Юрий Брайдер, Николай Чадович
Стрелы Перуна с разделяющимися боеголовками

В то утро Пряжкин проснулся необычайно рано – дозорный на Троицкой башне едва успел восемь раз пробить в рельс.

Как министру обороны Пряжкину полагалось немало поблажек, в том числе и сон до обеда. Считалось (а когда-то и в самом деле так было), что по ночам он бдит, проверяя посты, разрабатывая новую военную концепцию и обдумывая планы предстоящих боевых кампаний. Разлепив глаза, он некоторое время лежал, глядя в потолок и соображая: что же это такое могло нарушить его сон. Склонный к анализу ум подсказывал, что причина, скорее всего, кроется в событиях предыдущего дня, однако предрасположенная к провалам память совершенно отказывалась эти события восстановить.

То, что он спал не на койке, а на полу, полностью одетый и даже застегнутый на все пуговицы, еще ничего не значило – такое с ним в последнее время случалась нередко.

Решив понапрасну не ломать голову, Пряжкин попытался вновь заснуть, но не смог. Мешал холод.

Пряжкин встал и, подобрав с пола шапку, обследовал печь, холодную, как полярный торос. Топка была забита окурками и пустыми бутылками, а из поддувала торчал обглоданный рыбий скелет. Дров не было и в помине. Даже щепок и завитков коры не осталось. Печь, скорее всего, осталась нетопленной не по причине нерадивости коменданта, а из-за полного отсутствия топлива.

Впрочем, этого давно следовало ожидать. Верная примета: если мороз крепчает, значит, должны кончиться дрова.

Пряжкин смахнул со стола окаменевшие остатки ужина и раскрыл тетрадь, в которой ежедневно делал, заметки для памяти. С трудом удерживая занемевшими пальцами огрызок карандаша, он записал на чистом листе: «Срочно достать дрова!» Привычка разрабатывать любую операцию во всех деталях заставила Пряжкина набросать ниже еще и краткий план операции:

«1. Получить в министерстве распределения.

2. Одолжить в министерстве градостроения.

3. Захватить в провинции Ливония».

Затем его взгляд задержался на записях вчерашнего дня. Их было всего две.

«Представить в министерство распределения заявку на материально-техническое обеспечение.

Провести лекцию в школе. Тему уточнить в министерстве образования».

«Нет худа без добра, – подумал Пряжкин, растирая уши. – Если не выходит спать, займемся текущими делами».

Минут десять он искал заявку, накануне аккуратно переписанную штабным писарем в трех экземплярах, и обнаружил ее почему-то в своем собственном парадном валенке. Дверь долго не поддавалась, но в конце концов он отжал ее.

Бродячие псы уже успели обгадить основание четырехликого идола Святовида, который двухсаженным черным пальцем торчал напротив штаба. Выругавшись сквозь зубы, Пряжкин заглянул в чашу для даров, но не обнаружил там ничего, кроме горсти табака, самолично пожертвованного им дня три назад.

«Надо бить, – подумал Пряжкин о коменданте. – Если слов не понимает, надо бить. Ведь сало и водку для идола регулярно, гад, получает. Под себя все гребет. Ни с кем не делится. Не хватало, чтобы про эти штучки министерство вероисповедания пронюхало».

Дежурных нарт, конечно же, поблизости не оказалось, и Пряжкин пешком двинулся через площадь, стараясь держаться подальше от ледяной тени, отбрасываемой стеной Крома. Караульные возле дверей Усыпальницы, одетые в длинные оленьи тулупы, прекратив пританцовывать на месте и охлопывать себя рукавицами, застыли по стойке смирно. В руках они сжимали карабины – оружие хоть и внушительное на вид, но давно устаревшее. Новейшие бердыши и алебарды, производство которых недавно наладило министерство промышленности, были намного удобнее и эффективнее – однако традиция есть традиция. Государство зиждется на традициях. Поравнявшись с Усыпальницей, Пряжкин машинально отдал честь, хотя лучше, чем кто-либо другой знал, что этот рубленный в лапу просторный сруб пока еще пуст. Однако не за горами был тот светлый день, когда нетленные мощи всех вождей, всех святых мучеников и героев будут собраны здесь. Тогда сосновые бревна оденутся в золото и яшму, площадь покроется гранитом и мрамором, а к Усыпальнице выстроится нескончаемая шеренга паломников со всех концов света.

