# Свистопляска

Иоанна Хмелевская

Романы Иоанны Хмелевской – не просто захватывающий детектив и остросюжетная комедия – они совершенно уникальное явление. В них есть все: и загадка преступления, и неимоверные приключения героев, и только Хмелевской свойственный всепроникающий тонкий юмор. Вот и в «Свистопляске» та грандиозная афёра, в которую впуталась на этот раз пани Иоанна, похоже, по масштабам превосходит все прочие.

## * * *

На ярком надувном матрасе, спиной вверх, лежало большое и толстое тело. Оно пришло на пляж и легло на матрас вскоре после обеда и, похоже, заснуло, потому что с тех пор не изменило положения, даже не шевельнулось. Близился вечер. Постепенно курортники расходились с пляжа, торопясь на ужин. На спящее тело никто не обращал внимания.

Я наблюдала за телом с того момента, когда оно появилось и плюхнулось на матрас, предварительно надув его. Наблюдала не специально, просто смотрела в ту сторону, чтобы заранее обнаружить появление на пляже настырного кузена и вовремя скрыться от него. Настырный кузен совсем не походил на заснувшего толстяка, напротив, был худой как жердь. Однако тело на матрасе настолько отличалось от других телес на пляже, было таким огромным и громоздким, что невольно приковывало взгляд, и я то и дело поглядывала на него. И даже с завистью подумала: наверняка такому битюгу ничего не стоит поднять самый большой чемодан. Хотя, основываясь на многолетних наблюдениях, тут же решила, что у этого громилы все чемоданы на колёсиках. Вот такие глупые мысли приходили в голову, не иначе, умственное затмение нашло… Сидела я, значит, и поглядывала издали на толстяка краем глаза, высматривая кузена.

Через полчаса пришлось перебраться к телу поближе. Настырный кузен вылез-таки из прибрежной рощицы на дюнах и двинулся в моем направлении, вертя головой во все стороны. Я загодя успела спрятаться за чьим-то тентом недалеко от громилы на матрасе. Кузен прошёл совсем близко и, к счастью, меня не заметил, но зато, подлец, сам расположился на песке поблизости и все крутил головой. Того и гляди обнаружит моё укрытие. К тому же выяснилось, что тент принадлежал семейству с тремя неимоверно живыми и громкоголосыми детьми. И пяти минут не прошло, а они уже успели насыпать мне в волосы кучу песка, с помощью мокрого мяча вырвать книгу из рук и проехаться по ногам какой-то чёртовой ветряной мельницей на занозистых колёсах. И при этом так пронзительно вопили, что я и без кузена бы не выдержала. К тому же криками и беготнёй милые детки привлекали всеобщее внимание, кузен поневоле проявлял к этому участку пляжа особый интерес. Нет, надо сматываться, пока не поздно.

Вот я и перебралась в более отдалённую часть пляжа, поближе к неподвижному телу. Не шевелится? Ну и что, мне какое дело, не сгорит, ведь уже порядочно загорел, да и солнце на балтийском побережье не такое уж убийственное.

Я на ужин не торопилась и решила – не двинусь с места, пока не удалится кузен, пусть даже останусь одна на пляже. Кузен, я знала, свято придерживался графиков приёма пищи, что вселяло определённую надежду.

Такое неродственное отношение к родственнику имело, увы, свои причины. Кузен Зигмусь уже не первый раз отравлял мне жизнь. Начал он это делать довольно давно, когда мне было лет пятнадцать, а ему девятнадцать. Именно в ту пору он влюбился в меня, Христом-Богом клянусь – без взаимности. Мне он страшно не нравился, и даже непонятно – почему. Вроде бы нормальный парень, ничего особенно отвратного в нем не наблюдалось, не кривой, не горбатый, даже не очень прыщавый, а вот поди ж ты! Я прямо-таки смотреть не могла на него, а он упорно и последовательно пользовался любым случаем, чтобы схватить меня в объятия и носить на руках, отнюдь не скрывая далеко идущих матримониальных планов. Он приходился мне такой дальней роднёй, что не было препятствий для вступления в брак, но одна мысль об этом порождала самые страшные концепции, от самоубийства начиная и убийством кончая. Тогда, по молодости, я сама не могла понять, чем объясняется такое отвращение к Зигмусю, и только немного повзрослев, поняла. Зигмусь был неврастеником, одержимым манией величия, и вообще придурок, так что, выходит, меня спас здоровый инстинкт.

К сожалению, склонность ко мне у Зигмуся с возрастом не прошла, а какие-никакие родственные связи облегчали ему возможности общения со мной. В последние годы вера в себя все возрастала, и в настоящее время Зигмусь считал себя гением сразу в нескольких областях науки и культуры. Естественно, таким проявлением своей гениальности или по меньшей мере недюжинного таланта Зигмусь во что бы то ни стало желал поделиться со мной, вот и таскал, даже на пляж, кучу всевозможных бумаг – научные труды, официальные письма, воззвания и даже поэтические произведения. Господи, сжалься надо мной! Мало того, знакомя с этими творениями своего гения, то и дело хватал меня за коленку, целовал в локоток или прижимал к своей мужественной груди. И так уж мне не повезло, что отдыхать он вздумал как раз здесь, куда я вынуждена была приехать по очень важной причине, и у меня не было ни возможности, ни желания отсюда уезжать.

Если бы я не проявила бдительности и Зигмусь меня заловил, мне бы пришлось все послеобеденное время просидеть в воде, а ведь Прибалтика – это вам не какая-нибудь Полинезия. Да и море, боюсь, не остановило бы Зигмуся, он бы полез за мной в воду и продолжил знакомить со своими творениями, то и дело хватая за ноги и стаскивая с матраса в морские волны. И ещё считал бы это жутко остроумным, совершенно игнорируя моё неумение плавать. Нет, я не фантазирую, по опыту знаю, что так бы оно и было. И к тому же эта раздражающая, идиотская привычка до одури повторять слова, словно забивая их молотком в память собеседнику. С ума сойти!

Тем временем пляж постепенно пустел. Одной из последних его покидала семья с тремя горластыми детьми. Зигмусь удалился раньше, он всегда старался поспеть к ужину вовремя. И по-прежнему неподвижно лежало на матрасе громоздкое тело, о котором я почти забыла.

Открытие сделал средний из горластых безобразников, мальчик лет четырех. Я хотела подобрать к нему какое-то другое, более подходящее определение, но так и не придумала: в природе просто не существует ничего столь же непоседливого, неугомонного, вертлявого. Естественно, он не шёл, а нёсся на всех парах, не разбирая дороги. Меня как-то, к счастью, не задел, споткнулся в нескольких метрах дальше и свалился на упомянутое тело. И вскочил с оглушительным визгом:

– Мама, оно холодное! Этот пан такой же холодный, как мороженое! Мама, купи мороженого!

Закалённые родители не отреагировали на вопли чада, но холодным паном заинтересовалась сестрёнка вертуна, стрекоза-попрыгунья годиком старше. Подбежала, тут же притворилась, что споткнулась, подобно братику, и тоже повалилась на лежащего мужчину под дикие вопли и восторженный хохот всей троицы.

Ну и случилось то, что должно было случиться. Восторженный хохот мгновенно сменился испуганными, тревожными криками.

– Папуля! Этот пан не такой, как другие. Он замороженный!

– Мамуля! Этот пан не настоящий, он из камня!

– Ой, этот пан искусственный! Он из холодного камня!

Родителям этих невоспитанных детей явно было наплевать на то, как их отпрыски ведут себя по отношению к окружающим, но тут даже их проняло. Не столько замороженный пан, сколько отсутствие реакции со стороны мужчины, на котором прыгали трое расшалившихся разбойников, привлекло внимание и их, и немногочисленных оставшихся на пляже курортников. Подошли и остановились молодой человек с девушкой.

– Может, солнечный удар? – неуверенно предположил молодой человек. – Я врач…

– Надо же, как везёт некоторым! – завистливо прокомментировала толстая баба в ярком халате, тоже остановившись рядом. – Чуть что – и уже врач под рукой! А вот когда мне надо – не допросишься.

– Езус-Мария, а он и в самом деле как ледяной! – взвизгнула мать кошмарных деток, осторожно пощупав неподвижно лежащее тело. – Гжесь, Малгося, а ну отойдите!

И она подхватила младшенького, который рвался из её объятий к мороженому пану с воплем, не уступающим по децибелам пароходной сирене. Судя по поведению Гжеся и Малгоси, те готовы были когтями и зубами разорвать замороженного на мелкие кусочки.

– Помогите же мне! – обратился молодой человек к папочке этих цветов жизни. – Надо его перевернуть.

Ещё до того как молодой врач поставил диагноз, я уже поняла, что произошло. Вот интересно, что скажет теперь завистливая баба в цветастом халате? А вокруг нас уже собралась небольшая кучка зевак, привлечённая необычным происшествием на пляже. Странно, откуда они взялись, мне казалось, что на пляже уже никого не было.

Зато был самый настоящий труп, лежащий в нескольких метрах от меня. Я могла встать, спустить воздух из матраса и отправиться по своим делам. Такой большой и толстый труп – наверняка не особенно привлекательное зрелище. Но я не ушла, победило чувство ответственности. А может, чувство долга, мой тяжкий крест, пронесённый сквозь всю жизнь? Я была долгое время недалеко от этого человека, я могла быть или причастной к его смерти, или просто свидетельницей, подозреваемой или бесценным свидетелем, наверняка менты принялись бы меня разыскивать, зачем создавать для них дополнительные трудности? Пусть уж я буду у них под рукой. А этот человек мог умереть от сердечного приступа, так что никакого преступления. Однако расследование все равно будут проводить.

– Неприятная история, – проговорил молодой врач, нахмурив брови. – Придётся вызвать полицию. Человек мёртв, и вообще я в отпуске.

Машина «скорой помощи» и полиция прибыли одновременно. В ожидании их я просидела на том же месте, только надела платье, а из матраса сделала кресло. Доктор отправил свою девушку на ужин, а сам остался ждать вместе со мной.

Полиция вела себя как ей и положено. С ними приехал фотограф и принялся щёлкать фотоаппаратом. Меня, разумеется, сразу заметили. Комендант полиции подошёл ко мне тут же после короткого разговора с доктором.

– Здравствуйте, я знаю пани, но на всякий случай.., паспорт у вас с собой? И может, вам знаком умерший? Или хоть где-то видели его?

Паспорт и водительские права у меня всегда с собой, предъявила. Придётся взглянуть на труп, ничего не поделаешь. Поднявшись с песка, я подошла к мёртвому телу и посмотрела на лицо умершего, совершенно не предполагая, что увижу. А увидев, чуть сама не пала трупом на месте.

Езус коханый, Гавел!!!

* * *

– Вы и сами знаете, что у отца было железное здоровье, он и тропическую жару переносил не моргнув глазом, – говорил мне убитый горем Яцек, сын Гавела. – И солнечный удар случился бы уж скорее в какой-нибудь Флориде, а не у нас на Балтике. Или в Касабланке, или другой какой Бразилии, черт возьми. А в последнее время он очень следил за здоровьем, давление в порядке, сердце как у восемнадцатилетнего! Что с ним случилось, от чего, холера, человек может вот так помереть, ни с того ни с сего?!

– От убийства, – мрачно ответила я. – Сама бы хотела лучше типун на языке заиметь, но другой причины не вижу. Самоубийство к Гавелу никак не подходит. Самоубийство и Гавел – две вещи взаимоисключающие.

– А они туг что?

– А они, как им и положено, произведут вскрытие. В таких случаях обязаны. Не здесь, на курорте, а в Новом Дворе. Признаюсь, я тоже удивлена, ведь я знала твоего отца многие годы.

– Может, он съел что?..

– Возможно. Гавел любил рыбу.

– Проще пани, я с ними поеду в Новый Двор. Вскрытие, сами знаете, можно сделать по-разному. И добросовестно, и спустя рукава… Прослежу лично!

И Яцек умчался. Я стала решать, куда отправиться, чтобы побыть одной, чтобы Зигмусь не добрался до меня. Хотелось спокойно все обдумать. Смерть Гавела потрясла. Вот такая – внезапная, в нескольких шагах от меня.

Гавела я знала лет тридцать, если не больше, и всегда относилась с симпатией к этому удачливому и талантливому предпринимателю, энергичному, жизнерадостному человеку. В своё время мы оказали друг другу большие услуги и навсегда сохранили дружбу, хотя в последние годы встречались нечасто <Читателям И.Хмелевской этот персонаж знаком по роману «Проклятое наследство»>.

Тот факт, что я сразу не опознала Гавела в громоздком теле, свалившемся на матрас, ничего не значит. Любовником моим Гавел никогда не был, без одежды мне его не приходилось видеть, а к тому же ещё вот в такой кепке с козырьком. Возможно, если бы он был без пляжной кепки, я бы и узнала его. А так лежит спиной вверх, ничком, поди узнай даже хорошего знакомого. К тому же уж кого-кого, а Гавела увидеть на пляже в Морской Крынице я никак не ожидала. Очень богатый с незапамятных времён, он обычно отдыхал на всевозможных экзотических курортах, и я бы не удивилась, увидев его на пляже в Рио-де-Жанейро, Майами, Биарицце, Палермо… Но не здесь!

И вот Гавел умер. Странно как-то умер…

Впрочем, и меня в это спокойное, идиллическое курортное местечко привели совсем не идиллические побуждения. Меня просто заставили сюда приехать. Ну, не физически заставили, а воздействуя на психику. Да, то самое гипертрофированное чувство долга, ответственности…

В данном случае на психику воздействовал некий Болек. Сколько он мне стоил сил душевных – никаким пером не описать. А опекала его потому, что в очень давние времена была смертельно влюблена в отца Болека. На меня, сопливую девчонку, будущий отец Болека (последнего, естественно, в ту пору и на свете не было) если и обращал внимание, то, так сказать, в негативном плане, усматривая во мне воплощение всех зол земных. В общем, разбил он моё сердце, а потом мы надолго потеряли друг друга из виду. Я знала, что он женился, и Болека родила не я, а совсем другая женщина. По прошествии многих лет и нескольких разводов папаша Болека внезапно изменил своё мнение обо мне, и я вдруг превратилась в некое божество, а дети его жён очень ко мне привязались. Особенно Болек. Последовавший затем разрыв с отцом, весьма драматичный, ничего не изменил во взаимоотношениях с его детьми, тем более что, расставаясь со мной, отец Болека расстался автоматически и со своими детьми, что было уже полным идиотизмом. Мужчины откалывают иногда такие неожиданные номера… Болек раз и навсегда поставил на отце большой крест и по инерции рассчитывал теперь только на меня.

В один прекрасный день Болек примчался ко мне в Варшаве жутко взволнованный и умолял летний отдых в этом году провести в Морской Крынице. Против Морской Крыницы я ничего не имела, она мне даже нравилась, раньше я неоднократно отдыхала на этом курорте, но отдыхала совсем не в курортный сезон – в ноябре, в феврале, в марте. Мысль о проведении там июля, с одной стороны, испугала меня, а с другой – заинтересовала.

– А зачем? – полюбопытствовала я, терзаемая этими противоречивыми чувствами. – Зачем мне ехать именно в Морскую Крыниду?

– Потому что я там буду, – угрюмо пояснил Болек. – И сдаётся мне, поджидает меня там что-то на редкость паскудное. Не спрашивайте, что именно, я и сам не знаю. Пока только нутром чую.

– И что тебе твоё нутро подсказывает? Во что ты влип на сей раз?

– С виду во вполне легальное дело. Да я пани рассказывал о нем. Помните, пару недель назад?

Я поднапряглась и вспомнила. Действительно, недели три назад Болек хвастался, что устроился на очень выгодную работу в крупную фармацевтическую фирму – то ли посредником, то ли распространителем, причём на таких невероятно выгодных условиях, что у меня сразу же закрались подозрения. Подозрения весьма туманные и неопределённые. Признаюсь, для них не было никаких рациональных оснований, разве что фатальная невезучесть Болека. Я уже давно заметила: чем выше он кого-то или что-то оценивал, чем великолепнее представлялось ему какое-либо начинание, чем больше он чем-то или кем-то восхищался, тем ничтожнее оказывался конечный итог. Вот и в данном случае я подумала.., да нет, подумала – слишком сильно сказано, просто промелькнуло в голове весьма туманное предположение о том, что эта фармацевтическая якобы солидная фирма окажется на самом деле чистым надувательством, продаёт никуда не годные лекарства или ещё что, а когда её выведут на чистую воду, вся вина падёт на бедного распространителя.

– Это не лекарства, а специальная лечебная косметика, – с воодушевлением рассказывал мне Болек три недели назад. – Например, потрясный крем от прыщей, он же моментально заживляет ожоги и при этом ещё придаёт свежесть и эластичность коже. Или, к примеру, зубная паста – средство против кариеса и одновременно снимает с зубов самый застарелый зубной камень. Или шампунь от перхоти – у лысого волосы вырастают! Представляете! Я-то не очень в этом разбираюсь, пани наверняка лучше меня понимает.

Я действительно понимала лучше, потому и не испытывала энтузиазма. Тем не менее Болек приступил к работе, и вот теперь оказывается, что она совсем не такая, какой представлялась раньше.

– Ну? – подгоняла я Болека. – Помню, что ты рассказывал. Так что же произошло?

– Да я и сам не могу понять, что именно. Вот и хочу, чтобы пани помогла. Появился босс, и что-то он крутит… Понять пока ничего нельзя, надеюсь разобраться в Морской Крынице. И тут мне пани очень бы пригодилась.

– Да какая тебе от меня помощь?

