он. – Испугался кугельблитца?

Снизи мигнул своими огромными розовыми странными глазами хичи.

– Испугался кугельблитца? Нет. О чем ты говоришь?

– Ты странно выглядишь, – объяснил Гарольд.

– Не странно. Я сердит. Ты только посмотри! – Снизи тощей рукой указал на корабль. – Это корабль хичи! И все, кто из него вышел, несут с собой капсулы с Предками. Но все это люди!

Если бы Гарольд был мальчиком хичи, а не человеческим, он не стал бы смеяться над кугельблитцем.

Кугельблитц – это совсем не смешно. В кугельблитце живет Враг – существа, которых хичи называют Убийцами. А хичи дали им такое название не в шутку. Хичи не смеются над опасными вещами. Они убегают от них.

В этом еще одно существенное различие между Гарольдом и Снизи. А тут еще появилась Онико, которая совсем иная.

Онико Бакин была одной из прилетевших на корабле. Всего на корабле прилетело двадцать два человека и ни одного хичи. Четверо детей. В школу Снизи определили Онико. Когда она впервые появилась в классе, остальные дети собрались вокруг нее.

– Ты ведь человек, – сказал один из них. – Почему ты носишь капсулу хичи?

– Мы всегда их носили, – объяснила она. И вежливо попросила их замолчать, чтобы слышать слова машины-учителя.

Онико действительно человек. К тому же девочка и одного со Снизи возраста. Кожа у нее светло-оливковая. Глаза черные, раскосые и прикрыты монгольской складкой. Волосы прямые и черные, и Снизи гордился тем, что сумел по этим признакам распознать подвид человеческих существ, который называется «восточным». Но говорила она на разговорном английском. К удивлению Снизи, и на разговорном хичи тоже. Многие люди слегка говорят на хичи, но Снизи впервые встретил человека, который одинаково легко оперировал и языком Дела, и языком Чувства.

Это не уменьшило его изумления от вида человеческого ребенка с капсулой хичи.

В первый день в школе на эуритмике Онико была партнером Снизи по движениям наклона и сгиба. Снизи присмотрелся к ней поближе. Хоть ему по-прежнему ее плоть казалась отвисшей, а масса огромной, ему понравился сладкий запах ее дыхания и мягкость, с которой она называла его по имени: не Допи, даже не Снизи, а Стернутейтор – на языке хичи. Он был разочарован, когда появилась ее домашняя машина, чтобы увести на какую-то формальность с родителями, потому что ему хотелось узнать ее получше.

Вечером дома он спросил отца, зачем человеку носить капсулу.

– Очень просто, Стерни, – устало сказал Бремсстралунг. – Они из тех, кто потерялся.

Бремсстралунг устал, потому что ему приходилось дежурить в две смены. Всем наблюдателям приходилось делать это. Считалось, что время, когда корабль находится в Колесе, особенно опасно и уязвима, потому что неизбежно возникает сумятица. В такое время действуют все кушетки и все наблюдатели дежурят, пока корабль не отчалит и Колесо снова не будет в безопасности. Бремсстралунгу пришлось провести очень длинную смену.

– Потерявшиеся, – объяснил он, – это люди, которые улетали на кораблях хичи и не возвращались. А что касается этих, спроси у мамы: она разговаривала с экипажем.

– Очень недолго, – возразила Фемтовейв. – Я надеялась получить какие-нибудь новости из Дома.

Бремсстралунг ласково потрепал ее.

– Какие могут быть новости, если они вылетели всего… сейчас посмотрим… всего через три-четыре часа после нас?

Фемтовейв, изогнув горло, признала правильность его замечания. И сказала с улыбкой:

– Бедный экипаж все еще в шоке. Все это хичи. Они вылетели из центра со специалистами и материалами, полетели на Землю, остановились там, нагрузили припасы для нас, остановились на пути сюда, чтобы принять партию потерявшихся… о, как это все для них странно!

– Совершенно верно, – согласился Бремсстралунг. – Когда люди добирались до наших артефактов, они не могли улетать. И застревали там навсегда.

– Если бы навсегда, – улыбнулась Фемтовейв, – их бы сейчас здесь не было, Бремми. – Конечно, она улыбается не по-человечески, потому что у нее другая мускулатура. У нее под щеками узлом собираются мышцы. Сама плотно натянутая кожа не движется.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказал ее муж.

– Во всяком случае, Стернутейтор, среди этой сотни людей оказалось очень много высокочувствительных. – Он сказал это скромно. Быть высокочувствительным означает уметь особенно хорошо пользоваться кушеткой для сновидений, чтобы «слушать» сигналы внешнего разума, а сам Бремсстралунг относился к самым высокочувствительным наблюдателям. Именно поэтому он и оказался на Колесе.

– Онико будет работать на кушетке? – спросил Снизи.

– Конечно, нет! По крайней мере, пока не вырастет. Ты знаешь, что важно не только уметь воспринимать сигналы. Особо одаренный ребенок способен на это. Но не менее важно не распространять собственные чувства.

– Это гораздо важнее, – поправила Фемтовейв. Теперь на ее щеках не было улыбчатых узлов мышц. Тут не о чем улыбаться.

– Согласен, это важнее, – сказал ее муж. – А что касается того, чувствителен ли этот ребенок, я не знаю. Ее проверят. Наверно, уже проверили, как и тебя, потому что один из ее родителей явно чувствительный, а это обычно передается по наследству.

– Значит ли это, что я буду работать на кушетке, когда вырасту? – оживленно спросил Снизи.

– Мы этого еще не знаем, – ответил отец. Он немного подумал и добавил серьезно: – Кстати, я не уверен, что Колесо тогда будет здесь…

– Бремсстралунг! – воскликнула его жена. – Тут не над чем шутить!

Бремсстралунг кивнул, но ничего не ответил. Он на самом деле очень устал. Может быть, сказал он себе, это и не шутка.

Конечно, самые точные данные о девочке Снизи получил от самой Онико. Она была направлена в его класс, и, конечно, машина-учитель представила ее остальным детям.

– Онико родилась на Пищевой фабрике, – сказала машина, – и у нее не было возможности узнать мир. Поэтому, пожалуйста, помогайте ей, когда можете.

Снизи готов был помочь. Но получалось это у него не слишком часто. Он не единственный интересовался новичком, а большинство остальных детей, будучи людьми, успевали быстрее него.

Школа Снизи очень напоминала одноэтажные красные кирпичные школы с одним помещением – школы из американской истории. В ней действительно было только одно помещение. Впрочем, от старинной школы она отличалась тем, что в ней не было учителя. Или почти не было. Каждый ученик получал индивидуальные инструкции, у каждого были свои полагающиеся по обычаям обучающие программы. Машина-учитель подвижна. Она передвигается по помещению, главным образом поддерживая дисциплину и следя, чтобы ученик не ел сэндвичи, когда ему нужно заниматься грамматическим разбором. Но она не учила. Для этого у каждого ученика собственная кабинка.

Пересчитав головы и проверив причины неявки, машина занялась проверкой чистоты рук и отсутствия симптомов болезней, а у младших детей еще и закрепляла ремни, которые удерживают их в кабинках. Не говоря уже о сопровождении их в туалет и о прочих потребностях детей, среди которых были и совсем малыши.

Для всех этих дел машина была вполне подготовлена. Она даже выглядела убедительно. У нее есть лицо. Выполняя свои обычные школьные обязанности, она выглядит как пожилая женщина маленького роста в бесформенном платье. Платье – видимость, конечно. Улыбающееся лицо тоже. И остальные физические характеристики тоже. Когда школа не действует, машина-учитель выполняет совсем другие функции и принимает другие обличья. И, конечно, ни в какой помощи она не нуждается. Когда необходимо больше присмотра во время уроков или возникают какие-то особые проблемы, машина-учитель привлекает столько искусственных разумов, сколько ей нужно, из запасов Колеса.

Снизи подсознательно заметил, что машина-учитель большую часть времени находится возле Онико, но ему слишком трудно давалось доказательство из программы теории чисел – доказательство того, что 53 конгруэнтно 1421 на базе шести, чтобы обращать внимание на что-то другое. Не теория чисел оказалась трудна для Снизи. Вовсе нет. Подобно большинству детей хичи, основные ее принципы он усвоил одновременно с умением читать. Снизи затрудняла нелепая математическая система счисления людей – только подумать, на основе десяти! С позиционным расположением, так что если поставишь одни и те же цифры, но не в том порядке, результат получится абсолютно неверным!

– Время упражнений! – весело провозгласила машина-учитель, и Снизи снова обратил внимание на то, что она уделяет особое внимание Онико Бакин.

Все индивидуальные обучающие программы отключились. Расстегнулись удерживающие ремни малышей. Дети встали, потянулись и со смехом и толчками выбежали на безопасную площадку за пределами школьного зала. Все, кроме Онико. Она осталась на месте.

Снизи сначала не заметил этого, потому что был слишком занят. Все дети были заняты разнообразными потягиваниями, толчками, разминаниями, давлениями, которые обязаны были проделывать двадцать раз на день. И не только дети, но все в Колесе. Слабое тяготение Сторожевого Колеса действовало на всех. У детей не вырастали сильные мышцы, у взрослых они не сохранялись. Конечно, пока они остаются на Колесе, мышцы им и не нужны.

Но ведь на Колесе не остаются вечно, приходится возвращаться к нормальному тяготению, и тогда слабость, накопленная на Колесе, сказывается.

Снизи, как хичи, был более методичным и целеустремленным, чем большинство человеческих детей. Закончив, он огляделся. Заметив, что Онико в игровой яме нет, он отправился в школьный зал. Она оказалась там. Девочка была заключена в металлический корсет, повторявший очертания ее тела. Это сооружение дергалось, изгибалось, склонялось вместе с находившейся в нем девочкой.

– О, – сказал Снизи, сразу поняв, – ты привыкаешь к тяготению.

Онико открыла глаза и, не отвечая, посмотрела на него. Она тяжело дышала. Хичи не лучше понимают выражение человеческих лиц, чем люди – выражение хичи, но Снизи видел ее напряжение и пот на лбу.

– Хорошо, что ты это делаешь, – сказал он. Потом ему пришло в голову, что нужно быть тактичным. – Ты не возражаешь, если я здесь останусь? – спросил он, потому что девочку согнуло в необычную позу.

– Нет, – выдохнула она.

Снизи медлил в нерешительности. Присмотревшись внимательней, он заметил, что дело не только в упражнениях. В вену руки девочки вставлена игла шприца, ей в кровь вливают какую-то жидкость. Она увидела, куда он смотрит, и сказала:

– Это кальций. Чтобы кости стали крепче.

– Да, конечно, – ободряюще сказал Снизи. – Я думаю, в вашем небесном жилище была слабая поверхностная гравитация. Но это поможет, я уверен. – Он немного подумал и милосердно сказал: – Ты ведь не можешь делать настоящие упражнения, Онико.

Она перевела дыхание.

– Пока нет. Но смогу!