В том, что такое время обязательно наступит, Пряжкин не сомневался. Вера и надежда являлись такими же государственными традициями, как и древние карабины в руках караульных.

Задача перед Пряжкиным стояла в общем-то прозаическая: утвердить в министерстве распределения заявку на всякие технические мелочи, необходимые для поддержания боевой техники в исправном состоянии. Основные заявки – на вещевое снабжение и продовольствие – хоть и с великим трудом, хоть и после беспощадного усекновения, но все же были уже подписаны, и Пряжкин гордился этим не меньше, чем Ганнибал своей победой над консулом Гаем Фламинием.

Предстоящая схватка (а любой визит в министерство распределения так или иначе превращался в схватку, требовавшую от участников и ума, и смелости, и нахрапа) в силу своей непринципиальности мало волновала его. Ну кому другому нужны здесь микросхемы и транзисторы? Это ведь не свиная тушенка и не галоши.

Над министерской трубой вился фиолетовый дымок, а крыльцо охранял двуглавый идол Маркса-Энгельса. Писаря и делопроизводители лопатами откидывали снег от стен. Порядки здесь были заведены строгие – за сон в рабочее время или за игру в подкидного могли и суточной пайки лишить.

Когда Пряжкин, демонстративно не обметая валенок, ввалился в кабинет министра, тот сделал вид, что видит его первый раз в жизни.

– Что там у вас? – постным голосом осведомился он, как будто бы говорил с мелкой сошкой, а не с полномочным министром, кандидатом в соратники и членом коллегии волхвов.

– Квартальная заявка на материально-техническое снабжение… – бодро доложил Пряжкин и добавил с нажимом, – сподвижник Шишкин.

Скривившись от обиды (на последнем заседании кабинета министров ему было отказано в звании соратника), Шишкин принял бумагу и стал последовательно изучать длиннейший список запчастей. Ни одно из наименований ничего не говорило ни уму, ни сердцу, однако он вида не подавал и даже кое-где исправлял количество подлежащих отпуску экземпляров – в сторону уменьшения, само собой. Наконец среди всевозможных «тринисторов КУ202» и «микросхем К140УД10» его взгляд зацепился за близкое и понятное слово «спирт». Аккуратно зачеркнув в цифре 100 последний ноль, министр строго спросил:

– А вы знаете, как правильно использовать спирт?

– Уж разберусь как-нибудь, – потупившись, сказал Пряжкин, а сам подумал: «Ух, дать бы тебе в морду!»

– Как-нибудь не надо, – веско сказал Шишкин. – На этот счет имеются соответствующие законодательные акты.

Он достал из шкафа потертый скоросшиватель и долго шелестел бумагами, явно испытывая терпение Пряжкина. Наконец, отыскав какую-то порыжевшую от времени брошюрку. Шишкин стал диктовать номера всевозможных приказов, указаний, решений и рекомендаций, имевших хотя бы косвенное отношение к использованию спирта, загадочно поименованного везде как «горюче-смазочный материал специального назначения». Пряжкин вытащил записную книжку и сделал вид, что записывает всю эту белиберду. Спирт он научился использовать еще лет пятнадцать назад, и до сих пор осечек не было (пару раз только шапку терял да однажды вместе с комендантом спалил казарму, правда, пустую).

– Изучите все эти документы, – сказал Шишкин, – и только после этого приступайте к использованию. Если останутся излишки, сдадите обратно на склад.

– Какие излишки, если вы мне только десятую часть нормы даете!

– Учитесь экономить.

– Это вы учитесь. Наше дело – оборона!

– Оборона! – Министр даже подпрыгнул, словно напоровшись задом на канцелярскую кнопку. – Все бы вам только обороняться! Профукали державу! Давно наступать пора!

– Да как же наступать всего с одним ведром спирта? – вполне резонно возразил Пряжкин. – Даже стекла в биноклях протереть не хватит.

Его собеседник ничего не ответил, внезапно углубившись в чтение какого-то циркуляра.

Это надо было понимать как намек на то, что встреча двух министров закончилась.

– Да! – уже стоя на пороге вспомнил Пряжкин. – Тут дело такое… У меня в штабе дрова кончились. Подбросили бы пару саженей в счет третьего квартала.