– Пока не знаю, мало ли, может, просто как свидетель. А вдруг какой опасный поворот? Вы не трусиха…

– А в Морской Крынице будут шастать привидения? Ты и в самом деле ничего толком не можешь сказать?

– Не могу. И не потому, что не хочу, сам пока ничего не понимаю. Только вот нутром чую – мне грозит опасность. На всякий случай, там, у моря, мы незнакомы…

Непонятная опасность не могла не встревожить меня, я тоже нутром почуяла нежелание вмешиваться в это дело, но море манило. Я не знала, на что решиться, колебалась, Болек уговаривал, особенно напирая на грозящую ему опасность со стороны вредного босса. И наконец пошёл с козырной: там, в Крынице, чует он, перед ним открываются две противоположные возможности – или большие деньги, или небольшой могильный холмик.

Эти контрастные возможности заставили меня наконец капитулировать, я решилась ехать к морю, из-за чего и заварилась вся последующая каша.

* * *

Поскольку я не имела представления, что ждёт меня в Крынице, решила не афишировать своего пребывания там, не поднимать шума, жизнь вести уединённую, во всяком случае на первых порах, пока не разберусь, что к чему. Однако уже одного Зигмуся хватило, чтобы нарушить это благоразумное решение, что уж говорить о знакомом покойнике! Полиции я призналась, что с Гавелом была знакома, и, если выяснится, что умер он не сам по себе, наверняка меня в покое не оставят. Во мне вдруг заговорил внутренний голос, настоятельно повторяя – тут что-то не в порядке. Холера! Если уж заговорил, мог бы и конкретно сказать – что именно. Нет, мне просто необходимо обдумать все в тишине и спокойствии.

Судьба распорядилась иначе, мне не повезло. Запирая на ключ свою дверь, я почувствовала, как меня схватили в объятия, и голос Зигмуся произнёс с радостным удовлетворением:

– Ну, ну, ну! Теперь не сбежишь! Ищу-ищу, нигде тебя нет. Куда-куда запропастилась? Давно хочу показать тебе своё эссе-эссе, знать твоё мнение-мнение, знаешь ведь, как я его ценю. Отпирай дверь, возвращаемся к тебе-тебе!

Как же, разбежалась!

Никакие просьбы, никакие доводы на Зигмуся не действовали, это я хорошо знала, требовалось в считанные доли секунды выдумать нечто экстраординарное. У меня схватило живот и я мчусь в аптеку? Только что выловила в голове вшей и бегу за керосином? Только что обнаружила.., что же такое я обнаружила, чтобы подействовало даже на Зигмуся? Крысу? Скунса? О, таракана!

– Невозможно! – решительно заявила я, вырываясь из объятий кузена и очень надеясь, что хозяйка меня не услышит. – Представляешь, только что обнаружила в ванной таракана, пришлось нафукать арабским хлорофосом, теперь до вечера не могу войти в квартиру. Надеюсь, на таракана подействует, окно в комнате я оставила открытым, до вечера проветрится. Так что пойдём куда-нибудь в другое место.

– Ко мне, ко мне! – обрадовался Зигмусь.

– Знаешь, после этого арабского таракана.., то есть, того, арабской вонючки, мне бы хотелось побыть на свежем воздухе.

Вопросы здоровья всегда стояли для Зигмуся на первом месте. Забота о здоровье любимой женщины заставила его выпустить эту женщину из объятий, чем я поспешила воспользоваться, и теперь мне оставалось лишь соблюдать образовавшуюся между нами дистанцию.

– Кислород! – выкрикивал Зигмусь, поспешая за мной на улицу. – Ты права-права, укрепить ткани бронхов новой порцией кислорода, дыши глубже-глубже, и все будет в порядке-порядке.

Оказавшись на улице, я вдохнула полной грудью свежий морской воздух – сама по себе, а вовсе не под воздействием Зигмуся – и почувствовала, как зверски хочется есть. Ну точно, таков уж мой дурацкий организм, всегда вечером хочется есть, знаю же, что вредно наедаться на ночь, но поделать с собой ничего не могу. Возможно, на сей раз я и пересилила бы себя, если бы не Зигмусь.

– Знаешь, я бы поела, – заявила я, не успев подумать, что не следовало этого говорить. – На ужин не пошла из-за гостя…

Прикусила язык, да поздно. Зигмусь вцепился в меня, по своему обыкновению, как репей в собачий хвост. Ему непременно требовалось знать, что за гость у меня был. Врать не хотелось, да и опасно:

Зигмусь со своей настырностью непременно сам бы обо всем узнал и вывел меня на чистую воду.

– Так получилось, – неохотно сказала я, – что скоропостижно скончался один из моих знакомых. Его сын приехал, пришлось поговорить с ним.

Вчера, когда меня допрашивал на пляже полицейский, я сообщила ему варшавский адрес Гавела. Точно его не помнила, Садыба 115 или 117, да там почтальон найдёт, виллу 1 ввела на Садыбе все знали. Яцека известили телеграммой, о несчастье он узнал сегодня утром, успел допросить ещё в первой половине дня, побывал в полиции, в больнице в Новом Дворе, а потом появился у меня, и мы около часа с ним проговорили. Все эти подробности я Зигмусю сообщать не собиралась.

Легко говорить – не собиралась. Зигмусь забросал меня градом вопросов: что за гость, откуда приехал, куда поехал, что теперь делает и от чего умер знакомый. Очень хотелось сказать, что Гавел попал под трамвай, с трудом удержалась. Ох, как же хочется есть! В городке на каждом шагу продавали жареную рыбу, но в эту пору в забегаловках было много народу. Наконец удалось отыскать сравнительно небольшой хвост к одной из жаровен и свободный столик на открытом воздухе, и вскоре я уже сидела над жареным судаком и кружкой пива.

Пока я подкреплялась, Зигмусь подсчитывал, сколько денег я теряю, питаясь так нерационально, и давал бесплатные советы, как же следует питаться дёшево и сердито. Рассуждения о питании он чередовал с информацией о том, как его буквально разрывают на части всевозможные издательства и редакции журналов, добивавшиеся чести печатать его произведения, а в промежутках пытался ознакомить меня с наиболее эффектными фрагментами своего нового эссе, зачитывая их громким, пронзи тельным голосом, то и дело обращаясь ко мне и заставляя запомнить самые гениальные формулировки. При этом ещё умудрялся задавать дополнительные вопросы о Гавеле и Яцеке. Просто удивительно, как я могла есть в такой обстановке, как кость не застряла у меня в горле? Может, благодаря пиву? Но оглушил он меня своей трескотнёй здорово, и вот доказательство – я имела глупость сообщить ему, что Яцек чудовищно богат.

И это была чистая правда. Яцек был богат и сам по себе, Гавел с малолетства приобщал сына к своему бизнесу, сын оказался способным и уже в семнадцатилетнем возрасте завёл собственное дело. А теперь вот ещё и унаследовал состояние Гавела, других наследников у покойного не было. Как всегда предусмотрительный, Гавел загодя составил завещание, в котором все оставлял сыну. Из того, что мне известно, Яцек мог теперь запросто приобрести себе эскадру реактивных истребителей, целую флотилию крейсерских яхт и в придачу парочку замков на Луаре.

Зигмуся безумно заинтересовала эта информация, и он немедленно предложил мне переговорить с Яцеком о том, чтобы тот издал творения Зигмуся за свой счёт, причём в роскошном оформлении. И силой заставил меня пообещать, что я это сделаю!

Нет, больше не выдержу, скорей, скорей отвязаться от Зигмуся, мне просто жизненно необходимо передохнуть от него! Сыта по горло его громогласными разглагольствованиями, этими бесконечными «да-да-да», «только так, только так», «просто-просто жемчужина» (его творения, он понимает, что мечет бисер перед свиньями, а что-что сделаешь?) и т.п. и т.д. Езус-Мария, не вынесу больше! А ещё при этом требовал, чтобы я непременно смотрела ему в глаза, иначе он потеряет нить повествования. Я не спятила только потому, что с самого начала переключила все внимание на судака с пивом и старалась не слушать, о каких жемчужинах и бисерах своего творчества втолковывал мне кузен во время нашей продолжительной беседы. Если только можно назвать беседой этот непрерывный монолог-клёкот.

Послушно поглядывая на Зигмуся, я старалась не видеть его, останавливая взгляд на каком угодно постороннем объекте. За спиной Зигмуся в приятном окружении цветов и зелени находился ларёк, в котором продавали янтарь. Будь на его месте куча навоза, я и то предпочла бы её Зигмусю.

Несмотря на позднюю пору, ларёк был открыт и у него околачивался какой-то мужчина, внимательно разглядывая выставленный на продажу товар. Время от времени этот человек отходил от киоска, прохаживался по тротуару, любовался морем и столиками под тентом и опять возвращался к киоску. Лицо его показалось мне знакомым, но сначала я лишь пялилась на него без всякой задней мысли, ощущая в себе какие-то туманные подсказки памяти. В конце концов память вывело из себя отсутствие реакции с моей стороны, и она несколько разрядила туман. Тут меня осенило – ведь я же знаю этого человека! Северин Вежховицкий!

Удовлетворённая память оставила меня в покое, теперь подключился мозг. Он ясно и недвусмысленно заявил, что это чистой воды идиотизм. Последний раз я видела этого человека более тридцати лет назад, и он выглядел вот точно так же, как сейчас. Невозможно ведь, чтобы за тридцать лет ни чуточки не изменился. Сейчас Северину было бы около восьмидесяти, так я и поверила в этот феномен природы: гладкая кожа, чёрные волосы, гибкие молодые движения. Впору показывать такого за деньги! Вздор, не может быть!

Я уставилась на феномен природы, пустив мимо ушей эмоциональные разглагольствования кузена. Вот мужчина опять остановился, обратясь ко мне лицом. Да нет же, Северин Вежховицкий, он самый, хотя в это и трудно поверить. Северина я помнила прекрасно, в детстве лет десять подряд приходилось общаться с ним изо дня в день, и возненавидела я его страстно, запомнив на всю оставшуюся жизнь. Так что же означает сейчас появление вот этого типа? Двойник? Опять нонсенс, какой двойник, ведь другое же поколение!

А раз другое поколение, подсказал разум, то это может быть сын того Северина. Последний раз я видела сыночка, когда тому было лет десять, и уже тогда он поразительно походил на отца. И вот теперь наверняка сын Северина разглядывал янтарь в киоске и прохаживался передо мной по тротуару. Не может посторонний человек обладать таким сходством, оно фамильное. К тому же при такой оригинальной внешности…

– И что скажешь, что скажешь? – донёсся до меня голос Зигмуся. – Твоё мнение, твоё мнение? Говори же, говори же!

Вот интересно, о чем это я должна высказать своё мнение? Черт бы побрал этого настырного приставалу, ведь я же ни словечка не слышала из того, что он втолковывал мне битых полчаса.

– Ты совершенно прав! – поспешила я заверить кузена, а то, не дай Бог, примется повторять все сначала. – Я целиком и полностью согласна с тобой!

Зигмусь просиял, и это обстоятельство чрезвычайно встревожило жалкие остатки моего сознания, свободные от Северина Вежховицкого.

– Чудесно-чудесно! Я так и думал! Значит, создаём малое предприятие и ты приступаешь! Все материалы у меня при себе, сама-сама убедишься. Вот, возьми-возьми с собой, только-только не потеряй! Сразу-сразу и передаю тебе!

Страстно поцеловав меня в локоть, Зигмусь принялся Перетряхивать содержимое своего чемодана, с которым не расставался, видимо разыскивая упомянутые материалы. Собственно говоря, чемоданом я называю кейс, но по размерам он не уступал и хорошему сундуку. Зигмусь в самом деле везде носил его с собой, даже на пляж. Мне ещё не доводилось видеть кузена налегке, без этого багажа, наверное, он забирал его с собой и в ванную, а ложась в постель, ставил рядом, под подушкой чемодан бы не поместился.

Воспользовавшись тем, что кузен с головой залез в чемодан, я незаметно вытерла локоть о подол и опять все внимание посвятила человеку у киоска с янтарём. Малое предприятие, совместное с Зигмусем, меня не очень ошарашило, как-нибудь отобьюсь. Не первый раз в его голову приходила безумная идея сотрудничества со мной, и до сих пор удавалось избежать такого счастья.

Роясь в бумагах, Зигмусь продолжал что-то оживлённо обсуждать, но я уже снова отключилась. Человек у киоска опять повернулся в мою сторону и, слегка скривившись, приподнял одну бровь, ну точь-в-точь, как делал его отец много лет назад. Именно такое выражение очень часто появлялось на лице Северина Вежховицкого, когда он смотрел на меня, явно не испытывая при этом ни малейшего удовольствия. Теперь у меня не осталось сомнений – это был сын того Северина!

С семейством Вежховицких я была хорошо знакома. Чистокровные поляки, и деды их, и прадеды рождались и умирали в Мазовии, понятия не имею, откуда в их роду взялась такая внешность, прямо-таки итальянский тип: чёрные глаза, чёрные волосы, смуглая кожа, кошачья грация движений. Ну прямо Средиземноморье какое-то, а не Мазурские озера! Глядя на сына, вылитую копию отца, я не сомневалась, что он битком набит генами Северина-старшего. Если к ним прибавить ещё и мамулино наследие – берегись, Иоанна, перед тобой страшный тип! Такой взрывной конгломерат таит в себе скрытую опасность.

Ясное дело, тут же, не сходя с места, я твёрдо решила так этого не оставлять и попытаться выяснить, что смогу. Семейство Вежховицких я давно потеряла из виду, слышала только, что вроде бы старший Северин покинул этот мир. А раз покинул, вряд ли сейчас околачивается у киоска с янтарём, значит, это Северин-младший (сына тоже звали Северином, фамильное имя в роду Вежховицких). Сын не имел права меня опознать, ведь видел лишь в далёком детстве, с тех пор я немного изменилась. И фамилия у меня уже другая…

– Гляди-гляди, – чирикал Зигмусь и для убедительности тыкал пальцем в какие-то бумаги, – видишь, вот здесь нумерация страниц-страниц, а теперь она меняется, видишь-видишь?

Нумерация меня доконала. Нет, решительно я больше не в состоянии выносить Зигмуся, тем более что уже настроилась на Северина. Очень хотелось поглядеть на него вблизи, рассмотреть как следует и убедиться, что он действительно сын того самого «друга» нашей семьи. Друга я не случайно поставила в кавычки. Хотя Северин-старший долгие годы и считался близким другом моих родителей, я помню, как он нещадно эксплуатировал хорошее отношение к нему отца, занимавшего тогда довольно высокий пост в банке, и сколько неприятностей ему доставил.

Зигмусь тем временем завалил весь стол своими бумагами, так что некоторые из них оказались в тарелке из-под судака.

– Ну, ты поняла-поняла? – токовал он. – Повтори-повтори, ты рассеянна, как все писатели, не умеешь слушать, давай я все расскажу ещё раз, ещё раз.

С трудом удержавшись от того, чтобы издевательски не пропеть ему «эх, раз, ещё раз», я решительно поднялась с места и заявила открытым текстом:

– Пардон, мне надо в туалет.

Ничего умнее не пришло в голову, а туалет был единственным местом, куда, я надеялась, Зигмусь не попрётся за мной со своим чемоданом. И, увидев ошарашенное выражение на лице кузена, замолчавшего на полуслове, добавила:

– Сейчас вернусь. Закажи мне ещё одно пиво. Предполагаемый Северин взглянул на часы, расстался наконец с янтарным киоском и не торопясь направился по аллейке к морю. Я двинулась за ним несколько ускоренным шагом, потому что хотела обогнать его и разглядеть наконец вблизи его лицо. Вот обогнала, теперь он оказался у меня за спиной.

И вот как раз в тот момент, когда я уже собралась обернуться, чтобы взглянуть в лицо предполагаемого Северина-младшего, юниора, вдруг увидела прямо перед собой Болека, бледного и растерянного. Почему он здесь оказался? Ведь мы же договорились встретиться только послезавтра. Не успев толком сообразить, что делаю, я машинально подняла руку, чтобы приветственно помахать ему.

Взгляд, которым Болек пригвоздил меня к земле, я не забуду до самой смерти. Нет, его надо было видеть! Шедший мне навстречу Болек словно наткнулся на невидимую стену, остановился как вкопанный, в глазах его метнулась паника. Да нет, не паника, смертельный ужас, а взгляд буквально парализовал меня. Последняя идиотка поняла бы значение такого взгляда. Я поняла и на момент замерла с поднятой рукой. Ведь он же сказал мне, что тут, в Морской Крынице, произойдёт что-то такое, от чего ему крепко не поздоровится. Таинственный босс, подозрительные делишки подозрительной фирмы… Прямо за мной следует Северин Вежховицкий, чем не подходящая кандидатура на самого что ни на есть преступного босса? Если, кроме внешности, он унаследовал ещё и характер папочки…

Все эти мысли хаотично пронеслись в голове в считанные доли секунды, на которые я замерла с поднятой рукой. Что делать? Пробежав глазами по пёстрой толпе курортников, движущейся в обе стороны по этому курортному Бродвею, я выхватила из толпы знакомое лицо. Меня могло спасти только чудо, и чудо произошло. Марыся!

– Привет, Марыся! – заорала я не своим голосом, наконец помахав приветственно загодя поднятой рукой, и успела заметить, как паника в глазах Болека сменилась невыразимым облегчением. – Знала, что встречу тебя здесь! Как я рада!