В следующие полуканикулы Снизи и Гарольд решили сходить в кокосовую рощу. Когда они выходили, им встретилась Онико, и Снизи неожиданно для себя сказал:

– Мы хотим нарвать кокосов. Пойдешь с нами?

Гарольд раздраженно хмыкнул, но Снизи не обратил на это внимание. Онико поджала губы и задумалась. Поза и манеры у нее были взрослые. Она ответила:

– Да, большое спасибо. С удовольствием.

– Конечно, – вмешался Гарольд, – но как же ленч? Я прихватил только для себя.

– У меня ленч с собой, – сказала девочка, похлопав по ранцу. – Я все равно хотела посмотреть сегодня Колесо. Я думаю, это очень интересно.

Гарольд был возмущен.

– Интересно! Слушай, малышка, не просто интересно! Это самое важное дело во всей вселенной! Единственное, что обеспечивает безопасность всего человечества! И хичи тоже, – добавил он, спохватившись. – Я хочу сказать, если мы не будем постоянно настороже, никто не знает, что случится.

– Конечно, – вежливо согласилась Онико. – Я знаю, что наша задача – наблюдать за кугельблитцем. Поэтому мы все здесь. – И она бросила на Гарольда почти материнский взгляд. – Мои родители оба наблюдатели, – сказала она гордо, – а также мой дядя Тащи. Почти все там, откуда я, оказались хороши в этом. Вероятно, я, когда вырасту, тоже стану наблюдателем.

Гарольд совершенно не выносил, когда с ним обращались снисходительно. Он вспыхнул.

– Собираемся мы рвать кокосы или будем стоять тут и болтать целый день? Пошли!

Он повернулся и пошел впереди. Выражение его свидетельствовало, что он не имеет никакого отношения к приглашению этой странной девочки с капсулой и не ждет от этого ничего хорошего.

И скоро начало казаться, что он прав.

В дугообразной геометрии Колеса кокосовая роща находилась недалеко от школы. В сущности она была непосредственно «над» школой. Совсем рядом, на пересечении двух коридоров, располагался цепной лифт, но в слабом тяготении Колеса дети редко им пользовались. Гарольд распахнул дверь, выходящую в вертикальную шахту со скобками, ведущими на следующий уровень. И принялся подниматься. Снизи одобрительно кивнул девочке, но она остановилась.

– Не думаю, чтобы я смогла, – сказала она.

– Естественно, – насмешливо откликнулся сверху Гарольд.

– Ничего, – сразу сказал Снизи, смущенный собственной недогадливостью. – Мы поднимемся на лифте, – крикнул он в шахту и не стал дожидаться ответа Гарольда.

Выйдя из лифта, они увидели дожидающегося Гарольда.

– О Боже, – сказал он, – если она не может подняться по лестнице, как же тогда взберется на дерево?

– Я залезу за нее, – ответил Снизи. – Ты иди.

Гарольд невежливо отвернулся и выбрал себе лучшее дерево.

И стал взбираться, цепляясь руками и ногами, как обезьяна. Кокосовые пальмы высокие, и чтобы добраться до орехов, нужно подняться до самой кроны. Но для проворных детей при слабом тяготении Колеса это не проблема. Гарольд, гордясь своей мускулатурой, которую он старательно развивал, естественно, выбрал самое высокое и богатое плодами дерево. Онико с некоторым страхом смотрела на него.

– Ты только держись подальше, – предупредил ее Слизи. – Вдруг он уронит орех.

– Ничего я не уроню! – выпалил Гарольд сверху, перепиливая стебель.

– Даже если орех упадет на тебя, наверно, никакого вреда не будет, – продолжал Снизи, – но все-таки…

– Но все-таки ты думаешь, что я сломаюсь, – с достоинством сказала Онико. – Не волнуйся обо мне. Взбирайся. Я посмотрю.

Снизи осмотрелся и выбрал дерево пониже, с меньшим количеством плодов. Но плоды ему показались крупнее.

– Нам позволяют срывать только по два ореха, – объяснил он, – иначе машины-охранники доложат. Я сейчас вернусь.

И он быстрее Гарольда взлетел на дерево и выбрал треугольные зеленые плоды. Осторожно бросил три самых хороших в нескольких метрах от Онико, а когда спустился, она удивленно разглядывала орехи.

– Это вовсе не кокосы! – воскликнула она. – Я видела их на картинках. Они коричневые, волосатые и твердые.

– Они под зеленым слоем, – объяснил Снизи. – Возьми вот этот большой. Постучи костяшками, чтобы проверить, зрелый ли он…

Но девочка и этого не умела. Снизи проделал это за нее и протянул ей орех назад. Онико взяла его в руки и задумчиво взвесила.

Хотя на Колесе орех почти ничего не весит, масса у него такая же, как везде, и он казался чрезвычайно твердым.

– А как мы снимем этот зеленый слой? – спросила Онико.

– Скажи, пусть отдаст мне, Допи, – приказал сзади Гарольд. Его орехи уже лежали на земле. Он выхватил орех, двумя взмахами ножа разрубил его и протянул назад. – Пей, – сказал он. – Вкусно.

Девочка подозрительно взглянула на орех, потом на Снизи. Тот ободряюще кивнул. Она осторожно поднесла плод к губам. Попробовала. Сморщилась. Повертела языком во рту, проверяя вкус. Сделала еще один глоток – и удивленно воскликнула:

– Вкусно!

– Давайте откроем их и поедим, – сказал Снизи, раскрывая свой орех. – Можно поесть ленч: соком хорошо запивать сэндвичи.

Но хотя семейство Снизи заимствовало человеческий обычай есть сэндвичи. Онико этому не научилась. Она достала из ранца несколько угловатых маленьких предметов в разноцветной яркой бумажной обертке. В красной обертке оказались маринованные сливы. В золотой – какой-то твердый коричневый кусок. Онико сказала, что это рыба, но ни Гарольд, ни Снизи не захотели его пробовать. А Онико не заинтересовалась яйцами с острой приправой – едой Гарольда и сэндвичами с ветчиной. Снизи уговорил отца разрешить ему взять их с собой. Ветчина – вообще нечто совершенно новое для Снизи: он только в прошлом году перешел на человеческую еду, вернее, то из нее, что может усвоить хичи.

– Но вы должны попробовать, – сказала Онико.

– Спасибо, нет, – ответил Снизи. Гарольд оказался худшим дипломатом: он сделал вид, что его рвет.

– Но ведь я пробую вашу пищу, – заметила Онико. – Например, эти кокосы очень вкусные. – Она сделала еще один глоток и обнаружила, что кокос опустел. Снизи молча раскрыл другой и протянул ей. – Я думаю, – сказала она рассудительно, – что когда вырасту и вернусь на Землю, куплю себе остров, где растут кокосы, и тогда смогу подниматься на деревья.

Мальчики уставились на нее. Они удивились почти одинаково, но по разным причинам. Гарольд – потому что его поразило небрежное упоминание о таком богатстве. Купить целый остров? Вернуться на Землю? Чтобы сделать то и другое, нужно быть очень богатым! А Снизи привела в замешательство сама концепция обладания землей.

– Мне рассказывали о таких островах, – продолжала Онико. – Один называется Таити. Говорят, он очень красивый. Или один из островов ближе к Японии, чтобы я могла навещать своих родственников, которых никогда не видела.

– У тебя есть родственники в Японии, на Земле? – с неожиданным уважением спросил Гарольд. Его собственная семья происходила от первых переселенцев на планету Пегги. Земля для него была мифом. – Но мне казалось, ты родилась на артефакте хичи.

– Да, конечно, и мои родители до меня, – сказала Оникс, прихлебывая кокосовое молоками собираясь рассказывать то, что уже приходилось делать много раз. – Но отец моего отца Арисуне Бакин женился в большом храме в Царе. Потом увез жену на Врата и попытался поискать лучшее будущее. Отец его отца сам был старателем на Вратах, но его тяжело ранило, и он вынужден был оставаться на астероиде. У него были деньги. Когда он умер, его деньгами был оплачен перелет моего деда с женой. Они приняли участие только в одном полете. И сразу обнаружили артефакт. Там оказалось восемнадцать больших кораблей хичи, все они бездействовали, и их собственный корабль тоже не отвечал на приборы.

– Это сделали, чтобы информация об артефакте не распространялась до нужного времени, – с некоторым замешательством объяснил Снизи. Он уже наслушался немало критики по поводу обычая хичи оставлять бездействующие корабли и станции.

– Да, конечно, – снисходительно ответила Онико. – Еще шесть кораблей с Врат прилетели туда и там остались. Четыре трехместных, один одноместный и еще один пятиместный, как у моего деда, так что всего собралось двадцать три старателя. К счастью, среди них оказалось восемь женщин детородного возраста, так что колония выжила. Когда нас наконец… – Впервые она заколебалась.

– Когда вас спасли? – подсказал Гарольд.

– Нас не спасли. Мы не были потеряны, просто задержались. Когда нас посетили, четыре года назад, население артефакта достигло восьмидесяти пяти человек. Я тогда, конечно, была маленьким ребенком. Некоторые полетели прямо на Землю, но моим родителям посоветовали подготовить меня к этим ужасно тяжелым местам.

– Думаешь, они тяжелые! – засмеялся Гарольд. – Подожди, пока попадешь на планету Пегги или на Землю!

– Попаду, – твердо ответила Онико.

– Конечно, попадешь, – скептически заметил Гарольд.

– А как же деньги?

– Применяются первоначальные правила Врат, – объяснила Онико. – Премия для старателей и их потомков и доходы с открытий. В соответствии с правилами, ценность артефакта и его содержимого была оценена в два миллиарда восемьсот с лишним миллионов долларов. Эту сумму разделили на число старателей, добравшихся до артефакта, – на двадцать три.

– Ух ты! – сказал Гарольд, выпучив глаза и пытаясь сделать про себя подсчет.

– Мои родители, – виноватым тоном признала Онико, – единственные потомки четверых первоначальных старателей, так что я унаследую все четыре доли, примерно одну шестую общей суммы. Если у них не будет других детей. Надеюсь, не будет, – кончила она.

– Ух ты! – Гарольд лишился дара речи. Даже на Снизи это произвело впечатление, хоть и не деньги девочки: алчность не относится к числу пороков хичи. Но он восхищался ясным логичным изложением истории.

– На самом деле стало совсем хорошо, когда появились новые люди, – продолжала девочка. – Так много нового! Было о чем поговорить! Но и до того было неплохо… о, что случилось? – закончила она в замешательстве, оглядываясь.

Темнело. Свет над головой быстро тускнел, его сменяло более слабое красное свечение. И скоро стало совсем темно. Пальмы, привыкшие к суточному ритму Земли тропического климата, получали передышку, прежде чем снова вспыхнет свет и возобновится фотосинтез.

– Так делают, чтобы деревья не заболели, – объяснил Снизи. – А красный свет оставляют, чтобы мы могли видеть: деревьям он не мешает.

Снизи это тоже не мешало, что хорошо знал Гарольд.

Старший мальчик фыркнул.

– Знаешь, Допи боится темноты.