– Прошу сюда! – Шишкин с заговорщицким видом поманил его пальцем. – Смотри в окно. Видишь, труба дымит? День и ночь дымит.

– Вижу.

– А знаешь, почему она дымит?

– Еще бы!

– Труба эта, дым этот и дрова, из которых дым получается, в твоей власти. Можешь хоть сейчас забирать.

– Ну это ты полегче! – Пряжкин выпрямился и одернул на себе тулуп. – Говори, да не заговаривайся. Придумал тоже…

– Тогда разговор закончен. Лишних дров у меня нет. А в третьем квартале вам для отопления положен сушеный олений мох…

На лекцию Пряжкин немного запоздал. В министерстве образования, расположенном в одной избе со средней школой, пехотным училищем и ныне пустующей академией земледелия (к каким только ухищрениям не прибегали ее выпускники, а картошка и свекла никак не приживалась на здешней почве), никого из служащих чином выше дворника не оказалось, а тот, само собой, о теме лекции представления не имел даже приблизительно.

«Ну что ж, – подумал Пряжкин, ничуть не смутившись. – Не беда. Будем действовать, исходя из обстановки. Не впервой».

Школьников собралось немного – дюжины полторы и все разного возраста. Некоторые еще только учились считать на пальцах, а другие уже регулярно выходили на патрулирование рубежей. К чтению лекций привлекались все министры без исключений, даже самые занятые и косноязычные. Знакомясь со школьниками, они исподволь подбирали себе будущих сотрудников. Кому-то требовались преданные исполнители, кому-то расторопные организаторы, а кому-то просто люди с хорошим почерком. Одному Пряжкину эти недоросли были безразличны. Его подопечные воспитывались совсем в другом месте и с раннего детства перенимали профессии родителей. Да и учили их совсем по-другому – электротехнике, баллистике, пиротехнике, а отнюдь не истории да географии.

– Вначале повторим предыдущий материал, – сказал Пряжкин, памятуя, что лучшая оборона это нападение. – Кто назовет мне выдающихся вождей, чья деятельность способствовала расцвету и укреплению нашего государства.

Белобрысая малышка в первом ряду высоко вскинула руку, и, глядя в ее радостно выпученные голубые глазенки, Пряжкин понял – эта знает!

– Фамилия твоя как? – спросил он.

– Попова! – пискнула девчонка.

– Отвечай, Попова, только не торопись.

– Яфет Допотопный, Кий Древний, Олег Вещий, Святослав Храбрый…

– Подожди, Попова, Попова, – перебил ее Пряжкин. – Ты ближе к нашей истории давай. А не то еще пращура Мафусаила вспомнишь.

– Иван Грозный, Петр Великий, Катька Великая, Владимир Мудрый, Иосиф Суровый, – отрапортовала девчонка.

«Далеко, однако, пойдет, – подумал Пряжкин. – Яфет Допотопный, надо же… Что-то пантеон вождей и героев несколько изменился с тех времен, когда я сам учил историю. Надо будет почитать на досуге что-нибудь свеженькое на эту тему… А девчонке надо все же нос утереть. Попробую зайти с другого конца».

– А кто упустил верный исторический шанс, свернул с предначертанного пути, проявил слабодушие и недальновидность?

– Владимир Святой, Васька Шуйский, Анна Иоанновна, Александр Освободитель, Михаил Меченый.

– Хм, – Пряжкин задумался, но ввязываться в дискуссию с шустрой малявкой не стал. – Ну, а бывали такие случаи, когда у кормила государственной власти стояли явные враги, узурпаторы, изменники и паразиты? Как ты считаешь, Попова?

– Бывали! – с готовностью доложила девчонка. – Рюрик Пришлый, Бориска Годунов, Гришка Отрепьев, Сашка Краснобай, Никита Хулитель, Борис Отступник.

– Садись, – сказал Пряжкин. – Молодец… А на следующий вопрос нам ответит… – Он обвел взглядом ряды и, не желая снова рисковать, выбрал самую глупую физиономию: – Вот ты! Как фамилия?

– Попов, – буркнул губастый балбес, похожий чем-то на молодого, еще не заматеревшего лешего. Скорее всего, он не был родственником белобрысой малышки. Каждый второй в государстве был или Поповым, или Козловым.

– Знаешь ли ты, Попов, кто сейчас правит наших государством?