Абсолютное отсутствие логики в моих словах сразу вернуло мне утраченное было душевное равновесие. Во-первых, о пребывании Марыси в Крынице я не имела ни малейшего понятия. Во-вторых, мы с Марысей не виделись уже сто лет и обе не испытывали никакого желания увидеться. И в-третьих. Я к Марысе ещё ничего относилась, она же меня на дух не выносила, я об этом прекрасно знала, она знала, что я знаю, поэтому моё восклицание представляло собой верх идиотизма.

– Я правильно поняла – ты соскучилась по мне? – как всегда ехидно поинтересовалась Марыся.

– Вот именно! – громко и радостно подтвердила я, схватив Марысю под руку и поворачивая с ней в обратную сторону по аллее.

Очень хорошо получилось, очень естественно. Вот если бы я ни с того ни с сего вдруг сама обернулась и уставилась в лицо Северину, вышло бы намного хуже. Теперь же все произошло так, что лучше и желать нельзя. Я оказалась лицом к лицу с шедшим за мной объектом. Да, Северин Вежховицкий, никакого сомнения. И звали сынка так же, как отца… Хулиганская натура чуть не заставила меня отколоть номер. Очень хотелось крикнуть в лицо этому красавцу: «Привет, Севунчик, как дела? Сколько лет, сколько зим!» Я бы так и сделала, но краем глаза видела все ещё бледного Болека и воздержалась от хулиганской выходки Надо же, каким модным курортом вдруг стала дотоле тихая и скромная Морская Крышща! Сколько знакомых встретила сразу в первые же четыре дня моего пребывания в ней. Восемнадцать лет назад открыла я для себя это тихое местечко у нас на Балтике и изо всех сил рекламировала его среди знакомых, расписывала прелести отдыха здесь и даже давала адреса и телефоны пансионатов и частных лиц, сдающих комнаты. Видимо, знакомые, побывав здесь, потом рекомендовали отличное местечко своим знакомым. А я ещё удивлялась – откуда вдруг столько знакомых варшавян? Марыся была четырнадцатой.

– Не удивляйся, – пояснила я Марысе, понизив голос. – Я туг с кузеном, от которого уже не знаю, как отвязаться. Вот и ухватилась за тебя. Ты здесь ещё долго будешь?

– К счастью, завтра уезжаю. – был ответ.

– Да не бойся, просто в данный момент у меня не было другого выхода, обычно я отделываюсь от кузена другими способами. А тут само небо тебя послало…

Марыся в ответ только фыркнула. Болек шёл перед нами, и я невольно подумала – что же такое с парнем приключилось? Обычно бодрый, стройный как сосенка, сейчас он производил впечатление тяжело больного пожилого человека: сутулился, тащился каким-то шаркающим шагом. Видно, и в самом деле в этой Крынице на него обрушился второй вариант – могилка. Да во что же он такое впутался, сто чертей?!

За поворотом я отцепилась от Марыси. Она сыграла свою роль, надо же и совесть иметь, избавить её от моего общества. Да и мне самой все настоятельнее требовалось уединиться и наконец хорошенько обдумать все события последних дней. Впрочем, вряд ли мои раздумья приведут к успеху, не мешало бы сначала пообщаться с Боле ком, теперь он уже наверняка располагает информацией.

Ещё в Варшаве мы договорились с Болеком о встрече в Крынице. Наша встреча должна была состояться только завтра, а вот место встречи… Место выбирала я, поскольку хорошо знала Крыницу, Болек же до сих пор там никогда не был. Нелегко было мне назвать такое место не потому, что в Крынице не было укромных местечек, пригодных для тайного свидания. Нет, таких мест в этом маленьком курортном городке была пропасть, но как объяснить их расположение человеку, не знающему городка? Вот и пришлось местом нашей встречи выбрать зады небольшого рыбного ресторанчика, находящегося как раз напротив единственной в Крынице дамской парикмахерской. Время встречи мы назначили, опять же по моей инициативе, на одиннадцать часов вечера. По моим подсчётам, в это время на балтийском побережье станет достаточно темно. И мы встретимся под покровом ночной темноты. Все придумано здорово, вот только не следовало откладывать до завтра нашу встречу, но как мне незаметно предупредить об этом Болека?

Расставшись с Марысей, я поспешила за удаляющейся спиной своего подопечного, как вдруг она, то есть спина, исчезла из глаз моих. Прибавив шаг, я оказалась у тех же столиков на открытом воздухе, где оставила Зигмуся с его бумагами. Вот он сидит, ждёт меня, грудью навалившись на свои сокровища, чтобы их не смели на пол. А смести могут запросто, у соседнего столика творилось что-то невообразимое. Я ещё во время еды обратила внимание на тот столик, за которым ужинало семейство с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Правда, им было далеко до троицы с пляжа, но и они отличались недюжинными способностями по части устраивать столпотворение. Видимо, мальчишке наконец удалось высыпать под стол содержимое огромной пляжной сумки, и теперь все вокруг было усеяно мокрыми купальниками, вывалянными в песке апельсинами, кубиками, ведёрками, мячиками и лопатками, сандалиями, купальными шапочками, роликами… – интересно, какого черта они тащили на пляж ролики?.. – ластами, косметическими принадлежностями и прочими причиндалами. Девчонке удалось безнадёжно запутаться в верёвке от надувного шарика, который тянул её вверх и колотил по лицам добровольных помощников, собирающих все это разлетевшееся добро. В числе добровольных помощников оказался и Болек.

С трудом пробралась я к своему стулу и опустилась на него.

– Наконец-то! – обрадовался Зигмусь. – Помоги сохранить материалы-материалы!

– Ты ведь хорошо запомнил, где я живу? – заорала я ему, надеясь, что Болек меня услышит. – Направо за углом, первое окно, высокий первый этаж! Просто повезло! Прекрасная комната с отдельной ванной! Обожаю романтику, два ящика из-под рыбы – и можно запросто влезть в окно! Свидание под покровом ночной темноты. А кроме того, одиннадцать это слишком, лучше десять. И сегодня.

Я отчётливо видела, как Болек прямо-таки поставил уши торчком и понимающе кивнул большой надувной утке. А бедный Зигмусь немного офонарел.

– Что-что-что? Как-как-как?

– Это я раздумываю над своим будущим шедевром, – пояснила я уже нормальным голосом. – Идеи приходят в голову в самое неподходящее время, вот я их и разрабатываю. Неужели ты намерен всучить мне всю эту кучу бумаг? А где моё пиво? Позови официантку, я хочу сразу рассчитаться.

Такими простыми словами я тут же переключила внимание Зигмуся. Он тут же принялся складывать в свой чемодан драгоценные бумаги, одновременно громко и настырно поучая меня, что два пива – это недопустимо, что я того и гляди стану алкоголичкой, что мне давно пора лечиться. Свои поучения он перемежал с указаниями относительно редактуры его бесценных произведений, одновременно пытаясь ознакомить с фабулой самых выдающихся из них. Вот чемодан уложен и перевязан для надёжности верёвкой. И все это я должна забрать с собой?!

Нет худа без добра, зато повод – лучше не придумаешь. И я заявила Зигмусю, что немедленно приступаю к ознакомлению с его творчеством, а для этого мне требуются тишина и спокойствие. Зигмусь всячески пытался навязать мне своё общество, я была непреклонна. Разумеется, разрешила проводить меня до дому, не волочить же самой его чемодан. Оглянувшись, увидела Болека. Умница, тащился за нами в некотором отдалении, в соответствии с инструкцией.

Хорошо, в последний момент вспомнила о тараканах, поэтому не стала входить в комнату, ограничившись засыпанной песком прихожей.

Прочно уселась в прихожей в плетёное кресло, велела Зигмусю поставить его чемодан на хромоногий столик и железным голосом потребовала удалиться, что он и сделал с большой неохотой.

* * *

– Это был он, – сказал мне Болек в десять часов. – Я было подумал, что это вы мне машете рукой, чуть на месте не окочурился. Ведь он шёл за вами следом, значит, конец нашей конспирации.

– Знаю, что шёл, – сухо отозвалась я.

– Откуда?!

– Догадалась. Мы с ним с детства знакомы. Назови его фамилию!

– Странные у вас знакомые, – ошарашенно произнёс Болек. – И вообще я пани не понимаю. Во-первых, чьё детство? Во-вторых, если знаете, то и фамилия его вам известна.

– Мало ли что, мне хотелось убедиться… Да и поменять фамилию ничего не стоит. Может, в детстве его звали по-другому.

– Как же его звали в детстве?

– Северин Вежховицкий. А сейчас?

– Понятия не имею, – удручённо признался Болек. – Я его только в лицо знаю.

– Слушай, кончай меня нервировать, говори толком, – рассердилась я. – Догадываюсь, за мной шёл твой босс. Откуда тебе знакомо его лицо? Когда мы с тобой в Варшаве договаривались о встрече здесь, ты ничего ещё о нем не знал. И вообще, что происходит?

– Я для того и пришёл, чтобы все пани рассказать, – мрачно произнёс Болек.

И рассказал. Начал по порядку, с того, что мне уже было известно раньше. Возможно, он, Болек, и не ухватился бы так за эту фармацевтическую фирму, если бы не отчаянное положение, в котором оказался. Дело в том, что Болека здорово подкузьмил его предыдущий заказчик. Тоже выгоднейшая работа по оснащению электроникой роскошной виллы под Варшавой, Болеку наобещали с три короба, он влез в долги, чтобы закупить материалы и оборудование, вкалывал день и ночь несколько месяцев. Руки у Болека золотые, любую работу делал на высшем уровне, ну и в результате его крупно надули, не заплатив ни копейки. Мало того что ишачил бесплатно, ещё и в долгах по уши.

Я невольно подумала – в который раз так обманывают парня, поразительная невезучесть, что-то слишком часто попадаются Болеку одни мошенники.

Болек бился как рыба об лёд, мошенник-хозяин водил его за нос, обещал заплатить, да все обманывал, ну хоть вешайся! Вот тут и подвернулась эта самая фармацевтическая фирма, и Болек ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Работа Болека заключалась в том, чтобы рекламировать косметические изделия фирмы и развозить их по сопредельным странам. Не восточным, разумеется, в первую очередь планировались Германия и Швеция. Болеку выдали огромный картонный ящик с фирменной косметикой, предоставили служебный «полонез», и он сделал две удачные ездки в Берлин. Все прошло без сучка и задоринки. Болек сам удивлялся, что так хорошо платят за такую пустяковую работу. Человек, которого ему назвали в Варшаве, принял в Берлине весь товар, не капризничал, не пришлось его уговаривать и агитировать. Приехал, позвонил по указанному телефону и сразу договорился о встрече. И даже встретились не в офисе, не дома, а в какой-то садовой беседке, Болек встревожился было, но контрагент расплатился честь-честью. Вернувшись в Варшаву, Болек получил, как и обещали, свой процент за удачно совершённую сделку. И ещё обещали крупную сумму перевести на его счёт в банке.

– И кто бы мог подумать, – рассказывал Болек, все больше мрачнея. – На вид такие солидные бизнесмены, мужчины в полном расцвете сил, знаете, из тех новых дельцов, которых у нас расплодилось такое множество. А вот теперь вылезло шило из мешка. Наркотики.

– Как ты сказал?!

– Наркотики, никакая не косметика. А солидные бизнесмены в расцвете сил просто бандюги, специалисты по мокрому делу.

– Холера! – прокомментировала я, переварив информацию. – И ты поначалу не догадывался?

– Меня сбило с толку количество этой косметики. Картонка с трудом помещалась в «полонезе», а внутри тюбики и флаконы в фабричной упаковке, я сам проверял. А главное – количество. Разве может быть столько наркотика?!

– Ещё как может! – недовольно ответила я. – Ты что, только что на свет народился? Наоборот, удивляться надо, что так мало. Теперь контрабандистам невыгодно переправлять наркотики маленькими партиями, газет не читаешь, телевизор не смотришь? Ну да ладно, откуда ты узнал, что занимаешься наркотиками?

– Они сами мне сказали. И даже показали. Белый порошок и мелкие паскудные катышки, как мышиный помёт. Предъявили, чтобы я не думал, что обманывают. И скромный шантажик. Перевозил? Перевозил. Денежки получил? Получил. Вот так я и затрепыхался у них на крючке.

– А зачем им этот шантаж, говори же наконец! Зачем им держать тебя на крючке? Шантаж ведь не искусство ради искусства, для чего-то им потребовался?

– Потребовался, ясное дело, не сам по себе. У них есть для меня задание, они что-то задумали и меня привлекают, но всем заправляет ихний босс, а он не любит несговорчивых. Толком пока ничего не сказали, лишь туманно намекнули, дескать, обо всем узнаешь на месте, в Морской Крынице. А главное, чтобы я не вздумал рыпаться, иначе угожу за решётку.

Очень не понравилось мне то, что я услышала.

– Лапшу на уши вешают! – раздражённо сказала я. – Интересно, как это ты угодишь за решётку? Донесут на тебя прокурору? Раз на тебя, значит, и на себя, так ведь?

– А разве мало мы слышим, что таможенники то и дело перехватывают партии наркотиков? – возразил Болек. – И думаю, попадается как раз такая плотва, вроде меня, крупная рыба уходит. Впрочем, решётка – это ещё цветочки, они люди серьёзные. Или калеку из меня сделают, или совсем прикончат. «Преступникам удалось скрыться»…

– Погоди, а что, собственно, им от тебя требуется? Чтобы и впредь перевозил за границу наркотики?

– Не только. Хотят, чтобы я это делал так, как они мне велят.

– Как же?

– Пока не знаю. Намекали на какие-то нетипичные способы, потом, дескать, все расскажут. А с меня довольно, сыт по горло! Хотелось бы вырваться от них, желательно живым и здоровым, но вот как это сделать? В полицию идти мне не с чем, слишком мало я знаю. И о бизнесе, и о людях. Ведь я просто курьер, имел дело только вот с этими двумя. Вот я и подумал – если удастся узнать о них побольше, а ещё лучше – перехватить крупную партию товара, будет вещественное доказательство. Как вы считаете, пани Иоанна?

Закурив сигарету, я подумала и ответила: сама по себе идея неплохая, вот только понятия не имею, что именно можно считать большой партией. И попросила Болека описать мне его подозрительных бизнесменов. Один оказался тощим и бородатым, второй полным и бритым. Оба никак не походили на – Так откуда же босс взялся?

– Я как раз к этому подхожу. Расстались мы, значит, малость офонарелый от услышанного вышел я на улицу и не сразу вспомнил, что оставил в доме свои вещи – небольшую пластиковую сумку, а в ней кое-какие ценные для меня мелочи. Поставил её, как пришёл, в укромный уголок, не хотел, чтобы заказчик видел. А я там, проше пани, ведь каждый уголок знаю, сам небось строил.

– А почему не хотел? Что у тебя там такое?

– Ничего особенного, к примеру, моя записная книжка, в ней телефоны и адреса. Незачем ему их знать. И радиотелефон, пани знает, как я им дорожу.

Я кивнула, действительно знала. К тому же и в самом деле, нелогично получается: человек требует деньги за проделанную работу, уверяет, что жить ему не на что, а у самого в сумке радиотелефон, который не каждый из современных крезов может себе позволить. И не имеет значения тот факт, что сделал его Болек собственными руками.

– Рассказывай, слушаю.

– Вернулся я, значит, причём вы догадываетесь, не воспользовался парадным входом. Сам отделывал виллу, все ходы-выходы знаю. Через недоконченную часть дома проник в комнату и слышу – в соседней звонит телефон. Из разговора понял, что звонил босс. Я решил подслушать. Правильно я сделал?

– Правильно, молодец, – похвалила я парня. – И что же ты услышал?

– Шеф распорядился, чтобы через десять минут оба мои компаньона были в каком-то им только известном месте и там ждали звонка от него. Получат дальнейшие распоряжения.

– Ну и?..

– Ну и моих компаньонов как ветром вымело, – наверное, знали своего шефа и привыкли исполнять его приказания точно и быстро. Через секунду я услышал, как за ними захлопнулась входная дверь.

– А ты?

– А я остался в одиночестве, сидел и пытался обдумать случившееся. Потом пошёл к выходу и услышал, как к дому подъехала машина. Я опять скрылся в недостроенной части виллы. Услышал, как кто-то отпер входную дверь своим ключом. Меня будто что кольнуло, неслышно подкрался и поглядел на вошедшего. Говорю пани, это был босс!

– С чего ты взял?

– С того, что он вошёл в кабинет моего мошенника и открыл сейф. Нет, в кабинет я заглянуть не мог, но по звукам понял, что именно там происходит, ведь я же сам этот сейф устанавливал и подключал. На слух определить ничего не стоило. А потом он позвонил из кабинета и дал обещанные дальнейшие распоряжения тем двум бандюгам. Я все отчётливо слышал, ошибиться не мог. А когда он выходил, опять на всякий случай внимательно оглядел его, чтобы хорошенько запомнить.

– Вот видишь, как все удачно складывается, чего же ты так нервничаешь, чего крутишься как ненормальный?

– Пусть пани послушает, потом не так все гладко получилось.

– Ты отмочил какую-то глупость?

– Сам не знаю, вот послушайте. Дождался я, пока босс уехал, вышел на улицу и тут наткнулся на возвращавшегося хозяина виллы, представляете? Ну, я не растерялся, накинулся на него, дескать, куда запропастился, я как дурак жду денежки, по улицам бегаю, ищу его, а его нет и нет. Тот страшно вздрючился, принялся допытываться, долго ли я в доме пробыл, а я твержу одно – отдавай мои денежки. Тот вроде как малость прибалдел и даже отстегнул мне столько, сколько я ещё от него не получал. А тут, в Крынице, я как раз этого босса и увидел. Шёл по пятам за пани…

– Откровенно говоря, я махала тебе, – пришлось сознаться. – К счастью, вовремя спохватилась, а тут прорва знакомых. Слушай, а зачем нам вообще эта конспирация? Зачем делать вид, что мы незнакомы?