Снизи отвернулся. Это неправда, но в то же время и не вполне ложь. В тесно заполненном звездами центре Галактики на поверхности планеты почти всегда светит солнце. Темнота не пугает, но сбивает с толку. Снизи сказал:

– Ты расскажешь нам, откуда прилетела?

– О, да, Стернутейтор. Там было так хорошо! Даже самые первые старатели полюбили это место, я думаю, хотя, конечно, они хотели бы вернуться к своим семьям. Но там много еды и воды и есть много занятий. У нас оказалось множество книг хичи и свыше ста Древних Предков хичи, с которыми можно поговорить. Они научили нас пользоваться капсулами, – гордо сказала девочка.

Снизи коснулся пальцем ее капсулы и почувствовал теплое присутствие в нем.

– Твои Предки очень хорошие, – сказал он.

– Спасибо, – серьезно ответила она.

– Но твоя капсула гораздо меньше моей, – добавил он.

– О, да. Нам ведь не нужны микроволны. У нас капсулы только для Предков. Мой отец говорит, что мы многому должны научиться у хичи – конечно, сначала изучаешь язык.

– Спасибо, – в свою очередь сказал Снизи. Он не очень понимал, за что благодарит, но так ему показалось вежливо.

Но Гарольду было не до вежливости.

– Мы можем научиться у хичи только быть трусами, – сказал он. – А этому мы учиться не будем!

Снизи почувствовал, как напряглись мышцы у него на плечах. Эмоции хичи совсем не такие, как у людей, но даже хичи может ощущать раздражение. Снизи неуверенно сказал:

– Я не хочу, чтобы ты называл меня трусом, Гарольд.

Гарольд упрямо ответил:

– О, я говорю не о тебе лично, Допи, но ты ведь, как и я, хорошо знаешь, что сделали хичи. Они убежали и спрятались.

– Я не хочу, чтобы ты звал меня Допи.

Гарольд вскочил на ноги.

– И что ты для этого сделаешь? – насмешливо спросил он.

Снизи встал медленнее, удивляясь самому себе. В этой мрачной пальмовой роще ему стало неспокойно, и он начинал дрожать и по другой причине.

– Скажу тебе, что меня неправильно называть так. Больше никто этого не делает.

– Но никто и не знает тебя, как я, – упрямо ответил Гарольд. Снизи догадался, что чувства мальчика каким-то образом задеты. Слово «ревность» не приходило ему в голову. Гарольд поднял руки, сжал кулаки. Снизи удивился. Он как будто собирается драться!

Наверно, он будет драться. И, наверно, Снизи придется отвечать. Хичи обычно не применяют насилие друг к другу, но Снизи очень юный хичи и не такой цивилизованный, каким будет через десять-двадцать лет.

То, что их остановило, не имело никакого отношения к цивилизации. Остановила их Онико. Она испустила сдавленный звук, с отвращением посмотрела на орех в руке и отбросила его в сторону.

– О, Боже, – сдавленно сказала она, и ее начало обильно рвать.

Когда мальчики доставили ее в школу, машина-учитель, обладавшая, помимо прочего, и медицинскими познаниями, упрекнула их за то, что они позволили девочки выпить так много непривычного сока. В наказание им пришлось отвести ее домой и оставаться с ней до возвращения родителей.

Поэтому и Гарольд и Снизи опоздали на ужин.

– Не можешь быстрее? – жаловался Гарольд, спускаясь вслед за Снизи по шахте. – Меня нашлепают!

Снизи и так торопился, как мог, перехватывая руками уходящий вниз кабель. Он не боялся, что его нашлепают. Его родители не в состоянии ударить ребенка, но ему не терпелось увидеться с ними. Хотелось задать вопросы. И идя торопливо по коридору к перекрестку, за которым находились их квартиры: Снизи направо, Гарольда налево, Снизи формулировал в голове эти вопросы.

И тут же они застыли. Снизи зашипел от удивления. Гарольд простонал:

– О, дерьмо!

Оба услышали пронзительный электронный вопль, который, казалось, проникает в самый мозг. И тут же трижды погасли и вспыхнули огни на потолке. Сразу проснулись все машины-рабочие:

– Учение! – крикнула ближайшая из Них мальчикам. – Немедленно займите положение для отдыха! Опустошите сознание! Лежите неподвижно! Это Учение!

Хотел бы я уметь лучше разговаривать с плотскими людьми.

Мне бы хотелось рассказать о Снизи, и Онико, и о Колесе, как я сам все это испытываю. Не хочу сказать, что я все это испытал непосредственно. Это не так. Меня там не было. Но все равно что я там был, потому что все происходящее на Колесе, как и все происходящее в Галактике, записывается где-то в гигабитном пространстве и всегда доступно для тех, кто расширился. Подобно мне.

Итак, в определенном смысле я был там. (Или «был» там). Но получая доступ именно к этому банку данных, я одновременно занимался сорока восемью другими делами, некоторые из них интересные, другие важные, а некоторые – просто копошение вокруг печалей и сожалений у меня в голове, чем я занимаюсь постоянно. Не знаю, как передать все это.

Не хочу сказать, что я не обращал внимания на историю детей. Наоборот, обращал. Она меня тронула. В детской храбрости есть что-то бесконечно трогательное, во всяком случае для меня.

Я не имею в виду физическую храбрость, когда обзываются и дерутся кулаками. Как в тот раз, когда Снизи стоял перед Гарольдом, хотя это очень храбро для мальчика хичи. Я имею в виду то, как ребенок встречает подлинную опасность, иногда непреодолимую и непобедимую опасность. Это так же тщетно, безнадежно и трогательно, как вызывающее мяуканье двухнедельного котенка перед сорвавшимся с привязи быком. На меня это очень действует.

Альберт не всегда терпим к моему отношению к детям. Он часто говорит, что нам с Эсси следовало завести своих, и тогда я бы не стал идеализировать детей, как делаю это сейчас. Может, и так. Но независимо от того, что я делал, и не делал, у меня всегда что-то разжижается в области сердца (ну, по крайней мере аналога физического сердца, которое когда-то у меня было и которого больше нет), когда я вижу, как поступают дети перед лицом сильного страха.

В сущности вначале ни Гарольд, ни Снизи не испугались по-настоящему. Учение есть Учение. Их много было и раньше. Мальчики упали на месте. Закрыли глаза. И ждали.

Это не Учение старого класса, как при посадке корабля. Всеобщая тревога, какую проводят в самые неожиданные моменты и которую следует воспринимать совершенно серьезно. Как только стих предупреждающий свист, стихло и все Колесо. Рабочие машины, у которых не было обязанностей, перешли в состояние готовности и застыли неподвижно. Свет померк, так что едва видно окружающее. Внутренние компенсаторы массы, которые сопровождают все движения Колеса, сделали последний толчок и отключились; застыли лифты; замерли все неорганические (или больше не органические) машины и сознания на Колесе.

Гарольд и Снизи тоже постарались замереть, как только могут активные дети. Одним из обязательных курсов в школах Колеса было то, что некоторые называют «сатори» [3], закрытие сознания. Мальчики хорошо им овладели. Снизи, лежа в зародышевой позе рядом с Гарольдом, чувствовал, как мозг его опустошается, в нем остается только серо-золотистый, не-теплый-и-не-холодный, не-яркий-и-не-темный туман отказа от самого себя.

Почти полного отказа.

Конечно, достигнуть абсолютного совершенства в сатори невозможно. Сама попытка достичь совершенства есть несовершенство. В тумане Снизи шевелились мысли. Вопросы. Вопросы об Онико, которые Снизи по-прежнему очень хотел задать родителям. Вопрос о том, может ли Учение – по какой-то ужасающей случайности – быть совсем не Учением, а самой настоящей реальностью.

Палуба Колеса под его щекой казалась мертвой. Никакого гудения воздушных насосов или гула кабельных моторов. Никаких голосов. Ни шороха шагов. Ни нерегулярных, но привычных звуков смещения компенсаторов массы, которые поддерживают постоянное ровное вращение Колеса.

Снизи ждал. Из всех вопросов, которые формировались в его сознании, он выбрал один, а остальные отодвинул полусформулированными. А этот вопрос становился все настойчивее.

Почему именно это Учение продолжается так долго?

На самом деле прошло больше часа, прежде чем ближайшая очистительная машина распрямилась. Направила свои сенсоры в сторону мальчиков и сказала:

– Учение окончено. Можете встать.

Конечно, им не нужно было это говорить. Не успела очистительная машина произнести свою фразу, как Колесо начало оживать. Загорелись огни. Отдаленные звяканья, громыхания и скрип говорили о том, что включились все механизмы. Гарольд, улыбаясь, вскочил.

– Наверно, папа ушел на работу, – счастливо воскликнул он; перевод этого замечания таков: «Он не вспомнит, что я опоздал».

Снизи сказал:

– Мой тоже… – И тут его поразила мысль, что оба родителя Онико, вероятно, тоже ушли, так что…

– Так что им пришлось оставить ее одну, – кивнул Гарольд. – И какой смысл нам был задерживаться? Тупица!

– Он пнул, проходя мимо, очистительную машину. – До завтра.

– Конечно, – вежливо ответил Снизи и заторопился домой.

Как он и ожидал, родителей не было. Домашняя машина сказала, что его отец вызван к кушеткам для сна, а мать Учение застало далеко в третьем секторе Колеса. Оба сейчас направляются домой.

Первым пришел отец, выглядел он снова усталым.

– Где мама? – спросил он. За Снизи ответила домашняя машина:

– Фемтовейв задержала небольшая проблема: после Учения реакция одной из обслуживающих цепей замедлилась. Готовить обед?

– Конечно, – проворчал Бремсстралунг устало и раздраженно. – В чем дело, Стернутейтор? Почему ты не сказал машине, что нужно начинать? К тому же, – добавил он, неожиданно вспомнив, – где ты был два часа назад?

– Заболела Онико, – объяснил Снизи.

Бремсстралунг остановился на полпути к воздушной ванне.

– И ты должен об этом беспокоиться? Ты что, медицинская машина?

Снизи рассказал о кокосовом соке.

– Мы должны были отвести ее домой. Я хотел уйти, отец, – возразил он, – но ее домашняя машина сказала, чтобы мы оставались с ней, и ее Предок согласился с этим.

Бремсстралунг иронично повторил:

– Ее предок?

– Нет, конечно, я не ее реальных предков имею в виду, отец. Она носит Предка в своей капсуле. Его имя Офиолит. Предка, я хочу сказать.

– Для человека Онико поразительно разумна, – одобрительно сказал Бремсстралунг. – Я часто думаю, почему люди не носят сумки с памятью. Конечно, им не нужна радиация, как нам, но капсулы очень удобны и в других отношениях.

– Да, но у нее в капсуле Предок.

Как он ни устал, Бремсстралунг оставался хорошим отцом. Он присел на вилы отдыха, поместив капсулу между ног, и принялся объяснять сыну:

– Ты должен помнить, Стернутейтор, что если группа Предков была по небрежности оставлена после Ухода, им стало очень одиноко. Конечно, они связались бы с первыми же разумными существами, которые появились там. Пусть даже с людьми.