– Сила Гораздович Попов, мой папа, – сиплым голосом ответил увалень.

– Про то, что он твой папа, говорить не обязательно, – осадил его Пряжкин. – Каково полное наименование его должности?

– …Великий Князь… Верховный Волхв… – Попов-младший задумался, наморщив лоб.

– Дальше?

– …Верховный Волхв… Генсек… Президент… Глава кабинета министров…

– И?

– …И …и Государь…

– Чего Государь? Тайги? Тундры?

– Государь Всея Роси! – обрадовался парень, в глазах которого явственно угадывалась тоска по мамкиным пирогам, санкам и снежным крепостям.

– Всея Роси и всех провинций, – закончил за него Пряжкин. – Слабо. Теперь назови эти провинции и укажи, примерно, где они находятся.

– На север отсюда, там, где Ледяное Море, находится провинция Ливония… На Юге, там, где болота, провинция Туркестан.

– Верно. А на западе?

– А на западе, там, где заходит солнце, провинция Белая и провинция Крайняя.

– Какую еще провинцию ты не назвал?

– Вроде бы Нагорную. Но, кроме волков, там никто не живет. – Попов-младший соображал хоть и медленно, но довольно здраво. На своего батюшку он был похож не больше, чем мул на жеребца, и потому о тайне его происхождения давно судачили в государстве.

– О народах, населяющих провинции, мы поговорим в следующий раз. Достаточно. – Пряжкин прошелся от окна к двери и обратно. – Вижу, что вы в основном усвоили предыдущий материал. А теперь внимательно выслушайте меня. То, что необходимо знать наизусть, я продиктую.

Пряжкин придал лицу подобающее случаю выражение и стал подробно объяснять школьникам, что такое рубежи государства, почему они называются священными и незыблемыми, почему рубеж нельзя пересекать, а тем более допускать его нарушение, почему оленя, идущего к нам с той стороны, нужно беспрепятственно пропускать, а идущего от нас – поворачивать или, в крайнем случае, забивать на месте. Покончив с рубежами сухопутными, он перешел к рубежам морским, особое внимание уделив описанию Великого Ледяного Моря, в изобилии снабжавшего государство деловой древесиной, дровами, железными бочками и прочими полезными ископаемыми.

– Наверное, не ископаемыми, а приплываемыми, – раздался с последней парты ехидный девичий голосок.

– Ископаемыми. Я, кажется, ясно выразился. Надо внимательнее читать учебники, – твердо сказал Пряжкин, а сам подумал. «Что это, провокация? Или просто неуместная шутка?»

– Можно вопрос? – вновь вскинула ладошку настырная Попова. – Однажды папа взял меня на берег Великого Ледяного Моря. Далеко-далеко, среди льдов, двигалось что-то огромное, похожее на дом, сияло огнями и громко гудело. Что это такое было?

– Ты по физике изучала тему миражей? В природе существует множество зрительных иллюзий. То, что ты видела, нечто среднее между миражем и полярным сиянием.

– Но полярное сияние не гудит, – настаивала Попова.

– А вот тут ты не права. Просто твои уши не в состоянии слышать это гудение. А по радио такой треск стоит, что оглохнуть можно, – тут Пряжкин умолк, поняв, что оговорился.

Дети ничего не знали, да и не должны были знать о радио. Точно так же, как о телевизорах, самолетах, теплоходах, канарейках, апельсинах, бантиках, жевательной резинке, танцах. Деде Морозе и Бабе-Яге. Впрочем, и многие взрослые давно успели позабыть обо всем этом. Не стоит забивать головы – в особенности юные – всякой бесполезной трухой.

Однако все прошло гладко. Никто, вроде, не обратил внимания на последнюю фразу Пряжкина. То ли школьники просто пропустили мимо ушей незнакомое слово, то ли приняли его за забавную обмолвку дяденьки-министра.

Пора было закругляться. Толпа служащих министерства пропитания уже проволокла мимо окон школы дымящийся котел с баландой и мешком сухарей.

– Еще вопросы имеются? – неласково спросил Пряжкин.

– Имеются, – послышался с последней парты все тот же девичий голосок.