– Пока сам не знаю, – с грустью признался Болек. – Они развели конспирацию, вот я и решил, что нам тоже надо…

– В каком смысле они развели?

– В том смысле, что мы друг дружку не знаем. Никаких контактов, никаких встреч. О нашей связи никто не должен знать, каждая встреча особо оговаривается. Так что пани является моей единственной гарантией, лишь вам известно о моих проблемах, и лучше для пани и для меня, чтобы о наших встречах ни одна живая душа не знала. Да и потом.., если они не будут остерегаться пани, глядишь, чем-то себя и выдадут, вдруг вы чего заметите?

– В таком случае будем встречаться конспиративно здесь, в моей квартире. Сам выбирай время и влезай в окно, я не буду его запирать.

– Воров не боитесь?

– А что у меня можно украсть? Драгоценностей у меня нет, документы и деньги всегда ношу с собой. Разве что пишущую машинку, пусть, не жалко, сюда я привезла вторую, не самую любимую. А как же с ними вы уговорились общаться?

– В какой-то Лесничувке, сам пока не знаю, где это. Туда я должен ехать на одиннадцатом автобусе, только! Вы знаете это место?

– Тут в округе мало мест, которые я бы не знала. Лесничувку прекрасно знаю, там раньше был пограничный пост, теперь его нет. А ещё там постоянно устраивали харцерские летние лагеря, сама там девчонкой некогда отдыхала. Теперь, наверное, и лагерей нет.

– Да, они сказали – там пусто.

– Если лагерей нет, должно быть действительно пусто.

– И ещё говорили, у шоссе, прямо под дюнами, какая-то будка стоит.

– Не будка, а бетонный бункер, оставшийся ещё с времён войны, – поправила я. – В нем как раз располагался пограничный пост.

– Неважно, в нем, внутри, они оставят для меня пакет с инструкцией, из которой я узнаю, что мне дальше делать.

– Инструкция… Глупость какая-то! На чем инструкция? На берёзовой коре? На бумаге? Сами развили конспирацию, а сами оставляют письменное вещественное доказательство.

– А вот и нет! – угрюмо поправил меня Болек. – Никакого доказательства не останется. Улетучится. Наверняка инструкция будет завёрнута в целлофановый пакет или в фольгу и по прочтении надпись сразу же исчезнет. Да нет, никакие там не симпатические чернила, такие штучки устарели, сейчас имеется множество химических соединений, которые молниеносно испаряются, не оставляя следа. Меня предупредили, чтобы не медлил и быстренько выучил наизусть.

Я опять молча кивнула. Знала я такие субстанции, пришлось как-то лично столкнуться. Уж не помню, что именно, то ли какую записку, то ли счёт держала в руках, прочла, спрятала в сумку, а когда дня через два опять захотела прочесть, на листке бумаги не оказалось никакой записи. Бумажку я запомнила, та самая, ошибки быть не могло, ведь сама же её и писала, а вот чем – убей Бог, не помню. Но факт остаётся фактом, было да сплыло, прощай, Калифорния…

– Фото! – посоветовала я. – Сначала щёлкни фотоаппаратом надпись, потом пусть себе испаряется.

– А если за мной следят и увидят?

– Да ты что? В щёлочку подглядывают? Так там нет щелей, бетон-монолит!

– Ну вот, теперь пани говорит глупости, пардон. Уж я-то прекрасно знаю, как легко установить фотоэлемент, скрытую камеру, она зафиксирует все, что делается внутри.

– Там темно!

– В инфракрасных лучах! Я разозлилась.

– Черт бы побрал все эти достижения науки и техники! Да нет, погоди, оба мы говорим глупости. Зачем все эти сложности, когда имеешь дело всего-навсего с обыкновенной контрабандной афёрой? Это ведь не шпионские штучки…

– Но ведь афёра с наркотиками!

– Ну и что? Подумаешь, наркотики! – рявкнула я. – Да их теперь совсем открыто на каждом углу продают! Давай лучше кофе выпьем.

Я принялась варить кофе. Болек немного расслабился и уже совсем спокойным голосом принялся рассуждать:

– Откровенно говоря, мне и самому вся эта их конспирация представляется сплошным идиотизмом. Сначала я подумал – может, Интерпола боятся, да какой, к черту, Интерпол в Крынице? Все это крайне подозрительно, согласитесь, вот почему я и боюсь. Что-то тут не то.

Я тоже немного поуспокоилась и согласилась с Болеком – лучше наше знакомство с ним держать в тайне. Действуя сама по себе, как лицо нейтральное, я и в самом деле располагала большими возможностями кое-что разузнать о Болековых опекунах. Раз они в Крынице, должны же где-то жить…

– Вы уже мне помогли, – прервал мои размышления Болек. – Знаете этого негодяя, значит, можно будет о нем порасспрашивать…

– Ага, ещё у меня могут украсть чайник, – вспомнила я, – ну да теперь чайник не проблема, куплю другой. А тех двух ты должен мне показать, тогда я смогу за ними последить. Вот только как это сделать, коль скоро у вас так конспиративно все обставлено? Придётся, видно, мне тоже проехаться в Лесничувку. Для меня оставишь информацию в том же бункере, сразу же у входа, справа. Напиши на каком-нибудь обрывке бумаги, чтобы выглядело как мусор…

* * *

В полдевятого утра я была напугана стуком в дверь, подумала, что стучит Зигмусь. К счастью, это оказался Яцек, усталый, невыспавшийся.

– Вчера в одиннадцать прилетел патологоанатом, – сказал он. – Я вызвал самого хорошего, какого только можно у нас найти.

– Как тебе это удалось? – удивилась я.

– Пани никак не привыкнет к тому, что за деньги все получишь. Удалось и вертолёт организовать. Всю ночь производилось вскрытие.

– И что?

– Инфаркт. Вздор, не верю! Разговаривать с Яцеком спокойно я не могла, боялась – вот-вот заявится Зигмусь.

– Знаешь что, пойдём куда-нибудь. Не знаю, как ты, но я бы позавтракала. В порту есть неплохие забегаловки. Или куда подальше, в окрестных сёлах отличную рыбу подают. Здесь опасно…

Яцек не стал расспрашивать, почему в моей комнате опасно разговаривать, а о завтраке он попросту забыл.

– Поедем, – поправил он меня – Лучше в порт, мне пока не до загородных прогулок.

Я поспешила забраться в его машину, и мы покинули опасную территорию.

– Поначалу врач готов был отстаивать инфаркт, – рассказывал Яцек, когда мы уже сидели над тарелками с копчёным угрем. – Но пани меня знает, я настаивал на своём, пришлось ему подойти к делу серьёзнее. Правильно, инфаркт, но вызванный аконитином.

– Знаю, алкалоид, извлекаемый из некоторых видов аконита. Сильный яд, употребляется в медицине как обезболивающее средство, например, при невралгии. Наверняка Гавел не заваривал ядовитую травку с целью улучшить пищеварение.

– Наверняка. По мнению врача, введена в организм за несколько часов до смерти. Ядовитая субстанция могла быть проглочена с пищей или проникла в организм другим путём. Достаточно даже маленькой царапины, не обязательно инъекция.

Коротко и исчерпывающе. Просто умиляет подобная вера в мой интеллект! Как же, сочиняю детективы, должна знать такие вещи. Укол миниатюрным шприцем с аконитином, чуть заметная царапина, смазанным аконитином… Действует быстро, правда, не столь молниеносно, как цианистый калий. О том же, как действует этот яд, принятый в пишу, я не имела ни малейшего понятия. Гавел был мужчиной сильным, даже укол мог бы выдержать в течение нескольких часов.

– А установили, во сколько он скончался?

– Считают – около шестнадцати, с точностью до получаса в обе стороны.

– А царапины на нем какие-то обнаружены?

– Множество, в основном на ногах. Пани видела, сколько здесь на дюнах колючей травы и кустов, шиповник к примеру. Он ещё сказал, я говорю о патологоанатоме, что у себя в клинике он смог бы дать более точное заключение, здесь не те условия. Сейчас его насторожила царапина на правой руке у локтя, он почти уверен – дело в ней, но пока это его личное мнение, официальное заключение напишет после того, как у себя в лаборатории произведёт анализ слизистой оболочки желудка и чего-то ещё. Вам понятно, что это означает?

Мне очень даже было понятно. Потеряла остатки аппетита, на любимую рыбку просто смотреть не могла.

А Яцек продолжал говорить, голос его был твёрд и суров.

– Сам себе он аконитина не ввёл, случайность я исключаю. Во сколько отец пришёл на пляж? Вы заметили?

– Заметила, конечно, в полтретьего. Ну, может, было минут двадцать третьего, я тоже на часы не смотрела. Надул матрас и свалился на него ничком.

– Наверняка почувствовал себя плохо, холера… Ага, я не сказал ещё, когда отец ел последний раз, ему что-то подсыпали в пищу, какое-то снотворное. Возможно, он заснул на пляже и умер во сне. Он не двигался?

– Не дрогнул. Сначала я посматривала на него время от времени издали, а потом переместилась поближе. Гавел все время лежал неподвижно, руки вокруг головы. Лежал ничком, я его не узнала. Думала, спит человек.

– Сначала, наверное, действительно спал, а потом умер. Ну и как пани думает, с какой стати отцу принимать за обедом снотворное? Я уже не говорю о том, что он вообще никогда в жизни не прибегал к снотворному.

Я молчала, дело было ясное. Яцек тоже замолчал, потом твёрдо заявил:

– Полиции я не верю, они получили протокол первого вскрытия местного коновала и полностью удовлетворились. Потом я им вручил предварительный протокол вскрытия, написанный лучшим польским патологоанатомом…

– И что?

– Не хочется выражаться при даме. С равным успехом он мог быть написан на санскрите. Для них ясно, пожилой человек скончался от инфаркта. А я этого дела так не оставлю! Убеждён, отцу кто-то помог умереть.

– Погоди, не могут они так это дело оставить! Должны провести расследование.

– Да, вы так считаете? Какое расследование, смерть произошла в силу естественных причин, прокуратура сочла дело ясным и закрывает его. Виделся я с местным прокурором, законченная идиотка, для неё слово «аконитин» ничего не значит, поняла его как отравление организма никотином. А вы сами знаете, отец некурящий. Все аргументы от неё отскакивают, как от стенки, придётся заняться самому. Вы мне поможете?

«Судьба на редкость ко мне неблагосклонна», – подумала я. Одного Болека хватило бы с избытком, не говоря уже о Зигмусе. Да, не соскучишься. И тем не менее я ни секунды не колебалась.

– Сделаю все, что смогу. А ты уверен, что делом не займётся Варшава?

– Как же, держи карман шире. Варшава прикрыла бы дело даже в том случае, если бы в спине отца торчала рукоятка кинжала.

– Яцек, ты что-то знаешь?

– Вообще-то знаю, и даже довольно много, вот только неизвестно мне, что тут происходило в самое последнее время, ведь я по Скандинавии мотался, всего четыре дня как вернулся. И сейчас должен в темпе всем этим заняться, времени у меня в обрез, надо возвращаться в Варшаву, разобраться с делами отца, он привык к тому, что у него всегда все было в порядке, и меня приучил, это мой долг. Ну и похоронами заняться, перевезти тело в Варшаву… впрочем, это не проблема. Вцепиться в патолога и не выпускать его до тех пор, пока не получу новое заключение, он уже отправился в Варшаву делать анализы. А главное, найти подонка, который прикончил отца. В принципе, я догадываюсь, где его искать.

– Я тоже догадываюсь – морально в Варшаве, а физически здесь?

– Здесь, пани умница, сразу поняли, я в вас не ошибся. В Варшаве буду действовать я, но разорваться не могу, вот мне и нужен помощник здесь, потому я и обращаюсь к пани.

– Слушай, а что, собственно, твой отец здесь делал? Отдых в Прибалтике.., очень не похоже на Гавела.

– Вот именно! Отец узнал об одном таком нехорошем деле.., афёра премерзкая, на редкость грязная и в таком масштабе – только ахнешь. Отец звонил мне перед поездкой сюда, по его словам, здесь ожидается нечто грандиозное и он желает при этом присутствовать.

Зная, что уже соглашусь, я лихорадочно раздумывала над тем, какая ещё информация мне может понадобиться.

– Яцек, наверняка ты расспрашивал патолога. Через какое время наступает смерть от царапины и через какое – после отравления?

– Расспрашивал, разумеется. После введения в царапину аконитина – от двух до трех часов. А если проглотил в пище, может пройти и часов восемь.

– Значит, завтрак или обед. Значит, следует проверить, с кем твой отец провёл последние часы жизни. Значит… Ладно, попробую. И не такая уж я умница, тут ты преувеличиваешь.

– Возможно, – излишне легко согласился Яцек. – Может, просто инстинкт, – совсем уж бестактно прибавил он. Инстинкт в моем понимании как-то всегда связан с приматами… И добавил:

– Я очень рассчитываю на вас. У пани большие возможности, все вас знают, все уважают…

Я недовольно посмотрела на молодого человека. Ну почему так получается, что от моей славы мне одни неприятности или большие хлопоты? А когда надо, никакой от неё пользы…

…а мне уже пора улетать. Вся моя надежда на пани!

Вот, пожалуйста, и второй туда же…

* * *

С мечтами отдохнуть у моря я распрощалась сразу же, решительно и бесповоротно, причём собственное благородство весьма подняло настроение. Взглянула на часы: до назначенной встречи с Болеком оставалось целых два часа, достаточно времени, чтобы начать своё частное расследование. Вот только не мешает подумать, с чего же начинать.

Большой специалист по детективам, я знала, что обычно расследование начинается с опроса свидетелей. Это, так сказать, первая, вступительная фаза. Последующие действия следователя уже зависят от того, что наговорят свидетели. Некое физическое лицо поцарапало Гавела и накормило его ядом и снотворным. Необходимо отыскать данное лицо. Собрать доказательства. Мотивы… Мотивы были весьма туманны, не указывали пальцем на преступника. Впрочем, без доказательств, желательно железных, преступник и при наличии мотивов наверняка отвертелся бы.

От Яцека я узнала – в Крынице Гавел проживал в «Пеликане». Впрочем, я и сама бы догадалась: раз уж поменял Флориду на Морскую Крыницу, значит, поселился в самом лучшем и дорогом пансионате, переделанном из бывшего дома отдыха. И там же, в «Пеликане», питался. Значит, там и пообедал в последний раз.

Начала я со швейцара, новейшего приобретения пансионата. Благодаря этому презентабельному пожилому пану холл пансионата сразу приобрёл европейский вид. Кроме того, администрация освободила угол в вестибюле, отгородив его двумя столами. Получился не столько гардероб – в летнюю пору он без надобности, сколько очень даже нужное хранилище для сумок и прочих пляжных причиндалов.

Неприступный на вид представительный швейцар оказался, опять же совсем по-европейски, вполне доступным и услужливым.

– Ясное дело, помню, как не помнить, ваш знакомый просто бросался в глаза, – охотно ответил он на мой вопрос. – Менты уже о нем расспрашивали. Ох, простите, шановная пани, я хотел сказать – фараоны. То есть, того.., полиция интересовалась.

– Скажите пожалуйста! – удивилась я. – Гляди-ка, успели. Когда же?

– А ещё вчера утром, до завтрака.

– И что?

– Ну как вам сказать? В моем положении человек обязан себя соблюдать, ведь покойный, пусть земля ему будет пухом, наш постоялец, гость. Языком молоть не пристало, сами понимаете… Пани – другое дело.

Я поспешила заверить – естественно, я совсем другое дело, и попросила:

– Будьте добры, расскажите, как оно все обстояло на самом деле. И я, и сын покойного будем пану чрезвычайно признательны. А я знала покойного столько лет, сами понимаете…

С частным лицом швейцар беседовал охотнее, чем с официальными властями, правда, начал с такого заявления:

– В случае чего – отопрусь. И продолжал:

– Память уже не та, проше пани, да и людей у нас крутится много. А он ещё с вечера оставил у меня надувной матрас, не хотел в номер тащить, не весь воздух выпустил. А как на пляж идти – пришёл за ним. Стоял вот туточки, у этого стола, и разговаривал с каким-то таким, неизвестным мне. Первый раз я видел его, ничего у меня не оставлял, и вообще в нашем пансионате не проживал.

– И какое впечатление произвёл на вас этот незнакомец?

– Для меня незнакомец, для пана Роевского, сдаётся мне, знакомый. Стояли, говорю, вот туточки, в этом закутке, почитай, впритык, и вроде как задушевно беседовали. Негромко, я не слышал о чем.

Меня бросило в жар. Впритык! Незнакомец мог запросто Гавела царапнуть…

– А этот, незнакомый, стоял спокойно или вертелся? Может, руками размахивал?

– А вы откуда знаете? – удивился швейцар. – Ещё как размахивал! Все время, ну чисто ветряная мельница, ни минутки спокойно не стоял. То что-то говорил и руками махал как ненормальный, то по карманам шарил, вытаскивал сигареты, и то и дело пана Роевского за руки хватал, по плечу похлопывал, за рукав тянул, словно торопился куда. Сдаётся мне – в ресторан, такое создалось впечатление, у меня глаз намётан, проше пани, вот я и подумал, не иначе тянет за стол богатого гостя. Ведь наши обычно так руками не размахивают, это макаронники больше…

– А он на итальянца не был похож?