– Да, но у меня в капсуле еще нет Предка, – сказал Снизи.

– У детей не бывает в капсулах Предков, – объяснил Бремсстралунг. – Даже у многих взрослых их нет, потому что Предки очень заняты на важных работах, но когда ты вырастешь…

– Да, но у нее Предок есть, – настаивал Снизи.

Бремсстралунг застонал и встал. Аккуратно повесив капсулу рядом с дверью ванной, он попросил:

– Позже, сын! Я на самом деле очень устал.

Дело не в интеллектуальном любопытстве Снизи. И не в ревности одного ребенка к другому, с лучшей игрушкой. Возникает вопрос морали, чуть ли не религии.

И хичи, и люди научились себе в помощь подключать записанный машинами разум, но пошли они разными путями. Люди пошли путем калькуляторов, компьютеров и сервомеханизмов, создав огромную гигабитную сеть, в которой содержатся такие искусственные сознания, как Альберт Эйнштейн (кстати, и я тоже). Хичи никогда не дошли до обнаружения искусственного разума. Им это не нужно было. Они рано научились записывать сознание своих умерших в машинной форме. Мало кто из хичи умирает на самом деле и навсегда. Они превращаются в Древних Предков.

Астроном-человек, желая рассчитать элементы орбиты планет двойной звезды, конечно, передал бы эту проблему вычислительным устройствам. А хичи – группе мертвых Предков. И, кстати, обе системы работали одинаково хорошо.

Вопрос не только практический. Люди не почитают свои компьютеры. С другой стороны. Древние Предки хичи заслуживают – и требуют – уважения.

Мать Снизи пришла, когда его отец еще был в ванной. Она выслушала вопросы сына и сказала, потирая шею:

– После обеда, Стерни, ладно? Лишняя смена на кушетках очень утомляет отца. И, конечно, он встревожен.

Снизи ахнул. Встревожен? Устал – да: этого Снизи ожидал. Это естественно для наблюдателя, который часами пытается обнаружить чье-то чуждое присутствие, всегда опасаясь того дня, когда это ему удастся. И как говорят некоторые, когда-нибудь это произойдет. А последствия непредсказуемы.

Но встревожен?

Когда наконец кухонная машина поставила обед на стол и родители успокоились и почти расслабились, Бремсстралунг тяжело сказал:

– Это не было запланированное Учение, Стернутейтор. Двум наблюдателям в смене показалось, что они что-то обнаружили, так что было объявлено чрезвычайное положение. – Его предплечье изогнулось, словно он пожимал плечами. – Они не очень уверены в своем ощущении. Что-то неясное и несильное, но они хорошие наблюдатели. Конечно, пришлось все закрыть.

Снизи перестал есть, нож застыл у него на полпути ко рту. Отец его быстро сказал:

– Но сам я ничего не почувствовал. Я в этом уверен. И никто больше не почувствовал.

– Были ложные тревоги и раньше, – с надеждой сказала Фемтовейв.

– Конечно. Поэтому нас так много: чтобы быть уверенными, что тревоги ложные. Вы знаете, могут пройти миллионы лет, прежде чем Убийцы выйдут. Кто может сказать?

– Бремсстралунг быстро покончил с едой и откинулся на свою капсулу. – А теперь, Стернутейтор, давай твой вопрос об этой человеческой девочке Онико.

Снизи медленно закатил глаза. О, да, у него миллион вопросов, но мысль о том, что здесь мог побывать настоящий Убийца, все их изгнала из мозга. Ложная тревога, хорошо, но откуда наблюдателям знать, что тревога была ложной?

Но эти вопросы его отец явно не хочет обсуждать. Снизи подумал и спросил о том, что его волновало:

– Папа, дело не только в капсуле. У Онико есть «деньги». Почему она такая «богатая»? – Он использовал английские слова, хотя они говорили на хичи, так как в этом языке нет подобных концепций.

Бремсстралунг пожал своими широкими жесткими плечами – нахмурился, по-человечески.

– Люди, – сказал он, как будто это и есть объяснение.

Но, конечно, это не объяснение.

– Да, отец, – сказал Снизи, – но не у всех людей есть «богатство».

– Конечно, – ответил отец. – Некоторые люди находят устройства хичи. Кое-что из нашей «собственности», Стерни. Они их даже не ищут. Находят случайно, а по человеческим обычаям это дает им права «владения», которые они отдают в обмен на «деньги».

Фемтовейв успокаивающе заметила:

– Конечно, они считают эти предметы брошенными. – Она сделала знак кухонной машине, которая убирала посулу и ставила на стол «десерт». На десерт пошел не пирог и не морожение: некие стебли, которые смазывают зубы хичи после еды и служат антисептическим средством. – Концепция «денег» имеет определенный смысл, – добавила Фемтовейв, – они служат своеобразным грубым сервомеханизмом, обеспечивая приоритеты в обществе.

Бремсстралунг вытащил застрявшую в зубах ткань и возмущенно спросил:

– Ты предлагаешь, чтобы хичи заимствовали эту систему?

– Нет, нет, Бремми! Но все равно это интересно.

– Интересно! – простонал он. – Я бы сказал глупо. Какая польза от «денег»? Разве у нас и без них нет всего необходимого?

– Не столько, как у Онико, – задумчиво сказал Снизи.

Бремсстралунг положил обеденный нож и в отчаянии посмотрел на мальчика. Но когда заговорил, то обратился не к сыну, а к жене.

– Видишь? – спросил он. – Видишь, что происходит здесь с нашим сыном? В следующий раз он попросит «денежного пособия». Хочется плакать от стыда, – он неосознанно использовал английское выражение, потому что хичи не плачут, – потому что мы старше и мудрее их! Как же так получилось, что мы меняем свои обычаи на их?

Фемтовейв перевела взгляд с мужа на сына. Оба расстроены – но мальчик, она в этом уверена, главным образом потому, что расстроен Бремсстралунг. А вот в случае ее мужа причины серьезней.

– Бремми, дорогой, – терпеливо сказала она, – какой смысл об этом беспокоиться? Мы знаем, что означает знакомство нашего сына с человеческими ценностями; мы говорили об этом раньше.

– Да, целых пять минут, – мрачно согласился ее муж.

– Но больше времени у нас не было. – Фемтовейв наклонилась и пошепталась со своей капсулой. Та послушно приказала домашней машине сменить обстановку. Приятные монохроматические узоры поблекли, и теперь их окружили ностальгические картины Дома, с его павильонами и террасами, выходящими на заливы и величественные холмы. – Снизи этого не забудет, – уверенно сказала Фемтовейв.

– Конечно, нет, папа, – дрожащим голосом подтвердил мальчик.

– Нет, конечно, нет, – тяжело согласился Бремсстралунг.

Они молча закончили десерт. Потом, когда домашняя машина убрала со стола, посовещались с Предками, позволив усталым старым мертвецам говорить, жаловаться, советовать. Очень типичный для хичи поступок. Бремсстралунг постепенно успокаивался. К тому времени, как Снизи пора было ложиться, отец совсем пришел в себя.

– Спи спокойно, сын мой, – с любовью сказал он.

– Да, папа, – ответил Снизи. Потом: – Папа?

– В чем дело?

– Мне обязательно спать в коконе? Нельзя ли мне получить настоящую кровать, с одеялом и подушкой?

Отец посмотрел на него вначале удивленно, потом гневно.

– "Кровать"? – начал он, и Фемтовейв придвинулась, чтобы предотвратить взрыв, пока он не начался.

– Пожалуйста, Стернутейтор, – сказала она, – больше ни одного слова. Иди!

Снизи обиженно пошел в свою комнату и посмотрел на кокон с его мягким плотным содержимым. Унизительно спать в чем-то таком, когда у всех остальных мальчиков есть кровати. Он взобрался в кокон, закрыл за собой его, десять-двенадцать раз повернулся, чтобы содержимое приняло нужную форму, и уснул.

Его родители развешивали гамаки во внешней комнате, тоже готовясь ко сну. Бремсстралунг молчал, сухожилия его живота недовольно дергались. Видя это, Фемтовейв снова сменила изображение. Милые пастели исчезли. На стене теперь была чернота с несколькими видимыми объектами. С одной стороны большая блестящая спираль Галактики. По другую – группа туманных, меняющих цвета объектов, из-за которых они здесь находятся.

– Разве ты не понимаешь, мой дорогой? – спросила Фемтовейв. – Все это не имеет значения в сравнении с той великой целью, которой мы служим. Мы никогда не должны забывать, почему наш народ ушел в центр – и почему мы вышли снова.

Бремсстралунг с несчастным видом смотрел на дымную кипящую массу.

– Кое-что имеет значение, – упрямо ответил он. – Честность всегда имеет значение!

Его жена мягко сказала:

– Да. Бремми, честность всегда имеет значение. Но не очень большое в сравнении с Убийцами.

Пока нечего больше сказать о детях. Они ведут интересную и счастливую жизнь на Колесе – до поры до времени.

Будучи примерно ровесниками, они много времени проводят вместе. Их многое интересует. Они исследовали легкие Колеса, где на отходах от еды и туалетов расцветают растения с мясистой листвой. Растения питаются двуокисью углерода, который выделяют тела людей и хичи. Дети бродили по мастерским, где можно починить что угодно: от игрушки до небольших космических кораблей (у Колеса есть свой космический флот); здесь работала Фемтовейв и ласково принимала детей, показывала им все вокруг. Они заглядывали в сами космические корабли, висящие на своих причальных выступах, как кормящиеся щенята. Они заглядывали в библиотеку с ее десятками миллионов информационных вееров, каждый пронумерован и лежит в своей ячейке. Здесь, на стойках, все вымыслы человечества, все воспоминания Предков хичи, все словари, компиляции и тексты обеих рас – ну, не все, конечно, но достаточно, чтобы потрясти Снизи, Гарольда и Онико. Они навещали зоопарк, где кошки, коровы, обезьяны и животные хичи паслись или свисали с решеток, отдыхали, положив подбородок на лапу, и смотрели на детей в ответ. Тут представлено несколько десятков организмов, но для детей это были единственные виденные ими неразумные живые существа.

Они даже приходили к кушеткам для сновидений.

Детей редко допускали сюда, но отец Снизи поручился за их поведение. И однажды, когда Бремсстралунг не был на дежурстве, им позволили посмотреть с безопасного расстояния.

Это было волнующее происшествие. Кушетки расположены группами по четыре на расстоянии трехсот метров вдоль всего внешнего периметра Колеса. Каждая группа кушеток заключена в прозрачный пузырь; его вещество пропускает не только свет, но и все другие электромагнитные излучения. Необходимо ли это? Никто не мог ответить уверенно, но, возможно, это полезно: все, что делает работу наблюдателей более надежной, следовало применить, даже если речь идет о ничтожных шансах.

Обычно, когда нет Учения, занята только одна кушетка в группе из четырех.

– Спрячьте руки, – сказал Бремсстралунг, – и сможете подойти немного поближе.