Пряжкин сердито посмотрел в ту сторону и сразу невольно опустил глаза. Девчонкой эту школьницу можно было назвать лишь с большой натяжкой. В таком возрасте нужно не за партой сидеть, а о женихах думать. Кроме того, выглядела она довольно привлекательно, хотя привлекательность эта была весьма странной и непривычной.

– Слушаю вас, – совсем другим голосом сказал Пряжкин.

– Я, кажется, только что ляпнула какую-то глупость. Насчет ископаемых. Простите меня, пожалуйста. Дело в том, что я здесь недавно. Раньше я жила по ту сторону рубежа, но всегда мечтала посетить вашу страну, – девушка мило улыбнулась.

– Нет нашей и вашей страны, – веско сказал Пряжкин. – Есть одно единое государство, временно разделенное на две части.

– Я это как раз и имела в виду. Значит, в эту часть единого государства я попала всего несколько дней назад. Поэтому у меня к вам есть много вопросов.

– Наверное, будет лучше, если мы поговорим наедине. Задержитесь на пару минут. А все остальные могут быть свободны.

Про эту девчонку в последнее время было много разговоров, но Пряжкин видел ее впервые. Министерство пропаганды носилось с ней как с писаной торбой. Считалось, что это именно та первая ласточка, вслед за которой вскоре валом повалят перебежчики из сопредельной стороны. Благодаря этой версии министерство пропаганды сумело авансом пробить для своих нужд дополнительные лимиты на крупу, сахар, мыло и сгущенку.

Держалась девчонка весьма непринужденно, да и одета была в высшей степени экстравагантно. Про прическу и говорить нечего – в ней не было и двух прядей одинакового цвета.

«Экземплярчик, – подумал Пряжкин. – Что ни говори, а дичает народ за рубежом. Ничего, поживет у нас – обкатается. Или обкатают. Впрочем, я бы и сам не прочь попытать счастья. Девчонка хоть куда – глазастая, гибкая, высокая».

– Меня зовут Наташа, – сказала перебежчица. – Мне у вас ужасно нравится. Я так себе все и представляла. – Она тряхнула головой. Волосы упали ей на лицо, и из-под них лукаво блеснул один глаз. – А вы на самом деле считаете теплоход миражом?

– Я лично так не считаю. – Пряжкин слегка поморщился. – Но вопрос этот обсуждать не стоит. Хочу дать вам один совет на будущее. Есть вещи, о которых упоминать просто нельзя. Не принято. Неприлично. Опасно, наконец. Мы к этому давно привыкли, это у нас, как говорится, давно в крови, а посторонний человек может попасть в неудобное положение. Если уж вы решили поселиться среди нас, принимайте все, как есть. Ведь уйти отсюда нельзя. Назад вас не пустят. А если и отпустят, то вы никуда не дойдете. Я не пугаю вас, а просто предупреждаю.

– Да, мне говорили об этом. Правда, несколько другими словами. Еще раз простите за ошибку.

– Никакой ошибки нет. Со мной вы можете говорить вполне откровенно. Но разговоры эти не должны касаться чужих ушей. А теперь задавайте ваши вопросы.

– Спасибо. Но сначала я должна хорошенько их обдумать. Вопросов столько, что голова идет кругом. Может, мы увидимся завтра где-нибудь в другом месте?

– Хорошо, – Пряжкин почувствовал легкое головокружение. – Где вас поселили?

– Пока в министерстве пропаганды. Дали койку в какой-то крошечной комнатке. Но там ночуют еще три женщины.

– Я найду вас. До свидания.

– До свидания. – Наташа широко улыбнулась и побежала к выходу.

Такую улыбку Пряжкин видел впервые в жизни. «Еще три женщины ночуют там», – вспомнил он ее слова. – «Что она имела в виду? Любопытно… Весьма любопытно…»

Мыслями он был уже целиком в завтрашнем дне. Многое отдал бы сейчас Пряжкин за то, чтобы эти сутки миновали как можно быстрее.

Лирика лирикой, мечты мечтами, но мысль о дровах, – вернее, о полном их отсутствии – подспудно не давала Пряжкину покоя. Поскольку первый вариант их приобретения уже отпал, а путешествие в Ливонию требовало определенных подготовительных мероприятий, оставался единственный выход: идти на поклон в министерство градостроения. Хотя в государстве давно ничего не строилось и даже не проектировалось, старые избы все же ремонтировались, сторожевые башни подновлялись, идолы продолжали выпекаться дюжинами, как блины, – а значит, древесина имелась. Да и на складах за Тухлой речкой сушился лес, предназначенный для закладки трехпалубного фрегата, чертежи которого обнаружились в журнале «Моделист-конструктор» полувековой давности, невесть каким образом попавшем в архив министерства пропаганды. На худой конец Пряжкина устроило бы даже какое-нибудь гнилье – старые заборы, выбракованные венцы срубов, отходы лесопилки. Но загвоздка состояла в том, что градостроители никому даром не давали, а задобрить их министра, а тем более сторожа склада, Пряжкину было нечем. Топоров у них своих хватало, а вместо спирта обильно употреблялась политура.

От этих невеселых размышлений Пряжкина отвлекло появление Пашки – его собственного денщика, адъютанта и порученца, носившего громкий титул коменданта штаба. Был он человеком скользким, вороватым и пьющим, но совершенно незаменимым. Для него не существовало невыполнимых задач, запертых дверей, секретных тем, незнакомых мужчин и недоступных женщин. Никто не помнил его родителей и не знал, откуда появился он сам. И хотя перед ликом бога войны Святовида он был наречен гордым именем Полкан, все продолжали звать его дурацкой кличкой – Пашка.

– Что ты, начальник, стоишь здесь, как будто в штаны наложил? – в детской непосредственностью спросил он. – Чего в штаб не идешь? Я уже баланду разогрел. И к баланде кое-что имеется.

– И на чем разогрел? – подозрительно спросил Пряжкин, но все же задержал занесенную для оплеухи руку.

– На печке, само собой.

– А дрова откуда?

– Достал, – одутловатая от природы, да к тому же еще и вечно опухшая физиономия Пашки хитро скривилась.

– Где? А ну-ка докладывай толком! Может, ты на эти дрова секретные документы сменял.

– Дело нехитрое. – Пашка стрельнул по сторонам узкими глазами и откашлялся в кулак. – У вас на следующий квартал запланирована установка трех идолов. Радегаста, Нияна и Чапая. Ну, думаю, на кой нам хрен три еще, когда и тех, которые имеются, сосчитать невозможно. Вот я с богорезами и договорился. Они мне две сажени чурок отвалили, а я им акт приемки наперед подписал. Еще и штоф на прощание налили. И нам хорошо, и им без хлопот. Так что до тепла нам дров должно хватить.

– Богорезы известные святотатцы. А ты куда лезешь? Вдруг узнает кто?

– Ну, началось, – Пашка ненатурально изобразил обиду. – Другие из этих идолов избы себе выстроили, а тебе трех штук на дрова жалко.

– Мне тебя жалко! Ведь скоро вчистую проворуешься. Куда дары девались, которые Святовиду предназначены?

– Ты что, начальник! – глаза Пашки округлились. – Я здесь причем? Ты его, болвана восьмиглазого, спроси, как он ими распоряжается. Может, сам жрет, может, с кодлой своей делится. Я за него не ответчик.

– Дать бы тебе хорошенько, – с чувством сказал Пряжкин. – Да руки марать не хочется. Сам допрыгаешься.

– Это еще посмотрим, кто из нас первым допрыгается, – обиделся Пашка. – Тебя, между прочим, в министерство бдительности вызывают. Велели спешно явиться. Опять, наверное, кого-то из соратников облаял.

Из соображений секретности весь руководящий состав министерства бдительности состоял из членов одной семьи. Заместителем министра была его теща, начальниками основных отделов – жена, дочка и племянник. Каждый, вновь поступающий на службу сотрудник, должен был так или иначе породниться с министром. Одного особо ценного агента ему даже пришлось усыновить.

Учреждения этого Пряжкин особо не опасался (как-никак он был единственным человеком в державе, знавшим в теории, а главное, на практике, как запускаются и наводятся на цель стратегические ракеты), но ухо привык держать востро. Не приходило и месяца, чтобы министерство бдительности не выявляло каких-нибудь очередных вражеских происков. То на пустой бочке, выловленной в Великом Ледяном Море, оказывалась какая-то, хоть и не вполне понятная, но явно провокационная надпись, то через рубеж проникал зараженный бешенством песец, то в жертвенном роге Перуна оказывались оленьи экскременты.

Министр принял Пряжкина не в кабинете, а где-то на задворках своей конторы, по соседству с персональным утепленным нужником. Возможно, это было связано с особо конфиденциальным характером встречи, а возможно, министр (фамилия которого, кстати, была Зайцев, а имя – Любомысл) просто накануне объелся на тризне по одному своему дальнему родственнику, давно списанному в резерв по причине старческого слабоумия и физической ветхости.

По ходу беседы министр несколько раз скрывался в нужнике, оставляя Пряжкина в одиночестве на морозе. Чувствовалось, что громадная ответственность, возложенная на Зайцева еще в ранней юности, основательно расшатала его здоровье. Да и теперь, по слухам, он не щадил себя. Чего стоил только один план поголовной проверки всех перелетных птиц, по весне массами нарушавших рубежи государства.

– Ты эту девчонку-перебежчицу видел? – без всяких обиняков начал Зайцев.

– Ну, видел, – нехотя признался Пряжкин.

– Беседовал?

– Беседовал.

– И что?

– А ничего.

– Подкатывалась к тебе?

– Это как?

– Ты давай не юли! Сам знаешь, как баба к мужику подкатывается. Ребенком не прикидывайся.

– Никто ко мне не подкатывался. Соплячка она еще.

– Соплячка, – согласился Зайцев. – Вот это меня и настораживает. Сам знаешь, какие козни днем и ночью плетет враг. Сам знаешь, сколько агентов проникает на нашу территорию. А вражескому агенту что надо? Догадываешься? Правильно догадываешься. Ведь ты к той тайне ближе всех стоишь. Помнишь, прошлым летом я двух перебежчиков разоблачил? Прикидывались, что грибы на нашей территории собирали. Так вот, выяснилось, что они за тобой шли. Похитить хотели.

– Да ну? – искренне удивился Пряжкин.

– Вот тебе и ну! Матерые мужики были. Да только меня не проведешь. Я врага насквозь вижу. Две недели только и отпирались.

– И что им за это было?

– Да ничего. Признались и померли. Две недели без воды и пищи не всякий враг выдержит… Вот я и думаю, что те, кто их посылал, после этого случая решили тактику изменить. – Он махнул рукой куда-то на юг. – Поняли, что мужиков мы сразу расколем, и потому девчонку к тебе послали.

– Это что, точные данные или так, предположения?

– Когда у меня точные данные появятся, она и глазом моргнуть не успеет. Ты вот что, – Зайцев понизил голос до шепота, – сближайся с ней, не противься. Рано или поздно она свои планы раскроет. Тогда мы ее и возьмем.

– А если не раскроет?

– Должна раскрыть. Чует мое сердце. Но и ты олухом не ходи, подмигни ей или погладь где-нибудь. Чем раньше она свое вражеское нутро обнаружит, тем лучше. Конечно, приказывать я тебе не могу, ты не по моему ведомству числишься, но ради безопасности державы нужно постараться. Все понял?

– Что ж тут не понять.

– Ну тогда иди себе. Нельзя, чтобы нас вместе кто-нибудь из министерства пропаганды видел. Они за нее, котята слепые, как за палочку-выручалочку держатся. Раскудахтались! Заслуги свои расписывают. Ничего, когда все раскроется, их тоже по головке не погладят. Пособники, чтоб их псы разорвали!

Хотя в структуру министерства обороны кроме пехотных частей и оленьей кавалерии входили также псовые заградотряды и даже гребная флотилия, состоявшая из трех лодок-однодревок, главной заботой и гордостью Пряжкина были ракетные войска стратегического назначения. Именно на них зиждились безопасность и процветание государства. Считалось, что только благодаря постоянно готовым к старту ракетам с ядерными боеголовками рубежи считаются неприкосновенными, а закрома более или менее полными. Супостаты и злопыхатели всего мира просто тряслись от страха при одном упоминании о ракетно-ядерном мече и согласны были платить за свою безопасность любую цену.

Само собой, все самое лучшее, самое питательное, самое теплое и удобное доставалось ракетчикам. Правда, сам Пряжкин от этого имел только моральное преимущество. Можно было промотать всю пехотную амуницию, зажарить и сожрать любого боевого оленя, вылакать в санчасти весь спирт, но любой болт, любой кусок сахара, предназначенный для ракетчиков, был неприкосновенен. Самые могучие и грозные идолы – златоусый Перун, каменный Симаргл, Железный Феликс – охраняли люк пусковой шахты.

Пост министра обороны достался Пряжкину в наследство от отца, и с самого раннего детства он знал то, что никогда не суждено было узнать другим. Он рос, вглядываясь в мерцающую глубину локаторных экранов, перегоревшие радиолампы были его первыми игрушками, а первым чтением – расписание боевых дежурств. Когда Пряжкин стал знать примерно столько же, сколько и отец, а может, даже и больше, потому что тот со временем уже многое начал забывать, в узком кругу влиятельнейших особ государства его посвятили в члены коллегии волхвов, заставили принести в жертву богам кубок крови и прядь волос, произвели в звание «сподвижника» и назначили министром. Буквально через пару дней его отец, отправившись на зимнюю рыбалку, провалился под лед – по крайней мере, так гласила официальная версия. Тело его обнаружить не удалось, и спустя месяц, на чисто условной тризне, никто не плакал.

После этого Пряжкин стал таким же неотчуждаемым достоянием государства, как земля и вода. Случись с ним какая-нибудь беда – это было бы непоправимым ударом по существующему порядку вещей. Поэтому за самочувствием Пряжкина внимательно следило министерство здоровья, за лояльностью – министерство бдительности, за моральным обликом – министерство пропаганды. Все это в конце концов привело к тому, что он сознательно и интенсивно стал разрушать свое здоровье, втайне от всех слушал по единственному в стране радиоприемнику ложь и дезинформацию, заполнявшую эфир, а также постоянно нарушал все и всякие нормы морали.

Весь остаток дня и ночь Пряжкин провел в сладком томлении, а с утра пораньше заставил Пашку скрести избу и готовить праздничный ужин. Еле дождавшись сумерек (а ходить на свидание по свету здесь было не принято), он отправился в министерство пропаганды.

Однако там, в действительно крошечной комнатке, почти сплошь заставленной узкими железными койками, его ожидал сюрприз не менее впечатляющий, чем ушат ледяной воды, внезапно опрокидывающийся на голову. На одной койке с Наташей сидел министр пропаганды Гремислав Овечкин, более известный по кличке Погремушка, и, раскрыв рот до ушей, нес какую-то ахинею (ничего другого, по убеждению Пряжкина, он нести не мог).

Но не это было самым страшным.

Самым страшным была реакция Наташи на эту ахинею – серебристый смех и милая улыбка. В руке она держала кружку, в которой дымилась какая-то черная бурда.

Кофе, по запаху определил Пряжкин. Он терпеть не мог это горькое пойло, но знал, что для многих оно дороже и желанней спирта.

– Ну, зах-х-ходи, – по-хозяйски сказал Погремушка, хотя рожа его выражала совершенно противоположные пожелания.

Наташа сразу умолкла и уставилась в свою кружку.

Погремушка только с виду казался полным придурком. Во всех своих делах, в особенности, если они касались женщин, он был настырен, изобретателен и почти всегда добивался успеха. На этой почве он уже неоднократно схлестывался с Пряжкиным. Ходили слухи, что Погремушка приходится внебрачным сыном самому Силе Гораздовичу Попову, который лет до сорока действительно был неутомимым женолюбом. Косвенным подтверждением этому служила его высокая должность, доступное немногим звание «соратника» и масса всяких поблажек и льгот, которыми пользовалось министерство пропаганды. В другой ситуации Пряжкин, возможно, и отступил бы, да уж больно дорог был нынче приз.

– Тебе нужно что-нибудь? – спросил Овечкин. – Видишь, я занят пока. Завтра к утру заходи. А лучше – к обеду.

– Я не к тебе, – холодно ответил Пряжкин, проходя вперед.

Наступило долгое тягостное молчание. Наташа не шевелилась и вроде даже дышать перестала. Погремушка медленно наливался дурной кровью.

– Я в твои дела лезу? – спросил он голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Я тебе работать мешаю?

– А ты разве работаешь? – делано удивился Пряжкин.

– Работаю!

– Ну и чем же конкретно ты сейчас занят?

– Готовлю текст выступления перед оленеводами Туркестана.

– Покажи.

– А ты кто такой, чтобы я его тебе показывал? Или ты начальник мне? Катись отсюда!

– Только после тебя.

– Ах так! – Погремушка вскочил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.