– Ни капельки.

– А на кого похож? Как он вообще выглядел?

– Ни на кого не похож, совсем неприметный. Трудно такого описать.

Швейцар поднапрягся, подумал и обескураженно закончил:

– И в самом деле, не уверен, что опознаю его, если и увижу. Среднего роста, не толстый, ну как вот, без обиды будь сказано, светлой памяти пани знакомый, не тощий, не лысый, без бороды, морда самая обыкновенная, нет, не круглая, скорее как груша. А что?

– Скажу пану правду, – решилась я. – Дело в том, что мой знакомый не умер от инфаркта, его отравили. Только это секрет, пожалуйста, никому не рассказывайте.

– Что вы говорите?!

– К сожалению, именно так. И не исключено – за обедом. Они вместе обедали?

– Господи, воля твоя… Вместе. Тот утащил-таки пана Роевского в ресторан. Но за столиком с ними был третий.

– Не знаете, кто именно?

– Из здешних. Значит, у нас проживает. Личность его мне знакома, фамилии не знаю. К нему обращались: «Пан Юзеф».

– Редкое имечко, ничего не скажешь.

– Зато его я опознаю, – утешил меня швейцар. – Да пани и сама сумеет. Кривой на один глаз.

– Сильно кривой?

– Нет, не очень. Вот так, в бок один глазик смотрит. Найдёте легко, второго кривого у нас сейчас нет.

Итак, передо мной постепенно вырисовывался путь расследования. Выявив свидетелей, я наметила такую очерёдность беседы с ними: сначала сотрудник бюро обслуживания, потом официант', потом горничные. И тут обнаружилась интересная особенность пансионата «Пеликан». Владелица пансионата по неизвестным мне причинам не любила обслуживающего персонала мужского пола, предпочитала женщин. Во всем заведении мужчинами были лишь упомянутый уже швейцар да кельнер, остальные все молодые женщины. Именно единственный официант-мужчина и обслуживал тот столик, который меня интересовал.

В отделе регистрации работали две девушки. Одна была занята выслушиванием претензий какой-то супружеской пары, проживающей в пансионате, вторая что-то разыскивала под стойкой. Первой в данный момент было не до меня, поэтому я подошла ко второй. Та как раз отыскала, что надо, выпрямилась, бросила на меня быстрый взгляд и едва заметным движением подбородка указала мне на дверь в туалет в самом начале коридора.

Я ждала её там не больше минуты.

– Случайно слышала ваш разговор со швейцаром, – начала девушка без предисловий. – И чтобы вы меня правильно поняли, сразу скажу: вчера я видела сына нашего постояльца, ну, того, что скоропостижно умер на пляже. Он мне так понравился!.. Сын, разумеется, не покойный. По всей вероятности, пани старается для этого сына. Я тоже готова стараться. Спрашивайте.

Надо же, как повезло! И я со вздохом облегчения произнесла:

– Да пока работы немного. Тут у вас проживает один кривой или косой на один глаз. Хотелось бы знать его фамилию и пообщаться с ним. С этого начну, а там посмотрим.

– Ежи Колодзей. Занимает апартамент №124, забронировал до конца месяца.

– Питается он всегда в вашем ресторане?

– Завтракает и обедает всегда, а вот с ужином бывает по-разному. Вообще-то возвращается обычно не очень поздно.

– А почему мы с вами беседуем в туалете?

– На всякий случай, зачем людям знать, что я пани что-то сообщаю? Мне кажется, с этой скоропостижной смертью не все ясно… Да и вы расспрашиваете, хотите что-то узнать. Я готова вам помочь и уверена, лучше не делать этого явно, пока все так неопределённо. Мне пора. Пойду, пожалуй.

Я внимательно взглянула на девушку. На редкость красива и явно неглупа. Держится со скромным достоинством, совсем не похожа на разбитных горничных дорогих пансионатов. Культурная, правильная речь. Видимо, студентка, подрабатывает на летних каникулах. Интересно, на кого она учится?

Итак, следующим мне надо отловить кривого Колодзея. Времени в моем распоряжении оставалось не так уж много, похоже, расследованием придётся заниматься, то и дело сверяясь с часами. Скоро двенадцать, судя по запахам, в пансионате приступили к приготовлению обеда. До встречи с Болеком ещё оставалось время, а с кельнером следовало пообщаться, пока он не занят обслуживанием клиентов. Завтрак кончился, обед ещё не начинался, подходящий момент. Да и есть хочется, видимо, угря утром я слопала в таких нервах, что мой организм его как-то не заметил. Ресторан в «Пеликане» работал без перерыва, по европейским канонам, весьма похвально. Швейцар по моей просьбе показал мне столик в ресторанном зале, пустоватом в настоящее время, за которым обычно сидели Гавел с Колодзеем. Я уселась за этот столик.

Кельнер вырос как из-под земли.

– Надо бы перекусить, – заявила я ему, рассматривая меню. – Обедать ещё рано, что-нибудь полегче. Может, пан посоветует? Скажите, позавчера вы обслуживали этот столик?

Если официант и замедлил с ответом, то только самую малость.

– Ага, видимо, пани спрашивает потому, что один из наших постояльцев скончался, – произнёс он и, внимательно оглядев меня, воскликнул:

– А, это вы! Сколько раз видел вас по телевидению, очень приятно, такая честь для меня. Знаете, моя жена стояла в очереди, когда вы в Гданьске раздавали автографы.

Для расследования нет ничего полезнее непринуждённых личных контактов. Яцек оказался прав, от меня действительно могла быть польза, а в Гданьске я и в самом деле подписывала желающим свои книги, и такой выстроился хвост, что я пришла в ужас. Знай я, что мне потребуется вот этот кельнер, по блату извлекла бы его супругу из очереди и, кроме обычного автографа, присовокупила бы ещё какие-нибудь наилучшие пожелания.

– Ах, вот как? – оживлённо откликнулась я. – Надеюсь, бедняжка не замёрзла? Ведь как раз морозы ударили. А скончавшийся постоялец был моим хорошим знакомым. Очень неприятное дело.

– Весьма и чрезвычайно. Позвольте высказать вам мои самые искренние соболезнованья. А жена в прекрасном состоянии, спасибо.

– Скажите, не припоминаете, что происходило за этим столиком в тот роковой день? Мне сказали, за ним сидели трое…

– Совершенно верно, трое. Двое наших постояльцев, они всегда садились ко мне, не хотелось бы хвастаться, но… А третий мне незнакомый, наверняка пришлый. И признаюсь пани, у меня создалось впечатление, тем двум не очень понравилось, что он сел за их столик. Могу, конечно, ошибаться, но у меня глаз намётан. И такой какой-то нервный, излишне вертлявый, ни секунды спокойно не посидит. Хотя, опять же, показалось мне, что немного.., как бы это сказать? Ну, не от природы он такой, а вроде как делал вид, специально старался. У меня глаз намётанный…

– Вы хотите сказать, он старался производить впечатление излишне подвижного, экспансивного?

– Что-то в этом духе, пани в самую точку попала.

Вот, пожалуйста! Выходит, не так уж глупо я придумала. Раз этот незнакомец пытался будто невзначай поцарапать Гавела, должен был отчаянно жестикулировать, крутиться-вертеться. Похлопывать по плечу, хватать за руки, прикасаться к локотку, наступать на ногу, толкать в бок. А если человек так крутится за столом, может, что и разбил?

Словно подслушав мои мысли, официант сказал:

– Он так метался, сидя за столом, что я боялся, как бы чего не разбил. Представьте, не разбил, даже удивительно. А будет мне позволено полюбопытствовать, почему меня пани о нем расспрашивает?

Вполне закономерное любопытство, только удовлетворить его надо по-умному, не обязательно сразу всю правду вываливать.

– А потому, проще пана, что мы, сын покойного и я, хотим знать, как несчастный провёл свой последний день. Скончался скоропостижно, должна же быть какая-то причина, возможно, что-нибудь или кто-нибудь его взволновал, рассердил…

– А что, сердце?

– Да, инфаркт. Представляете, инфаркт в отпуске? Идиотизм!

– Ох, проше пани, пути Господни неисповедимы, человек не знает, когда придёт смерть, всякое случается… Да вроде нет, взволнован он не был, а вот будто бы рассердился. И ещё – этот размашистый живчик его, похоже, смешил. Любого бы рассмешил, чего он только не вытворял! Паясничал, я бы сказал. Меня гонял безжалостно, то и дело новые закуски придумывал, изобретал какие-то несусветные коктейли, сам их смешивал за столом, гнался за мной со стаканом в руке до буфетной, лёд ему, видите ли, срочно понадобился, говорю пани, минуты спокойно не посидел на месте, то и дело со стула вскакивал. А вам посоветую камбалу в масле жареную, пальчики оближешь.

– В масле! Сливочном! – обрадовалась я. – Давайте, давайте её сюда! Так вы сказали, пан Роевский со вторым постояльцем всегда садились за ваш столик?

– Да, тут уж такой обычай, наши постояльцы выбирают столик, за который потом всегда садятся. Нравилось им, наверное, как я их обслуживал. И я был доволен клиентами – народ солидный, я имею в виду тех двоих, заказы делали хорошие, ели не торопясь, меня не подгоняли. Рационально питались, проше пани. И редко кто присаживался за их столик. Только вот этот нахальный живчик…

– Мне ещё хотелось бы побеседовать с тем из ваших постояльцев, который обычно обедал вместе с паном Роевским. Он вроде бы немного кривоват на один глаз?

– Верно пани заметила, тонкое наблюдение…

– Могу я вас просить, когда он придёт в зал, передать ему, что одна пожилая женщина хотела бы с ним поговорить? А то увидит незнакомую и не сядет за свой столик. Кельнер пообещал:

– Непременно. Скажу – молодая и красивая дама желает с ним побеседовать. Положитесь на меня, я прослежу за этим.

Что же, о вкусах, как известно, не спорят. Впрочем, по сравнению с какой-нибудь столетней кавказской рекордсменкой я и в самом деле могла сойти за молоденькую… Но думаю, кельнер, человек опытный и неплохой психолог, просто сообразил, что, услышав о желавшей пообщаться с ним пожилой даме, кривой Колодзей попытается сбежать куда подальше…

А он и в самом деле оказался крив на один глаз. Разговаривая со мной, смотрел на меня одним глазом, в то время как второй устремлялся в неведомую даль за моей спиной. Не всегда, впрочем, но довольно часто. Это было непривычно и раздражало, во всяком случае я наконец не выдержала и обернулась, чтобы посмотреть, на кого же это он уставился. И благодаря этому увидела Выдру-Выдру я очень не любила. Думаю, из зависти, ибо эта особа отличалась потрясающей худобой, нечто для меня совершенно недостижимое, сущий скелет! Благодаря этому она могла не только есть, но прямо-таки пожирать все, что ей заблагорассудится, с ума сойти! И вдобавок у неё никогда не было аппетита. Ну как такому не завидовать мне, которой с молодых лет приходилось заботиться о фигуре и отказывать себе в пище, иначе меня бы безобразно разнесло. Отказываться от самых вкусных вещей, мне! Ведь я так люблю поесть! А эта… Есть ей никогда не хотелось, сколько раз я наблюдала, как она лениво ковырялась вилкой в каких-то салатиках, оставляя их практически несъеденными, и на этом её питание заканчивалось. И втайне гордилась своей потрясающей худобой, восполняя вес избыточным макияжем. Её лицо покрывала штукатурка толщиной минимум в полсантиметра. Вот, собственно, и все её недостатки, но я очень не любила эту женщину и ничего не могла с собой поделать. Не любила, и все тут! Она была одной из тех четырнадцати знакомых, которых я встретила на этом курорте в первые дни своего пребывания здесь.

Сейчас Выдра сидела за столиком в глубине зала с двумя мужчинами. Один из них был её мужем, а второй.., увидев второго, я забыла, зачем сюда явилась. Вторым оказался Северин Вежховицкий. Езус-Мария, что их связывает?!

Выдра нежно прижимала к груди огромного плюшевого медвежонка панду, так называемого бамбукового медведя. Он очень мешал ей принимать пищу, но как раз это было в духе Выдры – всячески утруднять себе процесс питания. Нет, невозможно, не может быть, что эта женщина притворялась, она и в самом деле не любила есть, о чем весьма красноречиво свидетельствовала её внешность – кости, едва прикрытые штукатуркой…

С трудом оторвавшись от созерцания этого феномена природы, я повернулась к своему собеседнику, но продолжала думать о Выдре и о Северине. Интересовал меня, разумеется, главным образом Северин, я ещё собиралась разузнать, где он поселился в Крынице. Может, тоже в «Пеликане»? Надо будет порасспросить об этом симпатичную девушку из бюро обслуживания пансионата, хотя Северин не имел к Яцеку никакого отношения, а девушке понравился Яцек, не Болек. К тому же Болек был, в отличие от Яцека, уже женат. Отогнав с большим усилием мысли о Северине, я сконцентрировалась на кривом собеседнике.

– Наш общий знакомый не жаловался на здоровье, и ничто не говорило о возможности смерти от сердечного приступа, – заявила я Колодзею открыто и прямо. – Вы были одним из последних, с кем Гавел общался, сидели с ним вот за этим столиком. Не произошло ли тогда чего-нибудь такого, что бы могло Гавела встревожить, взволновать, рассердить? Не съел ли он чего вредного? Не выпил ли лишнего? И кем был третий человек за вашим столиком, тот самый, излишне.., размашистый?

– Прямо сумасшедший, – согласился со мной пан Колодзей. – Я его не знаю, первый раз видел. И мне он кажется подозрительным.

Отбросив дипломатические ухищрения, я принялась жадно расспрашивать о подозрительном типе. Наверняка пан Колодзей счёл меня недалёкой любопытной бабой. Возможно, он в чем-то прав… Ну и ладно, главное, принялся рассказывать.

– Прямо вцепился в Гавела, слова не давал никому сказать. А ведь пан Роевский, откровенно говоря, приехал сюда из-за меня. Дела, уважаемая пани, не стану морочить вам голову этой скучной материей. Я тут ожидаю партнёра, а Гавел тоже хотел с ним встретиться, уж не знаю зачем, наверняка у него с ним свои делишки.

– Ну а этот размашистый чего хотел от Гавела?

– Я так и не понял, но создалось впечатление, что ему и в самом деле что-то требовалось. Нет, я этого типа никогда не видел. Да, с Гавелом они были знакомы, не знаю, близко ли, во всяком случае, пан Роевский мне его представил, даже фамилию назвал, да она у меня тут же и вылетела из памяти. Что-то такое.., то ли Шмугель, то ли Шмергель.., и то, и другое очень к этому типу подходило, и на контрабандиста он смахивал, и явно был немного чокнутый, винтиков не хватало. Секунды спокойно не посидел, болтал без перерыва, то и дело вскакивал с места, размахивал руками, совсем задурил голову. Я уж даже подумывал пересесть за другой столик, ведь в таких условиях спокойно не пообедаешь, того и гляди тарелку опрокинет или рукой что смахнёт со стола. Потом остался, в конце концов, один раз можно пообедать и в нервной обстановке.

– Я тут уже кое с кем поговорила, мне то же самое сказали. А если этот тип переставлял на столе солонку, хватался за тарелки и ложки-вилки, не мог он, как думаете, чего-нибудь подсыпать Гавелу в тарелку или стакан? Отравы какой-нибудь?

Пан Колодзей ответил не задумываясь:

– Мог, и очень даже свободно. Хоть целый пакет мышьяка мог всыпать. А что, Гавел был отравлен?

– Да нет, пока не знаю, вскрытие показало – скончался от сердечного приступа, но ведь существует множество препаратов для повышения кровяного давления и тому подобных. Я ведь как считаю, проще пана, Гавел был таким здоровым мужчиной, так всегда заботился о своём здоровье, не может ни с того ни с сего у него инфаркт приключиться.

И я уставилась на собеседника глупыми наивными глазами. Собеседник сфокусировал на мне нормальный глаз, исполненный печали и сочувствия.

– Для меня смерть Гавела тоже несчастье, – со вздохом признался он, – я так рассчитывал на его помощь в моем деле. Гавел и в самом деле успел предупредить меня о кое-каких подводных камнях, такой уж он был, честный и отзывчивый. Тёмными делишками никогда не занимался, сколько лет уже его знаю… Бывало, рассказываю ему, что можно хорошо заработать, а он только смеётся этим своим характерным смехом, да вы знаете, тоненько так хихикает, да приговаривает – стар я, чтобы в таком дерьме мараться, да и не хочется на старости лет за решётку угодить. И пану, говорит, то есть мне, не советую, ведь они, говорит, готовы друг дружке глотку перегрызть. Подробности он мне не сообщил, но наверняка что-то такое знал… Нет, я расспрашивал, он не захотел говорить.

Вроде бы я постепенно начинала понимать причины, из-за которых кому-то понадобилось убрать Гавела. Кем же был этот чокнутый живчик и где его искать?

И я без особой надежды на успех попросила пана Колодзея описать мне внешность предполагаемого убийцы. Как он выглядел?

– Как идиот, – был ответ. – И не очень худой, скорее полный, а ведь такими непоседливыми обычно бывают тощие. Вот почему мне тогда ещё показалось – наигранная его весёлость. И морда такая, вот здесь, – потрогал себя пан Колодзей за челюсть, – вроде чем-то набито. Будто что засунул в рот и держит, черт его знает… А все остальное обыкновенное. Да я вам говорю, раздражал он меня по-страшному, вот я и старался не смотреть на него, все жалел, что вовремя за соседний столик не пересел.

