Филлис Уитни
Бирюзовая маска

I

Я аккуратно разложила свои «аргументы» на рабочем столике. Каждый из них имел значение, и каждый нужно было серьезно обдумать, прежде чем принять решение. Действовать – значило вступить в область совершенно неизвестную и встретиться с тем, против чего меня предостерегали, а не действовать – значило опять жить в одиночестве и испытывать мучения оттого, что я никогда не узнаю правду. На противоположной стороне улицы из моего окна на третьем этаже были видны нью-йоркские дома, их фасады из коричневого камня блестели в лучах весеннего солнца, как старая бронза, машины сновали на перекрестке Ист-Сайд. Я не буду скучать по Нью-Йорку. Я оставляла здесь слишком много болезненных воспоминаний. Но Нью-Мексико был мне незнаком и, возможно, таил в себе угрозу.

Недалеко от меня безмолвно ждал телефон, и я знала, что он или будет для меня вечным упреком, или подвигнет меня на действия, которые повлекут за собой сомнительные приключения.

Как всегда, мой инстинкт призывал меня нанести дерзкий удар, но я попыталась обратиться к предусмотрительности, которой всегда учил меня отец. Слишком много храбрости, говорил он, – это так же плохо, как и ее отсутствие, а я всегда была своевольной. На этот раз я вначале все хорошо обдумаю.

Но нужно было решать.

Вот они лежат все здесь, рядышком, предметы, которые помогут мне сделать выбор. Здесь была маленькая, вырезанная из дерева птичка-полоз. Миниатюрный живописный портрет женщины в серебряной рамочке. Рекламная брошюра с моими иллюстрациями – иллюстрациями Аманды Остин. Любительский снимок двадцатилетней давности, на котором папа, мама и я, когда мне еще не было пяти. Глянцевитая страница из модного журнала. Трубка отца, в которой еще сохранилась крошка табака, – из нее он курил последний раз. Браслет, который мне подарил Джонни, золотой, усыпанный сапфирами, – это мой камень. Браслет рабыни, как он сказал однажды, поддразнивая меня и любуясь им на моем запястье. Поэтому я и положила его сюда – чтобы он напоминал мне о том, о чем я никогда не должна забывать.

Последними лежали два письма из Санта-Фе, где я родилась и откуда уехала вскоре после того, как был сделан снимок, – сразу после смерти матери; отец привез меня на восток в дом своей сестры Беатрисы в маленьком городке Нью-Хемпшира. Я могу вернуться к ней, когда захочу. Тетя Беатриса встретит меня со своей обычной суровой добротой и без всяких лишних сентиментов. Она никогда не одобряла женитьбы отца и никак не хотела принять ту мою четвертую часть крови, что была испано-американской, и вполне возможно, она вычеркнет меня из своей памяти, если я уеду в Нью-Мексико. Но это не будет иметь большого значения. Она никогда не была для меня тем, что я в глубине души называла «семья». Мне кажется, откуда-то из детских книжек у меня сохранилось романтическое представление о дружной семье, где один за всех и все за одного. В моей жизни такого не было.

Я взяла обожженную трубку и подержала ее в руке, словно я держала руку отца. Мне хватало его любви. Но его не стало – внезапно, недавно. Мы были счастливы в этой квартире. Его работа – он был инженером – часто разлучала нас на целые недели, но когда он возвращался, мы всегда радовались тому, что снова вместе – мы очень хорошо ладили и были довольны друг другом, насколько это было возможно, несмотря на разницу наших характеров. Много лет назад он потерял мою мать, а я около года назад потеряла Джонни, потому что он ушел от меня. Теперь не стало и отца, и квартира опустела. Моя жизнь тоже страшно опустела. Конечно, у меня были друзья, но их стало недостаточно.

Я должна была наполнить свою жизнь чем-нибудь новым, чем-то, что будет принадлежать мне, несмотря на те предостережения, которые я получила.

Мой отец, Уильям Остин, был добрым, мягким человеком, хотя в нем было много упрямства, характерного для уроженцев Новой Англии. Я только раз видела его в гневе. Однажды летом – мне тогда было десять лет – я рылась в старом чемодане и нашла ту самую миниатюру, которая лежит теперь у меня на столе. Красивое, улыбающееся лицо девушки на портрете привлекло меня. Я не могла не заметить своего сходства с ним и сразу же пошла к отцу, чтобы спросить, кто эта девушка.

Никогда я не видела его таким разгневанным, как в тот момент, когда он выхватил у меня этот портрет.

– Это женщина, которую я когда-то знал, – сказал он мне. – Она оказалась недостойной – порочной! Она не имеет к тебе никакого отношения, и я запрещаю тебе рыться в моих вещах!

Его гнев, неожиданный и незнакомый для меня, очень меня напугал, но вызвал во мне волну протеста, и я сказала с вызовом:

– Это моя мать, да? О, расскажи мне о ней! Я хочу знать!

Он отложил портрет в сторону и так сильно сжал руками мои плечи, что мне стало больно.

– Ты похожа на нее, Аманда, и я ничего не могу с этим поделать. Но если мне это удастся, ты не будешь такой, как она. Никогда!

Боль родила во мне отчаянный гнев, и я яростно крикнула:

– Я буду как она! Я буду как она, если захочу!

Тогда он стал трясти меня, пока я не начала захлебываться от сердитых слез, с ужасом глядя на него. Когда он увидел, как сильно напугал меня, он отвернулся, и я никогда не забуду тех странных слов, которые он прошептал:

– Эта карлица! Эта проклятая карлица!

Я ничего не поняла тогда, но ни о чем не спросила.

Гнев улегся. Несколько дней мы не разговаривали и только смущенно наблюдали друг за другом, пока боль и удивление не исчезли совсем, и к нам снова вернулись любовь и нежность.

Миниатюра исчезла, и я больше ее не видела, пока не наткнулась на нее недавно среди вещей отца. Он назвал мою мать порочной, но наверное любил ее когда-то, если не смог уничтожить ее портрет.

После той вспышки гнева он всегда осторожно наблюдал за мной, как будто ожидая новых проявлений чего-то. Но мы больше никогда не ругались, и он очень старался быть нежным со мной. Я протянула руку и взяла со стола эту миниатюру в круглой рамочке. Когда ее писали, моя мать была очень молода, почти еще девочка. Ее звали Доротея. Мне нужно было только подержать миниатюру рядом со своим лицом и посмотреть в зеркало, чтобы увидеть сходство. Нет, я не была двойником этой девушки, потому что она была красавицей, с темными глазами, копной густых черных волос и чувственным, улыбающимся ртом. У меня были те же густые черные волосы, и я долго носила их, свернув в тяжелый узел на затылке, – как тайное подражание портрету. У меня были те же глаза, та же как бы тронутая загаром кожа, но мой рот был большим, а подбородок не таким закругленным. Я не была красавицей.

Ее лицо не показалось мне порочным. Своевольным – да, с дразнящей улыбкой в глазах, но не опасным. Я не видела в ней этого. Я тоже была своевольной, часто мне трудно было справиться со своим характером, с желанием все делать по-своему. Но это не значило, что я порочная, хотя я подозревала, что все это я унаследовала от нее.

Мне ни разу не удалось заставить моего отца рассказать что-нибудь о ней или о ее семье в Санта-Фе. Когда я захотела узнать, как она умерла, он коротко ответил мне, что она упала и разбилась, и больше не захотел ничего объяснить. Однако его молчание сказало мне, что было что-то еще. С самого раннего детства я чувствовала какой-то ужас, окутывающий самый факт ее смерти, – какую-то жуткую правду, которую он не хотел мне открыть. Теперь, может быть, я смогу это выяснить. Хотя насколько разумно с моей стороны это выяснять – вот в чем вопрос.

Мне хотелось узнать, не мой ли дед написал эту миниатюру, потому что, насколько мне было известно, он был отчасти художник, резчик по дереву. Я отложила портрет матери и взяла маленькую деревянную фигурку птички-полоза, выполненную в юмористической манере.

Птичка стояла на кусочке дерева, по форме напоминающем бриллиант, и была около трех дюймов длиной – от клюва до перьев на хвосте. Она была выполнена с минимумом подробностей – ей была просто придана форма, вырезан раздваивающийся хвост, тут и там намечены стрельчатые линии, создающие эффект перьев. Крошечные точки обозначали круглые глазки и ноздри, глубокий разрез – полуоткрытый клюв. Однако все эти детали были выполнены так искусно, что возникала волшебная суть маленького смешного создания.

Фигурка была вырезана из какого-то чистого белого дерева, но ребенком я играла с ней, пока она не стала серой от въевшейся в нее грязи. Я ее очень любила и обычно брала с собой в кроватку – она не была мягкой и пушистой, но как-то меня успокаивала.

Я перевернула ее, зная заранее, что я увижу. На ее основании внизу были вырезаны слова: Хуан Кордова. Однажды, когда мне было восемь лет, я спросила отца, кто такой Хуан Кордова, который вырезал птичку. Думаю, он не хотел отвечать, но в большинстве случаев мы были честными друг с другом, и в конце концов он сказал. Хуан Кордова был моим дедушкой в Санта-Фе. Он подарил мне эту фигурку, когда я была совсем маленькой.

После этого мой отец иногда упоминал о Хуане Кордова, и было видно, что он его недолюбливает. Отец сказал мне, что мой дедушка был тираном, он разрушал любые человеческие отношения, к которым прикасался, и я ни в коем случае не должна была с ним встречаться. Это, конечно, возбудило во мне еще большее любопытство, чем до того.

Деревянная фигурка переключила мое внимание на следующий «аргумент» в коллекции – обтрепанную страницу из журнала. Я однажды наткнулась на нее, когда вырезала бумажных кукол. Мне было тогда десять лет, и внимание мое привлек рекламный заголовок через всю страницу. «Кордова» было напечатано большими черными буквами, и я с интересом прочитала все объявление, запомнив его слово в слово.

«Кордова» было название магазина в Санта-Фе: одного из художественных магазинов-салонов с мировым именем. Его владельцем и управляющим был Хуан Кордова. В объявлении говорилось, что он сам – художник и резчик, коллекционер предметов искусства и не только искусства индейцев, но и сокровищ Испании, Мексики и стран Южной Америки. Объявление иллюстрировалось фотографией части витрины магазина, и я много раз смотрела на нее и пыталась подробно разглядеть резные фигурки, керамику и серебро, выставленные на ней. Эта реклама как бы говорила мне: «Приезжай в Санта-Фе». Все детство я фантазировала, и фантазии основывались на этом рекламном объявлении и на том, что Хуан Кордова – мой дедушка. В этом не было ничего пугающего, как и в портрете моей матери.

Что еще оставалось?

Любительский снимок – не очень ясный, – трое на фоне невысокого саманного домика: мужчина, женщина и ребенок. Мужчина – мой отец в молодости. Женщина – моя мать; у нее густые черные волосы до плеч, и она весело улыбается с фотографии. Одной рукой она касается плеча ребенка – это я. Когда бы я ни смотрела на эту фотографию, мне всегда казалось, словно что-то меня тянет, как будто я могу снова очутиться в том времени и опять стать пятилетней девочкой, у которой есть и отец, и мать, и дедушка, и, может быть, другие родственники.

Еще оставались письма, браслет, брошюра и… то, чего нельзя было потрогать. Вначале я выбрала письмо дедушки и перечитала его, хотя знала наизусть.

Дорогая Аманда.

Недавно я узнал, что Уильям Остин умер. Приезжай ко мне. Я хочу видеть дочь Дороти. Мне сказали, что мне осталось недолго жить, поэтому приезжай скорей. Ты можешь сесть на самолет в Альбукерк, где твоя кузина Элеанора Бранд тебя встретит и отвезет в Санта-Фе. Телеграфируй мне номер рейса и день прибытия. Жду твоего ответа.

Хуан Кордова.

В письме чувствовалась властность. Оно скорее приказывало, чем просило. Однако умирающий человек может чувствовать, что у него нет времени для просьб, и для меня имело значение то, что он хотел видеть свою внучку. Мне нужно было действовать быстро, иначе я могла опоздать. Мой отец не любил и не принимал деда, он считал, что Хуан Кордова был причиной гибели моей матери. Он не хотел, чтобы я встречалась со своими родственниками по материнской линии. Должна ли я слушаться его?

Второе письмо было от бабушки, имени которой я даже не знала до тех пор, пока не нашла ее письмо далеко в одном из ящиков письменного стола отца в запечатанном конверте. Дата на письме была трехлетней давности, но отец никогда не говорил мне, что он его получил. Я пробежала глазами страницу, исписанную сильным, строгим почерком.

Дорогой Уильям.

Я очень больна и хочу перед смертью видеть свою внучку. Кроме того, есть много вещей, о которых нам нужно поговорить. Ты был очень несправедлив к Доротее, и это нужно исправить. Пожалуйста, приезжайте ко мне.

Кэти Кордова.

Но у Уильяма Остина, несмотря на всю его доброту и мягкость, была черта, присущая жителям Новой Англии, – упрямство. Он не поехал, и я потеряла возможность встретиться со своей бабушкой. Я не имела представления, была ли она еще жива, но думала, что нет, потому что дедушка не упомянул о ней в своем письме. Я не только хотела иметь родственников, еще больше я хотела узнать правду о матери и о том, почему отец был к ней «несправедлив». Как и его жена Кэти, Хуан Кордова написал мне в конце жизни, и я чувствовала, что на этот раз просьбу проигнорировать нельзя. И все же я колебалась и тревожилась.

Что делать? Что я должна выбрать?

Я взяла брошюру со своими иллюстрациями и стала перелистывать страницы, размышляя. Этим занятием я зарабатывала себе на жизнь. Как художник-иллюстратор я пользовалась относительным успехом, создавая разнообразные рекламные брошюры, но я хотела заниматься серьезной живописью. Отец всегда поощрял меня, вселяя в меня чувство независимости, уверенности в своих силах. Он старался, чтобы я развивала свои способности, и отдал меня в художественную школу. Живопись стала для меня частью меня самой, как руки. У меня был определенный талант, но я хотела добиться большего, и именно этого никогда не понимал Джонни.

Воспоминание о нем заставило меня переключить свое внимание на браслет. Я надела его на запястье, и сапфиры засверкали в лучах света. Когда Джонни ушел, я хотела отдать ему браслет, но он беспечным тоном отверг мое предложение.

– Оставь его себе, – сказал он. – Оставь его себе, чтобы он напоминал тебе о том, что ты делаешь со своей жизнью.

Джонни казался вначале таким надежным спутником! Веселый, с легким характером, он любил развлечения и был непринужденно деспотичен. Он был поглощен Джонни Холлом, и пока я тоже была им поглощена, все было прекрасно. Я влюбилась в него, и это произошло не внезапно и неопасно, совсем не так, от чего предостерегал меня отец.

– Никогда не позволяй себе терять голову от любви, – сказал он мне, когда я выросла. Из того, что он мне рассказывал, я поняла, что он и мама, должно быть, влюбились друг в друга с первого взгляда – это было то редкое чувство, которое, когда случается, бывает одновременно чудесным и опасным, потому что не длится долго. В этом смысле я была в безопасности. Со мной такого никогда не случалось. Отношения с Джонни устанавливались медленно и постепенно. Мы нравились друг другу, нам было хорошо вместе, и мы перешли к более близким отношениям, за которыми должен был последовать счастливый брак.

Если бы только не моя работа и не моя живопись! Они вечно мешали Джонни. Они срывали его планы. Со временем он даже не хотел, чтобы я брала блокнот для набросков, когда мы ездили за город. Он хотел, чтобы я уделяла все свое внимание только ему одному. Я могла зарабатывать себе на жизнь рисунками, но когда мы поженимся, в этом не будет необходимости. Мне не нужно будет брать в руки карандаш или кисть, кроме как ради своего удовольствия.

– Но я хочу быть художником! – говорила я ему. – Я хочу, чтобы мои работы были настолько хороши, чтобы их узнавали.

Он смеялся и целовал меня.

– Ты забудешь об этом, когда тебе нужно будет заботиться обо мне. Я сделаю имя нам обоим, и ты сможешь гордиться мной, как собой. Я тебя поглощу!

К этому времени я уже была сильно влюблена в него и пыталась найти какой-то компромисс. По сути, он не оставлял мне времени, чтобы подумать. Он весело и непринужденно смял меня, самонадеянно подчинив потоку своих желаний и стремлений. Мой отец был задумчив и немного печален, но, в конце концов, ведь он лишился бы меня, если бы я вышла замуж. Я попробовала быть такой, какой хотел меня видеть Джонни, не говорила с ним о своей работе, прятала ее от него.

Переломный момент наступил, когда в маленькой галерее была устроена выставка моих работ. Я приготовила серию картин разных районов Нью-Йорка, включая сценку в Китайском квартале, детей, играющих на улице Гарлема, мальчика и девочку на пароме в Стейтен Айленд с Манхеттеном на горизонте. Были и другие сценки, потому что я любила делать наброски и писать красками в любом уголке Нью-Йорка, хотя Джонни считал, что это глупо.

Когда выставка уже была готова, меня потрясло то, что он был настроен против и откровенно завидовал моей работе. Он посмеялся над скромным обзором выставки в «Тайме», хотя было замечательно уже то, что он там появился, и сказал, что имя Аманды Остин осталось таким же неизвестным, как и раньше.