Дети осторожно приблизились на метр к наблюдателю на дежурстве – женщине из другого сектора, лежавшей с закрытыми глазами и ушами. Она казалась спящей. Дети смотрели на нее сквозь сверкающую сложную паутину антенн. Сквозь прозрачную оболочку они видели под собой – «под собой» из-за геометрии медленно вращающегося Колеса – космос, включая отдаленное туманное пятно кугельблитца. Снизи сжал руку Онико. Прикосновение к человеческому телу больше не вызывало у него отвращения – такому жирному, такому упругому и толстому. Ему даже нравилось держать девочку за руку. Но его удивляло, что и ей как будто нравится держать его за руку, потому что Гарольд не упустил уже давно объяснить ему, что человеку так же противно прикасаться к горячей, сухой, дергающейся коже хичи. Но, может. Онико не считает так. А может, она слишком вежлива, чтобы показать это.

Когда они нагляделись вдоволь, Бремсстралунг отвел их назад, в общественную часть Колеса. Потом вернулся, чтобы подготовиться к собственной смене. На пути домой дети возбужденно обсуждали увиденное, задержавшись ненадолго, чтобы пойти за малышами, которых впервые вели к аквариуму.

Аквариум – это не просто музей. Большая часть еды хичи морского происхождения, у людей тоже. Многие животные из бассейнов и цистерн рано или поздно кончат на столе. Снизи, Гарольд и Онико шли за малышами, слушали их щебет, смеялись их реакции на странных, с широкими пастями водяных змей, которых любят хичи, или На осьминогов, предназначавшихся для стола людей. Один из осьминогов висел рядом со стеной аквариума. Когда к нему подошел трехлетний ребенок, он сменил окраску с белой на пятнистую, выпустил облако краски и отплыл. Ребенок подпрыгнул от удивления. Гарольд рассмеялся. Онико тоже. А спустя несколько мгновений рассмеялся и Снизи, хотя, конечно, смех хичи не совсем то же, что человеческий.

– Глупый малыш, – сказала с материнской добротой Онико. – Я помню, как я в первый раз…

Она не кончила.

Со всех сторон послышались предупреждающие гудки, огни замигали.

– Учение! Учение! – закричали машины-учителя.

Все упали на пол, Гарольд успел задать вопрос:

– Почему у нас сейчас Учение? – спросил он у ближайшей школьной машины.

– Лежите неподвижно! Опустошите сознание! – приказала она, но потом на мгновение смягчилась. – Это всего Учение старого класса. Приближается корабль вне расписания. А теперь займите положение!

Все послушались, даже самые маленькие. Но Снизи не торопился опустошать сознание, у него оставался вопрос. Да, конечно, когда приближается корабль, всегда бывает Учение второго класса, оно не очень страшное… но он не помнил раньше, чтобы приходил корабль вне расписания.

А корабль этот принадлежал ЗУБам.

К тому времени как Учение окончилось и Снизи вернулся домой, корабль вне расписания неподвижно стоял на причале. А слухи всюду распространялись как огонь.

Бремсстралунг подтвердил их.

– Да, Стернутейтор, – беспокойно сказал он, – тебе придется улететь. Всем детям придется. С Колеса эвакуируют всех, кроме взрослых. Слишком большой риск, что ребенок может излучить эмоцию в неположенное время.

– Но я второй в своем классе в сатори, папа!

– Конечно. Но Звездное Управление Быстрого реагирования приказало, чтобы ты был эвакуирован вместе со всеми. Пожалуйста, сын. Мы ничего не можем сделать.

– О тебе будут хорошо заботиться, – вмешалась Фемтовейв, но голос ее от тревоги звучал хрипло.

– Но куда я пойду? – взмолился Снизи.

Родители переглянулись.

– В хорошее место, – сказала наконец мать. – Мы сами еще не знаем. Вы, дети, все из разных мест, и я думаю, вас и разместят в разных местах. Но правда, Стерни, о тебе позаботятся. И это ненадолго, пока тревога не рассеется. Скоро ты снова будешь с нами.

– Надеюсь, это правда, – сказал отец.

И не было времени на посещение зоопарка или кокосовой рощи, ни на что, только короткое собрание в школе, чтобы взять вещи и попрощаться со школьной машиной.

В этот день машина-учитель не следила за порядком. Даже не пыталась. Она только поговорила с каждым учеником отдельно, попрощалась, проверила, все ли ящики опустошены, а в это время дети возбужденно болтали в предвкушении и страхе. Гарольд, конечно, хотел вернуться домой.

Снизи слушал печально. Он думал, не завидует ли Гарольду. Неужели планета Лести действительно такая, как рассказывает Гарольд? Лето все время? Никаких школ? Миллионы гектаров диких плодов и ягод, и можно их рвать свободно каждый день?

– Но туда далеко, – говорил Гарольд. – Мне придется пересаживаться. Не меньше месяца пройдет, пока я доберусь домой.

– А мне потребуется почти три месяца, – задумчиво сказал Снизи.

– О, но это из-за вашего глупого барьера Шварцшильда, – объяснил без всякой необходимости Гарольд мальчику, который уже один раз преодолевал барьер. – Ты ведь не думаешь, что отправишься туда, Допи? Доброе небо, никто не собирается гонять целый корабль из-за пары детей хичи. Это было бы неэффективно. Этого не сделают!

В этом Гарольд был прав. На Колесе оказалось не так много детей, и посадивший их большой построенный на Земле корабль отправлялся только в одно место. На Землю.

Гарольд был сокрушен. Онико испугана. Снизи… Снизи не понимал, что испытывает, потому что в его голове смешались возбуждение и печаль из-за того, что приходится покидать родителей, и тревога из-за такого внезапного и беспрецедентного решения. В результате получилось полное смятение.

У них было всего двадцать часов до посадки. И это хорошо. Чем меньше времени на тревогу и слезы, тем лучше.

Как только сотня новых наблюдателей высадилась вместе со своим оборудованием, дети один за другим поднялись на борт большого межзвездного корабля. Родители Онико без слов прижимали к себе дочь. Так же вели себя миссис и мистер Врочеки. Снизи вежливо отвернулся, когда Гарольд заплакал.

– До свидания, папа. До свидания, мама, – сказал Снизи.

– До свидания, дорогой Стернутейтор, – ответил отец, стараясь не говорить взволнованно. А мама Снизи даже не пыталась.

– Это будет хорошее место, Стерни, дорогой, – пообещала она, обнимая его. – Мы не сможем нормально связываться с тобой, потому что всякую связь с Колесом прекратили, но… о, Стерни! – Она еще сильнее обняла его. Хичи не плачут, но ничто в их физиологии и разуме не мешает им испытывать такое же ощущение потери, как и людям.

Снизи отвернулся.

Не в обычае хичи целоваться на прощание, но, входя в корабль, Снизи пожалел, что это так. Ему хотелось бы сделать исключение.

3. АЛЬБЕРТ ГОВОРИТ

Я Альберт Эйнштейн; так по крайней мере называет меня Робинетт Броадхед, и я думаю, что должен кое-что пояснить.

Со своими остроумными зачинами Робин все же не сумел сообщить большую часть данных, которые я считаю существенными. И среди всего прочего, кто такие Враги. Я помогу. Для этого я и существую – помогать Робинетту Броадхеду.

Я должен объяснить собственное положение.

Начнем с того, что я не «реальный» Альберт Эйнштейн. Он мертв. Умер задолго до того, как стало возможно, по крайней мере для людей, записать личность как базу данных, после того как изнашивается плотская часть. В результате у нас нет даже реальной копии того Альберта Эйнштейна. Я наиболее близкое приближение к тому, каким бы он был, если бы был мной.

На самом деле я нечто совершенно отличное от реконструкции человеческого существа. В основе я просто информационная программа, которой придан забавный вид. (Так люди прячут телефон у постели в плюшевого медвежонка). Чтобы сделать меня более дружелюбным для пользователя, мой пользователь Робинетт попросил, чтобы я выглядел и вел себя как личность. Так и сделала автор моей программы. Сделала с радостью. Ей нравится веселить Робинетта, потому что она не только программист, но и его жена. С.Я.Лаврова-Броадхед.

Так что мой внешний вид и манеры по существу каприз Робина.

Я думаю, честно будет сказать, что у Робина много капризов, и настроение часто меняется. Я не осуждаю его. Он ничего с этим не может сделать. Робин начинал как органическое существо.

И потому у него были те же ограничения, что у остальных органических существ. Разум его порожден нелепыми биохимическими средствами. Разум его был неточным и, конечно, не математическим. Это продукт плотского мозга, погруженного в постоянный поток гормонов, действующий под влиянием сенсорных импульсов, таких, как боль или удовольствие, и вполне способный свихнуться на основе программных элементов, которые мне совершенно чужды, таких, как «сомнение» и «вина», «ревность» и «страх». Только представьте себе такую жизнь! Меня поражает, что при всем этом он способен функционировать удовлетворительно. Я бы так не смог. Но не могу и сказать, что по-настоящему понимаю все эти вещи, потому что сам их никогда не испытывал, кроме как в аналогичном смысле.

Это не означает, что я не могу иметь с ними дело. Программа Эсси Броадхед может почти все. «Понимание» совершенно необязательно: вам не нужно понимать, как работает космический корабль, чтобы сесть в него и нажать кнопку. Я могу определить, как некие стимулы подействуют на поведение Робина, и мне при этом не нужно понимать их.

В конце концов я ведь не понимаю корень из минус единицы, но это не мешает мне использовать его в уравнениях. И действует. Е в степени i, умноженное на пи, равно минус единице. Не имеет значения, что все числа, используемые в этом уравнении, иррациональные, трансцендентные, воображаемые или отрицательные.

И неважно, что Робин таков. А он таков. Все они таковы. Робин большую часть времени отрицательный, что мешает ему быть в другом иррациональном, не говоря уже – в трансцендентальном – состоянии, в состоянии «счастья».

Это глупо с его стороны. По всем объективным стандартам Робинетт Броадхед должен быть счастлив. У него есть все, чего может пожелать человеческое существо. Он очень богат – правда, сейчас он лично не владеет этим богатством, потому что сознание его записано машиной и существуют чисто человеческие юридические проблемы относительно права мертвых на владение; но все его богатство завещано его реальной жене (или «вдове»), и богатство это так велико, что если Робин захочет потратить тут или там несколько сотен миллионов долларов, ему достаточно только сказать слово. Он даже разумно пользуется этим богатством. Большую часть тратит на Институт Броадхеда для исследований за пределами Солнечной системы, с его филиалами в Лондоне, Бразилии, Джохоре, на планете Лести и в десятке мест старых Соединенных Штатов, не говоря уже о флоте исследовательских кораблей, занятых в самых разных уголках Галактики. Из-за этого жизнь его имеет «цель», а у него самого много «влияния». Что остается? «Здоровье»? Конечно, оно у него есть: если что-нибудь идет не так, это сразу можно поправить. «Любовь»? Несомненно! У него лучшая из возможных жен – С.Я.Лаврова-Броадхед. У него машинная имитация ее, и эта имитация совершенна, потому что написала программу двойника сама С.Я.

Короче, если плотский человек, вернее, тот, кто ранее был плотским человеком, и имеет основания быть счастливым, то это Робинетт Броадхед.

Это только доказывает, что «разум» не главное в его душе. Слишком часто он несчастлив. Типичный пример – его постоянные размышления и озабоченность тем, кого он на самом деле любит, и что означает «любовь», и был ли он «справедлив» и «честен» со своими любовными партнерами.

Например.

Робин любил Джель-Клару Мойнлин. Тогда оба были плотскими людьми. Они поссорились. Потом помирились. Потом, в обстоятельствах, которые они никак не могли изменить, он на тридцать лет оставил ее в черной дыре.

Конечно, для него времена были тяжелые. Но ведь он не виноват. Тем не менее ему потребовалось провести бесчисленные часы на кушетке с моим коллегой компьютерным психоаналитиком Зигфридом фон Психоаналитиком, чтобы «освободить» свое сознание от «вины», которая причиняла ему огромную «боль».

Иррационально? Еще бы. Но и не только это.

Тем временем, пока Клара была вне пределов досягаемости – и насколько он знал, навсегда, – Робин встретил моего основного создателя С.Я.Лаврову, «влюбился» в нее и женился. По всем меркам, к каким я имею доступ, это было хорошо. Но потом появилась Клара. Когда Робин понял, что любит обеих, он просто сорвался, у него началось патологическое расстройство сознания.

А ухудшило положение то, что именно в это время он умер. (То есть его плотское тело износилось и он был записан и попал в гигабитное пространство). Можно было бы подумать, что это упростит положение. Очевидно, биологические проблемы больше не должны волновать его. У него больше нет никаких биологических проблем. Но нет, не у Робина Броадхеда!

Робин не глуп безнадежно (я имею в виду – для бывшей плотской личности). Он, как и я, понимает, что с точки зрения антропологии «неверность», «ревность», «сексуальная вина» связаны с тем биологическим фактом, что «любовь» подразумевает «сексуальные отношения», а это, в свою очередь, подразумевает воспроизводство – ревность по существу означает стремление быть уверенным, что ребенок генетически именно его. Он это знает. К несчастью, он не может этого чувствовать. И даже тот факт, что биологически он так и не стал отцом ребенка, ничего не меняет.

О каких странных вещах беспокоятся плотские люди! И продолжают беспокоиться, даже когда становятся нематериальными существами, подобно мне.

Но Робин беспокоится, и часто, а когда беспокоится Робин, беспокоюсь и я. О нем. Потому что это одна из главных задач моей программы.

Я заметил, что становлюсь почти таким же непоследовательным, как Робин.

Ну, тут ничего не поделаешь. «Каков хозяин, таков и слуга», как говорится в старой пословице плотских людей, даже если «слуга» – чисто синтетический артефакт из подпрограмм и баз данных, подобно мне.

Теперь мы подходим к Врагу.

Это разумные существа, неплотские (в сущности, нематериальные), о которых узнали хичи. Враг (хичи называют их «Убийцы»; многие люди тоже, но мне этот термин никогда не нравился) уничтожил по крайней мере четыре цивилизации и причинил огромный вред еще нескольким.

Совершенно очевидно, он не любит плотские существа любого вида.

Очевидно даже, что он вообще не любит материю. Каким-то образом – даже я не знаю, каким именно, – Враг сумел добавить вселенной массу, чтобы замедлить скорость ее расширения. Через какое-то время в будущем она начнет сжиматься и снова взорвется; единственный логичный вывод заключается в том, что каким-то образом Враг подействует на нее и следующая вселенная будет не так негостеприимна по отношению к нему.

Объективно рассуждая, это впечатляющий и элегантный проект. Впрочем, мне никогда не удавалось показать Робину это, из-за своего неблагоприятного происхождения он постоянно остается ориентированным на материю.

И Враг по-прежнему рядом, закрытый в своей черной дыре – в этой нетипичной черной дыре, в которой нет материи, но которая засасывает энергию. (Энергия, составляющая ее массу, это, разумеется, и есть сам Враг). Существует особое название для такой черной дыры. Она называется «кугельблитц».

Когда Робин и я впервые встретились с хичи, которого зовут Капитан, для хичи это было травматическое испытание.

Их способ обращения с Убийцами – убегать и прятаться. Они не могли поверить, что люди настолько безрассудны, что предпочтут другой способ действий. Они объяснили нам, что происходит, и были поражены, когда мы отказались последовать их примеру.

Когда Капитан наконец убедился, что человечество (включая в это понятие и таких, как я) намерено сохранить за собой Галактику, он увидел неизбежное. Ему это не понравилось. Но он его принял. Он отправился назад в то место, куда убежали хичи, когда поняли, какую угрозу представляет Враг, – в большую черную дыру в центре Галактики. Он должен был сообщить остальным хичи, что все их планы рухнули из-за дерзкой человеческой расы, и организовать помощь людям.

Дело было очень срочное. Хичи располагали огромными резервами. Хотя мы десятилетиями изучали технологию хичи, добавляя к ней собственные знания, до того как человек увидел живого хичи, было еще много такого, что мы не знали. Капитан обещал организовать нам помощь хичи – немедленно, помочь подготовиться к тому дню, когда Враг выйдет, чтобы уничтожить еще несколько плотских цивилизаций.

К несчастью, немедленно для хичи и немедленно для нас – не одно и то же, даже если включить в число «нас» невероятно медлительных плотских людей. Часы в черных дырах идут медленно. Фактор растяжения времени делает хичи в черной дыре медлительней людей примерно в соотношении сорок тысяч к одному.

К счастью, «немедленно» означало как только они смогут, и ответили они – учитывая все обстоятельства – поразительно быстро. Первый корабль из их эргосферы появился почти мгновенно – всего через восемнадцать лет! Второй – всего через девять лет после первого.

Причина в том, что они держали корабли в состоянии постоянной готовности. И первые хичи, добравшиеся до нас, оказались бесценными. Они помогли нам построить Сторожевое Колесо, установить постоянное наблюдение за кугельблитцем, помогли отыскать аппараты хичи по всей Галактике… включая часто артефакты, куда попадали старатели с Врат и откуда они не могли выбраться.

Мне кажется, следует больше рассказать вам об анналах хичи, чтобы объяснить, чего они боялись.

Обычно сотни кораблей хичи постоянно были заняты в исследовательских полетах. Хичи любопытны не менее людей и так же упрямо намерены отыскать все, что можно отыскать.

Им хотелось найти ответы на множество научных проблем. Они хотели знать, что скрывается за «недостающей массой» – тем фактом, что всей наблюдаемой во вселенной материи недостаточно, чтобы объяснить известные движения галактик. На самом ли деле распадаются протоны? Было ли что-нибудь до Большого Взрыва, а если и было, то что именно?

Во дни до встречи с хичи человеческие ученые тоже занимались этими проблемами. У хичи было большое преимущество перед ранними людьми (включая мой плотский прообраз). Они могли пойти и посмотреть.

Так они и делали. Посылали экспедиции для изучения новых, сверхновых, нейтронных звезд, белых карликов и пульсаров. Измеряли поток материи между близко расположенными составляющими двойных звезд, измеряли поток радиации от втягиваемого в черную дыру газа. Они даже научились заглядывать за барьер Шварцшильда в черных дырах, и позже это оказалось для их технологии очень полезным; я уже не говорю об их любопытстве по отношению к тому, как отдельные частицы сливаются в атомы, атомы соединяются в молекулы, а молекулы становятся живыми организмами, подобно им самим.

Я легко могу подытожить, что хотели узнать хичи. Они хотели узнать все.

Но не было у них более настоятельного и усердного поиска, чем поиск разумной жизни во вселенной.

С течением времени хичи нашли несколько образцов – вернее, почти нашли.

Вначале произошло случайное открытие, вызвавшее большую радость и почти сразу же большое разочарование. Маленькая покрытая льдом планета, вряд ли достойная второго взгляда при обычном развитии событий, удивила их некоторыми аномалиями своего магнитного поля. Вначале никто особенно не заинтересовался. Затем в обычном порядке корабль с экипажем из хичи проверил показания роботов-исследователей. Планета располагалась более чем в двухстах астрономических единицах от своей не очень яркой звезды класса К-3, в таком месте нельзя ожидать возникновения жизни. Поверхностная температура у нее всего около двухсот градусов Кельвина, и все было неподвижно на этой покрытой льдом поверхности. Но когда исследователи хичи просветили лед, они обнаружили в нем большие массы металла. Эхолот показал, что металл этот правильной формы. И когда возбужденные члены экспедиции послали за термальными буровыми установками и отправили их на планету, они обнаружили здания! Фабрики! Машины!

И ничего живого.

Пришлось признать обескураживающий факт, что когда-то на планете существовала разумная жизнь, с развитой индустрией, судя по найденным остаткам, но больше она не существует.

Датировка ледяной коры показала, что хичи опоздали на полмиллиона лет, и это было не самое плохое. Хуже всего было то, что геологи и геохимики единогласно утверждали: планета не могла развиться на этой орбите; она состоит из элементов, таких же, как на Венере, Земле или Марсе; такие планеты всегда расположены вблизи центральной звезды.

Что-то отбросило эту планету от солнца и заморозило ее.

Конечно, это могло быть и какое-нибудь астрономическое событие, вроде (как ни мала вероятность этого) близкого прохождения другой звезды. Но никто из хичи в это не поверил (хотя им очень хотелось).

И тут их постигло второе разочарование.

Вначале это совсем не было разочарование. Напротив, яркая надежда, которая просуществовала целое столетие! Все началось, когда корабль хичи уловил радиопередачу, проследил ее источник и обнаружил несомненный, неоспоримый артефакт высокотехнологичной цивилизации, плывущий в межзвездном пространстве.

На нем не было живого экипажа. И не могло быть, за исключением микроорганизмов. Объект представлял собой гигантскую металлическую паутину тысячи километров в поперечнике, но такую тонкую, что вся она весила не больше ногтя.

Хичи не потребовалось много времени, чтобы понять, что это такое. В центре паутины находилось что-то вроде транзистора и полоски пьезоэлектрического материала. Весь объект представлял собой калькулятор. А также компьютер, фотокамеру и радиопередатчик – все удивительно совмещено в тончайшей сети, которую можно было бы смять в ладони.

Это был автоматический корабль-парус, летящий под давлением света.

Доказательство неоспоримое: во вселенной существует разумная жизнь, подобная самим хичи! И не просто разумная – технологическая, межзвездного уровня. Хичи сразу поняли, что перед ними межзвездный корабль, передвигающийся по Галактике под давлением радиации, исследующий звезды и сообщающий результаты своих исследований по радио своим строителям на далекую родную планету.

Но где эта планета?

К сожалению, корабль хичи не сумел отметить точное положение парусного корабля, когда он был захвачен. Хотя хичи в пределах нескольких градусов определили направление его передачи, эти несколько градусов объединяли несколько сотен миллионов звезд, близких и далеких.

В следующее столетие любой выходящий в космос корабль хичи брал с собой усовершенствованный радиоприемник. Он всегда оставался включен и слушал только песни других парусных кораблей.