Ага, вот оно что! Если и в самом деле что-то засунул за щеки, это могло изменить его внешность до неузнаваемости, но такое может себе позволить лишь человек, которого никто не знает здесь. Приехал всего на несколько часов, ни с кем, кроме Гавела, не общался, сделал своё дело – и привет! Откуда приехал? Да откуда угодно, мог завернуть по пути из Швеции, например, и отчалил тоже в синюю даль. И неизвестно, знал ли его Гавел раньше, чтобы искать среди его знакомых, или они были незнакомы, может, тоже видел его первый раз в жизни. Почему Гавел общался с незнакомым человеком? Кто знает. Может, действительно деловое свидание, а возможно, этот придурковатый живчик просто-напросто забавлял Гавела.

– А о чем же они говорили? – поинтересовалась я.

– О заднице Марыни, да извинит меня шановная пани, но это действительно так, есть такая толстая девица в «Мариотте», в тамошнем казино, прошу меня извинить ещё раз, дело житейское, аппетитная, говорили, на редкость. Все остальные девицы этого пошиба худющие, она же была исключением, такая аппетитная толстушка, говорили…

– А о делах?

– А о делах ни слова, о всякой чепухе только. Например, о том, что когда в Африке дует сирокко, то в Средиземном море полно песку, нельзя купаться. Уж не знаю, правда ли, я в Африке не был.

– Правда, я была, знаю.

– В самом деле? В воде полно песку?

– В самом деле, потом трудно отмыться, песок въедается в кожу. О Господи, о каких глупостях мы говорим, а тут человек погиб!

– Так ведь они и в самом деле только о таких глупостях и говорили за столом. Может, о чем серьёзном и успели поговорить, пока я не пришёл, а при мне только о такой ерунде. О каких-то соломенных крышах и о том, какое существует для них огнеупорное средство. Слушал я краем уха, мне это ни к чему, нет у меня дома с соломенной кровлей. Мне и самому хотелось бы знать, кто был этот кретин. Вот я изо всех сил стараюсь припомнить хоть что-нибудь существенное из их разговора за столом, хоть словечко какое, и ничего такого не вспоминается.

– И что вы обо всем этом думаете?

– Теперь, когда поговорил с пани, тоже начинаю думать – не своей смертью умер Гавел. Я его не убивал, в этом-то я уверен, и что же остаётся мне думать?

Я удержалась от ответа на этот вопрос, не стала подсказывать, пусть сам решает, и попросила рассказать о завтраке.

Свой последний в жизни завтрак Гавел съел спокойно, вместе с паном Колодзеем, и как раз под конец завтрака и заявился этот ненормальный тип. Пан Колодзей уже поднялся, чтобы идти на пляж, а этот малахольный вцепился в Гавела и утащил его в бар. Что-то такое рассказывал Гавелу, тот ещё хихикал по своему обыкновению.

– Ну я и отправился на пляж, а они, думаю, в бар, но не уверен, надо бы уточнить. Я тогда не придал этому значения, а потом, когда тот и за обедом за нашим столиком выкаблучивался, вспомнил, что он ещё утром появился. Выходит, вцепился в Гавела с самого утра.

Оставив Колодзея в покое, я помчалась в бар. Мне повезло, барменша была та самая, что и позавчера. Все так, оба здесь сидели, один их постоялец, второй незнакомый. Она их хорошо запомнила, ещё бы, ведь не каждый день помирают их гости, да ещё таким необычным образом. Она, барменша, была потрясена, ещё говорила потом напарнице – вот, только что смешивала человеку коктейль, а его ухе нет на этом свете, Езус-Мария! А незнакомый.., странный он был какой-то, нервный, крутился на табурете, руками так размахивал, что чуть все стекло со стойки не смел.

Итак, все ниточки вели к этому психу, для меня он стал главным подозреваемым, вот только где его искать?

Я уже здорово опаздывала на встречу с Болеком, пришлось покинуть «Пеликан», хотя я ещё собиралась порасспрашивать о Северине Вежховидком. Ну да ладно, нанесу визит в бункер, раз обещала, а потом спокойно подумаю обо всем.

Правила конспирации я соблюдала последовательно. В бункере сбросила платье, оставшись в купальном костюме, спрятала в сумку платье и сандалии, до воды можно босиком добраться. Тоже мне конспирация, для чего мы занимаемся такими глупостями, просто смешно!

Мне сразу расхотелось смеяться, когда в полутьме бункера я разглядела у входа смятый клочок обёртки от «Мальборо». Холера!

Из головы вылетело все, связанное со смертью Гавела, я переключилась целиком на Болека. Может, и не такая глупость наша конспирация? Черт её знает, раз переоделась, пойду на всякий случай к морю, вдруг и в самом деле кто-то наблюдает за нами? Делать из себя идиотку, так уж последовательно. Все равно в тёмном бункере не смогу прочесть послание.

Весь этот день, с раннего утра, я была так поглощена своим расследованием, так напряжённо работала, что совершенно не обращала внимания на то, что делается вокруг. И не заметила, что погода испортилась, поднялся сильный ветер. На Балтике ветер вечно откалывает штучки: то притаится, то вдруг ни с того ни с сего сразу принимается дуть со страшной силой. Особенно любит делать это в полдень. Вот и сейчас дул жуткий ветер. Не знаю уж, когда начал, вчера было совсем тихо.

Когда я вышла к морю, ветер буквально подхватил меня и понёс по пляжу, песок больно сёк обнажённое тело. Надо же, какая дура! Разделась, купаться собралась! На море страшно было взглянуть, такие ходили волны. И опять добросовестность заставила меня влезть в воду. Первая же волна сбила с ног, я побарахталась у берега, сколько смогла, и поспешила на четвереньках выбраться на материк. Подумать только, столько сил потратила вчера на причёску, теперь же на языке культурных людей явно не хватало слов, чтобы охарактеризовать то, что украшало сейчас мою голову. Нехорошими словами помянув и Болека, причину этого катаклизма, я отползла подальше от воды, дрожа, уселась на пляжную сумку и стала думать, как бы похитрее прочесть Болеково послание, чтобы предполагаемый наблюдатель не понял, чем я занимаюсь.

Небрежно оглядевшись, обнаружила ещё несколько ненормальных, пришедших на пляж в такую погоду. Самым умным было бы засунуть клочок сигаретной обёртки в книжку и сделать вид, что читаю книгу.

Может, оно и самое умное, да книги я с собой не захватила, дура баба! И даже паршивой газеты не было. Понося себя последними словами, принялась рыться в сумке, достала полотенце, села на него, сумку держала на коленях. Ага, вот старый блокнот, сойдёт за неимением ничего лучшего. Сунула клочок «Мальборо» в свою записную книжку, вытащила её из сумки и демонстративно принялась листать. Дойдя до Болековой записки, стала изучать её.

В трудных условиях пришлось вести расследование. Ветер рвал блокнот из рук, яростно сыпал в лицо песок. Повернувшись к ветру спиной – пусть лучше сечёт спину, чем забивает рот, – я с трудом принялась разбирать каракули на обрывке «Мальборо».

«Сег2встр 6 у пор…»

В этот момент сильным порывом ветра вырвало из рук записную книжку. Я успела подхватить её до того, как угнало ветром. По пляжу понесло несчастный обрывок «Мальборо» и какие-то две визитные карточки, сунутые мною в блокнот. Одну я догнала – владелица прачечной в моем Мокотове, на кой черт она мне сейчас? – вторую и Болеково послание уже унесло за границу.

Усевшись прямо на песок, я поспешила записать то, что успела прочесть, и принялась расшифровывать, невзирая на неблагоприятные погодные условия.

Видимо, так: «Сегодня двое встретятся в шесть часов у порта». Да, наверное, так, что иное могли означать эти обрывки в спешке накорябанных слов? Вот только у какого порта? В Морской Крынице их было целых три: один морской, а два на заливе, рыбачий и пассажирский. Так куда же мне явиться к шести часам? Наверняка Болек ещё что-то написал, дал инструкции, да я не успела на них даже взглянуть. Черт бы побрал этот ветер!

С тоской посмотрела я на восток, туда, где не очень далеко проходила русская граница. Надеюсь, вторая визитка тоже не представляла для меня особой ценности. Задумавшись, я утратила бдительность, и подлец ветер немедленно этим воспользовался, выхватив из рук банковский счёт, на обороте которого я расшифровывала Болековы каракули. Как дикий зверь набросилась я на него, схватив вместе с песком и смолой. Вот интересно, я уже давно заметила, что смола, по всей видимости, самая продуктивная субстанция из всех имеющихся на земле. И сейчас вроде бы всего капельку подцепила, но её хватило, чтобы основательно вымазаться не только самой, но в придачу испачкать сумку, шариковую ручку и полотенце. Злость всегда действовала на меня освежающе, вот и сейчас я встряхнулась и сообразила, что лучше бы мне уйти наконец с проклятого пляжа. И вообще, на кой черт я устраивала это представление? Могла ведь сразу сесть в машину, которую оставила недалеко от бункера по ту сторону дюн, и в ней спокойно ознакомиться с инструкциями Болека. А потом уж для конспирации, так и быть, могла выкупаться в море, не понеся при этом никакого материального ущерба. Переутомилась я, видно…

Вернувшись к себе, я вымылась, переоделась в сухое, заварила кофе и наконец опустилась в кресло, чтобы спокойно обо всем подумать. А когда в дверь постучал Зигмусь, я покинула свою обитель через окно. Правильно я думала, окно мне действительно пригодилось…

* * *

К восемнадцати часам я объехала все три порта. Болек обнаружился в пассажирском, и то лишь благодаря тому, что небольшой прогулочный теплоход опоздал на целых четверть часа. Болек явно ожидал его прихода. Въезд на территорию порта машинам запрещён, и все происходящее я наблюдала издали, поэтому могла только видеть, но не слышать. Один из матросов спустился по сходням и передал Болеку тяжеленную сумку. Разглядеть всю сцену я не могла, заслоняли люди, я поняла лишь, что Болек получил обещанную передачу.

Поскольку не удалось прочесть всю записку, я не имела понятия, что же мне теперь следовало делать. Хорошенько запомнить моряка, передававшего сумку? Обратить внимание на кого-то из толпы? Проследить за Болеком? По нашим предположениям, передача должна содержать наркотики, являясь одним из звеньев преступной афёры.

Так я думала до тех пор, пока Болек не перенял посылку. Наркотики – не свинец и не платина, не могли они столько весить. Болек не притворялся, сумка оказалась страшно тяжёлой. Поднять её Болек сумел, но тащил с трудом, сгибаясь чуть ли не вдвое, и то и дело ставил на землю, чтобы сменить руки. Я решила пренебречь окружающими и все внимание посвятить Болеку.

Парень с трудом доволок неподъёмную ношу до своей машины, старенького «фиата». Тяжеленная, огромная сумка в него не поместилась. Из укрытия в некотором отдалении я наблюдала за действиями Болека. Оставив сумку без присмотра, – ничего удивительного, вряд ли на неё покусился бы какой вор, во всяком случае, далеко с ней не сбежал бы – Болек отправился на переговоры с рыбаками, возившимися неподалёку со своими лодками. Сговорился, одолжил у них небольшой прицеп, на котором те обычно возят улов, приладил к «фиату» с помощью одного из рыбаков, видимо хозяина прицепа, погрузил в него контрабанду и осторожно двинулся в сторону морского порта. Я двинулась следом.

А потом у меня закралось подозрение: возможно, тяжеленный багаж состоял из продуктов питания, поскольку Болек, проехав немного, остановил машину, стащил сумку с прицепа и, волоча по земле, скрылся с ней где-то на задах портового бара.

Почти полчаса я провела, любуясь на тамошнего кота, разъевшегося до того, что чуть не лопался от сытости. Самый счастливый из всех котов мира, он грелся на солнышке, будучи не в состоянии пошевелиться, лишь приоткрывая время от времени янтарные глаза, а его роскошная рыжая шерсть блистала в солнечных лучах. Не знаю, что бы я делала без этого кота, отрады для души и зрения, ибо все остальное во мне бушевало от бешенства из-за бесцельно потраченного времени. Кипя от ярости, так ничего и не узнав, вернулась домой.

Вытряхнув песок из одежды, я не смогла вытрясти его из волос, поэтому для успокоения решила вымыть голову. Косметические и парикмахерские процедуры всегда действовали на меня благотворно и не мешали думать, наоборот, весьма способствовали процессу мышления. Под успокаивающее урчание ручного фена я принялась всесторонне обдумывать дело Гавела, пока отодвинув на дальний план афёру с Болеком как излишне нервотрепную.

Итак, у меня появился подозреваемый. Один-единственный, на него ясно и недвусмысленно указывали показания всех опрошенных мною свидетелей. Глупость какая-то! Изо всех сил он старается привлечь к себе внимание: суетится, мечется, отчаянно жестикулирует, без передышки болтает, поднимает шум, а потом убивает Гавела. Полный кретин или человек, уверенный в своей безнаказанности? Возможна и такая версия: после обеда с Гавелом садится на самолёт и улетает, например, в Аргентину, где его ждёт потайное тёплое гнёздышко.

Колодзей мог соврать, мог сам прикончить Гавела, но трудно предположить, что он находится в сговоре со швейцаром, кельнером и барменшей, вряд ли владелица «Пеликана» набирала сотрудников из сплошных преступников, тем более что делала это ещё зимой. Не могла она знать ещё тогда, что в разгар сезона к ней в пансионат приедет Гавел и его придётся убрать.

Нет, слишком примитивно все это выглядит, наверняка в деле имеется второе дно, и я обязана до него докопаться. Только как?

В любом случае следовало разыскать этого единственного подозреваемого, пусть даже он и в самом деле смылся в Аргентину. Значит, следует продолжать розыскную деятельность, возможно, даже поселиться в «Пеликане», порасспрашивать людей, не исключено, кто-нибудь и видел подозреваемого, заметил, как тот садился в какую-нибудь машину, мог и номер запомнить, не все машины краденые, вдруг повезёт? Я сделала ошибку, не порасспросив об этом.

Или вот ещё, отпечатки пальцев! Наверняка подозреваемый их где-то на чем-то оставил, следовательно, надо отыскать. Если, например, впрыснул Гавелу яд или только поцарапал его, мог это сделать с помощью миниатюрного шприца. Зажал в кулаке и… Чушь, даже если это и так, выбросить его в укромном месте, раздавить, в порошок стереть, – никакой детектив в жизни не найдёт, не то что я, разве только какой специально выдрессированный полицейский пёс, и то не всякий. Думай, думай, на чем ещё преступник мог оставить отпечатки? Сидели за столом, посуда, приборы… И то и другое давно вымыли. Стул? На стуле могли сохраниться отпечатки его пальцев, да мне какая от них польза? Даже если и найдём подозрительного типа, не станет отпираться, – да, сидел на этом стуле, все видели, ну и что?

Да нет, нельзя так рассуждать, одёрнула я себя. Известно ведь, для идентификации человека отпечатки его пальцев просто необходимы, а уж там будем решать, для чего они. На каждом из ресторанных столиков стоит вазочка с цветами, пепельница. Эх, надо было спросить Колодзея, хватался ли тот припадочный за вазочку или пепельницу, может, передвигал по столу? Или вот зажимы для салфеток, уж к ним любой прикоснётся, если пользуется салфетками. Их не меняют, стряхнут скатерть, а вазочки, пепельницы, салфеточные кольца поставят опять на место. Правда, на них обязательно окажутся пальчики уборщицы, не страшно, под ними могут сохраниться и другие отпечатки.

Тут звякнуло оконное стекло. Обернувшись, я увидела, что в комнату лезет Болек. Легко перепрыгнул через подоконник и подошёл к столу. Я выключила фен и, оторвавшись от Гавела, переключилась на Болека.

– Я уж решил, если застукают, выдать себя за воришку, – мрачно произнёс Болек. – Вижу – в комнате никого нет, а вы в ванной. Ведь пани могла быть в ванной?

– Результаты налицо, – подтвердила я, указывая на свежевымытую голову. – Ох, если я из-за тебя не спячу, считай, просто чудо. Ну, рассказывай.

Болек повалился на стул. Похоже, его не особенно взволновало моё душевное состояние.

– Я, пожалуй, сяду, – сообщил он, что было явно излишним. – Устал зверски. Вы знаете, есть такие детские машинки, электронные, на полупроводниках, ими управляют на расстоянии?

– Знаю, есть такие игрушки, и не только машинки, а всякие там зайчики, медвежатки, слоники. Зачем они тебе?

– Зайчики мне ни к чему, а вот игрушечную лодочку ещё несколько недель назад мне велели немного переделать, чтобы стала подводной. Ведь вы знаете, я по электронике спец, можно сказать, собаку съел. И увеличить.

– Чтобы поместился один человек?

– Нет, один медведь. Бамбуковый медведь, панда.

– Болек, дорогой, может, чайку выпьешь? – как можно спокойнее спросила я. – Или ещё чего? У меня и пиво есть. Просто стакан водички? Тебе необходимо успокоиться, несёшь Бог весть что и руки дрожат.

Болек открыл бутылку пива, отхлебнул, но не успокоился.

– Да нет, я в своём уме. Игрушечный медвежонок, размером с пятилетнего ребёнка. В моей лодочке поместится. И сдаётся мне, это будет фаршированный медвежонок. Сидит он, значит, в лодочке и плывёт по морским волнам. Теперь уже не так следят за теми, кто приближается к границам территориальных вод, можно плыть совершенно открыто хоть до самой границы, а потом пустить подводную лодочку и управлять ею на расстоянии пяти километров. А там, в пяти километрах, в своих территориальных водах плавает себе шведская яхточка, вылавливает мою лодочку с медведем – и большой привет. Никаких прямых контактов, люди выловили из моря, что там плавало, каждый имеет право, никаких подозрений, а яхточек этих там прорва…

До меня начинало постепенно доходить.