Вот тогда я противостала ему. Я доставала блокнот для набросков при каждом удобном случае, чего никогда раньше не делала, хотя видела, как остывает ко мне Джонни прямо на глазах. Он не хотел, чтобы его жена делала карьеру, он даже не хотел, чтобы она вообще работала. Он был старомодным и викторианским по воспитанию, и я тоже стала охладевать к нему, когда поняла это. Поэтому он решил уйти, а я не стала его удерживать. И когда он ушел, у меня появилось чудесное чувство свободы, как будто я избежала какой-то опасности. Я больше никогда не позволю себе влюбиться в мужчину-деспота. Но все-таки я скучала по нему. Я еще не настолько охладела, как думала, и иногда бывало так, что я уже протягивала руку к телефону, чтобы позвонить ему и сказать, что пусть будет так, как он хочет, только пусть он вернется. И только сильное чувство самосохранения удерживало меня от этого.

Прошел уже год с тех пор, и я пыталась не замечать в себе чувства боли и пустоты. У меня была работа, и я не хотела опять влюбляться. У меня были друзья-мужчины, но они ничего для меня не значили, и жизнь становилась ужасно скучной, бессмысленной.

Мне нужно было поменять обстановку – полностью изменить свою жизнь. Я сняла браслет и бросила его на стол. Я не собираюсь терзаться от прошедшей неудачной любви.

Нужно было обдумать еще одну вещь. Эта вещь была нематериальной и, может быть, самой странной. Это был мой ужасный сон. Пугающий, повторяющийся сон, граничащий с кошмаром, он иногда преследовал меня и днем.

Он всегда был одним и тем же. Тяжелый, яркий свет с неба, и на этом синем фоне, как грязное угольно-черное пятно, стоит дерево. Очень старое дерево, с темными, покореженными ветвями, которые, казалось, тянутся ко мне – как будто их листья-пальцы хотят меня схватить и терзать. И всегда при виде этого дерева меня охватывал страх. Я знала, что если я буду долго на него смотреть, крайний ужас поглотит меня. Но прежде чем то, что мне угрожало, должно было случиться, я всегда просыпалась. Ребенком я просыпалась с криком, и отец приходил, чтобы успокоить и утешить меня. По мере того, как я росла, кошмар приходил все реже, но он еще и теперь беспокоил меня, и я хотела знать его истоки. Было ли подобное дерево в Санта-Фе? Если я найду его, пойму ли я причину ужаса и смогу ли освободиться от него?

И все же – не сон был решающим фактором. Я приняла решение благодаря письму дедушки, словам, которые написала бабушка, и миниатюре с изображением матери. Я хотела знать правду о Доротее Кордова Остин – какой она была и как умерла. Если здесь была скрыта какая-то трагедия, я хотела, чтобы ее больше не скрывали. Случилось так, что я знала свои корни только по отцовской линии. С материнской стороны была пустота, и это вызывало во мне тяжелое чувство. Если там было темное пятно, оно стало частью меня, и я хотела о нем знать. Как могла я понять себя, если ничего не знала о половине своих предков? Они сформировали и меня тоже: в моей жизни бывали случаи, когда я чувствовала свою духовную близость с чем-то иным, нежели скалистая Новая Англия тети Беатрисы и обычная мягкость отца. Иногда во мне бушевали страсти. Иногда я чувствовала в себе порыв той же самоуверенной властности, что сквозила в письме моего деда. Казалось, во мне дремлет какое-то скрытое чувство, нуждающееся в выходе, которого сейчас не было.

Итак, кто же я? Пока я этого не узнаю, как я могу вступать в какие-либо разумные человеческие отношения? Я часто удивляла и Джонни, и сама себя, и не знала, почему. Я должна узнать.

Я протянула руку и набрала номер авиакомпании, которая осуществляла рейсы в Альбукерк.

II

Сияло послеполуденное солнце, такси и автомобили останавливались у здания аэропорта, чтобы высадить или взять пассажиров. Я стояла со своими сумками недалеко от выхода из багажного отделения, как мне было сказано в телеграмме от кузины Элеаноры Бранд. Никто меня не ждал, никто не приехал с тех пор, как я вышла из самолета, хотя другие пассажиры уже забрали свой багаж и уехали. Я ждала с нетерпением и беспокойством приезжей. Я понятия не имела, как выглядит Элеанора, но поскольку я стояла в указанном ею месте, она сама должна была найти меня. Женщина лет сорока быстро прошла в дверь и резко остановилась, глядя по направлению багажного отделения. Вначале я не обратила на нее внимания, с первого взгляда решив, что она не может быть Элеанорой. Я почему-то думала, что Элеанора должна быть молодой. Но когда она стала меня упорно разглядывать, я почувствовала беспокойство. Это явно не был обычный интерес к незнакомому человеку, и я снова посмотрела на нее, встретившись с ней взглядом.

У нее были короткие, довольно темные русые волосы и ореховые глаза, у уголков которых уже залегли тонкие лучики морщинок. Она была невысокой, но прекрасно сшитые брюки коричневого цвета сидели на ней хорошо. На лимонно-желтой блузе выделялось ожерелье из бирюзы и серебра. Чувствовалось, что эта женщина отчаянно пытается выглядеть молодой.

Когда она поняла, что я тоже смотрю на нее, она, казалось, взяла себя в руки, улыбнулась мне немного извиняющейся улыбкой и подошла.

– Ты, конечно, Аманда. Ты дочь Доро, невозможно в этом ошибиться. Извини, что я тебя разглядывала, но ты меня поразила, и я должна была к тебе привыкнуть. Поразительное сходство. Я удивлена, как сильно ты на нее похожа.

Я растерялась от такой откровенности и почувствовала себя немного задетой оттого, что меня так открыто разглядывали.

– Вы Элеанора? – начала я.

– Нет. Хотя, полагаю, я твоя троюродная сестра или что-то в этом роде. – Она пошла к выходу. – Я Сильвия Стюарт. Мы с мужем – соседи твоего дедушки. Ты уже давно ждешь? Я поздно выехала, потому что они обратились ко мне в последний момент, а сюда от Санта-Фе час езды. В доме Кордова тревога. Элеанора исчезла. Ушла совсем, и никто не знает, куда. Она не спала в своей постели этой ночью, а Гэвин, ее муж, приехал только утром, поэтому он ничего не знал. Вот моя машина. Подожди, я открою багажник и положу туда сумки.

Я смотрела, как она укладывает мой этюдник рядом с двумя сумками. У меня не было времени задавать вопросы, и я молчала, пока Сильвия Стюарт не села за руль, а я – рядом с ней. Во всяком случае, она была моей дальней родственницей, и я могла начать знакомство с семьей с нее.

– У них есть какие-нибудь мысли по поводу того, что с ней могло случиться? – спросила я, когда мы выехали на главную дорогу.

Она бросила на меня еще один изучающий взгляд, который, казалось, взвешивал и оценивал, как будто ее беспокоила моя внешность и она пыталась прийти к какому-то выводу относительно меня. Ее настойчивые взгляды вызвали ответное беспокойство, потому что мне казалось, за ними скрывалось что-то такое, чего я не могла понять.

Она выразительно и, пожалуй, немного критически пожала плечами.

– Кто может сказать, что случилось с Элеанорой? Может, ее похитили, убили – кто знает? Хотя, я подозреваю, не стоит на это надеяться. Скорее всего, она сбежала куда-нибудь сама. Просто чтобы свести с ума Гэвина. Она очень похожа на твою мать – любит вести себя непредсказуемо. Это проявление своевольного кордовского характера, которым так гордится твой дедушка.

Я не знала, как реагировать на ее легко и необузданно сделанные замечания, поэтому стала смотреть в окно на окраины города, по которым мы проезжали. Все купалось в потоках обжигающего солнечного света, и я невольно вспомнила свет в моем повторяющемся сне – яркий солнечный свет, отражающийся от земли цвета охры, заполняющий все вокруг.

Нет. Песок. Цвет песка – бледно-грязный. Земля, дома, все, кроме подернутого дымкой кобальтового неба, было цвета песка. Пейзаж был очень неожиданным для глаз человека, приехавшего с востока, глаз, привыкших к граниту, бетону и пригородной зелени. Но мне нравилась яркая интенсивность света. Она казалась мне знакомой и не только из-за моего сна.

– Я не знала своей матери, потому что была очень маленькой, когда она умерла, и ничего не помню. А вы, очевидно, ее знали?

– Я ее знала. – Ее тон был сухим, загадочным. – Я с ней выросла. Я росла с ними всеми – я имею в виду семью Кордова.

– Странно, что я приехала сюда к родственникам, о которых ничего не знаю.

Она повернула ко мне голову и опять бросила на меня свой изучающий взгляд.

– Тебе совсем не нужно было сюда приезжать.

– Но почему – ведь дедушка хотел, чтобы я приехала?

– О, я думаю, этого все равно было не избежать. Если бы ты не приехала, Пол поехал бы к тебе в Нью-Йорк.

Я совсем растерялась.

– Пол?

– Пол Стюарт – мой муж. Может, ты знаешь его книги. Сейчас он пишет книгу, в которой, возможно, ты станешь одним из действующих лиц. То есть, ты могла бы быть, если бы вспомнила что-нибудь о том времени, когда ты здесь жила.

Имя Пола Стюарта было смутно знакомым, но я не знала его книг и не понимала, какое я имею отношение к тому, что он сейчас пишет.

– Я ничего не помню, – сказала я. – Совсем ничего. Какое это имеет значение, если я тогда была совсем ребенком?

В ее словах, казалось, сквозило видимое облегчение, и оно меня еще больше заинтриговало.

– Может, никакого. Пол сам расскажет тебе обо всем. Боюсь, я ничему не могу помешать. Хотя, должна признать, я против того, что он замышляет.

Я опять почувствовала себя в тупике.

– Дедушка очень болен?

– У него плохое сердце. Последнее время он старается не уходить далеко от дома. Ко всем несчастьям у него ухудшилось зрение, и он уже не видит так хорошо, как раньше, а очки не помогают. Конечно, он уже много лет угрожает своей смертью – чтобы все делали то, что он хочет. Но на этот раз угроза реальна. Врачи не знают, как долго он проживет, а он не очень покладистый пациент.

– Тогда я рада, что приехала вовремя. У меня нет других родственников. Я даже не знаю, жива ли бабушка, и вообще ничего о ней не знаю.

– Кэти умерла почти три года назад. – Несколько суховатый тон Сильвии Стюарт смягчился. – Кэти была замечательная. Я всегда буду ее любить. Ты знаешь, конечно, что она была англо?

– Я ничего не знаю, – повторила я.

– Это похоже на твоего отца – я имею в виду то, что он тебя изолировал. – Мягкость исчезла. – Он крепко отчитал твоего деда, прежде чем уехал. Хотя именно благодаря семье Кордова – вернее благодаря Хуану – удалось замять скандал с твоей матерью хотя бы настолько, чтобы он не разросся до ужаса огромных размеров, что могло быть. После ее смерти Хуан почувствовал себя опустошенным, а сердце Кэти было разбито. Все обожали твою мать.

В ее последних словах чувствовалась какая-то горечь, и я не смогла спросить эту разговорчивую, но не слишком добрую женщину о смерти матери. Мне не понравились слова «скандал» и «ужас». Что бы ни случилось, я хотела узнать об этом от более доброжелательно настроенного человека. Было слишком очевидно, что Сильвия Стюарт не любила мою мать.

– Вы в каком родстве с Кэти? – спросила я.

– Ее сестра была моей матерью. Мои родители умерли, когда я была еще маленькой, и Кэти приняла нас в свою семью – моего сводного брата Керка и меня. Для нее не имело значения, что Керк – не родственник нам по крови. Она была к нему так же добра, как и к остальным. Абсолютно так же, без всякой ерунды. Кэти приехала из Айовы, из фермерских земель, и терпеть не могла саманные стены. Но она любила Хуана и смирилась с ними без жалоб. После того, как твой отец увез тебя, Кэти посылала тебе подарки и писала письма. Но все они возвращались назад, и она оставила это.

Но она написала отцу перед смертью, подумала я и очень пожалела о ней. Как мог отец поступить так с ней и со мной? Даже если он ненавидел Хуана Кордова, он не должен был отрывать меня от бабушки.

– Кэти любила, не причиняя вреда, – продолжала Сильвия. – В этом она отличалась от Хуана. Он всегда портит все человеческое, с чем соприкасается, если его с ним связывает то, что он называет «любовью». Он любил моего брата Керка больше, чем своего собственного сына Рафаэла. Я думаю, они с ним были люди одного типа. Но я бы предпочла, чтобы меня любил тигр-людоед! То же случилось с Элеанорой. Ты можешь надеяться, что он не обойдет тебя своей любовью, Аманда.

Это я намеревалась выяснить сама и не собиралась позволить этой женщине – троюродной сестре или кто там она мне – настраивать меня против деда. Я незаметно переключила ее внимание с Хуана Кордова.

– Я полагаю, есть и другие родственники?

Ей очень хотелось говорить.

– Элеанора и Гэвин Бранд живут в доме Хуана.

Когда Гэвин несколько лет назад женился на Элеаноре, он хотел, чтобы у них был собственный дом, но старый Хуан не позволил.

Не успела я и глазом моргнуть, как разговор опять пошел о Хуане. Я не возражала.

– Элеанора тоже не хотела уезжать. Она хотела оставаться рядом с Хуаном, чтобы влиять на него. И когда встал вопрос о доме, Гэвину пришлось подчиниться, потому что он работает у Хуана – хотя, должна сказать, Хуан – единственный человек, которому Гэвин подчиняется. Конечно, он никогда бы не женился на Элеаноре, но он буквально сходил с ума от нее, с мужчинами такое случается – они так же сходили с ума от Доро. И ты такая, Аманда?

Та горькая нотка опять появилась в ее голосе, и я взглянула на нее. Она смотрела прямо на дорогу и, казалось, ей было все равно, как я воспринимаю ее слова.

– Никогда не думала о себе как o femme fatale[1], – холодно сказала я. – Расскажите мне, кто еще живет в доме.

Она махнула рукой в сторону моего окна.

– Посмотри на этот пейзаж, Аманда. Вон там пик Сандия. Сандийские горы охраняют Альбукерк так же, как гряда Сангре-де-Кристо охраняет Санта-Фе.

Я посмотрела на большую гору, возвышающуюся сразу за городом, но меня сейчас больше интересовало другое.

– Я даже не знаю, сколько детей у дедушки – только знаю, что мама была одним из них.

– Она была самой младшей. Кларита – самая старшая. Кларита… так и не вышла замуж.

Мне показалось, что Сильвия немного поколебалась, прежде чем это сказать, и я опять почувствовала в ее голосе горечь, которую не понимала. Но она быстро продолжила.

– Кларита все еще живет в доме, и хорошо, что она рядом с Хуаном. Последнее время почти все на ней. Был еще отец Элеаноры, Рафаэл, его жена была англо, как и твой отец. Как видишь, Кэти никак не повлияла на имена детей: они все испанские, благодаря Хуану. Однако, когда Рафаэл вырос, он не захотел считаться с тем, что он испано-американец. Он восстал против всего испанского, что он унаследовал и на что молится твой дед. Он хотел быть только англо и хотел так же воспитать свою дочь. Но когда Рафаэл и его жена разбились на маленьком самолете, Хуан, как всегда, вмешался и забрал Элеанору. С тех пор Элеанора и Хуан очень близки. Элеанора ближе к нему, чем была к Кэти, несмотря на все усилия, приложенные бабушкой. Элеанора всегда была себе на уме. Можно сказать, что ее первой привязанностью был дед, когда она была маленькой, а второй – Гэвин Бранд, который постоянно то приезжал, то уезжал. А теперь кто знает?

Сильвия взглянула на меня краешком глаза, и я подозреваю, что она проверяла, какое впечатление на меня произвели ее слова. Я ничего не сказала, и она продолжала не задумываясь, как будто ей очень хотелось предостеречь меня против моих родственников.

– Еще когда она была подростком, Элеанора решила, что выйдет замуж за Гэвина, и ей удалось его заловить, – сарказм Сильвии стал особенно едким, когда она заговорила об Элеаноре.

– Чем Гэвин занимается в фирме дедушки? – спросила я.

– Всем! Отец Гэвина Марк Бранд был партнером Хуана, когда «Кордова» открылась, и Гэвин вырос в этом деле. Теперь, когда его отец умер, он менеджер и главный закупщик, потому что Хуан теперь уже не может ездить. Гэвин старается сдерживать Хуана в разумных пределах. На самом деле это он содержит магазин в порядке.

Я рассказала Сильвии о странице, которую я вырвала из глянцевитого журнала – то рекламное объявление о «Кордове» – и о том, как я фантазировала, развлекая себя.

Сильвия покачала головой.

– Берегись «Кордовы», Аманда. Уже давно она стала зверем, который управляет всей семьей. Когда мы были маленькими, мы знали, что магазин значил больше, чем кто-нибудь из нас. О, не для Кэти, а для Хуана. Это памятник, на котором построена его жизнь. Хотя Гэвин бунтует. Между ним и Хуаном идет война из-за магазина еще больше, чем из-за Элеаноры. Может быть, Гэвину не понравится, что ты приехала. Он опасается тебя.

Я не понимала, как это возможно, но ничего не сказала.

– Мне кажется, вы не любите всего того, что связано с семьей Кордова, – сказала я.

Я услышала тихий вздох.

– Может, это правда. Может, у меня нет причин их любить – хотя они такие же мои родственники, как и твои, и я выросла с Кларитой, Рафаэлем… и Доро. Наверное, я не хочу, чтобы дочь Доро попала в это логовище. Ты уверена, что я не могу убедить тебя вернуться назад в Нью-Йорк?

Я не могла понять, какое ей дело до того, останусь я или уеду, но ответила без колебаний.

– Конечно, вы меня не убедите. Наоборот, я еще больше хочу их узнать – и решить сама.

Она вздохнула и беспомощно взмахнула рукой.

– Я сделала все, что могла. Решение за тобой. Я сама хотела бы уехать из Санта-Фе и никогда не видеть никого из Кордова. Но Полу здесь нравится, ему здесь хорошо пишется, а он – единственный человек, который для меня что-нибудь значит. Он живет по соседству с Хуаном с тех пор, как умерла твоя мать. Когда я вышла за него замуж, он захотел остаться здесь.

Она замолчала, а я стала смотреть на прямое, широкое шоссе, по которому мы ехали с хорошей скоростью. Город остался позади. Вокруг по обе стороны простирались холмы песочного цвета с пятнами можжевеловых кустов. Деревья попадались редко, разве только у ручьев, там, где кудрявилась пышная зелень. Тут и там из пыльной земли поднимались холмистые гряды, а вдалеке молчаливо застыли горы. Иногда на холмах вспыхивали полосы тускло-красного, ржавого и оранжевого, а вездесущий можжевельник покрывал их склоны зелеными горошинками.

Я опять почувствовала, что это мне знакомо. Яркий свет, цвет песка, широкое небо вверху, ощущение бескрайнего пространства – все это было мне известно, я видела все это раньше. Во мне росло возбуждение, я чувствовала, что возвращаюсь домой. Мне захотелось написать этот пейзаж, с которым меня связывало духовное родство. Он звал меня, принадлежал мне.

– Мне кажется, я это помню, – сказала я мягко.

Сильвия Стюарт бросила на меня быстрый взгляд, и я вновь ощутила в нем непонятное беспокойство. Прежде чем заговорить, она сбросила скорость.

– Не надо вспоминать, Аманда! Не надо!

– Но почему?

Она не ответила и опять прибавила скорость.

Воздух становился чистым и пьянящим по мере того, как мы поднимались в горы к Санта-Фе. Машин на дороге стало меньше, и прямая, как стрела, она летела на север. Время от времени на обочине встречались саманные домики, но людей не было видно.

Недавно здесь прошла долгожданная гроза, а когда впереди показались горы Сангре-де-Кристос – самое преддверие Скалистых гор – я увидела на их вершинах снег. У подножия горной гряды показались крыши Санта-Фе. Во мне росло ожидание, предчувствие встречи с родиной.

Мы въехали в черту города. Окраины оказались обычным смешением дешевых забегаловок, бензозаправок и мотелей, как и в большинстве американских городов.

– Не обращай внимания, – сказала Сильвия. – Это все мишура, не настоящий Санта-Фе. Мы живем рядом с дорогой на каньон, это район художников, старая часть города. Но вначале я провезу тебя по центру, чтобы ты почувствовала вкус старого города. Тебе часто будут говорить, что этот город основан за десять лет до того, как здесь осели художники, и что это старейшая столица страны.

Я это знала. Мне всегда нравилось читать о Санта-Фе. Однако теперь у меня появилось странное ощущение, будто этот город отрезан от остального мира. Там, где я жила, было трудно определить, где кончается один город и начинается другой, а вокруг Санта-Фе простиралась дикая холмистая местность, за ним возвышались горы, закрывая к нему доступ, изолируя его от всего мира. У меня появилось чувство, что как только я оказалась в его пределах, я оставила где-то всю свою прошлую жизнь, и мне это не совсем понравилось. Конечно, глупо. Санта-Фе – это старый, цивилизованный город. Сюда пришли конкистадоры, перешедшие через эти безбрежные пустыни. Здесь кончался Великий путь.

Итак, я въехала в город со смешанным чувством возвращения домой, предвкушения встречи с родиной и смутным страхом. Думаю, последним я была обязана Сильвии Стюарт и хотела поскорее преодолеть этот страх.

Мы свернули с широкой дороги. Улицы стали уже, извилистей. Дома саманного цвета – из настоящего самана или покрашенные под него – создавали вокруг свечение тусклого землистого оттенка под ярким солнцем. На площади, которая была центром города, радовала глаз зелень деревьев, и, когда мы ее объезжали, Сильвия указала мне на боковую улицу, в глубине которой располагался магазин «Кордова». Потом она свернула с площади и проехала мимо собора св. Франциска – здания из песчаника с двумя одинаковыми башнями, напоминающего о Франции. Я слышала об архиепископе Лами, который его построил и о котором написала Уилла Катер в книге «Смерть приходит за епископом».

– Мой книжный магазин на этой улице, – показала Сильвия. – Сегодня работает моя помощница. Ты должна заглянуть ко мне, когда сможешь. Теперь я тебя отвезу домой.

Домой! Вдруг у этого слова появилось новое звучание, несмотря на мою тревогу. Для меня оно означало конец поисков. Я тоже была одной из Кордова, и что бы ни говорила о них Сильвия, я с нетерпением ждала встречи с ними.

Мы обогнули Аламеду недалеко от того места, где когда-то кончался Великий путь, и поехали вдоль неширокой полоски зеленого парка над высохшим руслом реки, вверх по узкому гребню холма, который был дорогой к каньону, мимо студий и художественных галерей. Здесь старые саманные дома, некогда испанские резиденции, столпились вплотную друг к другу, разделенные только круглыми саманными стенами, за которыми располагались и сами дома и скрытые патио. Мы свернули на Камино дель Монте Соль, затем опять поехали вниз вдоль узкой улицы, окруженной старыми домами.

– Вон впереди видишь тот дом с бирюзовыми оконными рамами и воротами? – сказала Сильвия. – Это дом твоего деда. Наш дальше, за следующей стеной. Дом Хуана более старый, чем наш с Полом, – ему более лет.

Я хотела остановиться, чтобы попробовать вспомнить, но мы проехали мимо. Следующие слова Сильвии меня разочаровали.

– Я не повезу тебя сразу туда. Сначала мы заедем к нам, и я познакомлю тебя с мужем. Потом я позвоню Кларите и узнаю, готовы ли они тебя встретить. Там был страшный кавардак из-за Элеаноры, когда я уезжала.

Сразу за домом Кордова на узкой дороге стоял гараж, и Сильвия заехала в него. Задняя дверь гаража открывалась на кирпичный патио, и мы вышли туда. Саманные стены высотой до плеча закрывали от нас улицу, и Сильвия повела меня через патио и через тяжелую деревянную дверь в длинную, удобную гостиную, где на полу были разбросаны индейские коврики, а на стене располагались два ряда полок с коллекцией кукол качина.

– Ты, наверное, найдешь Пола на портале, – махнула рукой Сильвия. – Иди и познакомься с ним. Я скоро приду. Скажи Полу, что я пошла позвонить Кларите, чтобы сказать ей, что ты здесь и выяснить, разобрался ли наконец Гэвин со своей женой, как она этого заслуживает.

Я вышла через указанную Сильвией дверь на длинное, открытое пространство – нечто среднее между крыльцом и террасой, но находящееся на одном уровне с патио. В тростниковом кресле в дальнем конце сидел мужчина, которому было лет тридцать семь – тридцать восемь, – значительно моложе Сильвии. Его густые волосы, выгоревшие на солнце, были зачесаны со лба и сзади низко опускались на шею. В этот прохладный майский день на нем был бежевый свитер и коричневые брюки. Он услышал меня и повернулся, вставая, – высокий и худощавый, с тонким, довольно худым лицом, внимательными серыми глазами, длинным подбородком и прямой линией рта. При виде меня его губы тронула легкая улыбка. Это было лицо сильного человека, и мне оно понравилось. Но было и еще что-то. В эти несколько секунд случилось нечто непредвиденное: интуитивное понимание возникло между нами. Понимание, пришедшее ниоткуда, и внезапное, как удар тока. Как будто он сказал: «Я тебя понимаю и хочу узнать тебя лучше».

Я помнила, что он муж Сильвии, и поспешила прервать это неожиданное ощущение нашей близости. Оно меня смущало, и я насторожилась. Я попыталась избавиться от него.

– Привет, – весело сказала я. – Я Аманда Остин, давно пропавшая внучка Хуана. Сильвия сказала, чтобы я шла сюда и подождала, пока она позвонит и выяснит, разобрался ли наконец Гэвин Бранд со своей женой.

Я ждала, что он рассмеется в ответ на мои глупые слова, но вместо этого легкая улыбка исчезла с его лица, и он серьезно кивнул головой.

– Здравствуйте, мисс Остин. Боюсь, вы ошиблись. Я не Пол Стюарт. Я – Гэвин Бранд.

Я с ужасом почувствовала, как горячая кровь прилила к моим щекам. Я онемела и не могла двинуться с места. Мне нечего было сказать, нечем исправить положение.

Выдержав небольшую паузу, он холодно продолжил.

– Дело в том, что Элеанора меня очень беспокоит. Я пришел сюда, чтобы поговорить с Сильвией и Полом, спросить у них, не слышали ли они от Элеаноры о чем-нибудь таком, что выведет меня на след.

Я только смогла произнести, заикаясь, слова извинения:

– Я… я очень сожалею.

Он опять серьезно кивнул и, казалось, отдалился от меня так сильно, что я уже не могла его достичь. Вряд ли Гэвин Бранд будет приветствовать теперь мое прибытие в дом Кордова, и я сама была в этом виновата.

Появление Сильвии и человека, который должен был быть ее мужем Полом, спасло меня из этой ситуации. Казалось, Сильвия была удивлена при виде Гэвина, и я поймала неуверенный взгляд, который она бросила на Пола.

– Привет, Гэвин, – сказала она. – Я не знала, что ты здесь. Я вижу, вы с Амандой уже познакомились. Аманда, это Пол.

Ее муж подошел и протянул руку. Хотя он двигался легко, как кошка, это был крупный человек. Его волосы, песочно-серые, редели на висках, а глаза были неопределенного цвета. Во взгляде, которым он на меня посмотрел, был какой-то странный вызов, и я ощутила в нем внутреннее напряжение, так что я сразу почувствовала себя в его присутствии неловко, так же, как с Сильвией.

– Я очень ждал встречи с вами, – сказал он, и казалось, его слова несли какой-то особый смысл. Его взгляд изучал меня, и я смущенно отвела глаза. Он сразу же продолжил, не ожидая моего ответа: – Вас очень ждут у Кордова. Старый Хуан с нетерпением ждал вашего приезда. Да и мы все тоже. Вы очень похожи на свою мать. Я ее хорошо помню.

Сильвия поспешила вмешаться, как будто она не хотела, чтобы он говорил о моей матери.

– Гэвин, я только что говорила с Кларитой. Им сообщили сразу после того, как ты уехал: машину Элеаноры нашли у Белой скалы по дороге в Лос-Аламос.

– У Белой скалы? – Гэвин, казалось, был в недоумении. – Но почему она оставила ее там? Кто-нибудь из вас что-нибудь понимает?

Сильвия пожала плечами.

– Элеанора могла оставить ее в любом месте, какое пришло ей в голову.

Пол, казалось, размышлял, но прежде чем он заговорил, я поймала взгляды, которыми они обменялись с Гэвином Брандом, и почти физически ощутила враждебность, которую эти двое мужчин испытывали друг к другу.

Когда Пол Стюарт заговорил, он сделал это почти с неохотой.

– Это ответвление дороги у Белой скалы ведет и в Бандельер. Я слышал, как она увлеченно говорила о пещерах – как об укромном месте, где можно спрятаться. Однажды она предложила мне использовать их как место действия в одной из книг. Она говорила, что было бы забавно провести ночь в одной из этих пещер. Возможно, она поехала туда.

– Да, для Элеаноры это весьма подходяще, – сказала Сильвия. – Она всегда обожала жизнь на природе. Спальные мешки и все такое прочее.

– Между прочим, ее спального мешка не нашли, – казалось, Гэвин обдумывал услышанное. – По крайней мере, это какой-то след. Пожалуй, я поеду в Бандельер и поищу ее там.

– Значит, теперь я могу пойти к дедушке? – спросила я Сильвию.

Она отрицательно покачала головой.

– Не сразу. Пол сейчас отнесет твой багаж. Есть еще одна трудность, Гэвин. Ты помнишь эту маленькую каменную голову доколумбовой эпохи, которая была у Хуана в его личной коллекции? Как я поняла, неделю тому назад она исчезла. Теперь она нашлась – на бюро в твоей комнате.

Гэвин посмотрел на нее, и я увидела, какими холодными могут стать его серые глаза.

– Еще недавно ее там не было.

– Ее нашла Кларита, – сказала Сильвия едким тоном, как будто она получала удовольствие от этой ситуации. – Она пошла сразу же к Хуану и сказала ему. Старик в ярости. Теперь назревает новый скандал. Я думаю, Аманда, тебе лучше подождать, прежде чем идти в дом.

Пол сказал успокаивающе:

– Они выяснят, конечно, как она туда попала.

– Это подождет. – Гэвин не смотрел на Пола. – Я хочу прежде всего найти Элеанору и поеду в Бандельер. Это займет немного времени, но это единственное, что я могу сейчас предпринять. Сильвия, если поступит еще какая-нибудь информация, позвони, пожалуйста, туда на автостоянку и передай им сообщение для меня.

Она кивнула немного мрачновато, я беспомощно стояла рядом с ней, а Гэвин ходил взад-вперед по порталу. Проходя мимо меня, он остановился и посмотрел на меня, раздумывая.

– Вы можете поехать со мной, – сказал он со спокойной уверенностью. – Вам сейчас не следует идти к Хуану. Элеанора – ваша кузина, и, может быть, мне понадобится женская помощь, когда я ее найду.

Я не поверила причине, которую он выдвинул. Он хотел увезти меня от Сильвии и Пола и скорее приказывал, чем просил, и был уверен в моем согласии. Я очень не хотела ехать. Я не имела желания находиться в обществе этого холодного, неприступного человека, к которому я на какое-то мгновение почувствовала странное влечение и которого так жестоко оскорбила. Однако, казалось, у меня не было другого выбора. Он ждал, что я поеду с ним, и его воля была сильнее моей, нравилось мне это или нет. По крайней мере, если я поеду с ним, это будет лучше, чем пустое времяпрепровождение.

– Я поеду, – сказала я, как будто он ждал моего согласия.

Мы вышли из дома Стюартов вместе, и рядом со мной Гэвин казался очень высоким. Его зачесанные назад выгоревшие волосы блестели под солнцем. Когда мы пересекали патио, я постаралась отбросить воспоминания о том первоначальном влечении. Он был сейчас дальше от меня, как если бы даже жил на другой планете.

III

Гэвин поехал по дороге в Таос к северу от Санта-Фе. Он ехал на максимальной скорости и управлял машиной с той же уверенностью, с какой он управлял мной. Я напомнила себе, что он как раз тот тип мужчины, который я не люблю.

Я не предполагала, что отправлюсь в путешествие, и жалела, что встреча с Кордова опять откладывалась. Но благодаря тем глупым словам, которые я сказала Гэвину и которые поставили меня в невыгодное положение, и его собственному уверенно-приказному способу общения со мной, я снова была в дороге, на пути к национальному памятнику под названием Бандельер, о котором я никогда раньше не слышала.

Большую часть времени мы молчали, и раз или два я украдкой посмотрела на моего невозмутимого спутника. Мне доставляла удовольствие моя неприязнь к нему, но в то же время форма его головы, линии его лица интриговали меня, как художника. У меня чесались руки, так хотелось мне взять карандаш, чтобы перенести то впечатление, которое вызывала во мне его сильная личность, на бумагу. Мне было интересно, смогу ли я его написать. Портретная живопись не была моей сильной стороной, но интересное лицо всегда привлекало меня. Его голос прервал мои размышления.

– Полагаю, вам интересно знать, почему я так скоро увез вас от Стюартов?

– Да… пожалуй.

– Я не хотел оставлять вас там в качестве добычи Пола.

– Добычи? Что вы хотите сказать?

– Вы, может быть, знаете – он пишет книгу и хочет порыться в вашей памяти.

– Сильвия говорила мне нечто подобное. Но как можно откопать что-то в памяти пятилетнего ребенка? Что это за книга?

Он мрачно смотрел на дорогу.

– Одна из глав будет о семье Кордова – в особенности о смерти вашей матери. Что вы об этом знаете?

Я напряглась.

– На самом деле я ничего не знаю. Видите ли, мой отец никогда не говорил мне о ней и не рассказывал о том, что с ней случилось. Все, что я знаю, – она умерла, разбившись при падении. Вот одна из причин, почему я сюда приехала. Мне очень важно знать… знать о ней все. Все о моих родственниках со стороны матери.

Он посмотрел на меня, и, встретив его взгляд, я увидела в нем неожиданную симпатию, хотя он продолжал, никак не отреагировав на мои слова.

– Ваш дедушка очень сильно настроен против книги Пола о Кордова. И я с ним согласен. Ни для кого нет ничего хорошего в том, что он раскопает старый скандал, случившийся много лет тому назад. И для вас – меньше всех.

Мне его слова не понравились.

– Сильвия тоже говорила о скандале. Но о каком? Если это относится к моей матери – скандал это или нет, – я хочу знать. Почему мне нельзя этого знать?

– Лучше не ворошить прошлого, – сказал он. – Вы только сильно огорчитесь.

– Неважно – я хочу знать! От этого можно сойти с ума!

Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось мрачное удовольствие.

– Упрямство Кордова! Оно выпирает из вас всех.

– Может быть, это просто черта моих родственников из Новой Англии, – сказала я ему.

Мы помолчали. Когда мы свернули с Таосской дороги к горам Хемес, которые поднимались за Лос-Аламосом, покрытые снегом горы Сангре-де-Кристос оказались сзади, и я изучала пейзаж с тем же интересом, который я испытала по дороге из Альбукерка. Этот мир отличался от того, к которому я привыкла.

Я была рада, что немного изучила карту, прежде чем уехала из Нью-Йорка, и знала кое-что о местности. Справа от нас появилась массивная, странно черная гора, стоявшая отдельно, ее склоны круто поднимались кверху к плоскому плато на вершине. Во мне пробудились воспоминания, и ко мне ниоткуда пришло ее название.

– Черная Меза, – сказала я, удивляясь сама себе. Этого названия на карте не было.

– Так, значит, есть вещи, которые вы помните? – сказал Гэвин.

– У меня бывают вспышки памяти, и я чувствую, что я видела эту местность раньше. Конечно, видела. Я, должно быть, путешествовала здесь с моими родителями, когда была маленькой.

Мы ехали через страну становых гор, и холмы впереди были похожи на песчаные корабли, плывущие в можжевелово-зеленом море. Иногда их верхушки увенчивались острыми шпилями скал, и в песчанике часто встречались пещеры. Возможно, все это было мне знакомо, хотя у меня больше не было вспышек узнавания, как с Черной Мезой. Но я не могла расслабиться и просто любоваться пейзажем. Передо мной по-прежнему вставали вопросы.

– Вы знали мою мать? – прервала я молчание, сопровождаемое лишь шорохом шин и шумом мотора.

– Да, я ее знал, – ответил Гэвин, но ничего больше не добавил, сводя на нет все мои попытки.

– Мой отец никогда не говорил мне о ней, – упрямо повторила я. – Странно, что я выросла, ничего не помня и не зная о Доротее Кордова Остин.

– Когда мне было пятнадцать, я не мог понять, что Доро нашла в вашем отце, – сказал Гэвин. – Он во всех отношениях был ее прямой противоположностью.

Я подумала, не подстрекает ли он меня к спору, но он, казалось, был слишком бесстрастным, слишком равнодушным для этого.

– А меня вы помните? – спросила я.

– Очень хорошо. – Прямая линия его рта немного смягчилась. – Вы были маленькой забавной девочкой, очень похожей на мать.

На минуту я расслабилась. Как бы ни говорила я себе, что он мне не нравится, что-то во мне тянулось к этому человеку. Однако его следующие слова снова произвели на меня впечатление холодного душа, и я поняла, что он не будет слишком долго думать о прошлом.

– Очень плохо, что маленькие забавные девочки все же вырастают, – сказал он.

Казалось, что он просто спокойно выразил свое мнение, вовсе не желая меня обидеть, но ему было все равно, что я могу почувствовать. Тот проблеск симпатии ко мне, который я ощутила несколько секунд назад, исчез, и я отодвинулась от него, испытывая легкую боль, что мне самой не понравилось, и желая показать ему, что не придаю значения его словам. Он, казалось, ничего не заметил, и оставшуюся часть пути до Белой скалы мы молчали.

– Вот здесь Элеанора оставила машину, – сказал он мне. – Я не буду сейчас останавливаться для расспросов. Если она отправилась в Бандельер, она, возможно, села на попутную.

Это был мексиканский городок того же песочного цвета, терявшийся среди холмов, и мы поехали по извивающейся дороге в парк.

– Вы знаете, почему она уехала? – спросила я, все еще ощущая обиду за его замечание о выросших девочках.

– Возможно, у нее была тысяча причин, – сказал он. – Лучше не стараться угадать настоящую.

– Сильвия говорила о том, что у Элеаноры, как и у моей матери, в характере есть необузданность. Для меня это все звучит глупо – необузданность в крови и все такое.

– Хуан скажет вам, что это не глупость. Но вы сами разве не такая? Ведь вы же Кордова.

– Мне нравится думать, что я вполне уравновешенный человек, – сказала я ему.

– Поздравляю.

Мне не понравился его сухой тон, и я промолчала, чувствуя, как во мне закипает гнев. Гэвин Бранд мне явно не нравился, и моя симпатия к кузине возросла. Я не стала задумываться об оценке, которую дала Элеаноре Сильвия, решив, что я должна вынести собственное впечатление.

Проехав несколько миль, в продолжение которых я немного успокоилась, мы достигли входа в парк, где Гэвин остановился, чтобы заплатить. Он спросил мужчину, который принимает плату за вход, не видел ли тот высокую женщину с длинными светлыми волосами, которая могла приехать на чьей-нибудь машине вчера.

Служащий покачал головой.

– К нам приезжает очень много людей, всех не упомнишь. Наверное, была масса девушек с длинными светлыми волосами. Я не обращаю на них внимание.

– Разве парк не закрывается на ночь? – спросила я, когда мы въехали в ворота. – Разве посетителям не предлагают покинуть его?

– Это огромное пространство с множеством дорог, – сказал Гэвин. – И туристы всегда останавливаются здесь на ночь. Вряд ли они регистрируют посетителей, которые уезжают.

Дорога, извиваясь, шла вниз, ко дну каньона. С обеих сторон поднимались высокие скалы, на одном склоне их росли деревья, а другой, крутой, был застывшей вулканической лавой.

– Почему это национальный памятник? – спросила я.

– Индейцы были здесь приблизительно до 1500 года. Вы увидите остатки их жилищ и кив[2]. Все тщательно сохраняется.

И он был тщательно вежлив – любезный гид.

– Но если здесь масса дорог, как мы ее отыщем?

– Пол говорит, что ее больше всего интересуют пещеры. И в них можно найти укрытие. Мы осмотрим некоторые. Все зависит от того, как далеко ей вздумалось уйти от главной дороги. Если она здесь, я подозреваю, что недалеко.

– Но если она действительно хочет спрятаться…

– Если она действительно хочет, – тихо сказал Гэвин, – тогда мы ее не найдем. Но я подозреваю, что к настоящему времени, если она здесь, она хочет, чтобы ее нашли. Пол был очень кстати со своими сведениями о том, где она может быть. Возможно, все это подстроено.

Я не могла понять, почему Элеанора Бранд неожиданно убежала из дому, чтобы провести ночь в таком неподходящем месте. А также почему сведения о ней «подстроены».

Однако я знала, что он ничего не станет объяснять. В его голосе появилось напряжение, когда он заговорил о Поле, и я решила изменить тактику и быстро спросила:

– Почему вы не любите Пола Стюарта?

Он посмотрел на меня таким взглядом, который ясно давал мне понять, что меня это не касается, но все-таки ответил:

– Неприязнь – это очень сложный вопрос. Во-первых, у Пола есть способность создавать неприятности. Держитесь от него подальше.

Что ж, может я буду держаться подальше, а может нет. В любом случае я сама буду решать.

Солнце светило, но воздух был прохладным, и я радовалась, что надела свитер.

– Здесь, наверное, довольно холодно ночью? – спросила я.

– Точно. Но Элеаноре холод нипочем.

Я хотела спросить – почему? Почему она уехала? – но его тон держал меня на расстоянии.

У маленького здания – места сбора посетителей – Гэвин припарковал машину, и мы вышли. Он посмотрел на мои туфли на низком каблуке, которые я надела в дорогу, и кивнул.

– Нормально. Тропинка не трудная и не длинная.

Узкая дорога была заасфальтирована, идти по ней было удобно. Она извивалась вдоль дна каньона. Меня опять охватило чувство, что этот мир мне совсем незнаком. Прямой каньон обрамляли крутые скалы, голые с одной стороны и покрытые лесом с другой, так что казалось, будто мы попали в широкий разрез, сделанный в земле. Справа к небу поднимались голые скалы, у их подножья высилась вулканическая скала, вся покрытая оспинами пещер, в которых жили индейцы, десятки пещер, и до них можно было добраться только карабкаясь по скале.

Гэвин заметил, что я смотрю на пещеры, и покачал головой.

– Если она здесь, она наверняка выбрала более легкий путь. Пойдем по тропинке.

Казалось, он был уверен, что хорошо ее знает, и не очень волновался.

Встречались остатки разрушенных кив – зданий, которые когда-то использовались для совершения религиозных обрядов и церемоний. Каменные руины древнего Пуэбло Туонуи образовывали круг с центральной площадью посередине. Когда-то они были высотой в три этажа, могли вместить более ста человек, так сказал мне Гэвин. В другое время я бы больше заинтересовалась всем этим.

Тропинка повернула к подножию скал и стала подниматься наверх, пока не поровнялась с пещерами и восстановленными скальными жилищами. Я запыхалась от подъема на непривычную высоту. Гэвин заметил это и замедлил шаг.

Теперь он останавливался у каждой пещеры и заглядывал внутрь. Там, где к скале была прислонена деревянная лестница, он взбирался по ней, чтобы заглянуть в отверстие пещеры. Мы уже поднялись довольно высоко от дна каньона, и тут и там на узкой скалистой тропинке были прорублены ступени. Поверхность скалы была неровной, с выступами, так что тропинка, казалось, стягивала скалу через все ее неровности, как шнур. Только один раз мимо нас прошли другие посетители, направляясь в противоположную сторону, и внизу в каньоне, где извивался ручей и росли группы деревьев, было пусто. Огромные пространства Бандельер могли поглотить сотни людей. Теперь мы стали чередоваться. Я заглядывала в одну пещеру, а Гэвин – в следующую, так дело пошло быстрее.

Ее нашла я. Вначале, когда я влезла по короткой лесенке, чтобы заглянуть в темную глубину пещеры, я ничего не увидела. Затем в глубине пещеры что-то зашевелилось, и я увидела лицо, которое смотрело на меня из спального мешка на каменном полу.

– Элеанора? – сказала я.

Из пещеры донеслись какие-то звуки – Элеанора вылезала из мешка. Но она не подошла ко мне. Она просто села на мешок, скрестив ноги, и смотрела на мой силуэт, который для нее должен был казаться темным пятном на фоне яркого неба. Я не могла видеть ее ясно в полутьме пещеры.

– Кто ты? – спросила она, и я впервые услышала мягкий, довольно музыкальный голос, который принадлежал Элеаноре Бранд. В ее голосе чувствовалась насмешка.

Я сказала ей, что я ее кузина Аманда Остин, но она прервала меня взмахом руки, почти повелительным.

– Гэвин здесь?

– Конечно, – сказала я. – Я помогаю ему тебя искать. Он волнуется.

– Да? – Я почувствовала в ее голосе еще больше насмешки. Она не собиралась выходить из пещеры.

Я беспомощно ждала, стоя на лестнице, пока Гэвин выберется из другой пещеры и подойдет ко мне. Я показала ему жестом, что она там, и спустилась, а он сразу же взобрался наверх и позвал ее.

– Выходи, Элеанора. Игра окончена на этот раз. Сворачивай мешок и выходи.

В тихом смехе, донесшемся из пещеры, мне послышалась мстительная нотка, но я услышала также, что она сворачивает мешок. Гэвин спустился, она подошла к скалистому подножию пещеры и перебросила свой мешок через него на тропинку, потом вылезла сама, нащупывая ногами, обутыми в альпинистские ботинки, перекладины лестницы. Я увидела синие джинсы, толстый синий пуловер и длинные светлые волосы. Потом Элеанора встала на тропинке рядом с нами и тогда, наконец, я разглядела ее всю.

Она была лет на пять старше меня, и несмотря на необычные обстоятельства, при которых я ее встретила, держалась спокойно и уверенно. Она была очень красивой женщиной, с темно-синими глазами, оттененными густыми ресницами, полными, слегка выпяченными губами и прекрасными волосами, пряди которых свисали спереди на гладкий лоб, а сзади тяжело падали на плечи, причем выглядели так, как будто их только что причесали. Она не обратила внимания на Гэвина, а посмотрела прямо на меня, все еще насмешливо и едва ли дружелюбно.

– Значит, ты дочь Доро? И как сильно ты на нее похожа?

Я не могла ответить на ее вопрос и даже не пыталась. Кроме того, на самом деле я ее не очень интересовала, хотя она демонстративно игнорировала Гэвина.

Он коротко сказал:

– Предполагалось, что ты встретишь Аманду в аэропорту в Альбукерке. Вместо тебя пришлось ехать Сильвии.

– Я так и думала. Хуан не должен был просить меня об этом. Почему я должна радоваться ее приезду, принимая во внимание замысел Хуана? Вот я и решила немного побыть одной. Чтобы утвердить свою независимость и заставить вас немного поволноваться. Я провела чудную ночь. Миллионы звезд на небе, а внизу, в каньоне, – духи индейцев. Я уверена, что слышала бой барабанов.

Гэвин не обратил внимания на этот полет фантазии.

– Ты могла бы немного подумать, прежде чем пойти на это, – сказал он.

Она опять засмеялась тихо и злорадно.

– Зачем?

Гэвина не задела ее намеренная попытка вызвать в нем раздражение.

– Ты голодна? – спросил он.

– Конечно, нет. У меня были сэндвичи и банки с апельсиновым соком. Я все съела.

– Ты хорошо все спланировала, – сухо сказал он. – И точно рассчитала мой приезд.

– Ты ведь не можешь оставить меня в покое, да? Ты вечно меня возвращаешь!

Хотя она была довольно высокой, но ниже Гэвина, и ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на него вызывающим и провоцирующим взглядом.

– Твой дедушка беспокоился. Он хотел, чтобы я тебя нашел.

– Я так и думала. А хорошенький скандальчик мы закатили втроем вчера, а? Может, теперь вы оба начнете думать о том, чего хочу я.

Гэвин отвернулся.

– Поедем назад к Белой скале. Мы возьмем там твою машину и позвоним в Санта-Фе.

Я поняла, что у этой женщины есть власть над ним и что она может его ранить, и неожиданно посочувствовала Гэвину. Я знала, что это такое, – когда тебя обидит человек, которого ты любишь.

Гэвин пошел впереди по тропинке, неся спальный мешок Элеаноры, а она улыбнулась мне злобной торжествующей улыбкой и пошла за ним.

Я шла сзади с беспокойным чувством. Во мне росло упрямство, укрепляя мою решимость противостать им всем, что, по-видимому, я вынуждена буду делать. Что ж, меня пригласил сюда Хуан Кордова, и только он имел для меня значение.

Мы сели в машину и молча отправились к Белой скале. Мы сидели на переднем сидении, я посередине, и милю за милей мчались в тяжелом молчании. Невыговоренные слова пульсировали, окутанные тишиной.

У Белой скалы мы нашли машину Элеаноры и поменялись местами. Она и я должны были поехать в ее машине, а Гэвин – следовать за нами в своей. Мне бы хотелось воспротивиться, потому что я инстинктивно не желала оставаться наедине с кузиной Элеанорой. Она еще больше, чем другие, была против моего приезда и ее откровенность меня очень раздражала. Однако Гэвин командовал нами обеими, и не было времени для споров. Повинуясь его приглашению, я неохотно села на место пассажира рядом с Элеанорой, а он обошел машину, чтобы поговорить с ней.

– Лучше поезжай прямо в Санта-Фе, – сказал он. – Аманда весь день в дороге, и я уверен, она хотела бы отдохнуть.

Его отношение к ней было отстраненным, отчужденным, но я поняла, что под этим пряталось какое-то глубокое чувство – то ли гнев, то ли неоправдавшаяся любовь – этого я сказать не могла. Маска безразличия скрывала внутреннюю бурю, я была уверена в этом. Каким он будет, если перестанет сдерживаться? Может, более приятным, более человечным?

Элеанора ему широко улыбнулась, и он пошел к своей машине. Не ожидая, пока он в нее сядет, она включила зажигание, и к тому времени, как мы выехали на шоссе – а мы ехали очень быстро – Гэвина позади нас уже не было видно. Элеанора, казалось, немного расслабилась, ее руки уверенно держали руль. Я увидела на ее левой руке платиновый браслет с бриллиантами, а на правой – большое серебряное кольцо с бирюзой. У нее были красивые руки – с длинными тонкими пальцами, но не худые, с гладкой кожей. Я спрятала свои рабочие руки на коленях. Мои кисти были квадратной формы, с коротко подстриженными ногтями, и меня не утешала мысль о том, что это были руки художника.

Моя кузина неожиданно бросила мне вопросительный взгляд, радостно-беззаботный.

– Нам вовсе не нужно ехать назад в Санта-Фе. Здесь очень много дорог. Гэвин будет в ярости, если мы не вернемся к Хуану к тому времени, как он приедет. Давай его подразним?

Перспектива бесцельно болтаться по дороге с женщиной, которой я не нравлюсь, меня не прельщала, мне также казалось бессмысленным с ее стороны продолжать раздражать Гэвина и дедушку.

– Думаю, нам лучше вернуться, – сказала я. – Я хочу попасть, наконец, в комнату и растянуться на кровати.

Ее красивые губы искривились в пренебрежительной улыбке.

– Я и не думала, что ты согласишься. Полагаю, нам действительно нужно вернуться. Я люблю позлить Хуана – но не слишком сильно. Почему ты поехала вместе с Гэвином искать меня?

– Он меня попросил.

– Конечно, – сказала она. – Женщины обычно делают то, что он просит. Но почему ты приехала в Санта-Фе? Что заставило тебя сказать «да» в ответ на приглашение Хуана?

– Думаю, потому что я хотела познакомиться со своими родственниками со стороны матери. Ей это показалось забавным.

– Ты очень скоро об этом пожалеешь. Хуан захочет узнать, что я о тебе думаю. Что ему сказать?

– Как ты можешь что-нибудь ему сказать? – Я начала уставать, а ее поведение становилось все нахальнее. Теперь все мои симпатии были на стороне Гэвина. Не удивительно, что он оставался отчужденным и безразличным.

– Ты меня пока не знаешь, – сказала я немного резко. – Тебе нечего сказать.

Она таинственно улыбнулась, и мы замолчали, хотя я продолжала думать о том, что она может сказать Хуану Кордова.

Когда мы выехали на главное шоссе, над горами Хемес позади нас собрались темные тучи, но Элеанора только отрицательно покачала головой, когда я сказала ей, что будет дождь.

– У нас часто собираются тучи, но редко идет дождь, а он так нужен.

Далеко впереди среди холмов тонкой спиралью поднялся столбик пыли, как миниатюрный циклон, и закрутился вокруг можжевеловых кустов. Танец пыли, подумала я, и поняла, что эта фраза опять возникла бессознательно из глубин моей памяти. Я когда-то уже видела эти спирали и любовалась ими. Я взглянула на женщину рядом со мной.

– Я тебя совсем не помню. А ты меня помнишь?

– Я помню, как ты сидела на коленях у дедушки Хуана. Я помню, что я ревновала. Но, конечно, тогда мы были детьми. Сейчас мне нет нужды ревновать.

О да, есть, подумала я. Она очень не хотела, чтобы он посылал за мной.

– Интересно, что случилось с тех пор, как я сбежала, – продолжала она. – Ты слышала что-нибудь?

– Я еще не была в доме, – сказала я ей. – Сильвия Стюарт отвела меня к себе, и там я встретила Гэвина и ее мужа Пола.

– Гэвин в доме Пола? Поразительно! Они терпеть не могут друг друга.

– Гэвин беспокоился о тебе. И Пол сказал ему о пещерах Бандельер.

– Молодец Пол. Я в самом деле не хотела оставаться там еще на одну ночь. Но мне нужно было, чтобы он нашел меня театрально.

– Но почему ты уехала? – прямо спросила я ее. – Зачем вообще было ночевать в пещерах?

Казалось, ей понравился мой вопрос.

– Это сложно. – Она снова бросила на меня косой взгляд. – В основном затем, чтобы дать Гэвину и Хуану возможность остыть и начать беспокоиться обо мне. Они оба немного меня побаиваются, видишь ли. Они не смеют слишком сильно на меня давить.

Я подумала, имела ли какое-нибудь отношение ко мне их ссора, но не спросила ее об этом. Элеанора хотела узнать новости, и я поспешила сообщить ей ту единственную, которую знала, чтобы увидеть ее реакцию.

– Кажется, тетя Кларита нашла у Гэвина в комнате какую-то каменную голову доколумбовой эпохи. Сильвия сказала, что ее потеряли неделю тому назад.

Элеанора снова весело рассмеялась.

– Очень мило! Хотя я рада, что меня там не было, а то сказали бы, что это я ее туда положила. Хуан будет в ярости. Что сказал Гэвин?

– Он только сказал, что прежде всего ему нужно найти тебя. Боюсь, я вообще не понимаю, о чем весь этот сыр-бор.

– И не нужно понимать, – сказала Элеанора. – Ты все равно не останешься в Санта-Фе надолго, поэтому для тебя это не будет иметь значения.

Я промолчала, потому что не знала, как долго я проживу в Санта-Фе и потому что мне не понравились ее слова. В них мне почудилась даже какая-то угроза – а я не люблю, когда мне угрожают.

– Ему очень трудно понравиться, дедушке Хуану, – продолжала она. – Ты будешь его раздражать, как и все остальные, и он скоро отошлет тебя назад. Я единственная, кого он терпит в последнее время. Я единственная, кого он слушает. Кроме, может быть, Гэвина. Но он скоро перестанет его слушать. Гэвин стал слишком самоуверенным, слишком высокомерным. Эта каменная голова, например.

– Но, конечно, он не брал ее, – сказала я.

– Конечно, взял. Он таскает разные вещи из магазина уже год или больше. Думаю, у него есть рынок, где он их продает. Когда-нибудь Хуан узнает правду.

Я не поверила ни единому ее слову, и моя симпатия к Гэвину возросла. Его жена ему мстила, и я подумала, как сильно его это ранит.

Элеанора замолчала, и я не пыталась продолжить разговор. Когда она опять заговорила, ее вопрос меня испугал.

– Думаю, теперь ты уже поняла, зачем Хуан тебя пригласил сюда?

Я поколебалась.

– Я думала, он хочет видеть дочь Доротеи.

– О, конечно, он будет играть на этом. Дочь его любимого ребенка и все такое. Он внушает это нам всем. Но есть настоящая причина. Если ты ее еще не знаешь, то скоро узнаешь.

– Это имеет отношение к книге Пола Стюарта?

– Так, значит, ты об этом слышала? На самом деле это я подала Полу идею, и теперь он настроен решительно. Он хочет написать книгу, невзирая на то, какие чувства она вызовет у Хуана Кордова. Дедушка в гневе.

– Но почему ты хочешь, чтобы эта книга была написана?

На ее губах опять появилась насмешливая улыбочка.

– Семейные скандалы меня не тревожат. А это раздражает Хуана. После того, как он много лет все улаживал, он не хочет, чтобы это опять раскопали. А я не возражаю. Мне это может дать кое-какие преимущества.

– Улаживал что?

– Ты хочешь сказать, что не знаешь?

– Я ничего не помню, и я устала от намеков и тайн. Что в конце концов все это значит?

– Я могла бы тебе рассказать, но не буду. Хуан издал приказ. Никто не должен тебе ничего говорить, пока он не расскажет.

Теперь я уже была совершенно расстроена и очень сердита. Было очевидно, что мою мать вовлекли во что-то ужасное, и я могла черпать уверенность в ее невиновности только из письма, которое Кэти написала моему отцу. Но я не хотела говорить Элеаноре об этом и выставлять себя на посмешище.

– Все равно, у меня нет никаких воспоминаний о Санта-Фе, и я никому ничего не могу рассказать, – сказала я.

– Если это правда, Пол будет разочарован. Но трудно поверить в то, что ты ничего не помнишь. Может, воспоминания начнут приходить, когда ты очутишься в знакомых местах.

Я подумала о тех неожиданных проблесках памяти, которые уже были, и ничего не сказала.

К этому времени уже показались окраины города, и с северной его стороны было меньше этих заведений для туристов, чем со стороны Альбукерка. Я почувствовала облегчение оттого, что наша поездка подходила к концу. Во мне росло недоверие к Элеаноре и убеждение, что если она сможет причинить мне вред, используя Хуана Кордова, она это сделает.

Вскоре мы уже ехали по улицам Санта-Фе, и я пыталась подготовить себя к встречам, которые мне предстояли. После всего того, что случилось со времени моего приезда, я чувствовала себя эмоционально опустошенной и не могла вызвать в себе радостное предвкушение встречи. Меня охватил страх.

Мы свернули на широкий проспект, идущий вверх к дороге на каньон, а затем нашли нашу узкую улочку с саманными домами. Гараж Кордова на несколько машин был затиснут в угол и упирался в саманную стену. Я вышла из машины и оглянулась, желая восстановить мое первое чувство радостного возбуждения при виде дома.

Наступал вечер, но окна с бирюзовыми рамами и выкрашенные ворота все еще блестели в ярком солнечном свете, а круглые саманные стены окружали дом как будто гладкой, бледной слоновой костью. Я намеренно выбросила из головы все остальные мысли и сосредоточилась на живописи, на цвете. Слоновая кость – не совсем верно. Плоть? Нет, слишком много розового. Может, бледный абрикосовый? Если бы я писала все это, я бы взяла цвета земли: красную и желтую охру и красный венецианский. А для теней, может быть, чуть-чуть голубовато-зеленого. Голос Элеаноры вернул меня из мира живописи и напомнил мне о предстоящем испытании.

– Это наш саман ввел тебя в транс? Пойдем, я отведу тебя к тете Кларите.

Мы прошли в бирюзовые ворота.

Дом показался мне низким и не очень замечательным, слишком маленьким для семьи – но это было обманчивое впечатление. Мне еще предстояло узнать, что с годами он рос за счет пристроек, так что он разделялся на многие комнаты и коридоры, приобретая индивидуальность и свое лицо, а также таинственность – это была крепость за закрытыми дверями и внешними стенами.

Элеанора провела меня через узкий двор и резную деревянную дверь в гостиную. Я пришла домой, к своим истокам, но теперь у меня не было чувства, что меня здесь ждут. Вместо этого мне показалось, что саманные стены меня сдавили, закрыли от меня солнце, сжали меня в прохладном мраке, заключили меня в тюрьму.

Я попыталась освободиться от этого впечатления и оглядела комнату. Ничто меня не удерживало. Я была абсолютно свободна и могла уйти отсюда, когда пожелаю. Было глупо чувствовать, как по моей спине ползут мурашки – как будто я должна была чего-то бояться в этом доме. Чего-то глубоко скрытого в моей памяти.

IV

Комната была длинная и прохладная, с белыми крашеными стенами контрастировало темное дерево. Над головой некрашеные сосновые стропила, которые поддерживали плоскую крышу и которые я скоро научусь называть вигами, темнели коричневыми полосами на фоне белого потолка, и там, где они соединялись со стеной, они заканчивались деревянными консолями. Коврики индейцев навахо с яркими черными, алыми и серыми узорами были разбросаны на отполированном красном кирпичном полу. Камин в углу был из самана, круглый и гладкий, как и стены двора, с грубой, узкой полкой. Рядом с ним вдоль стены шла встроенная прикрепленная скамейка, банко, с массой подушек огненно-рыжего и зеленого цвета. Рядом с дымоходом сушилась длинная связка красного перца, служившая одновременно и украшением, а внутри в камине на красных кирпичах лежали белые сосновые поленья, приготовленные, чтобы их зажечь. Перед камином стояли два кожаных кресла, на их спинки и сидения были наброшены индейские коврики. Вся мебель была темной, в испанском стиле, из кожи и резного дерева. С потолка по центру свисал антикварный железный кованый канделябр на цепи, освещая прохладную полутемную комнату мягким светом.

На полках вокруг и на маленьких столиках – везде стояли искусно выполненные деревянные фигурки пустынных животных. Может быть, их создал Хуан Кордова, но они не были похожи на мою маленькую забавную птичку. Каждое из них, казалось, совершало какую-нибудь жестокость, которая, однако, была естественна для данного вида. Во рту у рогатой жабы торчало какое-то полусъеденное крылатое насекомое. Тарантул казался живым и внушал ужас. Я быстро отвернулась и увидела пейзаж с горами Сангре-де-Кристос на стене; высокие снежные вершины сверкали на солнце, а внизу по склонам карабкались рощицы вечнозеленых растений. Отсюда не угрожала смерть в зубах хищника.

Комната показалась мне совершенно юго-западной по духу, однако, я ничего в ней не узнала, кроме чувства навязчивого беспокойства, вдруг во мне появившегося. Я старалась убедить себя, что я приехала домой. Очень скоро я встречу сестру и отца моей матери. Элеанора и Гэвин были не в счет. Я ждала не столько какого-либо приветствия, сколько внутреннего чувства узнавания, но его не было.

Тревога, которая пульсировала где-то в глубине моего мозга, не утихала, и в ней появился страх. По-видимому, все это было вызвано проблесками памяти, но я не могла понять умом то, что вспомнили мои чувства.

Элеанора сказала:

– Она нас слышала и скоро придет.

Дверные проемы с резными деревянными арками вели из этой центральной комнаты в другие, в одном углу я увидела ступеньки, которые заканчивались маленьким балкончиком на полпути вверх, а за ним была закрытая дверь. Когда я на нее посмотрела, дверь открылась. На балкон вышла женщина, и я впервые увидела Клариту Кордова.

Она была высокая и очень худая, с годами не став пухленькой, как многие испанские женщины. Она была одета во все черное, даже чулки и туфли с пряжками были черными. Впечатление смягчал только круглый кружевной воротничок цвета слоновой кости, выполненный по моде и бросавший отраженный свет на ее узкое лицо. У нее, как и у меня, были черные волосы, и спереди она зачесывала их гладко, а сзади собирала в пучок низко на затылке. В ушах неожиданно переливались серебром и бирюзой висячие серьги, покачивавшиеся при каждом ее движении. Она выглядела настоящей испанкой. Если в ней и проявилась как-то кровь бабушки Кэти, это не было заметно.

Однако наибольшее впечатление на меня произвела не ее внешность, а вид, с которым она стояла на балкончике и смотрела на меня прищуренными глазами, как будто взвешивала и оценивала – зачем, я не могла сказать. Я вспомнила, как Сильвия Стюарт так же стояла в аэропорту, оценивая меня. Все они как будто задавали мне молчаливый вопрос, им не нравилось мое присутствие, но свои тайные мысли обо мне они держали при себе. Я потрогала себя за подбородок, глядя в ответ на эту женщину, сопротивляясь тому странному чувству морального давления, которое она во мне вызывала. Я не позволю этим Кордова меня запугать. Меня позвал сюда дедушка. И я не была испанкой – я была из Новой Англии. Может быть, именно это я и открою в себе здесь.

Элеанора почти злорадно выждала длинную паузу, прежде чем заговорить:

– Тетя Кларита, это Аманда. Это дочь твоей сестры Доро.

В ее тоне было что-то чересчур театральное, как будто она хотела как-то ранить пожилую женщину моим присутствием.

Кларита слегка кивнула мне, давая мне понять, что она меня узнала, и посмотрела на Элеанору. Это был странный взгляд – одновременно полный и любви, и отчаяния, после чего она заговорила по-испански. Элеанора раздраженно пожала плечами и ответила по-английски.

– Мне захотелось уехать. Вы все мне надоели. Вот и все.

Кларита спустилась по ступенькам в комнату.

– Мы поговорим позже, – сказала она Элеаноре и повернулась ко мне. Я снова почувствовала какое-то давление, не понимая, чего от меня хотят.

– Значит, ты дочь Доротеи? – Она протянула мне руку, но этот жест не казался доброжелательным.

– А вы – сестра моей матери, – сказала я, пожимая ее руку, худую руку с пальцами, унизанными кольцами. Она ее сразу отняла.

В комнату вошла хорошенькая испано-американская девушка, и Кларита заговорила с ней.

– Роза, покажи мисс Остин ее комнату, пожалуйста. Твой багаж ждет тебя там, Аманда.

Девушка улыбнулась мне, показав ровные белые зубы, и осталась стоять, ожидая.

– Ты устала, Аманда? – сказала Кларита. – Хочешь кофе или поешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо. Я просто помоюсь и немного отдохну. Дедушка – как он?

Темные глаза Клариты были большими, глубоко посаженными и смотрели исподлобья.

– Он себя плохо чувствует сегодня. Элеанора его расстроила. Будет лучше, если ты не пойдешь к нему сразу же.

Я уже не горела нетерпением видеть его, наоборот, хотела отложить нашу встречу, пока не почувствую себя отдохнувшей и более сильной. Встреча с Кларитой еще больше меня охладила. Мой отец был прав. Не было ничего дружественного ко мне ни в этом доме, ни в этой семье. В самом воздухе было что-то зловещее – какое-то предостережение таилось в самих стенах и темных вигах, и особенно в этих злобных деревянных существах, вырезанных моим дедом.

– Тогда иди с Розой, – сказала Кларита, махнув рукой в сторону горничной. – Еще есть время отдохнуть перед обедом. Мы отвели тебе одну из комнат наверху. Она принадлежала Доротее, когда та была девочкой. Элеанора, я хочу поговорить с тобой.

Я пошла за Розой через увенчанный аркой проход в другую комнату, казавшуюся продолжением гостиной. От нее шел коридор в заднюю часть дома, очевидно ведущий в спальни, а в углу была узкая лестница наверх, заканчивавшаяся открытой дверью. Роза пошла по лестнице, а я за ней.

Комнаты в этой части дома приятно контрастировали с темной гостиной. С трех сторон большие окна, глубоко вделанные в толстые саманные стены, заливали светом комнату с вигами над головой и ярким пятном на белой стене, где висело одеяло индейцев навахо. Над маленькой, аскетически узкой кроватью висел пейзаж с изображением холмов, довольно хороший. Мне понравились густые тени на освещенной солнцем земле, контрасты светлого и темного. Висела ли здесь эта картина, когда моя мама была девочкой? Вряд ли – стиль был слишком современным.

И все равно это была комната моей мамы. Она знала ее лучше, чем я. Она смотрела на виды из окон. Я перешла от одного окна к другому, выглянула, и опять у меня возникло чувство, что я это уже видела. Может быть, много лет назад кто-то поднимал меня к этим окнам, и уже тогда я любовалась красотой, которую они обрамляли. С одной стороны были видны горы Сангре-де-Кристос, с другой – более отдаленные горы Хемес, к которым мы с Гэвином подъезжали в этот день. Третье окно неожиданно выходило на большой двор за домом, а за ним открывался вид на дорогу с холма к речке. Что-то задрожало во мне, как будто зашевелился старый страх. Чего же они от меня все ожидали, что я должна была вспомнить?

Роза указала мне на мой багаж, стоявший у стены.

– Все готово. Это самая лучшая комната. Здесь лучше, чем внизу.

Ее улыбка поблекла, и она неожиданно вздрогнула, как от холода.

– Да, я уверена в этом. Спасибо, – сказала я.

Может, я поняла, что она имела в виду. Здесь, наверху, я оказалась над внешними стенами, которые заключали в себе Кордова. Здесь я была свободна – если не смотрела в сторону ручья. В такие моменты во мне шевелилось что-то, вызывавшее ужас. Я не хотела опять испытывать это чувство, чем бы оно ни было, и быстро отвернулась от окна.

Роза вышла, оставив за собой тревогу. Я попыталась освободиться от нее: я не собиралась поддаваться глупым и нездоровым навязчивым идеям.

Ванная располагалась в коридоре у основания лестницы. Я взяла кое-что из необходимых принадлежностей и пошла освежиться. Из двери в гостиную было слышно бормотание голосов, опять говорили по-испански, и я подозреваю, что Элеанору упрекали за ее выходку. Могу себе представить, как небрежно отнесется Элеанора к любым выговорам от Клариты. Однако тетя, несмотря на всю свою суровость, казалось, испытывала любовь к моей кузине.

Ванная была реконструирована и сверкала декоративной мексиканской плиткой. Над умывальником висело большое зеркало, и, глядя в него, я причесалась и вновь закрутила узел на затылке. Прохладная вода освежила меня, и я почувствовала себя отдохнувшей, а накрасив губы, я испытала прилив храбрости. Я лягу на кровать, которая когда-то принадлежала моей матери, и попробую собраться с силами перед церемонией обеда. Но мне не удалось сделать этого сразу.

Когда я поднялась по лестнице назад в свою комнату и вошла в дверь, которую оставила открытой, я увидела там Элеанору. Она стояла посередине и, очевидно, ждала меня. Мятые джинсы и пуловер она сменила на фиолетовое платье, гармонировавшее по цвету с ее глазами. Челка, растрепанная ветром, была взбита, расчесанные волосы гладким блестящим шелком легли на спине почти до талии – длиннее моих. У меня не было никакого желания ее видеть, но она была здесь, и я понимала, что она оценивала меня, так же, как и я ее.

– Ты англо, да? – сказала она. – Несмотря на твои черные волосы. Хуану это не понравится.

– Какая разница? Моя мать была его дочерью.

– Так же, как мой отец был его сыном. Но у меня чисто испанский темперамент, несмотря на то, что я блондинка. Хуан знает, что Испания у меня в крови, и гордится этим.

Мне было трудно разговаривать с ней.

– Он разрешает тебе называть его по имени?

– Разрешает? Что это значит? Иногда я называю, иногда нет. О, я не называю его так в лицо. Он ведь идальго. Мы все должны подыгрывать ему в этом заблуждении.

Мне хотелось, чтобы она ушла. У меня не было желания обсуждать нашего дедушку с Элеанорой Бранд. Но я могла бы выяснить, что можно, если она намеревалась говорить.

– Какое заблуждение?

Она слегка пожала плечами.

– То, что он происходит от конкистадоров – сын старой Испании. Он забывает детей Монтесумы, с которыми сходились конкистадоры. Не думай, что ты найдешь в нашем доме типичную испано-американскую семью, Аманда. Слово «чикано» не употребляется в нашем доме.

– А Кларита разделяет это… заблуждение, как ты его называешь?

– Она испанка до кончиков ногтей. Трудно поверить, что Кэти – ее мать. Но Хуан не считается с ней. Он думает, что она не соответствует семье Кордова, бедняжка.

Я не считала Клариту бедняжкой. В этой женщине я почувствовала много испанской гордости и какую-то темную силу, которую не могла понять.

– Зачем ты пришла в мою комнату? – спросила я Элеанору.

Она грациозно прошлась по комнате в своем фиолетовом платье, посмотрела на картину над кроватью, выглянула из окна, выходящего на ручей. Когда она опять повернулась ко мне, мне на секунду показалось, что сейчас она скажет что-то суперважное, но она только снова пожала плечами.

– Уезжай, Аманда. Не оставайся здесь. Никто здесь не хочет, чтобы ты осталась. Даже Хуан. Он только использует тебя в своих целях. Он будет играть тобой – так, как эти деревянные чудовища внизу, которые играют со своими жертвами. Он на самом деле плотояден.

– Мне кажется, ты впадаешь в мелодраму, – сказала я.

Она посмотрела на меня, сузив глаза и плотно сжав губы, так что в них появился намек на жестокость. Я подумала, что, наверное, эта черта была и в Хуане и она открылась в этих деревянных фигурках.

– Мы вообще – мелодраматическая семья, – сказала она мне. – Мы всегда – в центре сцены. Уезжай, пока тебе не причинили вреда.

– Останусь я здесь на какое-то время или нет, это касается только Хуана и меня, – сказала я ей. – Мне все здесь ясно дали понять, что не хотят, чтобы я оставалась. Но меня сюда пригласил мой дед. И я хочу видеть только его.

– Ты можешь попасть в большую неприятность, если останешься.

– Неприятность? Какую?

– Лучше вспомни всю эту дикую испанскую кровь, которая течет в венах Кордова. Будет лучше, если мы не используем ее против тебя. Для тебя в этом не будет ничего хорошего.

– Но во мне тоже течет немного испанской крови. И время от времени она проявляется.

Она посмотрела на меня так, как будто я сказала что-то очень важное.

– Значит, она есть и в тебе тоже? Кровь нашей легендарной карлицы?

– О чем ты говоришь? – спросила я.

Но она уже добилась той цели, ради которой пришла. Щелкнув пальцами, она повернулась и вышла из комнаты, двигаясь грациозно, как танцовщица.

Я молча стояла, глядя ей вслед, пока она не спустилась по лестнице. Потом я пошла, чтобы закрыть дверь. В двери не было ни замка, ни задвижки, иначе я бы ее заперла. Закрыв дверь, я бросилась на кровать, мечтая об отдыхе и покое. И чтобы прекратилась эта внезапно возникшая головная боль.

Карлица – опять это пугающее слово. Но я не знала, что оно значит, и не должна была пока об этом думать. Я закрыла глаза и постаралась не думать ни о чем. Я не хотела думать о том, как недружелюбно встретили меня в этом доме. И я не думала об этом. Неожиданно передо мной возникло лицо Гэвина Бранда с выступающими скулами и прямым ртом, его красивая голова, увенчанная густыми светлыми волосами, зачесанными назад. А потом я вспомнила то же самое лицо минуту спустя, когда он стал холодным и чужим, готовым отвернуться от меня с откровенным безразличием.

Но я не хотела думать и о Гэвине тоже. Я ни о чем не хотела думать. Я могла только ждать, чтобы посмотреть, как будут разворачиваться события. Я могла только ждать встречи с дедушкой. Он пригласил меня сюда, он хотел меня видеть. Я должна этому верить. Все остальные ничего не значили. Я уже отказалась от своей мечты о тесных, теплых отношениях с родственниками. Я не могла себе представить настоящей теплоты между мною и Кларитой. Или Элеанорой. Из всех них мне больше нравилась Сильвия Стюарт. Но она тоже советовала мне уехать, и очевидно, ее муж собирался писать что-то такое, что было неприятно Кордова и что касалось меня, потому что касалось моей матери. Меня толкали в какой-то опасный водоворот, который поднялся на поверхность с моим приездом. Моя мать была втянута в него, и над этим домом висело что-то такое, что не умерло вместе с ней. Хуан Кордова должен мне все рассказать. Мои мысли, наконец, замедлили свой бег, и я уснула. Я проснулась, когда Роза постучала в дверь и сказала, что вскоре будет подан обед. Солнце уже давно село, и огни какого-то города, наверное, Лос-Аламоса, мерцали далеко в горах. Прохладный ветерок задувал в окно.

Я скатилась с кровати, включила свет и подошла к зеркалу. Зеркало было старое, его серебро потускнело, и я поняла, что когда-то в него смотрела моя мать. Странно, что зеркала и комнатные пространства, так хорошо знавшие людей, в них живших, не сохраняли никаких следов тех, кто ушел. Во мне было сильное желание найти в этом доме женщину, которая здесь выросла и родила меня. Она не выступала бы против меня и не старалась бы отослать меня назад. Но я могла найти только память о ней в тех, кто ее знал когда-то. Теперь это была моя задача. Найти ее, проникнуть в тайну, в темноту, которой окружили мою мать, и понять, какой же она была. Только тогда уйдет из меня странное чувство ужаса, и я буду свободна и смогу уехать домой, когда захочу.

Я торопливо распаковала кое-какую одежду и повесила ее на плечики. Вещи не очень помялись. Я надела платье с рисунком из раковин и кораллового цвета пояс и была готова спуститься к обеду.

Большая столовая была расположена в конце дома, на одном уровне с улицей, и из нее выходили двери в кухню и кладовые. Я вошла на звук голосов в комнату с уже привычными темными вигами над головой. Длинный обеденный стол, покрытый льняной скатертью, был сервирован тяжелым серебром и тонким хрусталем, испанские стулья вокруг имели кожаные сидения и высокие спинки, украшенные резьбой. На белых стенах висело несколько хороших картин. Я узнала один из морских пейзажей Джона Марина, а два других определенно принадлежали кисти Джорджии О'Киф – песок и кости, так подходящие этой стране, в которой она обрела свой дом недалеко от Санта-Фе.

Вся семья ждала меня стоя, у всех в руках были бокалы, и на секунду я задержалась в дверях, чтобы окинуть взглядом их всех. Клариту с темными глазами, в черном платье, с бирюзовыми серьгами в ушах. Элеанору с выражением злорадства на лице, и Гэвина, стоявшего чуть поодаль от женщин с таким безразличным видом, как будто он был едва с ними знаком. Я с облегчением поняла, что ничто в нем уже меня не привлекало, как это было сегодня утром. Он был только несчастным мужем моей кузины Элеаноры и ничего для меня не значил.

Кларита первая меня увидела.

– Мы решили, что нужно дать тебе поспать, – сказала она и показала мне на стул во главе стола справа от нее. Гэвин пошел к дальнему концу, напротив Клариты, а Элеанора села напротив меня. Между нами простиралось огромное пустое пространство стола.

Когда мы уселись, я спросила Клариту:

– Дедушка не присоединяется к нам?

– Он предпочитает есть в своей комнате, один, – ответила она. – Роза относит ему поднос. Сегодня он особенно расстроен из-за Элеаноры.

Она бросила взгляд, полный отчаяния, на свою племянницу и стала накладывать еду.

Элеанора, все еще в фиолетовом платье, с ожерельем из неизбежного для Нью-Мексико серебра и бирюзы на шее, выглядела теперь немного притихшей и настороженной. Один или два раза я поймала на себе ее задумчивый взгляд, и несколько раз она пытливо посматривала на Гэвина, как будто проверяла его реакцию.

Кларита, очевидно пытаясь соблюсти правила этикета, начала разговор, спросив меня, знаю ли я о фиесте, которая проводится в Санта-Фе в сентябре.

– Это когда мы сжигаем Зозобра, – объяснила она. – Это фигура чудовища, олицетворяющего собой мрак. Будет музыка и бал-маскарад на плотах и много разных развлечений. Отовсюду приезжают туристы.

– Тебе неплохо бы побывать на фиесте, Аманда, ведь ты художница, – вставила Элеанора. – Я заметила твой этюдник и всякие принадлежности. Но, конечно, тебя скорее всего уже не будет здесь в это время.

Никто из сидящих за столом не хотел, чтобы я оставалась надолго, и я промолчала.

Гэвин не обратил внимания на эту светскую болтовню. Он думал о своем, это стало ясно, когда он внезапно нарушил вновь наступившее молчание.

– Мы впервые собрались вместе с тех пор, как Элеанора вернулась домой. Я хочу, чтобы и Аманда это слышала. Кто сегодня положил в мою комнату эту каменную голову?

Стало совсем тихо, и я почувствовала, как атмосфера стала напряженной. Потом заговорила Кларита.

– Я ее нашла там. Я думаю, мы знаем, как она туда попала.

Я почувствовала, что Кларита и Элеанора объединили свои силы, обвиняя Гэвина.

Он холодно посмотрел на Клариту.

– У меня нет сомнений насчет того, кто это устроил, но я не ожидал, что ты будешь защищать Элеанору.

Кларита ответила так же холодно, как и он.

– У нас гостья, – сказала она. – Сейчас не время для таких споров.

– Наша гостья – член нашей семьи, – прямо сказал Гэвин.

Элеанора тихо рассмеялась, явно насмехаясь над ним, и мне захотелось уйти куда-нибудь подальше от такой семейной встречи. Я не хотела иметь таких родственников.

Неожиданно Элеанора перевела разговор на более безопасную тему, спросив меня о моей живописи.

Я немного скованно рассказала им о своей работе и о мечте стать когда-нибудь настоящим художником. К моему удивлению, Кларита вдруг заинтересовалась.

– Мой отец когда-то был тоже художником, – сказала она. – И Доротея любила рисовать.

Я ухватилась за ее слова.

– Я хочу знать о своей матери. У вас есть какие-нибудь ее рисунки?

Опять воцарилось молчание, и я почувствовала на себе взгляд Гэвина, полный жалости. Почему он меня жалеет? – подумала я. Роза стала расставлять тарелки, по мере того, как Кларита их наполняла, и какое-то время мы молча ели. Мой вопрос повис в воздухе, пока Элеанора не наклонилась ко мне через стол.

– Это дом, полный тайн, кузина Аманда. Лучше не вытаскивать их на свет. Конечно, ты не можешь знать, что имя тети Доротеи нечасто употребляется у нас. И меньше всего в разговорах с нашим дедушкой.

Я не собиралась мириться с этим и вызывающе их оглядела.

– Но я намерена его упоминать. Это одна из причин, почему я сюда приехала – узнать о своей матери. Мой отец тоже ничего мне не рассказывал о ней. Но я имею право знать. Он только сказал, что она погибла, когда упала с высоты, но я даже не знаю, как и где.

Кларита поперхнулась и прижала к губам салфетку.

С видом немного слишком невинным, желая показать, что ей нечего скрывать, Элеанора обратилась ко мне через стол.

– Однажды был пикник на свежем воздухе. В тот день нас было несколько человек. Я не очень хорошо помню, но мне так сказали, по крайней мере. Там была Кэти, и Сильвия – хотя она тогда еще не была замужем за Полом Стюартом. Гэвин тоже там был, хотя ему было только пятнадцать лет. Беда в том, что большинство из нас не видели, как это случилось. Нам не было видно с того места, где мы находились.

Она отбросила волосы назад немного детским движением, не вязавшимся с мудрым взглядом ее глаз.

Кларита смотрела на свою племянницу с выражением застывшего ужаса на лице, пока Гэвин не протянул руку и не положил ее на плечо жены.

– Хватит, Элеанора. Ты расстраиваешь Клариту, ты же знаешь желание Хуана.

– Но почему? – быстро спросила Элеанора. – Почему нельзя сказать Аманде, что случилось? Тете Кларите не нужно расстраиваться. Она даже не пошла не пикник в тот день. Она болела и не могла пойти, и Хуана там тоже не было.

– Может быть, было бы лучше, если бы я пошла, – хрипло сказала Кларита. – Может быть, этого бы не случилось, если бы я была там.

– Но как она упала? Как? – настойчиво спросила я.

Кларита собралась с духом.

– Мы больше не будем говорить на эту тему. Вы поняли – все? И я не позволю беспокоить моего отца такими вопросами, Аманда. То, что случилось, чуть его не убило, и я не дам вытаскивать все это опять на свет божий. Ты здесь, потому что он этого захотел. Только поэтому. Но нужно установить какие-то правила, которые ты должна соблюдать при встречах с ним. Ты не должна спрашивать у него о смерти твоей матери. Если он сам захочет сказать об этом, тогда другое дело.

Я опять ощутила, какой силой она обладает. Она откровенно давила на меня, и мне было трудно ей не подчиниться, потому что ее воля подавляла мою. Очевидно, Хуан Кордова был ее подопечным, и она будет защищать его, чего бы ей это ни стоило. Я была готова уступить, но она слишком сильно нажала.

– Ты мне это должна пообещать, – сказала она.

Я собралась с силами и покачала головой.

– Я не могу обещать, – сказала я, и Элеанора рассмеялась, как будто ей это понравилось.

– Видишь, Аманда – тоже Кордова, – сказала она.

Кларита не обратила на нее внимания.

– Если ты узнаешь правду о своей матери, это не принесет тебе счастья, – убеждала она меня.

Гэвин сделал попытку отвести грозу в сторону, и я была благодарна ему, когда он начал говорить о фирме «Кордова». Но вскоре оказалось, что и это – опасная тема.

– Пол хочет устроить в нашем магазине выставку «Покаяние», о которой ты у него спрашивала, Элеанора, – сказал Гэвин. – Мне кажется, это не очень хорошая идея.

Элеанора кивнула без энтузиазма.

– Он хочет рекламировать книгу, которую он пишет. И дедушке это понравилось. Он все равно хочет превратить магазин в музей.

– Чего ему нельзя позволить сделать, – сказал Гэвин, и я услышала мрачную нотку в его голосе.

– Не тебе его остановить, – поддела его Элеано-ра. – Он сделает так, как захочет. Но интересно наблюдать, как ты выступаешь против него после всех этих лет. Аманда, что ты знаешь о нашем альбатросе?

– Вряд ли «Кордова» – это альбатрос, – вмешалась Кларита. – Мы едим и пьем благодаря ей.

– А что выходит на первый план в любом кризисе – магазин или мы? – голос Элеаноры звучал сердито. – Ты прекрасно знаешь, что магазин всю нашу жизнь ставился выше нас. Мы не можем делать то, мы не должны делать это, потому что может пострадать магазин. Мои родители убежали от него, но когда они умерли, Хуан привез меня назад. И я была настолько глупа, что вышла замуж за человека, который принадлежал «Кордове».

– Элеанора! – одернула ее Кларита.

Она не обратила внимания.

– О, ты это тоже почувствуешь, Аманда, если останешься здесь на достаточно долгий срок. Это жизнь и кровь Хуана Кордова, и ни о ком из нас он не печется так, как о тех сокровищах, которые он собрал для магазина. Он разрушил твою жизнь, тетя Кларита, потому что ему нужно было, чтобы ты работала на него. Он сделал тебя рабой фирмы, и она лишила тебя твоего личного счастья. Но она не разрушит мою жизнь!

– Никто, кроме тебя самой, ее не разрушит, – мрачно сказал Гэвин.

Элеанора опять обратилась ко мне.

– Не вмешивайся в дела фирмы, Аманда. Если ты это сделаешь, она уничтожит тебя, как уничтожила твою мать.

– Это смешно, – сказала Кларита, но она слегка побледнела, как будто слова Элеаноры дошли по назначению.

– Почему? – упорствовала Элеанора. – Отец Аманды хотел увезти Доро и ребенка из Санта-Фе. Ты говорила мне об этом, тетя Кларита. Но Хуан сказал, что если она уедет, он лишит ее доли в фирме и наследства. И она осталась. И посмотрите, что с ней случилось! Подожди, Аманда, он и тебя постарается купить. Как он купил Гэвина и меня!

– Осторожнее, – спокойно сказал Гэвин. – Ты слишком далеко заходишь, Элеанора.

К этому времени наступила очередь десерта, но я уже не могла есть. Обед прошел ужасно, а попытки Элеаноры всех высмеять и вызвать эмоциональные бури нас всех расстроили и восстановили друг против друга.

Не знаю, угомонилась бы она или нет, но в эту минуту в комнату вошла Роза, вид у нее был взволнованный. Она поговорила по-испански с Кларитой, и я увидела, что моя тетя закрыла глаза, как будто принимая что-то неизбежное. Потом она открыла их и посмотрела на меня.

– Твой дедушка хочет тебя видеть, – сказала она. – Я отведу тебя наверх к нему, но не оставайся там больше, чем на десять минут.

Роза опять что-то быстро сказала по-испански.

Кларита вздохнула.

– Он хочет видеть тебя одну. Ничего нельзя сделать. Иди к нему.

Я ждала этого, но когда время пришло, я испугалась и почувствовала себя не готовой. Я бросила быстрый взгляд вдоль стола, ища сочувствия и помощи. Элеанора ела фрукты с намеренным безразличием, Кларита – с явным неодобрением, с трудом сдерживаясь. Только Гэвин смотрел на меня с некоторой симпатией – от кого я ее совсем не ожидала.

– Не бойся его, Аманда. Не позволяй ему себя запугать.

Это звучало не слишком многообещающе, но хотя бы помогло мне собраться с духом перед предстоящей встречей. Ради этой встречи я сюда приехала, и я должна вынести свое собственное впечатление о дедушке. Все остальные меня разочаровали. Кларита, Элеанора, даже Сильвия никогда не будут мне по-родственному близки. Но оставался Хуан Кордова.

Я отодвинула стул, и остальные встали вместе со мной.

– Роза отведет тебя к нему, – сказала Кларита. – Помни, что он болен. Не расстраивай его и не оставайся слишком долго.

Маленькая горничная бросила на меня быстрый взгляд и поспешила через проходные комнаты к противоположному концу дома.

– Подождите секунду, – крикнула я ей. – Я хочу взять кое-что из своей комнаты.

Пока она ждала, я взбежала наверх по лестнице и взяла из сумки птичку-полоза.

– Ну вот, я готова.

Она подвела меня к основанию лестницы, ведущей к маленькому балкончику над гостиной.

– Лучше идите одна, – сказала она мне.

Я секунду поколебалась, оглядывая эту юго-западную комнату с ее темной испанской мебелью и яркими навахскими ковриками. Но я увидела лишь деревянного тарантула на столе рядом с лампой. Он, казалось, вот-вот поползет и набросится на свою жертву. Однако тот же человек вырезал моего забавного полоза, и я почувствовала себя увереннее, крепко зажав его в руке.

Я положила руку на перила и поднялась по лестнице.

V

Дверь в комнату Хуана Кордова была открыта, и я ступила через нее в темноту. Окно было зашторено, лампа не горела. Только свет от балкона позади меня обозначал общие контуры. Это была не спальня, а кабинет, и на небольшом расстоянии я увидела прямую фигуру человека в кресле за столом. Он сидел, глядя прямо на меня, не горбясь, как больной, в его осанке была гордость и уверенность.

– Я здесь, – сказала я, поколебавшись. Теперь, когда, наконец, наступила эта долгожданная минута, я испытывала одновременно и страх, и надежду.

Он протянул руку и нажал на выключатель. Лампа на столе рядом с ним была повернута ко мне, и неожиданно я очутилась как бы под лучом прожектора. Потрясенная и испуганная, я заморгала от яркого света, не в состоянии разглядеть человека за лампой и раздражаясь оттого, что он устроил. Сделав усилие, я пришла з себя, вышла из круга света и обогнула стол. Все добрые чувства, которые я могла бы испытать при первой встрече, растаяли, и, очевидно, на это он и рассчитывал. Со стороны отца моей матери я не встречу родственного приема. Возмущение помогло мне преодолеть шок.

– Вы всегда так встречаете посетителей? – спросила я.

Он тихо, с удовольствием рассмеялся.

– Я люблю смотреть, как они реагируют. Подойди и сядь, Аманда, и мы посмотрим друг на друга в более мягком освещении.

Он встал, повернул другой выключатель, и комната осветилась янтарным светом с потолка. Потом он выключил яркую настольную лампу и подождал, пока я сяду в кожаное кресло рядом с его столом. Я села и спрятала птичку-полоза у себя на коленях, прикрыв ее рукой. Я принесла ее сюда из сентиментальных побуждений, но было совершенно ясно, что мне будет не до сентиментов.

Я вызывающе посмотрела на Хуана Кордову, все еще чувствуя обиду и негодование из-за его недоброго приема. Он был высоким, как я заметила, пока он садился, перевязав пояс своего бордового шелкового халата, свободно висевшего на его худых плечах. Его седые волосы были тщательно причесаны и не скрывали красивой формы головы, а лицо, покрытое морщинами, измождено болезнью, хотя его гордый горбатый профиль отрицал всякую слабость и почему-то напоминал сокола. Это было очень гордое лицо, очень надменное – и это тоже была надменность сокола, она была даже в том, как он держал голову с худым, резко очерченным подбородком. Мой взгляд остановился на его глазах, они приковывали меня, почти поглощая своей свирепостью. Они были такими же темными, как у Клариты и как у меня, но они светились такой силой духа, в которой не было и намека на возраст, болезнь или слабость зрения, и мне казалось, что они меня почти осязаемо ощупывают.

Я первая отвела взгляд, потому что инстинктивно ощутила, что мне нужно защитить себя от того эмоционального давления, которое он на меня оказывал. Я уже чувствовала его раньше – со стороны Клариты и Пола – какой-то внутренний вопрос. Он не имел ничего общего с родственной любовью. Если я ожидала найти пожилого человека, измученного болезнью, нуждающегося в моей жалости, я сразу же лишилась этих иллюзий. Неважно, что сделало с ним его тело, его дух был несгибаем, и я поняла, почему его домашние его побаиваются. Я надеялась, что я ему нужна, – и его взгляд сказал мне об этом – но не потому, что он хотел отдать мне свою любовь, а потому, что у него была какая-то своя цель. В эти несколько минут я насторожилась, поняв, что, возможно, мне придется бороться с этим человеком.

– Ты на нее похожа, – сказал он. Это звучало так, будто он меня скорее упрекал, чем хвалил.

– Знаю, – согласилась я. – У меня есть миниатюрный портрет моей матери, вы написали ее, когда она была совсем юной. Но она, наверное, была красавицей, а я – нет.

– Да, это правда, в этом смысле ты не такая, как Доротея. No importa, сходство очевидно. У тебя наши волосы – густые, блестящие, и мне нравится, как ты их зачесываешь. Интересно, похожа ли ты на нее по духу?

Я только покачала головой.

– Откуда мне знать?

– Ты права. Quien sabe ? Ты, конечно, ее не помнишь?

– Нет. Но мне хотелось бы. Я даже не знаю о ней почти ничего, потому что отец не хотел говорить о ней. Мне даже сказали, чтобы я не говорила о ней с вами.

Казалось, что-то дрогнуло в его глазах, но через секунду его взгляд опять был спокоен.

– Мне все еще больно думать и говорить о ней. Но теперь, когда ты приехала, я не должен уклоняться от этой боли.

Его речь отличалась определенным формализмом, как будто он привык говорить на другом языке, должно быть испанском. Речь Клариты напоминала речь ее отца, и я поняла, что она, видимо, его копировала.

Я ждала, мне нечего было сказать. Его боль меня не касалась, ведь он не захотел меня встретить с теплотой, как будто я не принадлежу к его семье.

– Если твой отец, Аманда, не хотел говорить с тобой о ней, может, он говорил обо мне?

– До некоторой степени, да.

– Он не любил меня.

Я опять промолчала, соглашаясь, и Хуан Кордова опять рассмеялся. В его смехе была горечь и не было радости.

– Я помню, как мы расставались. Я никогда не прощу Уильяму то, что он тебя увез, но я все же могу понять его чувства. Теперь, думаю, я должен доказать тебе, что я не такой – не такой злой и порочный, как он меня охарактеризовал?

– Полагаю, вы сделаете все, что захотите, дедушка.

К моему удивлению, ему, казалось, нравилось мое упрямство.

– Ты меня уже хорошо понимаешь. И тебе придется принимать меня таким, какой я есть. Я не собираюсь притворяться. Скорее всего, я именно такой, каким он меня описал. Но мы должны узнать друг друга, не обращая внимания на чужие мнения. Почему ты приняла мое приглашение и приехала сюда?

Я безнадежно взмахнула рукой.

– Меня уже спрашивали несколько раз. Мне кажется, в этом проявилась надменность Кордова – пригласить меня сюда, а потом спрашивать, зачем я приехала.

– Не отрицаю, мы можем быть надменными. Но ты могла бы отказаться от приглашения. Особенно, если бы приняла во внимание предостережение отца.

– Я должна была решить сама. Я хорошо знаю одну половину своих родственников. Другая половина – это чистая страница. Естественно, я хочу ее заполнить.

– Возможно, тебе не понравится то, что ты здесь найдешь.

– Да, это вполне возможно. Меня едва ли встретили здесь тепло, но я начинаю узнавать кое-что о Кордова и понимать, что значит – быть Кордова.

Казалось, это его возмутило.

– Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что значит быть Кордова!

– То, что я узнала, не вызвало у меня радости. Я не хочу быть такой.

Он мне слегка улыбнулся, его лицо ненадолго разгладилось.

– У тебя тоже есть доля надменности, Аманда. Бессознательно ты больше Кордова, чем ты думаешь.

Я рассердилась, не желая этого признавать, и нетерпеливо вскочила со стула. На стене позади Хуана висело узкое зеркало, и неожиданно я увидела в нем себя – и удивилась. Незнакомка в зеркале выглядела гордой испанкой, с черными волосами и горящими темными глазами, в ней не было и тени покорности. Я не знала, что я могу так выглядеть, и я отвернулась от своего отражения, отрицая его.

– Если во мне есть зло, то оно живет и в тебе, – с хитрой улыбкой сказал Хуан.

Я знала, что он хотел меня помучить, и посмотрела прямо ему в глаза.

– Хорошо, я принимаю это. Но думаю, в моей матери не было зла. Миниатюра, которую вы написали, говорит о том, что она была веселой, может, немного ветреной, но не порочной.

– Сядь, – приказал старик. – Расскажи мне, что ты знаешь о ее смерти.

Я снова села и покачала головой.

– Ничего. Мой отец сказал мне только, что она умерла при падении.

– И никто здесь не скажет тебе правду. Я им так велел. Я хотел, чтобы ты пришла ко мне.

– Я пришла. И теперь я задаю этот вопрос вам. Это правда, что она умерла при падении?

Его худые руки сжались, и он какое-то время смотрел на них, прежде чем ответить, его лицо было бесстрастным, морщины, казалось, стали еще глубже.

– Да, она умерла при падении. Но сначала она убила человека. Закон объявил ее убийцей. Потом она покончила с собой.

Я застыла. Мои мускулы напряглись, мои руки крепко сжали деревянную фигурку птички, и так же крепко были сжаты руки моего деда, лежавшие на столе. Я не могла дышать. Только сделав над собой ужасное усилие, я смогла, наконец, выкрикнуть:

– Я не верю в это! Я никогда в это не поверю!

В его голосе была боль.

– Вначале я тоже так сказал – что я не поверю. Но, конечно, полиция провела расследование, и результат не оставил сомнений. Кларита видела, что случилось. Она стояла у окна той комнаты, которую ты теперь занимаешь, и видела все. Даже я в конце концов должен был признать правду.

– Кэти не поверила, – сказала я.

Его взгляд стал острым.

– Что ты имеешь в виду?

– Бабушка написала письмо моему отцу перед смертью. Она писала, что он предвзято отнесся к матери, и хотела, чтобы он привез меня ее навестить. Он не сказал мне о письме. Я нашла его среди его бумаг, но не знала, что означают эти слова.

– Кэти написала ему? – Он казался одновременно удовлетворенным и рассерженным. – Она не должна была это делать, не спросив меня.

– Вы бы сказали ей, чтобы она не писала?

– Конечно же. Я знал, что в этом нет смысла. Твой отец никогда бы не изменился. Кэти хотела обманывать себя до самого конца. Она хотела верить в то, чего не было.

– Может, у нее была причина верить в это?

Его жесткие темные глаза пристально смотрели на меня, изучая, как будто его затуманенному зрению не хватало ясности.

– Мне хотелось бы так думать. Но это был голос сердца матери. Она очень сильно любила свою дочь.

– Может, в любви есть мудрость.

Он ответил мне тоном, более мягким, чем говорил до того.

– Я тоже любил Доротею. И она любила меня. Мы были очень близки, твоя мать и я. Вот почему я попросил тебя сюда приехать.

Я верила ему, и все же не до конца. Эта мягкость была для него нехарактерна. Если бы он приласкал меня потому, что он любил Доротею и с теплотой думал о ее дочери, он, конечно, встретил бы меня иначе. Моя неуверенность придала мне силы, и я сказала, твердо глядя ему в глаза:

– Я не верю, что вы пригласили меня из-за любви к моей матери.

Неожиданно он опять разгневался.

– Ты обо мне ничего не знаешь!

Теперь мне было безразлично, оставит ли он меня здесь или отошлет назад. Это совсем неважно, сказала я себе. Я была страшно потрясена, и внутри меня все дрожало. Глаза жгли слезы, и я ненавидела свою собственную слабость.

– Я уже знаю, что вы – надменный и, может быть, немного жестокий человек, – сказала я ему, яростно подавив свою слабость.

Казалось, его гнев утих.

– Ты больше похожа на Кэти, чем на Доротею. У них обеих была сила духа, но Кэти приходилось бороться. Возможно, у тебя есть какие-то шансы. Я не могу предложить тебе ничего, кроме боли, говоря о прошлом, хотя, возможно, были смягчающие обстоятельства. Я постарался в это поверить.

Шансы? Мне не понравилось это слово. Как он хотел меня использовать, я не знала, но я буду стоять на страже против всего, что может нанести вред моим чувствам. Теперь, однако, настал момент выяснить как можно больше.

– Кто тот человек, в убийстве которого обвинили мою мать?

– Его имя Керк Ландерс. Он был сводным братом твоей троюродной сестры – той женщины, которая сегодня привезла тебя в Санта-Фе, Сильвии Стюарт. Они оба выросли в этом доме, потому что их взяла Кэти, когда умерли их родители.

Я попыталась это переварить, вспомнив неловкость, которую Сильвия испытывала со мной. Ей, наверное, не хотелось встречать дочь женщины, которая обвинялась в убийстве ее сводного брата.

– Какие были смягчающие обстоятельства? – спросила я.

Хуан Кордова глубоко вздохнул.

– Это долгая история. Может, оставим ее на следующий раз?

Внезапно он показался мне усталым и старым, и я вспомнила о предупреждении Клариты, чтобы я не оставалась с ним долго. Потрясающий эффект, который произвели на меня его слова о моей матери, еще был очень силен, и я не могла успокоиться, но я не должна была давить на больного человека.

– Я лучше пойду, – сказала я. – Я вас утомила.

Он протянул свою аристократическую руку с длинными пальцами и положил ее мне на плечо. Я почувствовала, какие сильные у него пальцы. Если этот человек был ослаблен болезнью, он не собирался сдаваться.

– Ты останешься со мной, пока я тебя не отпущу.

Я почувствовала в себе сопротивление против такого мужского деспотизма, но он был старым и больным, и все-таки он повелевал, и я позволила ему это, сказав только:

– Тетя Кларита предупредила меня, чтобы…

– Кларита иногда просто дура! Она сделает так, как я скажу!

Даже учитывая, что он знал ее намного лучше, чем я, я вдруг поняла, что он недооценивает свою старшую дочь. У Клариты за душой было намного больше, чем то, чем она казалась, повинуясь своему отцу.

– Скажи мне, – сказал он более ласково, – ты помнишь что-нибудь о том дне, когда умерла твоя мать?

– Я ничего об этом не помню. С тех пор, как я сюда приехала, у меня было несколько вспышек памяти. Но это скорее относилось к месту, а не к людям. Думаю, это потому, что люди очень изменились за двадцать лет.

– Может быть, – сказал дедушка. – Пол Стюарт хочет написать книгу о знаменитых убийствах Юго-Запада.

Так вот в чем дело – книгу об убийствах! Вот на что они намекали и вот почему никто не хотел сказать мне прямо, о чем эта книга.

– Вы хотите сказать, что он собирается… включить туда… – я запнулась.

– Да. Он хочет написать о Доротее и Керке.

– Но это ужасно. Его нужно остановить. Не можете вы…

– Я пытался. Безуспешно. Естественно, я не хочу, чтобы он воскрешал все случившееся после стольких лет. Это только причинит боль живым. Это дело, в общем, уже забыли все, кроме нас. Теперь он возобновит интерес к нему, и нам опять придется пережить все это заново.

Казалось, он сломлен горем, и впервые я испытала сочувствие к нему. Несмотря на его высокомерие, он тоже страдал, и мой приезд, должно быть, разбередил старую боль.

– Сильвия сказала мне, что Пол поехал бы в Нью-Йорк, чтобы меня увидеть, если бы вы не пригласили меня сюда.

– Да. Он опрашивает всех, кто присутствовал при этой трагедии. Думает, даже у пятилетнего ребенка могли сохраниться воспоминания, которые он сможет использовать. Но теперь ты можешь сказать ему, что ничего не помнишь, и ему придется оставить тебя в покое. Может быть, то, что ты его ничем не поддержишь, нам поможет.

– Конечно, я постараюсь, если он меня спросит, – пообещала я.

– Теперь расскажи мне что-нибудь о себе, – сказал он. – Чем ты занимаешься? Чем ты хочешь заниматься?

– Я хочу одного – быть художником.

Он тихо рассмеялся от удовольствия, горечь ушла, настроение мгновенно изменилось, неожиданно став спокойным. Мои собственные эмоциональные состояния менялись не так быстро.

– Значит, существует такая вещь, как гены! Склонность к рисованию прошла через всю нашу семью. Вместе с другими, менее приятными вещами. Я – несостоявшийся художник, поэтому я посвятил свою жизнь коллекционированию чужих работ. Как ценитель и критик я не имею себе равных. У Доротеи тоже был талант, но она над ним не работала. Ей было все равно.

– А для меня это важно. Я очень много работаю. Этим я зарабатываю себе на жизнь, хотя, в основном, это – работа в рекламе. У меня была выставка картин в галерее в Нью-Йорке, я даже продала несколько из них. Мне уже не терпится начать работать в Санта-Фе.

– Хорошо. Это хорошая страна для художников, и этот город к ним добр. Что там у тебя в руках, с чем ты играешь все время, пока мы говорим? Похоже на деревянную фигурку.

Я вспомнила фигурку птички-полоза и вручила ее ему через стол.

– Вы сделали мне ее, когда я была очень маленькая. Я ее сберегла. С этой игрушкой я ложилась в кровать, и она успокаивала меня, когда я чего-нибудь боялась.

Он взял фигурку и стал рассматривать. Я знала, что он ощупывает пальцами, чтобы почувствовать гладкость полированного дерева и черточки, которые сделал в нем резец. Его любовь к дереву как средству самовыражения была ясно видна из того, как он трогал фигурку, и, может быть, в этой любви была и печаль, потому что он больше не мог создавать, как раньше. Я почувствовала связь понимания с ним, потому что я тоже хотела создавать.

– Да, я ее помню, – сказал он. – Я помню большие надежды, которые я возлагал на тебя, на дочь Доротеи. Ты меня тогда любила совсем бескорыстно. Ничего от меня не хотела. – Вдруг в его голос закралась подозрительность, и мое недолгое чувство связи с ним было разрушено. – Что теперь ты от меня хочешь?

Эти перемены настроения меня раздражали, но на этот раз я была готова с ответом.

– Ничего, кроме того, что вы захотите дать, дедушка.

В ответ он посмотрел на меня высокомерно и гордо – в его взгляде не было теплоты.

– Я мало что могу тебе дать. Но, может быть, есть что-то, что я хочу получить от тебя.

– Я дам это вам, если смогу, – сказала я.

– Ты похожа на Доротею. Великодушная. Я окружен людьми, которым я не могу больше доверять. Врагами. Я страдаю от этого. Но, в конце концов, сущность каждого настоящего испанца – в его способности страдать. Страдать и смеяться. Однако через некоторое время смех превращается в насмешку.

Казалось, он впал в задумчивость, и я попыталась вытянуть его из этого состояния.

– Мне бы хотелось узнать что-нибудь о моей бабушке, – сказала я мягко. – Какая была Кэти?

Выражение его лица смягчилось, он открыл ящик стола и вынул оттуда картину в овальной рамке – еще одну миниатюру.

– Это тоже написал я, еще до рождения детей.

Он вручил мне миниатюру, и снова я увидела, что у него был дар портретиста. На меня смотрела молодая женщина с сильным характером. Это была женщина, которая ненавидела саманные стены, но любила мужа, и преданность ему не оставляла места для слабости. У нее были светлые волосы, как у Элеаноры, и на портрете они были коротко острижены и пушистыми завитками обрамляли ее юное лицо, но взгляд ее голубых глаз был взглядом взрослого человека, а очертания подбородка говорили о силе воли. Это была женщина, которая умела бороться.

Моя бабушка, подумала я и почувствовала в себе пробуждение воспоминаний. Она не была чужой мне. Я узнала в ней часть себя, хотя внешне мы совсем не были похожи.

Он взял у меня портрет и отложил его в сторону.

– Потом она уже выглядела иначе, и я ее запомнил другой. Я хотел, чтобы у нее были длинные волосы, и она отрастила их, густые и тяжелые, как золото, которое они напоминали. Она их закалывала высоко на голове, и это придавало ей гордый и уверенный вид. Она могла бы быть знатной испанской дамой – моя Кэти.

Кэти с фермы в Айове! Думала ли она когда-нибудь, что ей придется играть роль испанской дамы?

– Жаль, что я ее не знала, – сказала я.

Хуан Кордова сказал с отчаянием в голосе, скрывавшем в глубине гнев:

– Она имела право тебя знать. Но твой отец увез тебя отсюда.

– Думаю, что он сделал это из лучших побуждений. Он хотел, чтобы я выросла в другой среде.

– И вдали от меня.

Слова были откровенными, уверенными, и я не стала спорить.

– Ну, хватит об этом, – продолжал он. – У меня нет времени для сентиментов. Нет времени для прошлого. Мне осталось недолго жить, а нужно еще многое сделать. Мы должны составить план.

Я предполагала, меня ждет здесь именно проявление чувств, но теперь видела, что ошиблась. Здесь можно услышать лишь о планах Хуана Кордова.

Некоторое время он молчал и о чем-то думал. Я с беспокойством ждала, не доверяя его планам относительно меня, и оглядывала комнату. Неизбежные белые стены и коричневые виги, украшавшие потолок. На окнах бургундские шторы, но так как эта комната находилась немногим выше гостиной, из нее не открывался вид вдаль, как из моей. Позади была дверь, за ней темнота спальни. А вокруг, на полках книжных шкафов и на маленьких столиках, стояли сокровища целой жизни. Мой взгляд остановился на прекрасно вырезанной и раскрашенной фигурке матадора, взмахивающего своим плащом. На полке ниже стояла глиняная ваза светло-коричневого цвета, на всей ее поверхности по кругу мчались, поднимая копыта, коричневые буйволы, убегая от охотников. Ваза казалась старинной, и, наверное, была дорогой. Однако здесь не было никого из тех устрашающих обитателей пустыни, которых я видела внизу. Может, Хуан Кордова взял на себя их роль, и мне пришло в голову, не я ли та жертва, на которую он нападет в следующий раз. Я отогнала эту тревожную мысль и опять стала разглядывать комнату.

На стенах висели картины с видами Санта-Фе: собор Св. Франциска отбрасывал тень двойных башен на каменный тротуар, ряд саманных домиков, которые, может быть, стояли на этой улочке, изображение Аламеды и еще одно – залитая солнцем площадь. Без сомнения, это было написано местными художниками, и мне захотелось попробовать найти свои собственные виды, изобрести свои собственные сочетания красок для того, что я видела.

– Я решил, – неожиданно сказал мой дедушка, и его голос был сильным, уверенным, без намека на слабость. – Есть кое-что, что ты сделаешь для меня сразу же.

Я напряглась, во мне проснулась настороженность и желание сопротивляться. Но я ответила спокойно:

– Я жду, дедушка.

– Сначала ты поговоришь с Кларитой. – Его тон был грубым, он приказывал. – Она охраняет меня, как дракон, потому что врач сказал, что я должен беречь свои силы. Больше этого не будет. Ты будешь приходить сюда ко мне, когда захочешь, не ожидая ее разрешения. Скажи ей это. Потом скажи Элеаноре, что я больше не нуждаюсь в ее сопровождении во время прогулок в патио. С этих пор гулять со мной будешь ты. Что насчет Гэвина – скажешь ему, что он должен показать тебе магазин и все, что тебе нужно знать, Аманда. Он обучит тебя. Если тебе все ясно, иди и сразу же начинай.

Должно быть, он услышал, как я вдохнула в себя воздух. Меня шокировало то, что меня, человека со стороны, поставили надо всеми в доме. Такой поступок никак нельзя было назвать справедливым, и я не собиралась позволить ему мной командовать. Вызывать гнев всей семьи, повинуясь этим своевольным приказам, – это было не по мне. Я не знала, что он замышлял, но я подозревала, что вряд ли мне это нужно. Мне нужно было от Кордова совсем другое.

– Нет, – сказала я, – я не сделаю ничего подобного.

Наступило молчание, как будто он прислушивался к отголоску моих слов, не совсем понимая.

– Что ты сказала? – пробормотал он.

– Я сказала, что я не стану приказывать членам вашей семьи. Если я сюда приехала в гости, то я хочу подружиться с ними. Во всяком случае, я не собираюсь ставить себя выше их и говорить им, что им следует делать.

Может быть, уже давно никто так не разговаривал с Хуаном Кордова. Я увидела, как его лицо побагровело от гнева, как его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Он взорвался.

– Ты сделаешь так, как я скажу, или можешь упаковывать чемоданы и убираться! Я не потерплю! Твоя мать нас всех предала! Твой отец был дураком – упрямым и безрассудным. Я не забыл то, что он сказал мне перед отъездом, и я не потерплю неповиновения со стороны его дочери! Ты не пойдешь по пути Доротеи. А если ты именно это и собираешься делать – тогда можешь уезжать сразу же.

Я оттолкнула стул и встала. Я дрожала, мои мускулы напряглись, и я тоже выплеснула свой гнев.

– Тогда я пойду паковать чемоданы. Единственная причина, почему я сюда приехала, – любовь к моей матери. Даже не зная ее, я ее люблю. Если с ней обошлись несправедливо, я хочу это исправить. И я не буду слушать, что вы говорите о моем отце. Как такой, как вы, может знать его ум и его сердце? Он был настолько выше любого из Кордова, что… что… – Я остановилась, не в силах продолжать от возмущения, у меня в глазах стояли слезы. Я пошла к двери и так сильно оттолкнула стул, что он с грохотом упал на пол. Я не обратила внимания. Все было кончено между мной и этим ужасным человеком.

Не успела я дойти до двери, как вдруг меня остановил его звонкий смех. Хуан Кордова смеялся. Еще больше рассердившись, я повернулась и уставилась на него.

– Подожди, – сказал он. – Вернись, Аманда. Я доволен тобой. Ты мне подходишь лучше всех остальных. В тебе виден дух Кордова. Ты молода, у тебя дикий, сильный характер. Ты – часть меня и своей матери. Иди сюда, садись, и мы поговорим спокойно.

Его неожиданная мягкость меня насторожила. Ему нельзя было полностью доверять. Однако тон его меня гипнотизировал. С все еще трясущимися руками я подняла стул и села. Я не собиралась его так легко прощать, и я не собиралась доверять ему, но что-то во мне не хотело, чтобы я уезжала.

– Я жду, – сказала я и с неудовольствием заметила, что мой голос дрожит.

Он поднялся и наклонился ко мне через стол. Своими длинными пальцами он дотронулся до моих волос, уложенных на затылке, легко провел по моему лицу, как будто художник по дереву, он больше доверял рукам, чем глазам, дошел до подбородка и поднял его кверху. Я застыла, мне было неприятно его касание, оно казалось мне больше собственническим, чем любящим.

– Я помню маленькую Аманду, – сказал он. – Я помню, как я держал ее в своих руках. Я помню, как я читал ей «Дон-Кихота», когда она сидела у меня на коленях.

Он пытался меня соблазнить.

– «Дон-Кихота», когда мне еще не было пяти? – спросила я.

– Ну конечно же. Для ребенка суть не в значении слов. Ему интересно быть со взрослым и слушать музыку его голоса и слов.

Я не двигалась, и он почувствовал мою настороженность, убрал свою руку и сел. Он не обиделся, но был все еще удивлен и, очевидно, доволен тем, что так сильно меня расстроил. Он был ужасный старик – злой и очень опасный.

– Теперь мы поговорим, – сказал он. – Все, что я сказал тебе, нужно сделать, но ты права. Нельзя настраивать против себя семью. Я сам отдам эти распоряжения. Остальные привыкли к моему своеволию, в отличие от тебя, и они не могут убежать от меня – как ты. Поэтому я делаю с ними, что хочу. По крайней мере, ты мне подходишь. Я чувствую себя сейчас живее, чем за много последних месяцев. Теперь ты можешь идти. А завтра мы начнем.

– Я не уверена, что я этого хочу, – сказала я. – Что вы хотите от меня?

– Это зависит от того, что ты можешь дать. Однако будет лучше, если ты не будешь разжигать потухший огонь, бередить старые раны. Все, что можно было сделать, когда умерла твоя мать, было сделано в свое время. Пусть так и будет, Аманда, и не беспокой себя разговорами с Полом Стюартом. А теперь, покойной ночи.

– Покойной ночи, – сказала я. Но я не пообещала ему, что оставлю в покое все, что касается смерти моей матери. Мне еще далеко не все было ясно.

Я вышла через дверь на площадку. Внизу в гостиной сидела одна Элеанора. В руках она держала книгу, но было непохоже, чтобы она ее читала. Она внимательно посмотрела на меня.

– Вы кричали, – сказала она. – Наверное, ты очень рассердила Хуана.

– Это он меня рассердил, – резко ответила я. – Пойду спать. Я очень устала – после прекрасного приема, который устроили мне Кордова.

– Конечно, – согласилась она спокойно и легким движением встала с кресла. – Я пойду с тобой и посмотрю, все ли в порядке у тебя в комнате.

Мне совсем не хотелось находиться в ее обществе, но я не знала, как от нее отвязаться. Она пошла за мной по ступенькам вверх и подождала, пока я открою дверь.

Кто-то включил лампу на ночном столике, и лохматый белый коврик на полу у кровати отсвечивал желтизной. В центре ковра лежал какой-то инородный предмет. Я наклонилась и подняла его.

Маленький тяжелый предмет лежал в моей руке, и я увидела, что он был сделан из какого-то черного камня, которому довольно грубо была придана форма крота, с вытянутой мордочкой и слегка намеченными ножками. К его спине с помощью ремешка из сухожилий были привязаны наконечник стрелы и несколько цветных бусин, включая кусочек бирюзы. Все эти вещи были явно старыми, и их покрывали пятна коричневого цвета. Странно, но мне стало очень неприятно, когда я на них посмотрела. Казалось, не было никаких причин для отвращения, однако я почувствовала именно это. Атавизм. Я была уверена, что это какая-то индейская реликвия, и ее оставили в моей комнате не с доброй целью.

Я посмотрела на Элеанору и увидела, что она с напряженным интересом смотрит на черный камень в моей руке.

– Что это? – спросила я.

Она вздрогнула и пожала плечами.

– Это индейский фетиш. Возможно, на спине – высохшая кровь. Существует такой ритуал, когда фетиш кормят кровью.

Я почувствовала холод камня в моей руке. От него исходила угроза. Но я решила все же выяснить, откуда он.

– Почему он здесь?

– Откуда я знаю? Наверное, кто-то его сюда положил. Дай посмотреть.

Она взяла у меня обмотанный ремешком камень и стала его рассматривать.

– Я думаю, это фетиш зуни, и я знаю, откуда он. Гэвин привез несколько фетишей, чтобы выставить их в магазине. И этот пропал. Настоящие фетиши теперь не купишь, потому что ни один уважающий себя индеец не продаст вещь, принадлежащую его роду. Я думаю, это фетиш охотника. Предполагается, что он приносит удачу в охоте. Гэвин сказал, что это редкий фетиш, потому что у него форма крота. Кроты живут под землей, и индейцы редко выбирают их фетишами, поэтому их очень мало. Однако у крота есть свои хорошие качества. Он может спрятаться в темной норе и устроить ловушку для более крупного животного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Роковой женщине (франц.).

Вернуться

2

Индейские святилища.

Вернуться