И обнаружил их.

Вначале нашли поврежденный корабль, с вышедшей из строя системой ориентации, но даже это сократило выбор до примерно миллиона звезд и увеличило вероятность находки на два порядка. А потом хичи нашли новый корабль, в прекрасном рабочем состоянии, точно нацеленный.

Тучи исследовательских кораблей хичи устремились в этот угол Галактики. Нужно было исследовать множество звезд, но уже сотни, а не миллионы. И хичи осмотрели их все. У этой не оказалось планет. Эти две – элементы двойной системы, на планетах которой не может существовать жизнь, даже если бы такие планеты существовали. Другие слишком новые и яркие, слишком молодые, чтобы жизнь успела развиться…

Но была еще одна звезда.

Она не производила сильного впечатления. Уголь, слишком маленький и тусклый, чтобы быть даже нейтронной звездой. Правда, звезда находилась в нужном месте и у нее были планеты… но сотни тысяч лет назад эта звезда была новой. Все планеты оказались сожжены. На них не осталось ничего, что можно было бы назвать жизнью.

И вот на четвертой планете… обнаружили полосу из развалин, некогда это была дамба, а под ней туннель, прорытый под рухнувшими горами. Да, именно отсюда вылетали корабли-парусники.

И снова хичи опоздали.

Им начало казаться, что кто-то сознательно уничтожает цивилизации в Галактике, прежде чем хичи смогут обнаружить их.

Или прежде чем эти цивилизации смогут отправить своих представителей в космос.

И тут хичи сделали последнее открытие, которое привело их в ужас. Они отправили экспедицию под руководством удивительной женщины хичи по имени Касательная, и им стала ясна вся кошмарная картина.

Я не стану рассказывать вам о Касательной.

Причина в том, что рано или поздно это сделает Робин. Он сам еще не знает об этом. Не знает, что вскоре услышит рассказ о ней от того, кто был с ней лично знаком. Но знал бы, если бы позволил мне сообщить ему о присутствии на Вратах некоей личности, которая имеет для него большое значение. Однако Робин бывает исключительно упрям, когда я пытаюсь сообщить ему то, что он должен знать.

Такова эта история; прошу прощения за отвлечения. Позвольте добавить только одно, имеющее отношение к делу.

Некоторое время назад я сказал, что хоть и «знаю», что е в степени i, умноженное на пи, равно -1, «почему» это так, я не понимаю. То есть я не понимаю интуитивно, почему (основание натуральных логарифмов), возведенное в степень (квадратного корня из минус единицы) и умноженное на (отношение между длиной окружности и диаметром), должно вообще чему-то равняться, особенно отрицательному числу -1.

Я был не совсем откровенен.

Я точно не знаю, почему так, но у меня есть подозрения. К несчастью, они имеют отношение к проблеме «недостающей массы» и тому поразительному явлению, что мы воспринимаем только три пространственных измерения вместо девяти. Но Робин просто не слушает, когда я начинаю говорить об этом.

4. ВСТРЕЧИ НА ПРИЕМЕ

Есть одно место на Вратах, куда мне обязательно нужно было попасть.

После того как я устал думать о том, о чем всегда думаю, устал слышать восклицания: «Эй, Робинетт, ты отлично выглядишь!», я отправился туда. Это уровень Бейб, квадрат Восток, туннель восемь, комната сорок один, и несколько месяцев, полных страха и тошноты, это был мой дом.

Я отправился туда один. Не хотел уводить Эсси от ее старинного ленинградского приятеля, да к тому же часть моей жизни, которую я провел в этой грязной дыре, ее не касается. Я стоял, глядя на комнату, вбирая ее в себя. Я даже привел в действие перцепторы, которыми обычно не пользуюсь, потому что хотел не просто видеть. Мне нужно было обонять и осязать ее.

Выглядело тесно, пахло и осязалось тоже тесно, и меня едва не затопил стремительный горячий поток ностальгии, обрушившийся на меня.

Комнату сорок один отвели мне, когда я впервые прилетел на Врата – Боже! Десятилетия и десятилетия назад!

Ее очистили и переоборудовали. Больше это не нора, в которой прячется испуганный насмерть старатель Врат. Теперь она принадлежит какому-то слабому старику, который явился на Сморщенную Скалу, потому что здесь у него есть шанс подольше продержаться в плотском теле. Сюда поставили настоящую кровать, хотя и узкую, вместо моего старого гамака. В стену вмонтирован сверкающий новый приемник ПВ, есть складная раковина с настоящей проточной водой и еще миллион роскошеств, которых у меня не было. Старик, несомненно, ушел куда-то на прием. Во всяком случае его в комнате не было. Она вся принадлежала мне, вся ее клаустрофобическая роскошь.

Я глубоко «вдохнул».

Еще одна большая разница. Исчезла вонь. Врата избавили от старой грязи, которая набивалась в одежду и кожу, от многократно использованного воздуха, которым дышали, в который пукали годы и годы. Теперь пахло только свежей зеленью, растительностью: несомненно, растения помогают усовершенствовать систему восстановления воздуха. Стены по-прежнему блестят металлом хичи – только голубым; Врата никогда не знали других цветов.

Перемены? Конечно, перемены были. Но это та же комната. И какой мир несчастий и тревог когда-то был втиснут в нее.

Я жил так же, как все остальные старатели Врат: считая минуты, пока не придется принять участие в полете, в любом полете, или быть выкинутым с астероида, потому что кончились деньги. Всматривался в списки кораблей, экипажам которых требовались пополнения, пытался угадать, какой полет сделает меня богатым – вернее, пытался угадать, какой полет не сделает меня мертвым. В этой комнате я спал с Джель-Кларой Мойнлин, когда мы не делали это в ее комнате. Плакал, как безумный, в этой комнате, когда вернулся из нашего совместного полета – вернулся без нее.

Мне казалось, что я прожил долгую жизнь за те несколько несчастных месяцев, что провел на Вратах, жил здесь дольше, чем все эти десятилетия спустя.

Не знаю, сколько миллисекунд я провел здесь, в сентиментальном ностальгическом настроении, прежде чем услышал за собой голос:

– Ну, Робин! Знаешь, я так и думала, что найду тебя здесь.

Ее звали Шери Лоффат.

Должен признаться, что я рад был снова увидеть Шери, но рад был и тому. Что Эсси пропускает стаканчик со своим старым приятелем-пьяницей. Эсси совсем не ревнива. Но по отношению к Шери Лоффат она могла бы сделать исключение.

Шери смотрела на меня через узкую дверь. Выглядела она ни на минуту старше, чем когда я в последний раз ее видел, больше полувека назад. Напротив, выглядела она гораздо лучше, потому что тогда только что вышла из больницы после полета, который во всех отношениях, кроме финансового, оказался неудачным. Она не просто выглядела хорошо. Она была исключительно аппетитна, потому что помимо широкой улыбки на ней была только вязаная рубашка и короткие штанишки.

Я сразу узнал этот наряд.

– Нравится? – спросила она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. – Я когда-то надевала его ради тебя. Помнишь?

Я ответил не прямо. Сказал:

– Теперь я женат. – Это должно было сразу прояснить отношения, но не помешало мне поцеловать ее в ответ.

– Ну, а кто не женат? – разумно спросила она. – Ты знаешь, у меня четверо детей. Не говоря уже о трех внуках и правнуках.

Я сказал:

– Боже мой!

И откинулся, чтобы взглянуть на нее. Они втиснулась в дверь и подвесилась за воротник рубашки на крюк. Именно так мы поступали иногда, когда все еще были плотью и Врата служили дверью во вселенную, потому что тяготение астероида настолько слабо, что висеть удобнее, чем сидеть. Мне понравился ее наряд. Я не забыл его. Именно так была одета Шери, когда в первый раз оказалась в моей постели.

– Я даже не знал, что ты умерла, – сказал я вместо приветствия.

Она неловко поморщилась, как будто еще не привыкла к теме.

– Это произошло только в прошлом году. Конечно, тогда я была не такой молодой. Так что быть мертвой не так уж и плохо. – Она коснулась пальцем подбородка, разглядывая меня сверху донизу. Потом заметила: – Я тебя часто видела в новостях, Робин. Ты хорошо справлялся.

– Ты тоже, – ответил я, вспоминая. – Ты ведь отправилась домой с пятью или шестью миллионами, верно? За ящик с инструментами хичи, который ты нашла.

– Больше десяти миллионов, если подсчитать и проценты с эксплуатации находки. – Она улыбнулась.

– Богатая леди!

Она пожала плечами.

– Мне это принесло немало веселья. Я купила себе ранчо на планете Пегги, вышла замуж, растила семейство, умерла… все было очень приятно. Не считая последнего, конечно. Но я не только о деньгах разговариваю, хотя у тебя их, кажется, очень много. Как тебя называют? «Самый богатый человек во вселенной»? Надо было держаться тебя, пока был еще шанс.

Я обнаружил, что она отцепилась от крюка и подвинулась ко мне. И я держу ее за руку.

– Прости, – сказал я, выпуская ее руку.

– За что простить?

Ответ таков: если она задает вопрос, то не поймет ответа. Но мне не пришлось этого говорить. Она вздохнула.

– Мне кажется, я не та женщина, что у тебя сейчас на уме.

– Ну…

– О, все в порядке, Робин. Честно. Просто вспомнила старые времена. Но все же, – продолжала она, – честно, я слегка удивлена, что ты не с ней и с этим парнем… как же его зовут?..

– Сергей Борбосной?

Она нетерпеливо покачала головой.

– Нет, ничего подобного. Минутку… да, Эскладар. Харбин Эскладар.

Я замигал, потому что я знал, кто такой Харбин Эскладар. Когда-то он был очень известен. Я не встречался с ним. Не хотел, по крайней мере, вначале. Потому что Харбин Эскладар был террорист, и что делает моя дорогая портативная Эсси с экс-террористом?

Но Шери продолжала:

– Конечно, я понимаю, что сейчас ты вращаешься в высоких кругах. Я знаю, что ты знаком с Оди Уолтерсом. И, наверно, близок с Сиянием и всеми остальными…

– С Сиянием? – Мне становилось трудно следовать за Шери, но тут я застыл. Сказала она это по-английски, но имя хичи.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Ты не знал. Боже, Робин, кажется, я тебя опередила! Ты разве не видел на причале корабль хичи?

И неожиданно начало казаться, что на приеме может быть весело. Да, я видел корабль хотя, но мне и в голову не приходило, что в нем могут быть настоящие хичи.

Не думаю, чтобы с моей стороны было вежливо тут же улизнуть. Судя по выражению Шери, она тоже так не считала, но я воспользовался предлогом. Мне не хотелось слишком уж полагаться на отсутствие ревности у Эсси; и хотя я сказал:

– До скорого свидания, – целуя Шери на прощание, на самом деле я так не думал.

Оказавшись в одиночестве в гигабитном пространстве, я вызвал Альберта. Он оказался рядом, прежде чем я осознал это.

– Да?

Я раздраженно сказал:

– Ты мне не говорил, что на Скале есть хичи. Что они здесь делают?

Он миролюбиво улыбнулся, почесывая лодыжку.

– Что касается второго вопроса, то они имеют полное право тут находиться, Робин. Ведь прием устроен для тех, кто когда-либо бывал на Вратах. Все три хичи здесь были. Очень давно. А что касается первой части… – он позволил себе выглядеть озорно, – …я уже довольно давно пытаюсь сообщить вам о личности, Робин, с которой вам интересно было бы встретиться. Но не считал, что с моей стороны тактично прерывать вас. Если можно, я сейчас…

– Можешь рассказать мне о хичи! Об Эскладаре я уже знаю.

– О? – Мгновение Альберт выглядел смущенным. Я не часто вижу его таким. Потом он послушно сказал: – Корабль хичи прилетел непосредственно из ядра, и на нем три хичи, с которыми, я думаю, вам было бы особенно интересно встретиться. Их зовут Мюон, Холм и Сияние. Особый интерес представляет Сияние, потому что она была членом экспедиции Касательной к планете лежебок.

Тут я окончательно пришел в себя.

– Касательной!

– Совершенно верно, Робин. – Он улыбался. – Вдобавок…

– Я хочу их видеть, – сказал я, взмахом руки заставив его замолчать. – Где они?

– На уровне Джейн, Робин, в старом спортивном зале; теперь это помещение для отдыха. Но не рассказать ли и об остальных? Об Эскладаре вы знаете; наверно, знаете и о Дейне Мечникове и…

– Все по порядку, Альберт, – приказал я. – Сейчас я прежде всего хочу увидеть того, кто был лично знаком с Касательной.

Он выглядел ошеломленным.

– Даже не сообщение от миссис Броадхед?

О сообщении он еще не говорил.

– Это другое дело, – сказал я. – Чего ты ждешь?

Выглядел он возмущенно, но сказал – точно тоном Эсси, с ее интонациями:

– Скажи старому глупому Робину, что он может увидеться со своей старой милой, но только пусть не трогает.

Я думаю, что покраснел. Вряд ли Альберт мог это заметить, потому что как только он кончил говорить, я убрал его и был уже на пути на уровень Джейн.

Так что угрызения совести делают нас трусами… а также глухими к тому, что нам следовало бы услышать.

Я могу обогнуть Землю за сорок миллисекунд, если понадобится, так что переход с уровня Бейб на уровень Джейн не занял совершенно никакого времени. Особенно учитывая (я все время напоминаю об этом), что я реально и не был ни на уровне Бейб, ни на уровне Джейн.

Но то, что кажется мгновением плотским людям, для меня может растянуться надолго. И у меня было время кое над чем задуматься.

Правильно ли я расслышал? На самом ли деле моя жена Эсси с Харбином Эскладаром? Правда, времена терроризма давно миновали. Все эти ужасные люди, сжигавшие, убивавшие и бомбившие, безвозвратно мертвы, или в тюрьме, или преобразованы, как этот самый Харбин Эскладар. И преобразованные теперь на свободе. Они заплатили свой долг обществу.

Но дело в том, что я не верил, будто Эсси считает, что они заплатили свой долг. И не потому, что они дважды едва не убили ее, а в третий раз собирались прикончить нас обоих, но промахнулись. Для Эсси это не личное дело. Точно так же (я думаю), как и для меня. В те прежние дни, когда всего на всех не хватало и тысячи морально изувеченных людей пытались сделать так, чтобы было еще меньше, террористы подвергли несчастную Землю неслыханным испытаниям. Они не просто преступники. Они грязь. Правда, этот Эскладар (я теперь смутно припомнил) в конце концов перешел на сторону хороших парней в белых шляпах. Он выдал самых крупных и преступных предводителей, спас тем самым больше жизней и имущества, чем уничтожил сам.

И все же…

Увидев троих хичи, я забыл об Эскладаре. К счастью, они не были плотскими (если скелетоподобных хичи можно назвать плотскими). Это были Древние Предки, и это хорошо, потому что означало, что я смогу с ними разговаривать.

Я не узнал бы место, где они находились, если бы Альберт не упомянул, что раньше это был спортивный зал Врат. Больше он не походил на спортивный зал. Небольшое солнечное помещение (солнце, разумеется, из электронных трубок), со столами и стульями, и повсюду посетители. Люди держали в руках выпивку. Хичи не пьют. Но они так же и по той же причине грызут кусочки; им нравятся грибы с высоким содержанием наркотика, а перед этими хичи стояли полные чашки с такими грибами.

– Привет, – воздушно сказал я, приближаясь к ним. – Я Робинетт Броадхед.

Ко мне отнеслись почтительно. Не протестуя, расступились, а женщина хичи в вежливом приветствии согнула запястья.

– Мы, конечно, надеялись встретиться с вами, – сказала она. – Мы знаем ваше имя. Все хичи его знают.

Они научились обмениваться рукопожатиями, и мы проделали это. Эти Древние Предки только что из ядра – вылетели, по нашим часам, всего одиннадцать лет назад. По их часам прошло несколько недель. Большую часть этого времени заняло преодоление космического пространства до Земли. Я выразил свое удивление от того, что встретил хичи на астероиде, который всегда считал принадлежностью человечества, и один из записанных машиной людей ответил:

– О, у них есть все права находиться здесь, мистер Броадхед. Приглашались все, кто когда-либо работал на Вратах, а они все здесь работали когда-то.

Да, странное это было ощущение. Потому что последний раз живой хичи (или даже записанный машиной) был на Вратах примерно четыреста тысяч лет назад.

– Итак, это вы оставили нам корабли, – сказал я улыбаясь и поднимая свой бокал. Они ответили, зажав в пальцах кусочки гриба и направив их в моем направлении, а женщина сказала:

– Да, Мюон оставил то, что вы называете Пищевой фабрикой в том месте, которое вы называете облаком Оорта. Холм оставил на планете корабль, тот самый, что обнаружил Сильвестр Маклин. Я ничего не оставила; я только побывала в этой системе раз.

– Но вы были с Касательной, – начал я и почувствовал, как меня похлопали по плечу. Я повернулся и увидел свою дорогую портативную Эсси.

– Робин, дорогой? – начала она.

– Оторвалась наконец от Харбина Эскладара? – добродушно спросил я. – Я рад, что ты здесь. Это Сияние…

Она удивленно покачала головой.

– Я не была с Харбином Эскладаром. Но неважно. Я хотела убедиться, что ты знаешь…

– Ты не понимаешь, – возбужденно сказал я. – Касательная, о которой мы говорили. Вы можете рассказать нам об этой экспедиции, Сияние?

– Если хотите…

А Эсси сказала:

– Но, пожалуйста, Робин, нужно кое-что обдумать. Дейн Мечников обратился к юристам.

Это меня на мгновение заинтересовало. Я так далеко убрал Дейна Мечникова из своего сознания, что не мог догадаться, зачем ему понадобилось говорить с юристами. Относительно меня. Конечно, это нечто незначительное. Я пожал плечами.

– Позже, моя дорогая.

Эсси вздохнула, а я приготовился выслушать рассказ.

Меня в сущности не за что винить. Рассказ о Касательной необыкновенно важен. Если бы не ее экспедиция, все пошло бы по-другому. Не только история хичи. Вообще вся история. История человечества стала бы настолько иной, что ее могло совсем не быть. Поэтому я отбросил все, чтобы выслушать рассказ Сияния об этом знаменитом полете, и не стал думать, что еще может означать присутствие Дейна Мечникова на астероиде.

5. ВЫСШАЯ ТОЧКА ПРИЛИВА

Хичи были великими исследователями, и в анналах хичи самой выдающейся считается экспедиция Касательной.

Это была хорошо спланированная экспедиция, с прекрасным предводителем. Касательная была очень умна. Кстати, именно ее ум заставил хичи уйти с астероида Врата и почти отовсюду еще.

Касательной нетрудно было быть умной. В ее распоряжении были собственные знания и опыт, а также опыт и знания живых членов экипажа, включая Сияние. А еще важнее, в ее распоряжении находилось свыше десятка мертвецов, которые добавляли свой ум к ее. Ко, всему этому она добавила большую храбрость, изобретательность и страсть. Вам бы она понравилась – конечно, учитывая, что на человеческий взгляд выглядела она очень странно. Но с этим она, разумеется, ничего не могла поделать, будучи хичи.

Когда я сказал, что Касательная была исследователем, я совсем не имел в виду, что она отправлялась на поиски географических знаний, как Магеллан или капитан Кук. Исследования Касательной вообще не затрагивали географию. Задолго до рождения Касательной огромные телескопы хичи собрали все необходимые им географические сведения. Они зафиксировали все звезды и даже все планеты во всей Галактике – несколько сотен миллиардов географических объектов, все их сфотографировали, спектроскопировали и занесли в каталог центральной базы данных.

Так что самой Касательной совсем не нужно было заниматься поисками и картографированием. Ей предстояло подумать о чем-то гораздо более интересном.

Касательная искала существа. Живые существа. Задача Касательной заключалась в том, чтобы исследовать органических обитателей этой самой географии.

О Касательной нужно также знать, что по стандартам хичи она была исключительно красива.

Я лично не разделяю стандарты хичи. Для меня хичи выглядят как хичи, и я даже на пари не женился бы на женщине хичи. Мне Касательная показалась бы кошмаром из моего детства на пищевых шахтах в Вайоминге. В детстве мы отмечали праздник всех святых Хэллоуин тыквами и гоблинами; и самым популярным персонажем в конце каждого октября становился картонный скелет, с руками и ногами на шарнирах, с черепом вместо головы и с выступающими костями.

Касательная была похожа на такой скелет, только она была реальна. Она на самом деле жила. Сквозь ее кости посмотреть было невозможно. Как и у всех хичи, ее кости обтягивала прочная крепкая тугая мускулистая кожа, на ощупь похожая на желудевую кашицу. Будучи женщиной, Касательная была лысой – у мужчин иногда бывает пушок на черепах, у женщин никогда. Для ее глаз ни один сочинитель популярных песен не подобрал бы слов, потому что выглядели они ужасно: зрачки мутно-голубые, а вся остальная поверхность розовая. Конечности у нее толщиной как у шестилетней жертвы голодания, хотя совсем не такие сексуальные – для человека, конечно. Таз у нее широкий. Ноги отходят от него под углом, а между этими ногами-трубками висит типичная капсула хичи. Капсула представляет собой грушеобразный предмет, который производит поток микроволнового излучения. Хичи нуждаются в нем, чтобы оставаться здоровыми, как земные растения нуждаются в солнечном свете. Вдобавок в капсуле размещается множество полезных инструментов и всякой всячины. Включая записанные разумы мертвых предков, которые хичи используют вместо компьютеров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

sternutation – чихание, sternutator – вещество, вызывающее чихание (англ)

Вернуться

2

Sneeze – «чихать» (англ.); так зовут одного из гномов в сказке «Белоснежка и семь гномов»

Вернуться

3

в философии дзен-буддизма – «внезапная озаренность», (японск.)

Вернуться