– Погоди, выходит, там, в порту, тебе доставили…

– ..лодочку, правильно.

– Это одноразовое предприятие.

– Медведь одноразовый, а вот что поплывёт в следующий раз – не знаю. Может, и зайчик…

– Господи, смилуйся над нами, – только и могла произнести я.

И сразу в моем воображении узрела вдруг Выдру, нежно прижимающую к груди медвежонка панду. А рядом с ней Северина Вежховицкого, шефа преступной группы.

– Погоди! – не своим голосом заорала я, хотя Болек и не собирался никуда уходить. – Погоди! Это что же, такой урожайный год на медвежат панд?

Болек не понял.

– В магазинах игрушек или в живой природе? – осторожно поинтересовался он.

Теперь не поняла я и не знала, что ответить. Какое мне дело до живой природы? И откуда знать, что делается в игрушечных магазинах? Дошло, наконец.

– Да пошёл ты… Тут, в Крынице, их что, множество сшивается?

– Понятия не имею, раздобывать медведя – не моё дело, мне уже готового дают. А что?

Сверкнувшая было в голове мысль так бы быстро и погасла, не оставив следа, только неясное ощущение – вот-вот поймаю её за хвост. Попробую воспроизвести отдельные этапы ассоциаций: Болек сказал об игрушечном медвежонке, набитом наркотиками, такого же точно медвежонка панду держала в объятиях Выдра, а рядом сидел босс, и в самом деле, очень крупный. Медвежонок, не босс, так что бы это значило? Выдра в одной шайке с Северином?..

– Видела я такого медведя у одной моей знакомой, – не очень понятно информировала я парня.

– Живого? – спросил совсем сбитый с толку Болек.

Ну прямо «толковала рыба с раком, а петрушка с пастернаком, а цыбуля дивовала, что петрушка толковала…» Нет, там танцевали, а не толковали, ну да все равно.

– Окстись, я же говорю о плюшевом.

– И пани видела плюшевого медвежонка панду у какой-то девочки?

– Какой там девочки, в том-то и дело, что у взрослой бабы.

– И что?

– И баба держала его на коленях, что ей очень мешало есть, ну да это на неё похоже. А рядом с ней сидел твой босс. Мелькнула у меня мысль, что вот сейчас все станет понятно, да дудки! Ничего не понятно.

– Где пани их видела?

– В ресторане «Пеликана».

– И этот заср.., паршивый босс рядом?

– Ага, наверное, проживает там, я не успела проверить.

Болек надолго замолчал. Автоматически откупорил вторую бутылку пива и попытался влить её содержимое в один стакан, я еле успела выхватить из-под стола пляжную сумку.

– Мог оказаться тот самый, – наконец заявил он. – Я имею в виду – медведь. Дал бабе подержать, он мужик рисковый. Сначала баба подержит, потом передадут мне.

– А когда его тебе доставят?

– Не знаю. И каким образом – тоже не знаю. Возможно, подбросят прямо мне домой.

– А хотя бы знаешь, что потом с ним делать?

– Знаю. Отнести в порт и засунуть в лодочку.

– А если кто свистнет?

– Не свистнет, они проследят.

– Выходит, ты только знаешь, что внутри большие ценности, сам не увидишь. Понесёшь открыто?

– Нет, велели завернуть во что-нибудь. Туг в мою дверь стукнули и, не дожидаясь разрешения, распахнули. В комнату ворвался Зигмусь. Холера, принесла его нелёгкая, совсем забыла о нем!

– Привет-привет! А я ждал-ждал… Ах, моё почтение, очень-очень рад познакомиться! Много-много слышал о вас, надеюсь, пани Иоанна вам обо мне сказала? Сказала? Деловые-деловые люди всегда-всегда найдут общий язык! Очень-очень рад!

Болеку с трудом удалось высвободить руку из пламенных пожатий Зигмуся. Хорошо, что он и до того сидел с остолбенелым выражением, теперь точно так же взирал на щебечущего Зигмуся.

А тот набросился на меня:

– Как ты можешь-можешь оставлять квартиру незапертой? Каждый-каждый может войти! А у тебя мои-мои материалы!

– Так ведь каждый не знает, что они у меня! – неловко оправдывалась я.

Зигмусь легко отвязался от меня, сейчас ему было гораздо важнее пообщаться с Болеком. И он накинулся на беднягу.

– Вы наверняка слышали-слышали обо мне, интересное предложение! Столько-столько возможностей, условия-условия обсудим. Пан не откажется от своего шанса-шанса! Ну и что скажете, что скажете?

У Болека на лице было написано, что поначалу он ещё пытался понять, что от него требуется, но очень скоро капитулировал и совсем отказался от попыток разобраться в происходящем. Я не успела Болеку ни слова сказать о Зигмусе, а тот явно принял его за богатого Яцека ну и набросился на парня со свойственными ему энергией и бесцеремонностью. Внезапно припомнив, по какому случаю Яцек оказался на курорте, Зигмусь спохватился, придал лицу соболезнующее выражение и вскочил со стула.

– Ох, извините меня, начинать надо было-было-было.., примите и прочее, такое горе-горе, искренне пану соболезную.

– Благодарю, – все с тем же отупелым выражением на лице бессознательно ответствовал Болек и опять вырвал руку у энергичного незнакомца.

Решив, что приличия соблюдены, Зигмусь вернулся к делу.

– Ну так что скажете, что скажете?

– Ничего! – опять же рефлекторно ответил Болек. В глазах Зигмуся метнулся ужас, и он так порывисто бросился к несчастному парню, явно намереваясь опять завладеть его рукой, что Болек поспешил добавить из чувства самосохранения:

– А впрочем…

Похоже, и меня оглушил натиск Зигмуся, потому что я не сразу смогла прийти на помощь Болеку. Впрочем, кузен болтал не переставая, не давая вставить слова. Нет худа без добра, у меня появилось время подумать, и я решила не выводить его из заблуждения. Ведь Зигмусь не из тех, кто заблуждается, наверняка в своей ошибке он тут же обвинил бы меня, а в Болека все равно вцепился бы: кто он, что здесь делает, чего это я с ним в таком тет-а-тёте? А потом долгие годы пилил бы меня за то, что я его ввела в заблуждение и поставила в дурацкое положение перед незнакомым человеком. Наверняка сделала это из вредности, я такая, кому-кому, а уж ему это прекрасно известно. И наверняка не ограничился бы тем, что стал меня грызть, тут же поднял бы шум на всю округу, засыпал телеграммами близких и дальних родственников, а также государственных деятелей. И я в своём безудержном воображении узрела Сейм, погребённый под бумажными кипами его жалоб, ведь наш уважаемый законодательный орган занимается главным образом разбором именно таких идиотских проблем.

Тем временем беседа Зигмуся с Болеком приняла более конкретный характер.

– Так ведь, так ведь? – восторженно токовал Зигмусь. – Для электроники и одних суток хватит? Вот-вот, и я того же мнения, того же мнения. А согласно моему проекту полиграфия сделает громадный-громадный шаг вперёд…

Болек не имел о полиграфии ни малейшего понятия, но теперь это ему уже не мешало. И он со знанием дела заявил:

– Но сначала надо все данные ввести в компьютер.

– Именно-именно, в компьютер! – с энтузиазмом подхватил Зигмусь. – Большой-большой современный компьютер!

– Большой, – согласился Болек. А чего ему упорствовать?

– Все дело в финансах-финансах, а вы располагаете…

Болеку уже море было по колено.

– Располагаю.

– Ну так за дело! У меня материал готов-готов! Стол содрогнулся, когда Зигмусь грохнул на него свой чемоданчик. Тут я решила, что пришла пора вмешаться.

– Ну как ты не понимаешь, неловко сейчас говорить о делах, – вполголоса произнесла я, выдавив из себя столько мягкого укора, сколько получилось. – Человек о похоронах думает, а ты…

Зигмусь опять вернулся на грешную землю и даже немного покраснел. Бедный Болек, услышав мои слова, что явственно отразилось на его лице, окончательно офонарел. Ах, да, правильно, ведь я же ему ни словечка не успела сообщить ни о смерти Гавела, ни о приезде Яцека! Такая сразу заварилась каша, до того ли?

– Вернёмся к этому вопросу через пару дней, – поспешила я закончить, не давая им вставить слова, ещё не то вставят… – Не сейчас. И кроме того, я голодна, хотелось бы пообедать.

– Пообедать? – возмущённо воскликнул Зигмусь, дорвавшись до слова. Похоже, он обрадовался возможности сгладить неловкость, переменив тему. – Какой обед может быть в эту пору?

– Ну все равно, пусть ужин.

– Ужин тоже давно кончился, – упорствовал пунктуальный Зигмусь. Я разозлилась.

– Пусть в пансионатах время ужина прошло, что с того? Я сегодня так толком и не ела. Имеет человек право поесть?

Зигмусь не мог не признать права на еду, но последнее слово должно было остаться за ним.

– Хорошо, тебе надо поесть. – И обратился к Болеку:

– Извините, пожалуйста, а когда похороны?

– В понедельник, – не моргнув глазом ответил Болек.

– Выходит, через три дня?

– Нет, не в этот понедельник, а в следующий, – твёрдо стоял на своём Болек.

– В такую жару?.. – усомнился Зигмусь.

– Меры приняты, – туманно пояснил Болек.

– Понятно, понятно, – согласился Зигмусь. – Здесь?

– Что здесь? – не понял Болек.

– Похороны здесь? – пояснил свой вопрос Зигмусь.

Туг уж Болек не мог справиться самостоятельно и украдкой глянул на меня. Я чуть заметно покачала головой. И Болек решился:

– Нет, в Молдзях.

Теперь ошарашен был Зигмусь. Не знаю, слышал ли он когда-либо о каких-то Молдзях, во всяком случае неуверенно выдавил из себя:

– Ах, в Молдзях. Понятно-понятно… А почему?! И совсем неожиданно для меня Болек ответил с большим достоинством:

– Там наш фамильный склеп!

Зигмусь отпал. Никому не известные Молдзи с фамильным склепом до того ошеломили его, что он без сопротивления распростился с нами, когда мы все вместе покинули мою квартиру, и не вернулся больше к своей гениальной работе. Признаться, и мне Болек основательно заморочил голову своими Молдзями. Хорошо, что, выходя, я машинально взглянула в зеркало, иначе ушла бы в бигудях.

* * *

Вернувшись, я застала Болека у себя в квартире. Он вместе со всеми вышел через дверь, обратно проник через окно. Я ещё не успела войти, как он уже задал вопрос:

– Кто это такой?

Меня не удивил прозвучавший в его голосе ужас, я сама была в ужасе от кузена, да что поделаешь?

Удовлетворив любопытство Болека, я в свою очередь с нетерпением поинтересовалась, что за Молдзи такие. Не иначе, он их выдумал?

– А вот и нет, – ответил Болек. – Есть такая деревушка, под Элком, довольно большая, как-то мне довелось там побывать, а тут он так налетел на меня – назвал первое, что пришло в голову. Впрочем, кладбище там есть. А чьи похороны?

– Твоего безвременно погибшего отца. И я вкратце рассказала Болеку о непонятной и подозрительной смерти Гавела, о Яцеке, сыне Гавела, и о Зигмусе, моем кузене. До Болека дошло.

– Выходит, у пани теперь полные руки работы, – посочувствовал он. – Это что, случайно получилось?

– А ты думаешь, я специально позаботилась, чтобы не загнуться от безделья?

– Да нет, не думаю, надо же, сколько сразу на пани навалилось… А из-за этого кузена я так и не спросил, удалось ли вам рассмотреть тех двоих?

– Каких двоих?

– Ну тех самых, что меня караулят. Они там были. Пришлось рассказать Болеку – записку его я не смогла дочитать до конца, ветер вырвал из рук, как только я начала разбирать его каракули, так что с инструкциями не ознакомилась.

– Выходит, они там были?

– Ещё бы, где я – там и они. И мне очень хотелось их вам показать. И лодочку передали, и потом проследили, когда я её опробовал. Да ведь вы ехали за мной до самого порта, как же их не заметили?

Я сокрушённо пожала плечами, злая как сто тысяч чертей. Надо же, такой неудачный день, сплошные ошибки! Из порта я поторопилась уехать, не рассмотрев опекунов Болека. Наверняка видела их, но не знала, что на них надо обратить внимание.

Свои разочарование и горечь Болек выразил в культурной форме, учитывая присутствие дамы.

– Жёлтая лихорадка и малярия! Такую муть подняли, самому мне ни в жизнь не разобраться, очень я на пани надеялся, – с грустной отрешённостью признался парень. – А о том, что именно мне предстоит плыть по морю и управлять на расстоянии лодочкой с контрабандой для Швеции, я уже успел вам рассказать? Успел?

– Нет, ещё не успел, да я сама догадалась, большого ума тут не требуется. Когда?

– Пока неизвестно, но скоро, завтра, послезавтра, дня через три, какая разница? Об этом мне сообщат в последний момент. И зачем только я выучился управлять парусной лодкой? Мастер по парусному спорту, холера, вот теперь и расхлёбывай…

Впервые услышала я из уст Болека проклятия по адресу морских видов спорта. Море он всегда любил. Плавал как все рыбы, вместе взятые, грёб так, словно только для этого и родился, ходил под парусом, как профессиональный моряк. И врёт, что учился, у него это было в крови, видимо, какой-то прирождённый талант. Отец Болека тоже этим отличался, но куда ему было до сына! О спортивных достижениях Болека знали все, ничего удивительного, что преступники выбрали именно его для своих тёмных делишек.

– А поплывёшь ты один?

– Один.

– Странно. Обычно на такое дело отправляются в компании, естественней выглядит.

– Не исключено, что за мной будут незаметно наблюдать.

Вытащив из сумки-холодильника бутылку холодного пива, я принялась с его помощью обдумывать ситуацию. Болек составил мне компанию, не мешая думать. После продолжительного молчания я стала думать вслух.

– Чувствую, что-то тут не так, да никак не пойму, что именно. Послушай, а как они узнают, что операция закончилась успешно? Что медведя выловил именно тот, кому он предназначался? Что товар попал по назначению? И так далее.

– А вот это не должно меня волновать, – ответил Болек, – они сказали – это уже не моё дело. Правда, велели мне настроить коротковолновик на определённую частоту, как услышу по-английски – «Гляди, какая крупная медуза, вот она, вытащил!» – так и могу возвращаться.

– А если не услышишь?

– Это меня не должно волновать.

– Послушай, расскажи толком, не то я спячу с тобой. Что значит «не должно волновать»? Меня волнует, что именно ты должен делать в этом случае! Болтаться в море до конца дней своих на границе наших территориальных вод? А может, утопиться?!

– Да нет, инструкция не предусматривает такой выход, хотя, возможно, для меня лучше всего именно утопиться. Если не услышу про медузу, ведено два часа подождать, а потом притащить обратно лодочку с медвежонком. Но это чистая теория, сказали, сигнал я обязательно услышу.

– Потому что сами его подадут! – вырвалось у меня со злостью, и тут я поняла, какую мысль безуспешно пыталась ухватить за хвост. Болек не услышал, он мрачно тянул своё:

– Между нами говоря, плевать мне на этого медведя, не стану я дожидаться сигнала, для меня уже второе задание подготовили, заграничный вояж, кажется, через Швецию, я подслушал…

– Получается, с первого задания ты вернёшься благополучно?

– Так вроде бы получается…

– И что ты ещё подслушал? Да говори же толком!

– Немного подслушал, знаю лишь – повезу большую сумку.

– И с этой сумкой тебя прихватят таможенники?

– Нет, об этом не говорилось. Может, и не прихватят…

– Не нравится мне это все, жутко не нравится! – раздражённо заявила я. – Сам посуди – столько возни из-за каких-то дурацких двух передач…

– Может, не из-за двух? Может, шведы вернут мне лодочку, и в ней я опять отправлю к ним зайчика или гигантского гномика? И придётся мне каждый день какую-нибудь зверушку переправлять. Хотя нет, не каждый, через день. День потребуется на подтверждение получателем нашей посылки. Они будут по-английски сообщать о получении посылки, а я по-польски о получении лодочки. Хотя я по-английски тоже могу. Вы считаете, игра не стоит свеч? Лодочка – одноразовый расход, а пригодится много раз. И на следующий год хватит.

Возможно, парень прав, не такая уж глупость эта идея с управляемой лодочкой.

– Знаешь что, – задумчиво произнесла я, – пообщаюсь-ка я завтра с Выдрой, может, что узнаю. Наверняка она в «Пеликане» проживает. А поскольку у тебя намечается небольшой просвет в занятиях, вот о чем попрошу… Я думаю, этот суетливый тип приехал сюда только для того, чтобы прикончить Гавела, и, сделав своё дело, немедленно смылся. Но не исключено, что одну ночь переночевал в Крынице. Неплохо порасспрашивать местных жителей, тех, что сдают комнаты, не останавливался ли у них такой на одну ночь. Одна ночь – явление нетипичное, наверняка хозяева запомнили. Да и сам тип тоже довольно колоритный. Ты парень быстрый, обязательный, попробуй, побегай…

Болек с интересом взглянул на меня:

– Это означает, что пани берётся вести своё персональное расследование?

– Мы берёмся! – с ударением на «мы» произнесла я. – А другого выхода нет. Полиция вынуждена слушаться прокурора и не имеет права пальцем пошевелить по собственной инициативе. А мне жутко хочется знать, как они отреагируют, когда я им суну под нос убийцу и неопровержимые доказательства. Вот интересно, как их затушуют?

– Мне тоже интересно, – решился Болек. – А по сравнению с тем, во что меня впутали, такое расследование – одно удовольствие…

* * *

Вряд ли человек вообще в состоянии понять, что пришлось мне пережить с проклятыми отпечатками пальцев.

Поскольку отпечатки оказались единственным конкретным элементом, всплывшим в ходе моего расследования, я просто обязана была ими заняться, хотя и представляла ожидавшие меня сложности. Нетерпение раздирало мою душу, я понимала, сколь важен каждый час, а значит – оставить отпечатки на потом просто не имела права.

Будучи женщиной обстоятельной, я предварительно поставила опыт на себе. Отправив Болека на дело, я не легла спать, о нет, а принялась ставить свои отпечатки на всем, что попадалось под руку. Работала старательно, добросовестно, наоставляла множество отпечатков, после чего принялась их рассматривать. Отпечатки, холера, не просматривались! Ничего, не страшно, человек не чуждый детективам, я знала, что отпечатки пальцев следует посыпать порошком. Хорошо бы ещё иметь этот порошок…

Начала я с пудры, никакого толку: стул светлый, пудра светлая, ничего не видно. Переключилась на драгоценную арабскую краску для бровей и ресниц, чёрный порошок. Посыпала то место на стуле, где оставила отпечатки пальцев, вместо папиллярных линий какая-то абстракция получилась. Посмотрела через лупу – никакого отпечатка, холера! А все потому, что нет у меня под рукой необходимых причиндалов. Профессионалы пользуются специальным порошком, в аэрозольной упаковке, а не краской для ресниц и клочком ваты. Хотя, может, сошла бы и кисточка.

Проведя бессонную ночь, вся дрожа от нетерпения, с утра пораньше бросилась в магазин, который, я знала, открывался в шесть утра, и приобрела там кисточку для бритья, прозрачную клейкую ленту и множество открыток с гладкой тыльной стороной для сохранения будущих отпечатков. И всю дорогу радовалась: наконец я живу в стране, где любой нужный предмет ширпотреба можно приобрести без проблем, были бы деньги. Подумать только, ещё несколько лет назад мне в подобном случае пришлось бы слетать в Копенгаген, не иначе, а теперь – пожалуйста! И открывают магазин В такую рань, заинтересованы в клиенте, и продают тысячу мелочей. Подобные мысли весьма улучшили настроение, и, невзирая на бессонную ночь, к себе я вернулась напевая.

С энтузиазмом по новой наотпечатывала опять свои пальчики, опять воспользовалась чёрным порошком, но уже наносила его с помощью кисточки, после чего сдула с бумаги излишек порошка, благодаря чему мне удалось покрыть чёрными точками хозяйскую занавеску, скатерть, собственный халат, два помидора, солёные орешки и себя лично. Как же я могла забыть, что приобретённый мною на арабском базаре чёрный порошок на редкость эффективный? Несколько размазанных чёрных абстракций я заклеила скотчем, отодрала его, прилепила на обратную сторону открыток и схватилась за лупу.

Вышло! Богом клянусь, получилось! Могло бы наверняка получиться и лучше, профессионалы явно остались бы недовольны, но я не профессионал, для меня и это было достижением. Возможно, отпечатки пальцев в чёрной размазне я разглядела лишь потому, что именно их высматривала. А профессионал наверняка понадобится для расшифровки отпечатков, подумала я. Ну, за профессионалом дело не станет…

Позже мне доходчиво объяснили, что, расшифровывая полученные моим методом данные, любой профессионал скорее бы спятил, чем получил нечто стоящее. Но это было потом, пока же я радовалась полученным результатам.

Правда, недолги были радости. Как только представила, что в «Пеликане» воспользуюсь своим замечательным арабским порошком, так мне плохо стало. Наверняка там меня не поймут, не понравятся им мои методы, ведь арабская краска прочная, на себе испытала… Ну, допустим, какую-нибудь солонку украду, потом подброшу обратно, то же можно проделать с вазочкой. А как быть со стульями? Парочку украсть надо обязательно, так что же, с грузовиком подъехать? А может, хватит и вазочек? Эксперименты в домашних условиях я, правда, ставила на стульях, но ведь это самое трудное и, если отпечатки получились на дереве, на стекле тем более должны получиться. Вот только хватался ли этот придурок за вазочки?

Как можно осторожнее и аккуратнее ссыпала я остатки арабского порошка в бутылочку, к сожалению засыпав при этом и пол. Количество ценного ингредиента уменьшилось катастрофически, если так и дальше дело пойдёт, мне порошка не хватит, не говоря уже о том, что я останусь без необходимого косметического средства. Ну да ладно, в конце концов, на этот раз к морю я приехала не для того, чтобы сеять опустошение в мужских сердцах, но вот если застопорится расследование…

* * *

От Зигмуся мне удалось сбежать в последнюю минуту, он уже появился в конце улицы, когда я рванула с места машину. В «Пеликан» я подгадала к завтраку.

Пан Колодзей в одиночестве заканчивал завтрак. Глянула я на злополучный столик и чуть не упала: за столиком было всего три стула. Где четвёртый?! Мне стало худо при мысли, что теперь придётся снимать отпечатки со стульев во всем зале. Невольно в душу закралась мысль, что все-таки хлопотное это дело – частное расследование.

Пан Колодзей, не замечая овладевшей мною паники, сразу меня успокоил. Оказалось, с самого начала за их столиком было всего три стула. Четвёртый забрали вон для того семейства с двумя детьми и бабушкой. Размашистый придурок сидел вот на этом, у стенки. Вазочка? Хватался за все, что под руку подвернулось, но вот вазочка… Да наверняка и за неё брался, переставлял все на столе, минуты спокойно не посидел.

Немного придя в себя после только что пережитого волнения из-за стула – если каждый раз буду так нервничать, меня надолго не хватит, – не отводя хищного взгляда от вазочки и зажима для салфеток, я решила пообщаться с Выдрой, пока она ещё сидела за столиком, по своему обыкновению лениво ковыряясь в тарелке. Вещдоками займусь, когда народ разойдётся после завтрака.

– Где пани купила своего прелестного медвежонка? – начала я с места в карьер, причём изображать заинтересованность мне не пришлось, я и в самом деле была заинтересована. – Уже давно ищу такого медвежонка панду для внучки, представьте, нигде нет.

Сказала и тут же подумала: надо же, как я врать выучилась! Всего каких-то две фразы, а лжи в них невпроворот. Во-первых, никакого медвежонка я по магазинам не разыскивала, во-вторых, одна моя внучка давно выросла из медвежат, а вторая обретается в местах, где у неё под носом полным-полно этих самых живых панд, в-третьих, в детском магазине на площади Конституции в Варшаве я видела множество именно таких игрушечных медвежат, о котором расспрашиваю. Если бы небесные громы и молнии имели привычку реагировать правильно, сейчас от «Пеликана» осталось бы одно мокрое место.

Бесхитростная Выдра вежливо ответила на вопрос.

– Не знаю, – сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее сожаление – Это не мой медвежонок, я его не покупала, так что не имею понятия, где они продаются. Купил его один мой знакомый в подарок какому-то ребёнку, а сам пошёл в гости к другим знакомым, меня же попросил пока подержать у себя медвежонка. Он мне так понравился, что я его взяла с собой в столовую. Правда, прелесть?

Так, давайте разберёмся. Купил знакомый для ребёнка, а сам пошёл в гости… Северин Вежховицкий никуда не пошёл, сидел рядом с Выдрой, все время сидел, я собственными глазами видела, хотя и была занята опросом свидетелей. Значит, медвежонок принадлежал не Северину, значит, боссом был не Северин, значит… И ничего все это не значит! Один такой медведь, что ли, во всей Крынице? Он мог оказаться вполне невинным медведем, без криминального наполнителя. Или тот же Северин.., сидел рядом, делал вид, что он ни при чем, а сам был самым что ни на есть боссом… Нет, так просто я не отступлюсь!

– А этот ваш знакомый… – начала я нахальным голосом. Впрочем, я вошла в роль, ведь если мне так хочется приобрести для любимой внучки плюшевый шедевр, я имею право проявить нахальство. – А этого знакомого вы могли бы спросить, где он купил медвежонка? Вы его ещё увидите?

– Разумеется, – охотно согласилась Выдра. – Он наверняка придёт на пляж, обязательно спрошу.

Зал постепенно пустел, официантки принялись убирать со столов. Я внимательно следила за тем, как они это делают. Солонками мне не имело смысла заниматься, они постоянно перемещались с одного стола на другой, а вот вазочки и зажимы для салфеток оставались на своих местах. Распрощавшись с Выдрой, – и так уже последние фразы произносила с непростительной рассеянностью, увлёкшись наблюдением за официантками, – я улучила момент и подбежала к столику Гавела. Выхватив салфетки из зажима, я положила их прямо на столик – а то Колодзей поднимет крик, что на столе нет салфеток, – вазочку же схватила и тоже сунула в сумку. Черт побери, она оказалась с водой! Стараясь не бежать по залу, изо всех сил заставляя себя идти не торопясь, степенно, я в коридоре перехватила сумку так, чтобы из вазочки вода больше не выливалась, и опорожнила сосуд в туалете. Мокрую вазочку, цветочки и зажим для салфеток осторожно завернула в специально для этой цели прихваченную тряпку и направилась на пляж.

Начала с того, что выкупалась, чтобы прохладиться после испытанных эмоций. Освежила тело и разум и предприняла дальнейшие шаги на пути расследования.

Выдра на пляже вела себя совершенно однозначно. То и дело вскакивала с шезлонга, оглядывалась во все стороны, потом отправила мужа на поиски. Я не могла слышать, что она говорила, но все её поведение не могло свидетельствовать только об одном. Муж вернулся с каким-то мужчиной. Выдра принялась его о чем-то расспрашивать, мужчина что-то отвечал, после чего Выдра опять принялась выискивать кого-то среди пляжуюшихся. Ясно, кого – меня. Значит, привели владельца панды.

Естественно, я не показывалась. Теперь все внимание уделила незнакомому мужчине, дождалась, когда он покинул пляж, и незаметно двинулась следом. Мужчина не прятался, не пытался скрыться, шёл себе спокойно, так что следить за ним не представляло трудности, учитывая обилие отдыхающих на улицах городка. Таким образом я довела его до дома. Владелец панды проживал, оказывается, в Доме творчества художников (разумеется, бывшем), в его самом удалённом от моря сегменте, на первом этаже. Это мне удалось определить благодаря тому, что объект выглянул в окно, а потом вышел на балкончик. Думаю, он там действительно проживал, потому что сначала снял рубашку и потому, что больше никого в той комнате мне обнаружить не удалось.

После этого я вернулась в «Пеликан» и смогла пообщаться с девушкой, которой понравился Яцек. И в самом деле Северин Вежховицкий проживал у них. Какая-то эпидемия – оказывается, все проживают в «Пеликане»! Ах да, как же я забыла? Ведь это единственный пансионат, где в своё время построили номера с ваннами. Ну и рядом с морем…

* * *

Обед закончился, поэтому пляж был густо покрыт курортниками. Однако Болек меня разыскал. С индифферентным видом шлёпнулся на песок поблизости, посидел немного, разделся и направился в море, не взглянув на меня.

Не уверена, что я последовала бы за ним в воду, купаться не тянуло, но тут я увидела приближавшегося Зигмуся. Уж этот меня обязательно найдёт! Ни минуты не раздумывая, я схватила матрас и помчалась к воде. Зигмусь что-то кричал мне вслед, но я имела право не услышать его в разноголосом шуме. Прорвавшись сквозь скопление детей на мелководье, я взобралась на матрас и поспешила удалиться от берега.

По правде говоря, море кишело людьми не только у самого берега. Пришлось проплыть не менее ста метров, чтобы оказаться в одиночестве. Здесь я и увидела торчащую из воды голову Болека.

– Только, пожалуйста, не переверни матрас ненароком, а то ведь я плавать не умею, – предупредила я парня на всякий случай и поинтересовалась:

– Есть новости?

– Есть, – ответил Болек, отфыркиваясь. – Медведь у меня.

На пляж я пошла, если честно, надеясь хоть немного отдохнуть от трудов детектива и упорядочить добытые сведения. Это частное расследование у меня уже в печёнках сидело, утомительная штука, а результатов – чуть. Болек, однако, не дал мне времени на обдумывание, и, надо признаться, у него были веские основания. Медведь – это уже серьёзно. Услышав про него, я даже вздрогнула, но вовремя вспомнила, что нахожусь на зыбком плавсредстве, и взяла себя в руки.

– Так говори же толком! А если тебе трудно держаться в воде на одном месте, можешь ухватиться за эту вот штуковину у меня под головой. Только поосторожней.

– В воде мне держаться нетрудно, нет необходимости ни за что хвататься. В бункере меня ждала инструкция: вернуться домой, войти в комнату ровно в тринадцать часов пять минут, ни раньше, ни позже. Зачем такая пунктуальность, я понял, лишь вернувшись. Дверь моя стояла нараспашку, пакет лежал у порога. Вернись я позже – в комнату могли забраться воры, вернись раньше – мог бы слишком много увидеть из того, что мне не положено… А так – даже не знаю, кто мне подбросил медведя. Ну вот, он уже у меня. И не только он.

– А что ещё?

– Много чего ещё, – ответил Болек и нырнул под матрас. Вынырнул по другую сторону, отфыркнулся и опять приблизился к моему лицу. – Ещё у меня есть сумка и очередные инструкции. Завтра я должен отплыть, невзирая на погоду. Даже если установится штиль – не страшно, отчалю с помощью моторчика, а в открытом море уж какой-нибудь ветер поймаю.

Я невольно взглянула в сторону порта. Там как раз рыбаки спускали на воду свою лайбу – наверное, собирались ставить сеть на камбалу. Вот их катер закачался на воде, и теперь я смогла увидеть и парусную лодку Болека. От пузатенького рыбачьего катера она выгодно отличалась стройностью и изяществом, но покрашена была тоже в жёлтый цвет и тоже с серенькой полоской. Что ж, каждый имеет право окрасить свою лайбу в любимый цвет.

– Второго медведя найти не удалось, – информировала я торчащую из моря голову. – У той бабы его не оказалось, думаю, выявила хмыря, которому он принадлежит, но хмыря тоже не было, возможно, это тот самый, который теперь у тебя, а может, совсем другой человек.

– Ничего не понимаю! – разозлился Болек. – Не могла бы пани изложить понятнее? Что за хмырь и почему он у меня?

Пришлось рассказать все по порядку. Болек потребовал дать подробное описание хмыря.

Я поднапряглась и сконцентрировалась, не так просто было описать эту подозрительную личность.

– Знаешь, он такой.., массивный, топорный. Вот ведь, специально разглядывала его, чтобы тебе описать, а описывать-то и нечего, никаких особых примет. Самому Рембрандту было бы трудно написать по памяти его портрет. Возраст.., где-то между сорока и пятьюдесятью…

Болек на мгновение замер, потом нырнул, чтобы прийти в себя, и выскочил из воды, как дельфин.

– О Господи! Как вы сказали?! Повторите, пожалуйста.

Немного встревоженная, я послушно повторила описание незнакомца.

– Так это же он! – воскликнул Болек. – Тот самый! Босс! Я бы точно так же его определил – топорный и массивный! Но ничего не понимаю, ведь вы же говорили, что знаете его с детства!

Теперь взволновалась я, и пришёл мой черёд заниматься гимнастическими упражнениями. Стремительно сев на матрасе, я чуть было не опрокинулась с ним в воду. Постаралась взять себя в руки и осторожненько опять принять лежачее положение, утонуть именно сейчас было бы просто глупо.

– Как ты сказал? Может, я перепутала? Тогда, на бульваре, за мной и в самом деле шёл мой знакомый Северин Вежховицкий, но ведь не один он шёл, народ двигался сплошной стеной! А мне как-то в голову не пришло порасспросить тебя о внешнем виде твоего босса. Массивный, говоришь? Высокий, низенький?

– Приблизительно мой рост, метр семьдесят-восемьдесят. Но намного толще меня.

– Ясно, что не тоще, тогда обращал бы на себя внимание… – фыркнула я, ибо Болек был поджарым, как борзая, и человеку более худому просто опасно было бы появляться на людях. – А нос у него какой-то был?

В нервной обстановке, с большим трудом принялись мы уточнять детали внешности босса. И пришли к однозначному выводу: босс никак не мог быть Северином Вежховицким. Надо же, как я опозорилась!

– С меня достаточно, – раздражённо заявила я. – Не намерена ещё раз ошибаться, и этого массивного осмотрим вместе, чтобы избежать ошибок. Именно он дал Выдре подержать медведя, а Северин тут с боку припёка, просто сидел рядом. Слушай, я в нервах забыла, что ты мне ещё сказал.

– Я сказал пани, что получил дальнейшие инструкции, – ответил Болек, чрезвычайно довольный. Ещё бы, не он совершил ошибку, а я! – Мне вручили сумку с контрабандным товаром, запертую на ключик. С ней я должен отправиться в Копенгаген через Щецин и Варнемюнде. И там этот товар… Нет, вы не поверите! Там я должен эту контрабанду рассовать по разным идиотским местам, в том числе и по мусорным ящикам! Конспирация называется! Ясно – дело нечистое, чтоб мне лопнуть!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru