Патрик О’Лири
Невозможная птица

«Что ж, вот я и вернулся».

Сердечное спасибо всем тем, кто обычно подразумевается в подобных случаях и чьё руководство было столь существенным в этом утомительном путешествии. Моим друзьям в Детройтской Писательской Гильдии: Анка, Энтони, Кэрол, Клэр, Джейн, Джону, Мелани, Оливии, Пегги, Робину и Сьюзен – свои фамилии вы знаете сами. Верным читателям: Кену Этриджу, Кэти Коха, моему агенту Сьюзен Энн Проттер, Мошу Фидеру и особенно моему редактору Дэвиду Дж. Хартвеллу. Моей дорогой первой читательнице, Клэр, которая знает, чего мне это стоило. Семье, которая обходилась без меня: Лохлэн и Колину. Запоздалое спасибо Нэнси Догерти за критическую помощь в работе над «Дверью номер три»[1]. Спасибо Сфен, и Джун, и Глории Фрэнк за подсказки относительно колибри. Спасибо Патрику Свенсону, редактору «Talebones», где вышла часть этой работы, как это случается иногда со всеми нами, под другой личиной. Нику Лоу – за заглавие. Друзьям, не устававшим спрашивать: «Как там птичка?» Джину – за то, что верил в меня, хотя не имел для этого никаких оснований. И читателям, которые построят дом для этой истории. Без вас она бездомна.

Мира вам,

П. О'Лири

Если две [субатомные] частицы однажды вступили во взаимодействие друг с другом, то с этих пор любое воздействие, оказываемое на одну из них, влияет таким же образом и на другую, независимо от того, где она находится, – при полном отсутствии связи между ними.

Дэвид Лунд

Необщеизвестные места

1962 – МЫ ЗДЕСЬ ВМЕСТЕ

Денни и Майк были братьями.

Большой белый дом в окрестностях Сагино, штат Мичиган, в котором они выросли, был окружён полями: кукуруза по ту сторону грунтовой дороги, зеленые поля под паром на западе; а с другой стороны, за домом вдовы Макналти, – сахарная свёкла, ряды за рядами, без конца и края. Это была замечательная прогулка – через огород позади дома, мимо бомбоубежища дядюшки Луи, потом через холодный-холодный ручей (они уже могли перепрыгнуть через него) и вверх по горке, заросшей сорняками, через яблоневый сад, в котором они обычно ловили светлячков, к золотистому полю спелой пшеницы – и там лежать на спине бок о бок, как будто только что упали с неба. Глядя, как белые облака медленно скользят в абсолютной голубизне августовского дня.

– Ты думал когда-нибудь о смерти? – спросил восьмилетний Денни.

Майк, десяти лет, ответил:

– Иногда.

– Я все время думаю. С тех пор, как мы поймали рыбу.

Две недели назад они нашли сосунка[2] на отмели ручья.

Они положили скользкую серебряную рыбёшку в дождевую бочку под водосточной трубой у задней веранды. Он прожил всего несколько дней.

Издали было слышно, как мистер Шлитбеер молотит на своём комбайне. Собирает урожай. Золотистые стебли качались над ними. Там, где они лежали, пшеница была примята, и им было мягко, сухо и уютно.

Майк жевал пшеницу – он сжимал пригоршню зёрен между ладонями, сводя их, как будто собираясь молиться, и тёр, чтобы ободрать шелуху, потом кидал в рот и грыз. На вкус зёрна были похожи на сладкие кукурузные хлопья, и они увеличивались в объёме, когда он их жевал.

Для Денни это было слишком грубо – из них двоих он был более осторожным. Он не совал себе в рот всякую чепуху.

– Горт.

– Баррада, – Майк улыбнулся.

– Никто, – сказал Денни.

– От твоего мира останется…

– Пепел и зола.

И они постарались, как смогли, скопировать тему из популярного черно-белого фильма, недавно виденного по телевизору, – музыку, которая звучала, когда робот собирался кого-нибудь убить. Они лежали, заунывно мыча сквозь нос призрачную электронную мелодию, которая закончилась взрывом хохота.

Майк сказал:

– И все равно солдаты ничего не почувствовали.

– Их же дезинтегрировали! – сказал Денни.

– Ну и что, ведь они не кричали.

– Луч смерти был слишком громкий. Наверняка они кричали.

– Я смотрел на их губы, – упорствовал Майк. – Они не кричали.

– Это не значит, что им было не больно, – проговорил Денни.

– Может, их шокировало, – предположил Майк.

– Они получили шок, – поправил Денни.

– Это одно и то же.

– Нет, не то же. А помнишь, как мы трогали коровью загородку? – спросил Денни.

Это был вызов. Выяснить, под током она или нет. И конечно же Майк принял этот вызов. Майк – более рослый, более сильный, более быстрый, с копной вьющихся белых полос. Шутник. Тот, кого парни всегда в первую очередь звали попинать мячик. Тот, на кого в первую очередь падало подозрение, если в школе что-нибудь случалось. Довольно средний ученик, за исключением рисования: к рисованию у него был талант. Увлечения: девочки. Майк дотронулся до проволоки и почувствовал, как покалывающее онемение скользнуло вверх по руке. И, пытаясь отдёрнуть руку, он коснулся Денни. В результате шок получили оба.

Денни не тронул бы проволоку ни за какие деньги. Он знал, чем это пахнет. Денни – более короткий, более круглый, более спокойный, с коротко стриженными темно-русыми волосами. Его передние зубы слегка выпирали, глаза казались больше из-за толстых стёкол очков. Образцовый ученик. Его успеваемость и поведение оценивались учителями как безупречные. Увлечения: книги. Однако Денни был рад, что Майк разделил с ним шок. В итоге все окружающие получили подробный отчёт о его впечатлениях.

Они простонали, вспоминая, потом засмеялись. Потёрли руки, вспомнив, как те онемели.

– Наверняка у пришельцев все по-другому.

– Это кино, Денни. Там не обязательно все осмысленно.

– У Хайнлайна все осмысленно.

– Черт, опять ты о своих долбаных книгах.

– Не ругайся. Это неприлично.

– Говно. Ссака. Жопа. Член.

– Перестань. Я просто хотел сказать… У него такие рассказы – в них веришь.

Майк промолчал, жуя зёрна. Денни продолжал:

– Вот, к примеру, он пишет: «Дверь расширилась».

– Как это – расширилась?

– Как зрачок. Ну, знаешь, когда радужка сжимается, если слишком много света.

Майк тоже проходил это.

– И что?

– Это не просто выдумки. Это будущее. Это на космическом корабле, и такая круглая дверь обеспечивает лучшую герметичность.

– Герметичность?

– Если случится авария. Например, повреждение корпуса.

– Повреждение корпуса? Это что ещё за херня?

– Майк…

– Майк, – передразнил тот, очень похоже. – Дерьмо. Мудак. Срака. Сиськи.

Денни вздохнул. Нет, его не остановишь.

– Повреждение корпуса – это как протечка. Только течёт не вода, а вакуум.

– Вакуум?

– Да, это… ну, пустота.

– Пустота?

– Ну да, нет воздуха, ничего нет. Космос из него в основном состоит. Из вакуума.

Майк попытался представить себе столько пустоты. У него не получилось. Вселенная должна быть сделана из чего-то. Как это может быть, что она в основном состоит из ничего? Он терпеть не мог, когда его младший брат говорил о таких вещах, которых он не знал.

– Это ерундистика, – сказал он, используя выражение доктора Клиндера.

– Вот и нет. Это наука. По крайней мере, в книгах больше смысла.

– Зато они достают. По мне так кино лучше.

– Книжку можно перечитать.

– А фильм можно пересмотреть.

– Да, но тогда придётся платить ещё четвертак. А в библиотеке книжки бесплатные.

– Ну и пошла она в жопу, твоя библиотека.

– Майк!

– Слушай. Представляешь, как здорово, если бы у нас было своё кино? И мы могли бы смотреть все, что нам нравится, сколько угодно.

Денни подумал.

– И не пришлось бы платить.

– И если бы оно было… маленькое, как телевизор. – Идея захватила Майка. – И можно было бы просто нажимать кнопку и смотреть. И перематывать назад, если чего-нибудь не понял.

– Или вперёд. На скорости. Чтобы не смотреть скучные места.

– Ну да, и застопорить, если надо сходить пописать, – сказал Майк. – И передвигать камеру, чтобы видеть те вещи, которые хочешь. И говорить с актёрами. И смотреть на сиськи.

– И включать звук по-настоящему громко! – сказал Денни.

– Горт!

– Баррада!

– Никто!

– И весь попкорн в мире, – сказал Денни.

Вдали было слышно, как комбайн мистера Шлитбеера закашлял и заглох.

Стебли пшеницы вокруг затихли и перестали качаться, как будто кто-то выпустил из мира весь ветер. Они так и не вернулись к выпрямленному состоянию, оставаясь наклонёнными. Но ветра не было.

Примерно в двухстах ярдах над ними некий круглый объект скользнул в поле их зрения. Он не издавал ни звука. Серебряная точка, окружённая белой дымкой, парила в небесах, как гигантский внимательный глаз.

Бесконечное мгновение они смотрели с высоты птичьего полёта на двух мальчишек, лежащих на золотом поле. Две маленькие тёмные застывшие фигурки, бок о бок. Больше никого. Эта картина останется с ними до конца их жизней. Они никогда не говорили об этом между собой. Но образы, хранящиеся в их головах, были идентичны, как если бы у них были две копии одной фотографии.

Так же незаметно, как появился, объект исчез с их линии обзора.

Ни один из мальчиков не шевельнул и мускулом, они не могли даже взглянуть друг на друга.

– Пойдём посмотрим?

– Ты первый, – через силу ответил Денни.

– Я не могу пошевелиться, – сказал Майк. – Я хочу двинуться, но не могу.

– Я тоже. Майк. Мне страшно.

– Почему мы можем говорить, если мы не можем двигаться?

– Луч смерти, – сказал Денни.

Они лежали там, на этом пшеничном поле, испуганные, но полные любопытства. Они не хотели пропустить свою смерть.

Они так и не услышали, как комбайн завёлся вновь. Но спустя некоторое время стебли вокруг них выпрямились и вновь согнулись под лёгким ветерком.

– Тарелка.

– Или фрисби[3], – сказал Денни.

– Довольно высоко, – заключил Майк, по-прежнему глядя вверх.

Денни сказал:

– А может, нам это просто показалось?

– Хрен тебе показалось.

– Майк…

– Хрен. Стручок. Вагина.

Денни спросил:

– Что такое вагина?

– Это то, что у девчонок вместо стручка.

– Правда?

– Бог мой, ты что, ничего не знаешь? Это место, откуда выходят дети.

– Я думал, им делают операцию. На животе.

– Да нет, они выходят у них между ног. Если они не приёмные, как мы. Что, Вонючка тебе не рассказывал?

Он не должен его так называть, подумал Денни. Он напрашивается на порку.

– Дядюшка Луи сказал тебе?

Майк кивнул.

– Дай джуси-фрутину.

– У меня нет, – Денни воинственно вытаращил глаза. – Слушай, ты ведь не умрёшь, если будешь говорить «пожалуйста» время от времени.

– Зачем? – спросил Майк.

Денни вздохнул.

Они лежали в пшенице и думали. Лучи смерти. Маленькие кинотеатры. Хайнлайн. Члены. Вагины. Расширяющиеся двери. И откуда выходят дети.

Они обнаружили, что могут повернуть голову. Вокруг глаз у обоих были синяки, как будто они дрались в течение часа, выкладываясь каждый как может, пока, предельно истощённые, не повалились рядышком на землю. Н-да, картина.

Денни захихикал.

– Ты похож на енота.

– Кто бы говорил, – отвечал Майк.

В молчании они оба вспоминали, по крайней мере, пытались вспомнить потерянное время – время, которое они провели друг без друга. Денни был в больнице с ангиной. Майк – в Буффало, «навещал родственников». Впервые за всю свою жизнь они были разделены.

– Мне не хватало тебя, – сказал Денни.

Майк немного помолчал.

– Это было не так уж долго.

– Мне казалось, это была вечность.

– Я не хочу об этом говорить.

– Я тоже.

Дыхание ветра колыхало пшеницу.

– Я думал, мы умерли, – сказал Денни.

– Я тоже.

– А может, мы умерли и не знаем?

– Это ерундистика.

Они повернулись и посмотрели друг на друга. «Ш-ш-ш», – говорила пшеница над их головами.

Денни положил руку на сердце брата и почувствовал, как оно бьётся. – Ты жив. Майк сделал то же самое.

– Ты тоже.

Они оставили руки лежать там. Друг у друга на сердце.

– Если я умру, – сказал Денни, – ты умрёшь тоже?

– Конечно.

– Обещаешь?

– Конечно.

– Клянёшься?

– Вот те крест и чтоб я сдох.

– Чтобы твой язык отсох?

Пшеница кивала, качаясь взад-вперёд.

– Конечно, – сказал наконец Майк.

Хотя это было то же слово, которое он произнёс уже дважды, оно прозвучало как-то иначе.

Пауза. Все, казалось, было определено. Потом Денни спросил:

– Ты не бросишь меня?

– Не беспокойся, – заверил его Майк.

Затем, помолчав немного:

– Никто никого не бросает.

И наконец:

– Мы здесь вместе. Все было определено.

Их лица были так близко, что они чувствовали дыхание друг друга.

Майк сел, и вдруг они обнаружили, что могут встать. Они стояли и пытались найти в небе серебряный диск, но его нигде не было видно. Затем они увидели, что лежали на маленьком квадратном кусочке высохшей жёлто-зеленой пшеницы. Все поле вокруг них было убрано.

Они шли домой через пустое поле, по колючему жнивью, соломе и грязи. В воздухе стоял терпкий гниловатый запах осени.

2000 – ВОЛШЕБНОЕ СЛОВО

Нельзя винить Дэниела Глинна за то, что он не знал, что мёртв. Он никогда прежде не бывал мёртв. К тому же о вещах подобного рода он всегда узнавал последним. Насколько ему было известно, он просто читал фэнтези, сидя у огня – профессор, ищущий задания для студентов, чтобы заполнить свои триста часов по фантастической литературе в следующем году; человек, прервавший чтение, чтобы взглянуть в окно. По правде говоря, он глядел в окно уже довольно долго.

Дэниел думал о своём брате Майке, когда услышал, что ребёнок плачет.

– Папа!

Он потерялся в снегопаде, засыпавшем его детройтский дом. Хлопья снега окрашивались жёлтым светом, льющимся с веранды. Он смотрел, как они ложатся на серебристый верх его нового быстроходного «вольво». Дэниел видел собственное отражение в окне гостиной – полноватый лысеющий средних лет человек в голубой пижаме, в ленноновских очках, сидящий на стуле с книжкой в руке. Рот полуоткрыт, и видны слегка выпирающие передние зубы. Затем, глядя сквозь своё отражение, Дэниел уловил видение квантового мира. Его тело было заполнено мятущейся массой снежных хлопьев, субатомных частиц, существовавших по отдельности, но создававших впечатление целого – словно сгусток тёмной материи, который осветили внезапно каким-то неизвестным науке лучом – плотных как туман, лениво перемещающихся по произвольным орбитам. Словно они существуют в собственном времени и не зависят от гравитации.

Перед тем как плач ребёнка встряхнул его, выведя из транса, он размышлял о том, что все сказки начинаются с повседневной жизни. Они кажутся нам чем-то необычным только из-за того, что действие, как правило, помещается в далёкое от нас прошлое. Но в действительности повествование начинается со вполне земной реальности, обыденного мира со вполне определёнными значениями вещей, пока в ход событий не встревают приключения и чудеса.

Подумав о чудесах, он вспомнил кое-что из сказанного его братом Майком в последний из его нечастых визитов – или «вторжений», как Дэниел и его жена (но её не было с ним) привыкли их воспринимать. И действительно, Майк был скорее напряжённым разрушительным явлением, чем человеком. Режиссёр коммерческих роликов, победитель многочисленных конкурсов, отчаянная голова. Он был настолько богат, что мог себе позволить постоянно жить в отелях. И тем не менее он был из тех, кто воровал полотенца и шампуни из номера: «Они включены в счёт!»

Майк требовал внимания. Он истощал. Он вносил возмущение. Так же, как созерцание субатомного мира возмущало ткань реальности, превращая её составляющие из частиц в волны и обратно. Подобно некоему богу, давно умершему, невидимому или безразличному – каким Дэниел привык его считать, – который мог бы изменить вселенную, просто уделив ей вежливое внимание; мог бы, если бы ему было угодно, превратить падающие хлопья снега в мятные леденцы.

Вот это было бы чудом.

С самого детства жизнь Майка и Дэниела была сплошным затянувшимся спором. Что-то такое было между ними, что никак не могло быть разрешено, что надо было постоянно мусолить, пересматривать, снова и снова извлекать на свет божий и потом заново подавлять. Но странное дело: если бы у них спросили, о чем они спорят, – они не смогли бы сказать. Действительный объект их споров никогда не выходил наружу, но всегда имелся в виду, выражался кодом. Они словно кружили вокруг какого-то запрещённого слова, слова столь ужасного, что его нельзя было произнести. Ибо, раз сказав, его уже нельзя было бы взять обратно, и оно висело бы над ними в воздухе, как топор, воткнутый в потолочную балку, который в любой момент может высвободиться, упасть им на головы и причинить вред одному из них или обоим вместе. Вроде бы в какой-то старой сказке было что-то подобное? Столь могущественным, столь тёмным было это несказанное слово, столь запретной была его тайна, что оно создавало вокруг себя вихревое поле, вакуум, который засасывал их, втягивал внутрь себя, притягивая друг к другу, и они кружили по этой замкнутой орбите, не имея возможности вырваться на свободу, но и не желая признаваться в его существовании. И за долгие годы, что их бесконечный спор продолжался и возобновлялся снова и снова, они привыкли к нему как к постоянному спутнику: тому, кто не может быть представлен – тому, кого не было с ними – тому, кто никогда их не покинет.

– Жизнь – это случайность, – самоуверенно заявил Майк в свой последний приход. – Чудеса – это просто та часть реальности, которая до сих пор не объяснена.

– Но ведь это большая её часть, – возразил Дэниел.

Объяснение чуда. Это было бы неплохим заглавием для книги. Надо будет попробовать применить его следующей зимой в курсе «Современной мифологии в научной фантастике». Будучи штатным доцентом, Дэниел наслаждался плодами своего первого годичного отпуска[4].

Детали переговоров были туманны, как при попытке взглянуть сквозь снежную пелену за окном. По-видимому, большая часть их осуществлялась с помощью телефона. Кажется, старик декан уверял его, что он без проблем может взять полный год с шестидесятипроцентной оплатой. Берите столько времени, сколько вам нужно. Вы — неоценимый член нашей команды. Мы можем подождать. И кстати, вы сможете закончить эту большую работу по Фолкнеру, которую вы нам обещаете уже несколько лет. Нет, разумеется, никакого нажима – просто пришло в голову. Возможно, это даже облегчит вам ваш переходный период.

Переходный период. Это милое словечко медсёстры и доктора используют для обозначения последней стадии рождения ребёнка.

Переходный период. Это означало боль.

Детали этого переходного периода тоже были неясны. Что ж, в его теперешнем состоянии это было неудивительно. Его рассудок плыл по течению. Он должен был напоминать себе о простейших вещах. Например, одеться с утра. Целый учебный год. С января до января. Горевать. Залечивать раны. Проводить исследования. Публиковаться после гибели жены. Кажется, заведующий его кафедрой предлагал ему по телефону, чтобы прошлогодняя заявка на грант – которая казалась им блестящей, но не получила финансирования от NEH[5] – послужила темой его отпускной работы; тем самым оправдалась бы затянувшаяся пауза после стандартного периода реабилитации после утраты, на которую в его просвещённом университете постеснялись дать даже шесть недель, как на декретный отпуск: на это полагалось семь дней. Ждёте ребёнка – берите полтора месяца. Потеряли супругу – берите неделю.

Но, удивительное дело, университетские шестерёнки провернулись как по маслу: сначала на кафедре, затем в комиссии по грантам, затем одобрение ректора – и все было закончено. Дэниел официально скорбел. Он мог на двенадцать месяцев окунуться в свою учёбу. Двенадцать месяцев на шестидесяти процентах, с тем чтобы он смог что-нибудь показать, когда отпущенное на скорбь обычное время закончится.

Обычное. Время. Закончится.

Это было – когда? Неделю назад? Он не мог вспомнить. Насколько он помнил, он сидел здесь, читая и глядя на снежную круговерть, бессчётные дни.

И не написал ни слова.

– Папа!

Дэниел был на полпути вверх, когда осознал, что до сих пор держит книгу в руках. Взлетев по лестнице, он обнаружил, что его маленький белокурый сын Шон сидит в кровати. Вылитый портрет дяди Майка. Забавно, как скачут гены. Его худое тельце было горячим, когда Дэниел взял его на руки и шёпотом стал успокаивать.

Минуту спустя:

– Опять кошмар?

Мальчик кивнул головой, прильнув к его груди.

– Теперь все в порядке?

Опять кивок, как будто в его нагрудном кармане лежало тёплое яблоко.

– Наверное, я забыл сказать волшебное слово, – промолвил мальчик печально.

Дэниел вздрогнул, жалея, что прибег в своё время к этой уловке, чтобы успокоить ребёнка. Он посоветовал ему читать молитву перед сном. И молитву после пробуждения. Это был типичный родительский совет: не делай, как я. У него не было веры, чтобы дать своему сыну. «Волшебное слово?» – с надеждой спросил зачарованный восьмилетний ребёнок, глядя в глаза отцу с тем ранящим сердце глубоким доверием, на которое способны только дети, которых любят. И, не желая разрушать эту робкую надежду, Дэниел подтвердил.

Больше никогда, пообещал он, держа вспотевшего ребёнка в своих объятиях. Никогда больше я не буду лгать тебе. И вместе с тем он гадал – а что бы он стал делать, если бы волшебство сработало. Это потребовало бы от него гораздо большей перемены, чем это горькое безмолвное обещание. Это означало бы, что он ещё верит в мир – как там? – порядка, и справедливости, и смысла, в мир, где есть место надежде. Существует ли такое место? Хоть где-нибудь? В принципе? Когда-то он принимал такие вещи как данность. Но эти слова исчезли вместе с Джулией, и он не мог представить себе мир, в котором вещи ещё имеют смысл.

– Это тебе просто приснилось, Шон.

Мальчик скатился с него и лёг на бок.

– Ведь по-настоящему волшебных слов не бывает, правда, пап? Если взаправду?

В книжках, подумал он – но он не мог этого сказать. Он заметил, что его палец по-прежнему отмечает место между страницами, и почувствовал стыд. Он тронул сына за плечо, и увидел, что его маленькая ручка сжата в кулак, как будто он очень крепко держал что-то очень маленькое.

– Взрослые просто говорят так, чтобы успокоить маленьких, – заключил мальчик.

Когда это станет проще? Это – как обязанность, как работа, как каторга. Когда, наконец, он сможет посмотреть на себя в зеркало и сказать «я – отец», без того, чтобы где-то внутри не почувствовать себя обманщиком?

– Правда? – настаивал мальчик.

– Правда, – ответил он. – Волшебных слов нет.

Сын прошептал:

– А колибри не так сказали.

На секунду он подумал, что ослышался. Что-то про маму?[6] «Мама бы так не сказала» – вот, наверное, что сказал мальчик. Но тут же, осознав, что услышал правильно, Дэниел осознал также, что не понял того, что услышал.

– Колибри? – переспросил он.

Но мальчик либо спал, либо обиделся, что отец солгал ему.

Дэниел сидел на краю кровати, глядя на снег.

Он всегда любил эти минуты после кошмаров. Слышать успокоившееся дыхание Шона. Шум случайных машин. В ни часы движение почти прекращалось. Вообще, как он заметил, в последнее время даже днём стало как-то тише, чем раньше. Куда все подевались? Детройт двухтысячного, подумал он. Бегство белых началось с беспорядков шестьдесят седьмого и никогда не прекращалось. Налоги сокращаются. Куда ни посмотришь – пустые, заросшие сорняками участки. Он читал, что в городе сейчас 4000 заброшенных домов. Снесли даже старое здание Гудзона[7] – когда-то городскую достопримечательность Детройта. Люди специально приходили в центр города, чтобы посмотреть на замысловатые рождественские витрины. Движущиеся эльфы, латающие обувь и нарезающие ножницами разноцветные ленты. Вроде поездки в Диснейленд: «Это – Маленький Мир». Последнее, что он помнил – их поездка во Флориду. Но он не хотел думать об этом. Вместо этого он стал вспоминать, как сносили здание. Двадцать этажей темно-бордового кирпича, обрушивающиеся внутрь себя, исчезающие в земле, как гроб, поставленный на попа. Все кончено. И набегающий прилив пыли, поднявшейся султаном и поглотившей окружающие кварталы, стерев все в поле зрения. Все кончено. Подобно снежному туману за окном. Подобно его памяти.

Шон посапывал, и снежные хлопья тихо опускались на землю, и Дэниел думал: чудеса, где-нибудь, Майк, тёмный сгусток материи, колибри, кошмары.

Джулия, подумал он, боясь произнести её имя вслух. Мне необходимо волшебное слово.

2000 – ВОЛШЕБНЫЙ ЧАС

Уже опускаясь в спящую темноту Лос-Анджелеса, Майкл Глинн знал, что что-то не в порядке. Он не знал только, насколько не в порядке. Он думал о том, что его, наверное, можно было бы вставить в какой-нибудь фильм – человек, затерянный в джунглях, скитавшийся целыми днями, вылезает из мрачных дебрей сельвы, щурясь на яркий свет прогалины; израненный, голодающий, он чувствует запах дыма, видит лагерь, цивилизацию, слышит человеческие голоса, плачет, слышит приветствия, он дома. Ему никогда не приходило в голову, что он может быть мёртв. Майк никогда не бывал мёртв прежде.

Как ни рад он был вернуться домой, при виде Лос-Анджелеса у него возникло какое-то дурное предчувствие. Лос-Анджелес выглядел с воздуха как город-призрак. Море сияющих медью огней, обычно заполнявших долину, превратилось в сеточку пересекающихся цепочек жидкого света, погребённых под одеялом тумана. Тумана настолько плотного, что Майк не мог разглядеть посадочную полосу, когда пристёгивался перед посадкой. И после того как он приземлился – зубы стиснуты, потные ладони сжимают подлокотники – он не мог отделаться от ощущения, что нечто странное случилось с ним в бразильских джунглях. Нечто важное. Нечто… Черт, он не мог вспомнить. Это все туман.

Его ошеломила мысль, что память его была подобна Лoc-Анджелесу в эту ночь: пустынна. Она никогда не подводила его прежде. Это было для него предметом своеобразной гордости: он никогда не забывал лиц, номеров телефонов, обид. Чем он станет, если отнять у него память? Ещё одним занудой, наподобие его чинного братца Денни, который забывал все на свете. Даже собственные дни рождения.

Потом была бесконечная поездка в такси, ползущем сквозь белую мглу – он как будто находился внутри облака, как самолёт в финале «Касабланки»[8] – к его отелю в Санта-Монике. Майк зарегистрировался как «Глинн». Бросил багаж на пол номера и, слишком усталый, чтобы раздеваться, рухнул на кровать – его загорелое тело гудело от утомления. Не подцепил ли он чего-нибудь в джунглях? Инфекция? Или укусила какая-нибудь сволочь? Может, съел что-нибудь не то?

Безымянные обнажённые женщины – вот все, о чем он мог думать. Он вытащил свой толстый бумажник и похлопал им по ладони. Нет, он слишком измотан для секса. Даже лучший секс в мире не стоит того, чтобы перенапрягаться.

Что было не так с его памятью? Он никогда ничего не забывал. Кроме имён. Имена были его единственной слабостью. Но сейчас он не мог вспомнить даже перелёта до Лос-Анджелеса. Он что, проспал всю дорогу? Он потёр лоб и попытался сосредоточиться. Сосредоточиться. Последний день съёмок. Что он помнил?

Тот малыш.

Вождь-лилипут, который называл себя «Человек, Который Летает».

Он помнил его.

Это был тихий человечек с непроизносимым именем. Миниатюрный, смешливый вождь в головном уборе из перьев, подобно своим соплеменникам-вайомпи из амазонской сельвы ежедневно разрисовывающий своё тело, как мы утром выбираем гардероб.

Он был нужен им для последнего кадра. Большая часть съёмочной группы уже разъехалась по домам после заключительной пьянки накануне. Но у Майка родилась идея. Кое-что, чего не было в сценарии. Ему нужен был только костяк группы, чтобы наскоро снять последний эпизод. Солнце уже почти село. Новенькая грузовая «мазда» стояла на своей отметке. Все было готово. Все, кроме этой долбаной кинозвезды на его долбаном месте. Кроме вождя.

Всего-то и требовалось от ублюдка – стоять на коробке из-под яблок, выглядеть аборигеном и улыбаться своему отражению в тонированном стекле. Просто, не правда ли? У него это прекрасно получилось пять дней назад, хотя и случайно. Майк поймал ошеломлённое лицо вождя в окне машины и понял, что с хорошим светом из этого выйдет потрясающий снимок. Один последний снимок. Смешно. Им пришлось объяснять лилипуту, что лицо в окне – это он, вождь, Человек, Который Летает – не призрак, не дух, не бог, или каким ещё чёртом он это себе представлял. Он не верил до тех пор, пока режиссёр («зови меня Майк») самолично не встал рядом, дополнив собой композицию. Чтобы он мог видеть рядом с собой своего нового друга, которого он этим утром замотал до полусмерти, когда они вместе работали в грязном пруду. Этого высокого, загорелого, статного вспыльчивого американца средних лет с вьющимися светлыми волосами, морщинками в уголках глаз и улыбкой профессионального убийцы – улыбкой достаточно ослепительной и неотразимой, чтобы снять штаны с государственного служащего. Майк знал, что он по всем меркам обладает «обаянием». Правда, в последнее время он стал сомневаться в своей магии, и часто, поймав в зеркале своё отражение, он думал: «Что не так в этой картинке? Чего не хватает этому человеку? Что не соответствует?»

Вождь переводил взгляд с настоящего режиссёра на режиссёрское отражение в окне грузовика, ощупывал то лицо своего друга, то своё собственное, и наконец повалился на влажную землю, содрогаясь от хохота.

У них нет зеркал, подумал Майк. Возможно, он первый раз в жизни ясно увидел собственное лицо.

В качестве поощрения его взяли покататься над джунглями в поисковом вертолёте. Они летели низко, то и дело ныряя в голубые полосы тумана, колышущиеся над верхушками деревьев, как рождественские флаги. Вот они попали в особенно густое скопление тумана, которое поглотило их, и на несколько мгновений мир перестал существовать – окна были застланы молочной белизной, и маленький вождь, придвинувшись, взял Майка за руку, как ребёнок, не стыдясь своего страха. Они сидели в гудящем вертолёте, трепещущем, как птица; маленькая француженка-переводчица поймала взгляд Майка, и что-то новое промелькнуло между ними. Её лицо, обычно такое холодное и насторожённое, смягчилось и стало спокойным, и он мог поклясться, что её милые карие глаза были на пороге улыбки. Затем она стала переводить какую-то фразу, которую было почти невозможно разобрать из-за шума винтов. «Слишком большой! Грустный! – кричала она. – Слишком большой! Грустный!». – Он не понимал. Возможно, вождь говорил слишком быстро для неё. В течение всего полёта он тараторил без умолку своим писклявым голосом и хрюкал от удовольствия, узнавая и показывая им соседние деревни. Когда они приземлились, он с гордостью окрестил себя «Человеком, Который Летает».

И вот в день его дебюта в шоу-бизнесе его нигде не могут найти.

Колесница героя была водружена на свою отметку, насухо вытерта от росы и поставлена как раз так, чтобы на неё упал свет волшебного часа, одного из двух магических окон дня – час после восхода и час перед закатом – когда свет смягчается и растворяется, превращаясь в тёплое сияние, придающее очарование предметам, заставляющее листовой металл светиться собственным светом..

Все было готово и расставлено по своим местам – все, кроме долбаного вождя.

И вот Майк орёт на главного оператора, который орёт на продюсера, который иронизирует над ассистентом, который вопит на переводчицу (в конце концов, ублюдок находится в её ведении), пока наконец все четверо, ведомые распалённым Майком («Я теряю свет! Я теряю чёртов свет!»), не полезли вверх по склону к деревушке вайомпи.

Деревушка была практически покинута. Ни детей, ни собак, ни огонька.

Куда они все подевались, недоумевал он.

Взобравшись по приставной лестнице к хижине без стен, возвышающейся на восьмифутовых бугристых сваях, они обнаружили, что вождь спит в своём вонючем гамаке.

Они не смогли разбудить его.

Ничто не помогало. Разбудить его. Размудить его. Раздудить его. Была у Майка такая привычка, ещё с детства – прокручивать в мозгу всякую чепуху, чтобы справиться с напряжением. Каким-то образом это его успокаивало.

Они долго препирались с одной из трех его жён – коренастой, круглолицей, полной женщиной с чёрными блестящими глазами и платком вокруг шеи, отливающим всеми цветами радуги, – но её было ничем не пронять. Она стояла на молчаливой страже, счищая шелуху с колотушки, которую сжимала в руке, и обмахивая лицо мужа кожаным лоскутом, который свисал у неё с пояса, заменяя юбку.

Несмотря на все их умасливания, ей никак было не втемяшить, что если вождь пропустит съёмку, то он не получит Коулменовский кондиционер, которого так сильно жаждал. Её не смущало то, что они теряют работу целого вечера – это стучало в его мозгу как свихнувшийся арифмометр: умножающиеся нули, уходящие в бесконечность. Сам Майк Глинн, главный режиссёр, умолял её чуть не на коленях и даже предлагал ей своё старое обручальное кольцо, оставшееся от первой жены (или второй… все равно), если только она разбудит вождя.

Она не соглашалась.

– И давно он в таком состоянии? – спросил Майк.

Переводчица спросила, выслушала ответ и перевела:

– Она говорит: всегда.

– Но мы видели его пять дней назад! – Мы вместе летали на вертолёте, черт возьми.

— Месье Глинн, вы должны понять, у них другой способ счета.

– К чертям собачьим их способ счета! – Майк топнул ногой, и поток пыли обрушился с крытой тростником крыши, осыпав их с ног до головы. – Мой способ счета – семьдесят пять тысяч долларов в день за один долбаный последний снимок!

Переводчица была симпатичная. Огромные карие глаза. Чёрная чёлка. Большая голова, сидящая на тонкой шее, и крошечное тело, как у птицы. Ему говорили, что она носит с собой ноутбук и, когда никто не обращает внимания, пишет по-французски разгромную статью о коррупции в американской киноиндустрии – о самовлюблённых режиссёрах с плохими манерами, которые говорят с вашими грудями и заставляют вас держать свой раздутый бумажник, пока они развлекаются в грязи с туземцами. Какой талант пропадает.

– Они считают только до пяти, месье Глинн. После пяти у них… бесконечность.

– Что за ересь несёт эта женщина? – спросил Майк.

Она не отступала.

– Представьте себе человека, у которого есть все. Они смотрят на звезды, и звезды бесчисленны. И они говорят: бесконечность или изобилие. Они не могут представить себе, что можно желать более пяти жён или пяти детей, или, например, идти более пяти дней до деревни, которую никогда не видели. Зачем им это? У них есть все, что им нужно. Понимаете, месье Глинн? У них нет чисел больше пяти. После пяти они говорят: изобилие.

Изобилие, подумал Майк, пытаясь представить, каково это – иметь достаточно чего-либо. Времени, света, денег, влияния. Он всегда жил в ожидании чего-то следующего. Следующего отеля, следующей любовницы, следующей работы, следующего контракта, следующего снимка, и всегда – следующего прилива вдохновения. Его жизнь была залом ожидания, полным лихорадочного движения; он был как светлячок, свалившийся в банку и мерцающий, мерцающий, мерцающий – высасывая вдохновение из собственной задницы. Ему никогда не было достаточно.

Он взглянул на маленького вождя, свернувшегося в позе эмбриона на темно-зелёных верёвках гамака. Пять. Может быть, это из-за пальцев. Пять пальцев на каждой руке.

– Он держит что-то в кулаке.

Майк наклонился и, с некоторым усилием разогнув маленькие грязные пальцы с покрытыми засохшей грязью ногтями, увидел, что на ладони аборигена лежит колибри.

Толстая жена вождя прошептала что-то воркующим голосом, и Полина – вот как её звали – Полина – перевела:

– Это чудо. Поймать невозможную птицу.

Майк осторожно положил палец на рубиновое горлышко и почувствовал, как бьётся пульс – горло слегка подрагивало, как у мурлычущей кошки. Птица спала. В течение неопределённого времени Майк чувствовал себя маленьким аборигеном, парящим над тёмными джунглями, насквозь промокшим под дождём, глядящим на роящихся внизу разноцветных птиц. Потом он вспомнил учёного, который вёл у них экскурсию в четвёртом классе – доктора Клиндера, человека, у которого был красный попугай и который умел гипнотизировать. Он заставил весь класс считать в унисон от пяти до нуля, в обратном порядке. Он сделал так, что на протяжении часа они верили, что невидимы.

А затем вмешалась его проклятая идеальная память, и он вспомнил, как его приёмная дочь умирала в больничной кровати в окружении любимых игрушек и как его бывшая жена страдала, глядя, как дочь тает у неё на глазах. Эта бесконечная пытка, какой он не пожелал бы никому, тем более женщине, которую когда-то любил, или ребёнку. Её облысевшая голова, утонувшая в подушке. Её близорукие голубые глаза, запавшие и окружённые синяками. Пластмассовый лоток, который он держал перед ней, когда её рвало. Её бесконечные невозможные вопросы. И его неизбежная ложь в ответ. Конечно, тебе уже лучше. Конечно, скоро ты вернёшься домой. Конечно, твоя мама любит тебя. Просто ей нужно работать, только и всего. Теперь моя очередь. Конечно. Конечно. Конечно. Он не мог дать ей ничего, кроме своего присутствия и этой лжи.

Было достаточно трудно уже войти в больницу, чувствуя, как пробуждаются старые страхи. Это было все равно что войти в горящий дом. Этот тошнотворный зеленоватый оттенок флюоресцентных ламп, сердце, стремящееся выпрыгнуть из грудной клетки, эти запахи – лекарства, аммиак, желатин, кровь – запахи, от которых ему хотелось сорваться и с воплем бежать обратно, на улицу, к солнечному свету. Но он должен был держать это все при себе и не показывать никому, а в особенности ей. Он должен был сидеть с ней рядом и выдавать лучший спектакль в своей жизни. Все в порядке, милая. Все хорошо. Мы перекрасили твою спальню в твой любимый цвет. Как только ты поправишься, мы пойдём с тобой в Диснейленд. Ты сегодня выглядишь лучше. И каждую опаляющую секунду его тело кричало: выпусти меня отсюда. Но он оставался. И лгал. И учился любить эту болтливую, надоедливую, страдающую маленькую девочку в её последние недели на земле. И он узнал, что любовь ничего не спасает. Любовь никого не щадит. Это просто ещё одно приятное слово для обозначения боли.

И наконец, не успев остановить себя, Майк произнёс ключевое слово, бывшее его излюбленным кошмаром: Буффало. Оно судорогой прошло по его телу, и он до боли зажмурил глаза, усилием воли изгоняя его из себя. В его ушах стоял звон, похожий на отзвук электрогитары, и бесконечное мгновение он падал, падал с очень большой высоты. Он забыл что-то очень важное. Что-то решающее. Что-то, что он когда-то знал, и хотел знать снова. Что это было? Он думал: Чудеса. Изобилие. Денни. Вертолёты. Колибри. Человек, Который Летает.

Кто-то позади него кашлянул.

Итак, подумал Майк. Итак, мы потеряли снимок. Итак, придётся импровизировать. Ему всегда это удавалось. Он оглядел круглолицую жену вождя с грудями, будто сошедшими со страниц «National Geographic»[9], – первую или третью – и увидел мрачную решимость в её чёрных глазах, в то время как она обмахивала мужа своим передником – получалось что-то вроде невинного стриптизерского семафора: промежность. Нет промежности. Промежность…

– Спроси её, не хочет ли она стать кинозвездой, – сказал Майк через плечо.

Жена вождя засмеялась, подняла свою круглую коричневую ладошку и трижды схлопнула её, словно говоря Майку «пока-пока».

Вот и все, что он помнил. После этого был туман. Ничего, кроме тумана.

Ночной полет до Лос-Анджелеса. Поездка в такси.

Сплошной туман.

ЭТО ЕЩЁ НЕ КОНЕЦ СВЕТА

Дэниел обнаружил: невозможно сделать так, чтобы к тебе не заходили люди. Что бы ты ни делал – они приходят. Стучатся в твою дверь, звонят в звонок. Им что-то нужно от тебя. Твоё внимание, твои деньги, твой интерес: они хотят, чтобы ты присоединился к их миссии, разделил с ними их заботу о китах, или деревьях, или редких видах, или ещё о чем-нибудь, находящемся ты и представления не имел в каком ужасающем состоянии. В одну из своих немногочисленных вылазок во внешний мир он приобрёл в скобяной лавке замечательную табличку с надписью: «ЛЮБЫМ АГЕНТАМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». К нему пришли Свидетели Иеговы. Он думал повесить вместо неё другую табличку, что-нибудь вроде: «Все посетители – в следующую дверь ». Но, поразмыслив, решил, что это будет довольно жестоко по отношению к его соседям, супругам Джонсонам – которые, кроме всего прочего, были престарелы и хромы (супруг – престарелый, супруга – хромая).

Он вспоминал, посмеиваясь, одну вещь, которую ему рассказал его брат Майк. Про табличку, которую Джек Николсон повесил на своей входной двери: «ЕСЛИ ВЫ ПРИШЛИ ДО 10 ЧАСОВ УТРА, ИДИТЕ В СЛЕДУЮЩУЮ ДВЕРЬ». А кто был его сосед? Марлон Брандо.

– Марлон Брандо, – повторил вслух Дэниел таким тоном, как будто уговаривал аудиторию.

– Папа, – предостерегающе сказал Шон. Он не любил, когда отец говорил сам с собой.

Ничто не срабатывало – они приходили. Он был вежлив. Но он не позволял себе быть втянутым в разнообразные религиозные споры, которые ему предлагались. У него не было мнения относительно конца света. Относительно второго пришествия. Эти вопросы были слишком велики для него. Он просто устал, вот и все. Он едва мог заставить себя приготовить завтрак. Да и не так уж он хотел есть. Вдобавок эта постоянная необходимость выбирать. Словно он должен был каждое утро проводить в мозгу какой-то многовариантный тест.

Кукурузные хлопья?

Многозерновые отруби?

Булочки?

Пончики?

Тосты?

Яйца?

Вкрутую?

Всмятку?

В мешочек?

Слишком много выборов он должен был сделать ещё до кофе. И даже кофе был проблемой. Шесть чашек – не слишком ли это много? Четыре – не слишком ли мало? Он ловил себя на том, что зависает над кофеваркой, размышляя – две? шесть? Вся эта методика отмеривания необходимого количества ложек была, должно быть, состряпана каким-нибудь учителем латыни, находившим удовольствие в исключениях из правил склонения существительных. Он знал, что надо класть одну мерную ложку на две чашки. Он знал, что надо считать чашки по две. Но ему необходимо было делать это вслух, чтобы не сбиться.

– Две… Четыре… Шесть…

– Папа, – повторил сын.

Он посмотрел на мерную ложку, потом на резервуар. Налил ли он воды? Как правильно – сначала наливать воду, а потом класть кофе, или наоборот? Его жена всегда сперва наливала воду.

И – ну вот – опять он думает о своей жене. И чувствует себя виноватым за все мелкие требования, которые предъявлял к ней, когда они были вместе.

Хотя почему-то было не так больно, когда он думал о ней таким образом: моя жена. Надо запомнить это.

«Моя жена справилась бы с этим лучше, чем я», – он обнаружил, что говорит это снова и снова всем, кто звонит ему по телефону. Действительно ли они подписались на «Шаманские новости»? Действительно ли они внесли щедрое пожертвование в Фонд Полиции в прошлом году? Человек на том конце провода, разумеется, предполагает, что он сделает это опять, хотя и не предлагает этого прямо.

Затем кто-то звонит в дверь, и вот он смотрит на хорошо одетого чернокожего, протягивающего ему брошюру, на обложке которой печальный Христос стоит на облаке и показывает свои стигматы, словно говоря: «А вы так пробовали? Знаете, что я вам скажу… – в этом нет ничего интересного».

Чернокожий поглядел на мерную ложку, которую Дэниел все ещё держал в руке.

– Простите, сэр. Я не хотел прерывать ваш завтрак, – его слова выходили наружу облачками пара. Было очень холодно.

Какой вежливый человек.

– Это моя вина, – сказал Дэниел. – Я слишком долго спал. Послушайте, вы, наверное, сможете мне помочь. Ведь на одну мерную ложку считается две чашки, правильно?

Человек посмотрел на него. Что-то в нем внезапно показалось Дэниелу очень знакомым.

– Я хочу сказать, это ведь не зависит от того, купил ты просто обжаренный кофе или какую-нибудь из этих экзотических смесей, не так ли?

– Простите? – переспросил человек. Да, очень знакомый. Что-то в этой розовой изнанке его чёрной руки, в ладони.

– Да, конечно, – он кивнул, – они ужасно дорогие, – он кивнул ещё раз. – По крайней мере, я так думаю. Видите ли, моя жена купила эту последнюю банку на пробу. Мы поменяли «Максвелл хаус» на особую перуанскую смесь и, говоря по правде, – он рассмеялся, – мне кажется, я так и не уловил, какие тут требуются пропорции.

– Сэр? – сказал чернокожий с сердечной улыбкой. – Считаете ли вы, что в наши дни жизнь стала лучше, чем десять лет назад? – Его кофейного цвета лоб покрылся глубокими морщинами от неподдельного интереса. Как гофрированная консервная банка. Дэниел поймал себя на том, что ждёт, когда морщины исчезнут.

– Десять лет – это слишком большой срок, чтобы можно было обобщать, – начал он. – Я имею в виду, весь этот счёт на десятилетия… Ну, знаете, девяностые, восьмидесятые, нулевые… Это слишком большое допущение, вам не кажется? Думать, что время делится на периоды так, как мы это себе представляем?

Чернокожий сглотнул.

– Я не отвечаю на ваш вопрос. Знаю. Я… Я… Понимаете, я недавно перенёс утрату, и для меня сейчас сложно выносить абстрактные суждения.

Чернокожий терпеливо кивнул. Его нагрудный карман оттопыривался, в нем лежало что-то размером с кроличью лапку.

Десять лет назад, думал Дэниел. Это получается, скажем, за два года до рождения Шона.

Потом включилась память.

Вспоминать счастье. Это тяжело. Это то, о чем не говорят. Но это возможно. Что ж, ему было что вспомнить.

Я не должен думать о Джулии, подумал он. Не должен…

Но затем он начал думать о ней, прежде, чем смог остановиться. Это было как грех, как тяга к сигарете. Неотвратимое желание. Ты делаешь все, чтобы думать о чем-нибудь другом, но выходит так, что это единственное, о чем ты можешь думать. Как этот британский шпион у Ле Карре – как он вёл себя под пыткой.

Память о счастье была чем-то вроде пытки, которую он не мог прекратить.

Он не собирался думать о ней. Он не собирался вспоминать ощущение её руки у себя на поясе, их интимные взгляды, незаметные для мира, солнечный свет, играющий рыжиной её тонких волос, её крупный нос, светлый пушок на её высоких скулах – её лицо в его ладонях, её маленькое лицо в его ладонях…

Их занятия любовью были в особенности тем, что он просто не должен был вспоминать.

Они были так счастливы, что он заранее чувствовал неприязнь к их ребёнку, ещё до того, как он родился. Это было его первой реакцией, когда она сказала ему, что носит в себе дитя – он почувствовал слабость. «Милый… Мы беременны. Прости». Он подумал: ну вот и все. Приехали. Наше время кончилось.

И, разумеется, он был не прав. Их ребёнок, как и все остальное, означал новые радости, новые страдания и страхи, и то и другое – яркое и неожиданное. Их сын был счастливой случайностью. Ошибкой в их расчётах. Какой-то погрешностью овуляционной методики контроля рождаемости. Сегодня он уже не мог вспомнить, почему они избрали эту методику. Возможно, потому что она была естественной? У Джулии был пунктик относительно всего естественного. Траволечение. Витамины, от которых мочишься зелёным. «Да ради бога, возьми да прими „Никвил“, – говорил он. Но она противилась так, как будто он предлагал ей понюхать кокаина: „Ты что, это же сплошной алкоголь!“

Ну и вот. Они получили, что хотели. Они были естественны. Они были беременны.

Ирония была в том, что это он хотел завести семью. Он доставал этим Джулию долгие годы.

Он любил Шона с того дня, когда тот выбрался из неё и посмотрел ему в глаза, как будто желая сказать: «Ты? И ты тоже здесь, снаружи?» И то же изумлённое выражение лица было у него на объявлении о рождении ребёнка, которое они разослали по знакомым: ЭТО МАЛЬЧИК!!! ШОН СЕБАСТЬЯН ГЛИНН. Среднее имя было изобретением Джулии.

Воспоминания, как он узнал, были опасной вещью. Каждое воспоминание обжигало его. Каждое – тлеющий уголь страдания, к которому он мог обратиться в любой момент, вытащить его из мешка своей памяти и держать на своей ладони столько, сколько ему угодно. Разумеется, кроме последних дней. Из последних дней он мог вспомнить только их поездку во Флориду. Все, что произошло после этого, было сплошным расплывчатым пятном.

Это было что-то вроде изгнания – его горе. Место, куда он был помещён, как на необитаемый остров, в сопровождении лишь самого себя. Он не мог себе представить, что уйдёт отсюда. Когда-нибудь он должен будет покинуть этот остров, он знал это. Но куда он пойдёт?

Дэниел опять куда-то уплывал. Человек задал ему вопрос. Вежливого чернокожего не интересовало его несчастье.

– Ещё раз, о чем вы спрашивали? Что-то про десятилетия?

Чернокожий рассматривал лоб Дэниела. Может быть, он тоже был покрыт морщинами?

– Как вы… Как вы думаете, жизнь сейчас стала легче или тяжелее? Чем она была десять лет назад?

Дэниел кивнул, исследуя глубину вопроса.

– Видите ли… Должен признаться, она стала гораздо тяжелее. Гораздо тяжелее. Да, я должен признаться, что это так. Видите ли, я потерял жену, и ещё все эти проблемы с кофе…

Человек посмотрел на него.

– Понимаете, это был несчастный случай.

– Простите, мне очень жаль.

– Ничего особенного. Если я и ошибусь на одну-две ложки, это ещё не конец света.

Человек выглядел так, как будто понял какой-то намёк, но колебался, не зная, как на него ответить.

– Я не хотел вас обидеть, – запоздало прибавил Дэниел.

– Сэр. Благодарю вас за то, что уделили мне время. Я приду в другой день. Могу ли я оставить вам кое-что из нашей литературы? – Чернокожий вытащил тощий свёрток брошюр, похожих на купоны, которые выдавали в магазине при покупке – Дэниел сразу засовывал их в микроволновку, будучи не в силах разбираться в них, производить сравнительную оценку пятидесятипроцентной скидки на чистку ковров и бесплатного рулона фотоплёнки за каждые три проявленных. Математические вычисления пугали его.

– Благодарю вас, я непременно положу их к своим книгам. Правда, не могу обещать, что… – Он взял свёрнутые трубкой брошюры из рук человека, и тут вспомнил, как та же рука передавала ему серую алюминиевую палочку. – Вас ведь зовут Джордж, не так ли?

Его вопрос остановил чернокожего, когда тот уже поворачивался, чтобы уйти.

– Да.

– Джордж Адамс?

– Да. Не припоминаю…

У него неожиданно закружилась голова.

– Bay! Мы же вместе учились в средней школе! Бежали 880-метровую эстафету на Успение.

Коренастый коричневый человек опять проделал этот фокус со своим лбом.

– Дэниел, – восклицал он, стуча себя в грудь мерной ложкой и осыпая одежду потоками перуанской смеси. – Денни Глинн. «Бельчонок». Вспоминаешь? Я бежал третьим, сразу за тобой. – Хотя ему никогда не хватало скорости на старте и финише, Дэниел гордился своей способностью держать темп и удерживать первенство. И не ронять палочку при передаче.

Чернокожий широко улыбнулся и протянул руку. Дэниел взял её и с чувством пожал.

– Bay, – сказал он.

– Я не помню, – сказал человек, отвечая на рукопожатие.

– Ничего. Вообще-то это были не лучшие дни в моей жизни, – успокаивающе сказал Дэниел.

– Я принимал много наркотиков с тех пор, – неохотно признался человек.

– Я тоже. Я тоже, – Дэниел покачал головой, думая: ну и зачем я это сказал? Наркотики – это было по части его брата Майка. Он опять, как бывало часто, не мог противостоять импульсу разделить чужую боль.

– Ну что же… – сказал человек, глядя на свою руку, зажатую в руке Дэниела.

– Да, – сказал Дэниел, отпуская её.

– Я должен… Я очень благодарен… Возможно, мы как-нибудь…

– В любое время, Джордж. В любое время.

Он смотрел, как чернокожий неторопливо идёт по нерасчищенной дорожке между голубыми сугробами. Ночной буран закончился, и на всех машинах были седые снежные гребни, делавшие их похожими на престарелых панков.

– Час сорок две-пять! – крикнул Дэниел, и чернокожий, вздрогнув, обернулся. – Наше время! – лучась, пояснил он, гордый своей проснувшейся памятью. – Рекорд штата!

Человек улыбнулся, кивнул и быстро пошёл к воротам.

Ничто не срабатывало. Он был вежлив; они приходили. Он притворялся глухим – и одна женщина начала изъясняться языком жестов. Некоторые из этих жестов всегда смутно казались ему непристойными. Они напоминали ему, как Бетт Мидлер семафорила, как постовой, продираясь сквозь эту трогательную песенку Джулии Голд – «Издалека»[10].

– Бог шпионит за нами, – сказал он, закрывая дверь. Но это ведь не может быть так, верно?

– Папа! Опять ты говоришь сам с собой, – напомнил ему мальчик.

По-видимому, это заставляло Шона немного беспокоиться – эта новая привычка Дэниела обращаться к пустой комнате с обрывками фраз. Что ж, а с кем ему было разговаривать? Он не хотел собеседников, он хотел быть один.

Не для этого ли он вывесил табличку? Не для этого ли он поменял свой номер?

Он вернулся на кухню к Шону, который посыпал какао-порошком кукурузные хлопья, и взгромоздился на стол перед кофеваркой с таким видом, словно это был сейф, который он собирался взломать.

Две ложки? Четыре? На чем он остановился?

Неважно. Жизнь – это случайность.

– Можно начинать сначала, – пробормотал Дэниел.

– Папа, – предупреждающе сказал сын с полным ртом «Cheerios»[11] – губы перемазаны в шоколаде, все внимание приковано ко дну коробки.

– Шон, – спросил Дэниел, – во имя всего святого, что это у тебя в руке?

МЫ ЕГО ДОБИЛИ

Майк стоял, перегнувшись через перила балкона, глядя на ночной ландшафт Лос-Анджелеса, плывущий в белом океане, когда заметил медведя, идущего вдоль по бульвару Санта-Моника. Сначала он услышал странное клацанье когтей по тротуару. Потом увидел его – большой чёрный зверь неторопливой походкой заворачивал за угол, исчезая в тумане. Когда Майк наклонился, чтобы лучше рассмотреть его, тот уже исчез. Что бы это могло быть? Беглец из зоопарка? Но ведь сейчас зима! Разве медведи зимой не впадают в спячку? Это было невозможно. Но образ покачивающейся чёрной задницы плотно засел в его памяти, и он не мог себе представить, кого бы мог принять за медведя.

Холодная мгла окутывала его лицо. Где были все ночные гуляки? Может быть, пока он был на Амазонке, произошло восстание и ввели комендантский час? Он никогда не видел, чтобы город был таким тихим. И куда, черт подери, подевались все машины? Не было слышно привычного шума уличного движения – кто-то включил систему «Долби» на дорогах. Он не слышал даже прибоя в паре сотен ярдов отсюда. Туман заглушил все, как будто в ушах были хлопковые шарики. Ни огней, ни звуков. Ничего.

Стоя на высоте десяти этажей, он внезапно был захвачен приступом головокружения, как будто земля быстро поднималась к его лицу.

Он моргнул, и головокружение прошло.

Майк, пошатываясь, вошёл обратно в комнату и, по давно сложившейся привычке, включил свой ноутбук фирмы «Эппл», стоявший на столике в изножье кровати, собираясь выйти в сеть и поболтать. Но потом понял, что у него недостаточно энергии или терпения для всего этого занудства. Не сегодня. Он вспомнил, как его братец Денни всегда презирал чаты и не мог понять его пристрастия к ним. Он спросил бы: «Что такого в комнате, полной незнакомцев за клавиатурами, что заставляет их стремиться переплюнуть друг друга в словесных вывертах? То, что она объявляет мораторий на манеры? Паузы? Опечатки? Анонимность?» Майк тихо засмеялся. Он не мог объяснить брату, что чувствовал себя в чатах дома – больше, чем где бы то ни было. Вовлечённым. Защищённым. К тому же в этом виртуальном окружении был своеобразный комфорт: ты мог быть кем угодно. И мог выйти в любую минуту.

Телефон на столике зазвонил.

– Глинн.

– Вы хотите, чтобы вас разбудили, сэр?

– Отвали, – ответил он и повесил трубку. Он ненавидел, когда прислуга начинала обращаться с ним как с членом семьи, предвосхищая его желания. Время менять жильё, подумал он.

Майк лежал на кровати, глядя в потолок, слишком усталый даже для того, чтобы снять «адидасы». Он созерцал вентилятор. Белые лопасти медленно вращались у него над головой. В отличие от лопастей вертолёта, их было видно, и от них начинала кружиться голова. Он закрыл глаза и почувствовал, как что-то давит на него сверху, как штанга, лежащая на грудной клетке. Во рту был металлический привкус, словно он жевал алюминиевую фольгу.

Иисусе, что это? Сердечный приступ?

Он открыл глаза, сел и сделал несколько глубоких вдохов. И стал думать о странном вертолёте, который испортил им кадр. Это было за день до происшествия с вождём и птицей. Их последний официальный снимок. Последняя съёмка перед отвальной. Все торопятся обогнать фронт облаков, быстро надвигающийся из-за горизонта. И вот какой-то дерьмовый бразильский молодчик из правительства выбрал именно этот момент, чтобы полетать над их съёмочной площадкой и посмотреть на Голливуд в действии. Его чёрный вертолёт навис над прогалиной в джунглях, заслоняя половину кадра. Звукооператор матерится: «Они думают, что они пуп земли, мать их!» Оператор пожимает плечами и стряхивает мух с рабочего микрофона. Джим, подхалимничающий помощник режиссёра, отчаянно отгоняет руками гигантское насекомое, ругаясь в мегафон: «Отвали, амиго! Мы тут работаем!» Похмельная команда стоит в своих футболках и шортах цвета хаки, скребя задницы и позевывая: ещё одна долбаная задержка. Племя молча взирает на вертолёт как на призрак Фатимы или что-то в этом роде. Майк требует у ассистента пистолет. Тот отдаёт его с неохотой. Майк бежит к центру прогалины, направляя ствол на невидимого за плексигласом пилота. Целится. Чёрный вертолёт колеблется, затем заворачивает назад и скользит прочь, почти касаясь древесных крон.

Команда аплодирует. Майк раскланивается и возвращает пистолет рукояткой вперёд. На самом деле он не сделал ни одного выстрела за всю жизнь.

– Проебали снимок, а? – сказал Майк. Джим, помощник режиссёра:

– Но вы им показали, босс!

– Заткнись.

– Извините.

Он шагал обратно к камере, размышляя: замедленная съёмка. Удвоить количество кадров. Это даёт таинственность и значительность. Шестьдесят кадров, думал он. Это удвоенная жизнь. Вдвое больше информации. Интересно – жизнь длится дольше, если удваивать удовольствие. Она течёт все медленнее и медленнее, как в зеноновском парадоксе. И наконец, ты можешь жить вечно. Но, как это ни странно, для того, чтобы настолько замедлиться, нужно удвоить частоту съёмки. Необходимо двигаться невероятно быстро. Майк опять надел наушники, проскользнул позади главного оператора и хлопнул его по плечу.

– Давай прикончим этих цыплят, Хуан. Я хочу домой. Шестьдесят.

– Есть шестьдесят, – сказал Хуан.

– Обратный отсчёт, – сказал помощник режиссёра.

Полина давала наставления актёрам, изъясняясь с помощью мелодичной тарабарщины. Племя разошлось по своим местам.

– Мы его потеряли! – сказал кто-то.

Майк проверил композицию в видеомониторе и заорал на переводчицу:

– Верни этого долбаного ублюдка на его отметку!

Хмурясь, Полина отвела маленького туземного мальчика на его место возле грузовика и очистила кадр.

– Давай, народ! – заорал помощник режиссёра. – Работаем, работаем! Гроза приближается! Последний снимок. Тишина! Звук?

– Чисто, – сказал звукооператор, немного более поспешно, чем обычно.

Помощник главного оператора щёлкнул сигнальной хлопушкой. В наушниках это звучало почти как электрический шок – короткий щелчок, прорывающий тишину джунглей.

– Скорость, – сказал звукооператор.

– И-и-и… съёмка! – сказал Майк.

И туземцы играли, джунгли потели, а свет наполнял линзы и активизировал химикалии на плёнке, проходящей сквозь кассету с таким звуком, будто там гудел целый рой насекомых, и приобретающей все цвета радужного спектра.

– Стоп! – закричал Майк, когда почувствовал себя удовлетворённым. – Проверь окно.

Главный оператор кивает. Помощник режиссёра говорит:

– Мы его добили.

Команда аплодирует.

Закончили. Закончили, к чертям собачьим. И в этот момент в дверь его номера постучали. Майк открыл и увидел три высоких чёрных силуэта, стоящих в холле. От них пахло сигаретами.

– Мистер Глинн? – спросил один их них. Было слишком темно, чтобы разглядеть, кто из них говорит.

– Да. Что вам надо?

Двое быстро набросились на него, скрутили ему руки за спиной и шваркнули лицом об стену.

– Какого черта? – сказал Майк.

Третий человек быстро обхватил его кисти жёлтой петлёй и крепко затянул. Такие наручники применяют при массовых арестах – они скрепляются посередине чем-то вроде защёлки.

– Кто вы такие, черт побери?

– Утихни, – сказал высокий худощавый человек, вталкивая его обратно в комнату и обыскивая, в то время как двое других держали его за руки.

– Вам нужны деньги? Возьмите мой бу… посмотрите в моем портфеле!

– Где твоя птица, профессор? – спросил человек, проверив все его карманы.

Профессор?

– Что за дерьмо, о чем вы?

Худощавый сгрёб его яйца и сдавил.

– Я сказал, тихо!

Майк крякнул и заткнулся.

Закончив обыск, человек посмотрел на других и поднял брови.

– Птицы нет, – сказал он.

Майк почувствовал, как они усилили хватку.

Худощавый оглядел Майка с ног до головы, сделал паузу, закуривая сигарету. Огонёк «зиппо» осветил его льдистые голубые глаза – Майк никогда не видел глаз холоднее. Он выпустил клуб дыма Майку прямо в лицо.

– Они добрались до тебя первыми, а? – сказал он, подбоченившись. – Позволь задать тебе вопрос, профессор. Что такое – красное и зеленое и сплошь прозрачное?

Ноющая мошонка уверила Майка, что это ему не снится. Он посмотрел на худощавого и, исполнившись решимости не доставлять ему удовольствия видеть, насколько он испуган, улыбнулся и прохрипел:

– Потрогай меня за яйца ещё разок, парень, и я скажу тебе.

Он не увидел удара. Сплошная чернота.

ИЗБРАННЫЙ АД

Рэчел была его парикмахером, и Дэниел, разумеется, не ожидал увидеть её, отворяя парадную дверь своего дома воскресным утром. Её глаза были прищурены от солнца. Симпатичные смеющиеся голубые глаза были её лучшей чертой.

– Милая пижамка, – сказала она.

– О Рэчел! – почему он был так рад видеть её?

Рэчел была крупной женщиной; крупной, но не толстой. В ней была особая мягкость, присущая некоторым людям больших габаритов. Зная о впечатлении, какое производит их комплекция, они не делают резких движений. «Мягкие гиганты» – это, конечно, клише, но в данном случае это было правдой. Её тело было широким. Её глаза были широко расставлены. Она выглядела как женщина, решившая стать двумя и остановившаяся на полдороге – вроде одной из старых тряпичных игрушек Шона, – или, возможно, это был результат неоконченной схватки двух сплетённых в поединке божеств. Даже её грудь позволяла предположить это: словно две орудийные башни военного корабля. Она очень нравилась Дэниелу.

– Хочу писать, как скаковая лошадь. Можно войти?

– Конечно, – сказал он, но она уже проскользнула мимо него.

– Подумала, может, ты хочешь подстричься, – она улыбнулась и приподняла свой большой кошель чёрной кожи, как сельский врач свою сумку с инструментами. Он знал, что она купила его в Африке. Рэчел часто рассказывала о своей поездке в Африку на страховку, выплаченную за мужа. Это был звёздный час её жизни. Первый раз, когда она куда-то поехала. Дэниела не особо интересовала Африка, но в устах Рэчел она выглядела очень экзотично. Она нырнула в туалет, а он остался стоять в дверях, глядя наружу. Какой прекрасный день, подумал Дэниел, надеясь, что там, снаружи, есть хоть кто-нибудь, кто мог наслаждаться.

Он услышал шум спускаемого бачка, и вот Рэчел уже стоит на кухне – большой дружелюбный силуэт в ослепительных лучах солнца. Он закрыл дверь.

– Я могу прибрать здесь, – сказала она, глядя на окружающий беспорядок.

– Прошу прощения. Все время забываю, – объяснил Дэниел.

– Где Шон?

Ответ на этот вопрос он знал.

– В гостях у приятеля, – сказал он, гордясь своей осведомлённостью. – С ночёвкой.

Может быть, как раз сейчас он ищет птиц. Шон постоянно приносил домой птенцов, как старательный ретривер. Пораненных синичек, ласточек, скворцов. Дэниел объяснял мальчику, что это не очень-то правильно. Что он оставит на них свой запах, и мать может выбросить их из гнёзда. Он где-то об этом читал. Но Шон каждый раз настаивал на том, чтобы кормить птенцов подслащённой водой из пипетки; он клал их в корзиночку, выстланную папиросной бумагой. Шон очень старался, но его усилия никогда ни к чему не приводили. Птенцы редко проживали больше одного дня, и их хоронили вместе с остальными на заднем дворе.

– Почему бы тебе не принять душ? – предложила Рэчел.

Дэниел кивнул, глядя на свой измятый наряд, не в силах вспомнить, когда в последний раз одевался.

Удостоверившись в том, что дважды вымыл голову шампунем, как это всегда делала Рэчел, он вернулся на кухню и увидел, что она перемыла всю посуду и теперь поливала цветы. Что она делает здесь? Рэчел, насколько он знал, никогда не была приходящей домработницей. Он заметил, что она оставила книжку в бумажной обложке на кухонном столе. Один из этих вульгарных романчиков с вытисненным золотом названием. Обложка напомнила ему ту книгу, которую он читал Шону в последний раз, когда у него был кошмар. Клайв Синклер Льюис. «Расторжение брака». На самом деле это была одна из самых его любимых книг. Если не обращать внимания на самодовольство, которым грешило все, что писал Льюис. Книга о людях, избравших ад. О людях, застрявших на полпути; людях, не знающих о том, что они умерли. Это звучало пугающе правдоподобно: мы предпочитаем знакомый ад, который создали для себя, попытке достичь рая, которого не можем себе представить и на который не можем надеяться. Или не чувствуем, что заслуживаем его.

– Какой ты симпатичный, когда приведёшь себя в порядок! – сказала Рэчел, улыбаясь.

Он оторвался от книжки.

– Я, наверное, пропустил свою стрижку, да?

Она движением руки отбросила его извинения.

– Меня не было в городе, – она печально улыбнулась. – Прости, я не смогла прийти на похороны.

Дэниел не очень хорошо помнил похороны. Бог благословил его плохой памятью.

Он помнил только, что день был пасмурный.

Был Майк, который держал его за руку.

И ещё там была их двоюродная бабка Мэйбл. Он видел её, только когда умирал кто-то из семьи. Мэйбл хотела, чтобы её утешали. Как будто это было худшее из всего, что с ней когда-либо случалось. Её веки были красны, словно она не спала предыдущую ночь. В обоих её кулаках было зажато по носовому платку. И он поддерживал её, деликатно похлопывал по спине, слушал её полузадушенные всхлипы и обонял её туалетную воду, а она объясняла, как это все ужасно и несправедливо.

Он смутно припоминал, что между его женой и Мэйбл вроде бы существовала какая-то недоговорённость. Ну да, – они же не разговаривали годами. Он должен был бы сказать ей: «Тётя Мэйбл, ведь вы были не в восторге от Джулии, припомните-ка! Она вам никогда не нравилась». Но это оскорбило бы её чувства.

– Сядь, – сказала Рэчел. – У тебя есть пылесос? Конечно, где-то должен быть. Разве не у всех людей есть пылесосы?

– Дэниел!

– Да?

– Сядь.

– Хорошо, – сказал он, разворачивая один из кухонных стульев.

Она обернула вокруг его шеи красное кухонное полотенце и подоткнула его. Ощущение было успокаивающим и знакомым. Она была профессионалом; он был в хороших руках. Она прикасалась к его голове. Щёлкала ножницами. Подрезала чёлку. Жужжала машинкой. Прикосновение холодной нержавеющей стали к ушам было приятным. Он уже забыл, какое глубокое удовлетворение приносит эта процедура – когда тебя стригут. Тяжёлые пряди падали с головы и покрывали грудь, как завитки эмблемы «Найк». Её живот коснулся его плеча, и он отодвинулся.

– Когда ты в последний раз брился? – спросила Рэчел.

Да, это был вопрос. Он молча обдумывал его.

– Подожди-ка, – сказала она, кладя ножницы на стол и направляясь к лестнице. Она вернулась с бритвой, и на его шею и щеки легла тёплая волна мыльной пены. До сих пор его никто никогда не брил. Мягкое нажатие лезвия на щеки. Наждачный звук, когда оно проходило вдоль кожи. Дэниел глубоко вздохнул. И где-то в середине процесса ему стало так хорошо, что он закрыл глаза.

Рэчел была, без сомнения, привлекательная женщина. Вдова. Он почувствовал, что не хочет развивать эту мысль.

– Я потеряла мужа двенадцать лет назад. Иногда (щёлк) во сне мы разговариваем (щёлк). Не очень часто (щёлк) (щёлк). Но у нас несколько лет подряд были постоянные сеансы психотерапии (смех) (щёлк). Обговорили все на свете. По крайней мере, так мне казалось. Никогда не могла вспомнить, о чем мы говорили, но всегда просыпалась с таким чувством, будто мы решили множество вопросов.

Она стояла перед ним, наклонившись, держа в руке его подбородок и испытующе рассматривая чёлку.

– Дэниел! – сказала она. – Открой глаза.

Он открыл и был вознаграждён видом ложбинки между её грудей.

Она улыбнулась.

– В моих снах он был гораздо более милым, чем тогда, раньше – в моем доме.

Так вот что происходит, подумал Дэниел. Где-то в промежутке между нулём и двенадцатью годами «наш дом» становится «моим домом». Вот как это работает. Это было полезное знание.

– Как ты, справляешься? – спросила она.

Он знал, что она имеет в виду. Это слово использовалось в различных ток-шоу, как будто каждый проходит через одно и то же, вне зависимости от того, в чем состоит его горе. Справляешься. Они с Майком говорили об этом. Справляешься. Это означало, что ты умираешь в душе, но при этом лишь плачешь в темноте – или по телевизору, перед толпой незнакомцев, которые платят тебе за это.

– Да, – кивнул он, уставившись на её грудь. – Я думаю, да. Определённо. – Потом он поднял на неё взгляд (она исследовала его виски) и спросил: – Ты это так называешь?

– Ты хорошо держишься. – Он чувствовал аромат её дыхания. Мята. – Как малыш?

Он пожал плечами.

– Знаешь, Дэниел, ты ведь мой любимый клиент. Я бы не хотела потерять тебя.

Такая мелочь, как ушедшая жена, здесь роли не играет, не так ли? Ушедшая. Уход. Странные слова. Для этого было более подходящее слово, но он даже ради спасения собственной жизни не смог бы его произнести.

– Дэниел? – Она опять держала его за подбородок и легонько покачивала его голову взад-вперёд. – Кажется мне, что тебе надо поискать чего-нибудь новенького.

– Новенького?

– Посмотреть на вещи по-другому. Может, не так широко. Убрать излишки.

Так, ну, это уже воняет. Дэниел ненавидел, когда в книгах метафорическое содержание вылезало на поверхность – подтекст, вытаскиваемый нетерпеливым автором на уровень текста.

– Послушай, – сказал он, вставая, и хлопья волос посыпались на его шлёпанцы. – Не надо. Не надо, пожалуйста. Я не в отчаянии. Я не влюблён в тебя. Моя жена… Она просто… – Ему было трудно дышать. – Постричься – это ещё не значит завязать роман.

Рэчел посмотрела на него.

– Сядь, – сказала она.

Он сел. Она спрыснула его из маслянистого флакона и провела рукой по его волосам.

– Кто говорит о том, чтобы завязать роман? – сказала она (щёлк). – В любом случае, ты не мой тип (щёлк, щёлк). У меня более изощрённый вкус в плане секса.

– Секса? – каркнул он.

– Ой, перестань. Я не ангел сострадания. Просто я считаю, что тебе это нужно.

Было очень трудно понять, куда смотреть.

– Ты хочешь?..

– Что ж. Пожалуй… Но… не сейчас.

Почему, удивился он. Почему не сейчас?

– Без проблем, – сказала она. – Но имей меня в виду, – она наклонилась ближе. – Не беспокойся (щёлк). Я не какая-нибудь лесбиянка, – она улыбнулась. – Ну… то есть да. Но я не настаиваю на этом.

Дэниел заплакал. Он смотрел на обрезки волос на красном кухонном полотенце, повязанном вокруг его шеи, и плакал.

Рэчел держала его, обняв своими полными руками за плечи. Как медведица, нянчащая детёныша.

Он открыл рот и не смог издать ни звука.

Через некоторое время Рэчел подошла к холодильнику, достала жестянку пива, отпила и протянула ему. Она вытерла слезы с его щёк, и он глотнул. Вкус пива был изумительным. Действительно, он был превосходным. Стоя позади, Рэчел протянула ему ручное зеркальце, чтобы он мог взглянуть на конечный результат.

– Превосходно, – сказал он, глядя на свой профиль и мельком – на отражение её тела.

– Ну и чудно, – сказала она.

– Покажи мне твои груди, – попросил он, чувствуя холод банки в руке.

Он услышал, как она засмеялась, и потом – как она снимает блузу.

– Не подсматривай, – сказала она, и он опустил зеркальце на колени.

Он запомнил щелчок выключателя бра. Затем она вышла вперёд из-за его спины и встала посреди кухни. Крупная женщина с весьма крупными грудями. Она скрестила руки на животе и смотрела, как он смотрит на неё. Забавно, но он не сравнивал её ни с кем. Её груди были прекрасны сами по себе, в отвлечённом смысле. Они могли бы быть грудями любой другой женщины. Какая поразительная мысль. Какое тонкое наблюдение. На какие-то тридцать секунд боль отпустила Дэниела, и он, казалось, впервые за многие годы почувствовал себя живым. Желание, безопасное и гипотетическое, водоворотом закружилось у него внутри. Он глубоко вздохнул и сглотнул.

– Спасибо тебе.

– Не за что. Не поможешь мне с моими шмотками?

Она натягивала обратно свою блузу, а он убирал её парикмахерские принадлежности, когда обнаружил странную вещь: на дне её огромного африканского кошеля лежала маленькая птичка с красным горлышком. В точности как у Шона.

Рэчел пришлось напомнить, чтобы он заплатил ей. И перед тем как она ушла, он обещал ей, что не пропустит следующую стрижку.

В дверях, охваченный внезапным приступом раскаяния, Дэниел сказал,

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Я…

Рэчел положила прохладный палец на его губы, прервав его на полуслове.

– Не надо портить это, – сказала она.

КРЫЛАТЫЙ

Майк пришёл в себя на заднем сиденье незнакомого серого автомобиля. Его глаз ныл, его руки онемели, а его толстый бумажник углом впился ему в зад. Поездка была спокойной. Его окружали три здоровых мужика, очевидно какие-то агенты. Он как-то уже встречался с агентами ФБР – в Детройте, где он жил в одном доме ещё с дюжиной наркоманов, – вежливые люди в солнцезащитных очках и в дешёвых тесных костюмах, задающие сотни вежливых вопросов. «Можно войти? Вы слышали о бомбёжке ROTC?[12] Вы узнаете этого человека? Видели ли вы его в последнее время? Не возражаете, если мы обыщем дом?» По какой-то причине чем более они были учтивы, тем больший страх внушали. И тем более виновным он себя ощущал. Предубеждения человека, выросшего в католичестве, трудно преодолеть.

Несколькими часами позднее, когда они уже ехали к северу от Сан-Франциско, направляясь на восток, Майк сказал, что хочет в туалет, и они свернули к обочине. Чернокожий верзила прикурил сигарету от серебряной «зиппо», потом расстегнул Майка и ухватил его сзади за пояс, так чтобы он мог нагнуться вперёд и направить свою струю мимо ботинок. Это было унизительно. Несколько часов он сканировал свою память, ища, что он мог сделать не так. Он решил, с некоторым облегчением, что это, видимо, из-за просроченных штрафов. Иисусе, уж слишком они строги! Вся эта суета – из-за каких-то вшивых шестисот баксов за неправильную парковку?

– Можно позвонить? – спросил Майк, продолжая мочиться, боясь встретиться глазами с чернокожим.

– Кому ты хочешь звонить? – отвечал низкий глубокий голос.

– Моему адвокату.

– Он живой, – сказал чернокожий, как будто это все объясняло. – Ты закончил? Я застегну тебя. Стой смирно. – Верзила хохотнул. – Не бойся, я предпочитаю девочек.

У машины он мягко положил руку на светлые волосы Майка и пригнул ему голову, помогая сесть на заднее сиденье.

Когда они тронулись, Майк решил, что больше не вынесет неопределённости.

– Что я сделал? – спросил он худощавого, сидевшего на переднем сиденье.

Худощавый (скандинав, подумал Майк) обернулся и что-то беззвучно проартикулировал двум своим коллегам – водителю и чернокожему, сидевшему рядом с Майком – кобура его пистолета била Майка в бок на каждом повороте.

– Гип? – спросил водитель.

– Гип, – кивнул чернокожий.

Худощавый покачал головой.

– Не думаю, ребята, – он перебросил руку через сиденье, снял чёрные очки и вперил в Майка взгляд голубых глаз. – У нас тут есть одна живая.

– Это насчёт этих парковочных квитанций?

Тот надел обратно очки и, повернувшись, стал смотреть на дорогу.

В зеркальце заднего вида Майк заметил, что их догоняет машина.

– Нет, мистер Глинн, – сказал наконец худощавый. – Это насчёт колибри.

Через секунду два других фэбээровца взорвались хохотом. Маленькая машина закачалась от раскатов их веселья. Кобура несколько раз ударилась о бедро Майка. Он взглянул на хихикающего чернокожего верзилу. Позади него в заднем окне вырастал чёрный автомобиль.

Наконец они немного успокоились, и Майк спросил хриплым голосом:

– Какого черта?

На этот раз засмеялись все, включая худощавого, который заплевал все ветровое стекло. Чернокожий прислонил голову к окну и всхрюкивал от смеха, а водитель едва-едва удерживал машину на дороге.

И тогда чёрный автомобиль, который уже поравнялся с ними, взорвался пистолетными выстрелами.

Два окна разлетелись вдребезги, и дождь крови и осколков стекла осыпал Майка.

Чернокожий завопил.

Водитель сполз с сиденья, его не было видно.

Их машина, двигаясь зигзагами, врезалась в чёрный автомобиль.

Майка с силой швырнуло о дверцу. В его глазах заплясали искры.

Скандинав ухватился за руль и рванул его, разворачивая машину.

Худощавый, перегнувшись через тело водителя, правил одной рукой, целясь другой поверх неё; он успел сделать три выстрела до того, как пуля прошила его запястье на рулевом колесе. Вскрикнув, он отпустил его и упал назад, его солнцезащитные очки слетели и приземлились на коленях у мёртвого чернокожего на заднем сиденье.

– Пригнись! – заревел худощавый Майку. Ещё выстрелы.

Долгий визг резины, и чёрный автомобиль ударился в них бортом.

Их машина соскользнула в канаву, запрокинулась набок и вспахала землю, взметнув облако пыли и грязи.

Высокая зелёная трава хлестнула по стеклу рядом с лицом Майка; это выглядело как съёмка скользящей камерой.

Серия ужасных ударов, и наконец машина со скрежетом остановилась.

В отдалении – протяжный визг тормозов.

Мотор ещё раз фыркнул, чихнул и заглох.

Было слышно, как вращается колесо.

Их машина лежала на боку, и Майка прижало к дверце, спиной к земле. Он не мог двинуться. На него навалилось тяжёлое тело чернокожего, его голова покоилась у него на коленях. Его затылок был разворочен и напоминал горшочек с фондю[13]. Тёплая кровь сочилась Майку на штаны. В ушах у него звенело; он потряс головой. Осколки стекла разлетелись в разные стороны. И тут он осознал, что единственным путём к спасению была дверца над ним: стекло было выбито. Он был в ловушке.

Машина закачалась – худощавый пытался вылезти наружу, делая быстрые короткие вдохи сквозь зубы.

Отдалённые выстрелы.

Выбитое окно у Майка над головой открывало странную и прекрасную картину. Глубокая синева неба. Торжественное шествие облаков. Все это в обрамлении зазубренных краёв и мозаики осколков стекла. Ему вспомнились картины Магритта[14].

Он услышал выстрелы – близкие и беспорядочные. Глухие удары пуль в корпус машины и звон рикошета.

– Давай подходи! – заорал худощавый.

Тишина.

Запах гари.

Окровавленные пальцы на дверце вверху.

Натужное кряканье, и машина неожиданно пришла в движение, качнулась взад и вперёд, потом зашаталась и, перевернувшись, хлопнулась на все четыре колёса.

Майка перебросило через тело чернокожего, он врезался лбом в ручку дверцы и почувствовал, как у него в позвоночнике что-то хрустнуло.

Затем дверь рывком распахнулась, сильная рука выволокла его наружу, и он растянулся на траве лицом вниз. Он выплюнул грязь, набившуюся ему в рот. Серая машина шипела в канаве у дороги, из полуоткрытой дверцы что-то капало. Он услышал щелчок и почувствовал, что его руки освободились. Кое-как умудрившись взгромоздиться на колени, он увидел худощавого блондина, припавшего к земле подле него. Его лицо было ещё белее, чем обычно.

– Бери, – сказал худощавый, протягивая ему револьвер и одновременно поворачивая голову из стороны в сторону, ведя наблюдение. – Я не думаю, что сделал их всех.

Майк, поколебавшись, взял. Единственным пистолетом, который он когда-либо держал в руках, был тот, в джунглях. Этот оказался тяжелее. Он был снят с предохранителя.

Майк попытался встать, но худощавый зло дёрнул его обратно, так что он шлёпнулся на ягодицы.

Диспозиция была такова: они лежали под прикрытием машины в канаве на краю пустынной автомагистрали.

Худощавый дышал тяжело. Майк заметил, что его левая рука беспомощно болталась – кость торчала наружу, а кровь лилась как из текущего водопроводного крана.

– Слушай, профессор, у меня шок. Да и у тебя тоже, судя по твоему виду. Я смогу стрелять ещё минуты три! Потом я отключусь. И ты будешь сам по себе. Ты слушаешь? – Майк отвёл глаза от запястья умирающего, посмотрел в его яростное лицо и кивнул. – Ты должен найти Крылатого. Добирайся до Бодега Бей. Найди «7-Eleven»[15]. Это надёжное место. Закажи земляничный молочный коктейль. Спроси, есть ли у них «Маунтин Дью». Запомнил?

– Крылатого? – переспросил Майк, совершенно озадаченный.

– Это единственный человек, который может нас спасти.

– Кто ты?

– Я Перешедший, профессор. Бодега Бей. «7-Eleven». Земляничный коктейль. «Маунтин Дью».

Перешедший? Надёжное место? Крылатый?

Худощавый вздрогнул и поморщился. Взглянул на струйку тёмной крови, вытекающей из полуоткрытой дверцы и собирающейся в лужицу рядом с ними. Слабо улыбнулся.

– Их звали Джон и Малкольм. Хорошие ребята. Если ты ещё увидишься с ними, помни об этом. – Он сквозь зубы втянул в себя воздух и сглотнул. – Прости, что я тебя ударил тогда.

– Как тебя зовут?

Шорох гравия с той стороны машины.

Целая вечность тишины, длившаяся пять десятых секунды.

Худощавый вскочил, вскинул руку поверх крыши и разрядил свой револьвер.

Кто-то вскрикнул и упал.

Потом худощавый заплясал и задёргался – пули били в него одна за другой, – пока не рухнул назад, застыв неподвижной грудой.

Шаги вокруг машины.

Белые найковские кроссовки показались из-за бампера.

Коротко стриженная брюнетка в розовом джемпере наклонилась над телом худощавого, чтобы рассмотреть его. Рука с пистолетом у бедра. Дышит тяжело. Она была похожа на домохозяйку из пригорода, прервавшую на минутку свою вечернюю пробежку, чтобы пристрелить парочку парней.

Майк дёрнулся назад, отползая прочь от неё.

Услышав его, она обернулась.

– Ни с места! – приказала она, и он застыл, прижавшись спиной к заднему колесу.

Она подошла к нему и наклонилась, заглядывая в переднее окно; её рука, державшая пистолет, покачивалась не больше чем в четырех футах от его лица.

Когда он снова увидел её лицо, на нем было выражение, которого он не смог определить. Удовольствие? Гнев?

– Трое есть. Ещё один, – она сделала паузу, как бы давая ему время, чтобы оценить шутку.

Он услышал в её голосе истерические нотки. Такое иногда случалось на съёмочной площадке. Какая-нибудь актриса, бывало, настолько перегрузится наркотиками, что её голос становится высоким и визгливым. Тогда он берет её за локоть, отводит в сторону и приказывает ей дышать поглубже: «Ты профессионал. Ты уже делала это прежде».

Успокойся, подумал он. Ты профессионал. Ты уже делал это прежде.

Женщина взглянула на него, переложила пистолет в правую руку и, просунув его в разбитое окно, направила на невидимого Майку водителя.

– За Урсулу, – произнесла она и нажала спусковой крючок.

Выстрел громом сотряс машину, и он почувствовал лёгкую дрожь, когда «седан» качнулся у него за плечами.

И в этот момент Майк Глинн проделал нечто совершенно привычное и совершенно бессознательное. Это был его маленький фокус, который он открыл ещё в детстве и который никогда не подводил его в критическую минуту. Благодаря которому он мог держать свой страх на привязи. Он становился отстранённым, мир вокруг сжимался, как будто Майк был камерой, отъезжающей от объекта дальше и дальше, пока все не становилось настолько маленьким, что он мог сжать объект – учителя, доктора, весь мир – между большим и указательным пальцами. Таким же маленьким и беспомощным, как и он сам.

Очень маленькая женщина взглянула на него, подняла пистолет и ткнула им в заднее окно.

– За Джима, – сказала она, разряжая его в чернокожего на заднем сиденье.

Она вытерла лоб рукой, держащей пистолет. Затем присела на корточки рядом с ним.

– Дэниел, – сказала она. – Какая приятная встреча.

Дэниел? – подумал он.

Пистолет в его потной руке придавал ему смелости. С той точки, где она стояла, он должен был выглядеть так, как будто наручники все ещё на нем. Он лежал в позе загорающего на пляже, который слегка приподнялся со своего полотенца, чтобы бросить взгляд на её грудь.

Медленным движением она приложила пистолет чуть пониже его левого уха.

– За колибри, – прошептала она, нажимая спусковой крючок.

Курок щёлкнул. Майк вздрогнул.

Женщина выругалась и поднялась с корточек, хлопая себя по карманам в поисках патронов. В ней было не больше трех дюймов роста.

Майк выхватил свой пистолет из-за спины и выстрелил ей в бедро.

Она упала, выронив пистолет. Он с глухим стуком упал в траву.

Майк встал и выстрелил ей в плечо. Она вскрикнула.

Тогда он встал в позицию для стрельбы, запомнившуюся ему по фильмам: ноги расставлены, обе руки сжимают оружие. Сделать вдох, задержать дыхание, прицелиться и спустить курок.

Это будет трудный выстрел – она была так далеко.

В её глазах страх. Он заколебался.

– В голову, мать твою! Кончай это к чертям!

Он никогда не делал этого прежде. Он закрыл глаза и убил её.

Потом убежал в лес за дорогой. Упал на колени перед деревом, и его вырвало. Когда он закончил, то с удивлением обнаружил, что все ещё держит пистолет в трясущейся руке.

ПЕРВОЕ СЛОВО

Ничего страшного.

Меряя шагами комнату, Дэниел напоминал себе снова и снова: ничего страшного. Его сын может вернуться домой с минуты на минуту. Сколько раз он уже опаздывал? Он должен был бы уже привыкнуть к беспечности Шона. Привыкнуть к тому, как тот соскальзывает вниз головой с покрытой ковром лестницы на собственном животе, издавая мультяшный птичий крик, когда каждая ступенька выбивает из него очередную высокую ноту дикого вибрато – как муэдзин на минарете мечети, выкликающий призыв к молитве варварскими четверть-тонами. Это дядя Майк показал ему этот трюк. Шон захихикал и сказал: «Щекотно». Как будто это было совсем не опасно. Как будто он не мог с лёгкостью раскроить себе череп о стенку в конце пролёта. Он был так похож на своего дядю. Любил рисковать по пустякам. Словно собирался жить вечно.

Ничего страшного. Он просто ребёнок.

Шону было неведомо чувство паники, которому так подвержены родители. По крайней мере, некоторые родители. Дэниел не мог поверить, что есть люди, позволяющие своим детям играть посередине улицы. Это было преступлением. Они напрашивались на беду. Иногда ему хотелось обнести сына колючей проволокой, или огородить его стадом слонов, или, по крайней мере, снабдить его парочкой танков в качестве эскорта. Запереть его в подземном бункере, в котором он смог бы пережить все что угодно – даже ядерную войну. После Джулии катастрофа всегда была неподалёку. Больше не было никаких поблажек.

Поэтому Дэниел почувствовал облегчение, когда зазвонил дверной звонок.

Шон опять забыл ключи. И ему лень было обойти вокруг до заднего входа, который они держали – он держал – постоянно открытым. Или, может быть, он опять спасает очередную птицу.

Дэниел успел уже забыть, как чудесно бывает открывать дверь на звонок, особенно если кто-то потерялся и ты его ждёшь. Много дней прошло с тех пор, когда он в последний раз ждал гостей. Или хотел, чтобы к нему кто-нибудь пришёл.

Пробираясь по дому ко входной двери, он вспоминал тот день, когда Шон исчез из их старой квартиры на верхнем этаже. Ему тогда едва исполнился год. Он падал на каждом шагу. Ковылял по дому в болтающихся пелёнках – дикий, бесстрашный. Батарея научила его первому слову: «Горячо». Квартира была маленькой, так что его исчезновение было абсолютно необъяснимым. Он не мог выйти наружу ни через парадную, ни через заднюю дверь – он не смог бы дотянуться до ручки. Они осмотрели все: буфет на кухне, ванную, свою спальню, его спальню, туалеты, гостиную, столовую – поиск становился все более отчаянным по мере того, как они убеждались в его тщетности. Шона не было нигде.

Они обменялись взглядом. Потом обыскали все по второму разу.

Джулия ринулась вниз по ступенькам во двор, уверенная, что Шон с его чутьём прирождённого спелеолога каким-то образом нашёл путь на свободу. Дэниел сидел на полу в пустой комнате сына, с набухающим комом в груди, когда заметил кое-что.

Столик.

Жёлтый столик Шона. Оклеенный стикерами с подсолнухами.

Два нижних ящика были выдвинуты. Верхний из них был завален грудой одежды, как будто Джулия затолкала в него слишком много вещей и он перестал закрываться. Дэниел поднялся и рассеянно – таким движением человек подбирает завалявшуюся на кухонном столе палочку от мороженого и кидает её в мусорное ведро – примял кучу одежды и задвинул верхний ящик в стол.

И взору его предстал, подобно младенцу Иисусу в яслях, прикрытый лишь пелёнкой Шон, спящий, свернувшись калачиком, в пустом нижнем ящике.

– Ты напугал меня, – сказал Дэниел, берясь за бронзовую ручку входной двери.

Шон преобразился, превратившись в высокого человека в безупречном чёрном костюме. У него были тёмные очки и белозубая улыбка. Его рука была засунута в карман пиджака, как будто он держал что-то в кулаке. И когда он заговорил, его голос оказался невыразительным и лишённым ударений. Он мог бы заменить любого диктора в Северной Америке.

– Добрый вечер, мистер Глинн. Моё имя Такахаши. Я агент NSA[16], особый отдел. Я только что прилетел из Сан-Франциско. – Улыбка на его плоском лице говорила: «Попался! » – Мы повсюду вас искали.

ПОЧТИ НЕБЕСА

Эхо выстрелов ещё гремело в ушах Майка, когда он, перейдя заброшенное желтеющее поле, вышел на сельскую дорогу невдалеке от знака, гласившего: «БОДЕГА БЕЙ». Когда он входил в сонный городок, солнце стояло высоко, было жарко и повсюду пахло рыбой и сливочными помадками. Он шёл посередине улицы, которая называлась просто Главной, и эхо его шагов отражалось от закрытых дверей сувенирных лавок, толпившихся вдоль дороги. Ни один светофор не работал, и он не увидел ни одной машины. Поглядев в сторону моря, он заметил, что был отлив. Бесполезные доки вдавались в глубь серого залива подобно недостроенным мостам, их гниющие опоры обнажились и нелепо торчали над поверхностью – не воды, а грязи. Тёмной грязи, окаймляющей берег полосой в тридцать ярдов. Лодки, покосившиеся на своих килях, как покинутые игрушки в мокрой песочнице. Верши на омаров, разбросанные по рябому дну. Молчаливые яростные чайки, пирующие серебристыми рыбёшками, застрявшими на мели – мерцающий рыбий переполох, как рябь на воде под ветерком. Пристрелить рыбу в бочке[17], подумал он.

Тишина подавляла. Майк остановился, закрыл глаза, и к нему пришло давно забытое детское чувство, как при игре в прятки: уверенность в том, что мир исчезает, когда не смотришь на него. И тут он почувствовал чей-то взгляд, буравящий его затылок. Снайпер? Он повернулся и заметил «7-Eleven» – предмет гордости каждого провинциального городка. Автомобильная стоянка перед ним, так же как и дорога, представляла собой одно большое маслянистое пятно. Пересекая площадку, он мог слышать, как его «адидасы» при каждом шаге отлипают от расплавленного асфальта.

На двери вывеска, написанная от руки чёрным несмывающимся маркёром: ВХОД БЕЗ ОБУВИ – БЕЗ РУБАШКИ – БЕЗ ПТИЦЫ – БЕЗ ОБСЛУЖИВАНИЯ .

С порога его захлестнула музыка – Джон Денвер, «Ведите меня к дому, сельские дороги»[18], – это была музаковская версия[19] без слов, что, к сожалению, не удержало его от того, чтобы мысленно подпеть: «Почти небеса… ». Заткнись, подумал он, проходя мимо стеклянной микроволновки с парой мумифицированных хот-догов и кричащей витрины, в которой были выставлены тонизирующие витамины и средства от похмелья.

Майк был единственным человеком в магазине, не считая длинноволосого подростка в футболке, стоящего за кассой, и неизменной камеры видеонаблюдения, заглядывающей ему через плечо. Проходя мимо холодильника с мороженым, он поймал своё отражение в стеклянной дверце. Мелкие оспинки крови на лице. Перхоть на хлопчатобумажной рубашке, которая на самом деле была осколками стекла. На отсыревших чёрных джинсах кровь была совсем незаметна. Вот, подумал он с содроганием, человек, чудом оставшийся в живых.

Парень смотрел на него, изображая соло ударных с помощью карандаша. Рыжие волосы, завязанные в хвост. Атлетическая женщина Роберта Крамба[20] на груди.

– Помочь вам найти что-нибудь?

Майк повторил инструкции, которые дал ему умирающий:

– Мне нужен молочный коктейль.

Подросток тыльным концом карандаша показал в угол, где стоял автомат.

Майк потянул рычажок с надписью «земляничный». Слабый сладкий аромат замороженной субстанции, с фырканьем сочащейся в стакан – в этой процедуре было что-то неуловимо отвратительное.

– Доллар два цента, – сказал парень, протягивая руку.

– У вас есть «Маунтин Дью»? – спросил Майк.

Раскрытая ладонь подростка неопределённо повисла в воздухе.

– «Маунтин Дью», – повторил Майк. Это звучало как фраза, подхваченная им где-нибудь в Марокко. Одна из тех редких мелодичных фраз, которые взлетают над булькающей неразберихой толпы, обычно исходя из уст попрошаек, отточивших своё искусство убеждения до нескольких слов, очаровательных и неотразимых: «Пожалуйста! Помогите!»

Положив обе руки на белую стойку, парень перегнулся через неё и внимательно исследовал ледяную жидкость.

– Земляничный, – сказал Майк.

– Эй, сестрёнка! – позвал парень.

– Чего тебе? – отозвался недовольный голос из задней комнаты за открытой дверью.

– У нас… У нас есть «Маунтин Дью»? – спросил тот, не отрывая взгляда от пришельца.

Расслабься, подумал Майк. Ты уже делал это прежде.

В задней комнате что-то упало и со звоном покатилось по полу. Судя по звуку, сумка с пустыми пивными банками. Круглолицая толстушка показалась из комнаты, она была одета в красно-белую фирменную футболку с надписью «7-Eleven» и голубые потрёпанные джинсы, обрезанные выше колен.

Она посмотрела на брата, который показывал на стакан. Потом на Майка. Он кивнул, надеясь, что сыграл свою роль правильно. У него не было больше паролей.

Она протянула руку куда-то назад и выключила видеокамеру. Красный огонёк погас.

– Бобби, найди-ка мне Чарли и Кио, ладно? И перемотай плёнку.

Парень, выходя, во все глаза смотрел на Майка.

– Когда ты в последний раз принимал душ? – спросила она.

Майк нахмурился. По правде говоря, он не мог вспомнить.

Женщина скрестила полные руки на груди.

– Ты вообще помнишь его?

– Помню что? – спросил он.

Женщина склонила голову набок и улыбнулась.

– Бобби! Где Чарли?

– Я нашёл его, – сказал парень, выходя из задней комнаты с серебристым пистолетом и чёрным сотовым телефоном в руках.

Майк попятился, когда парень передал оружие сестре. Она обошла стойку, взяла его на прицел и повела через проход к двери в морозильную камеру. Это была дверь из нержавеющей стали, за которой, за матовым стеклом, виднелось открытое пространство. Надпись гласила: ТОЛЬКО ПЕРЕШЕДШИЕ. И ниже: БЕЗ ВЗНОСА. БЕЗ ВОЗВРАТА.

– Заходи, – сказала она.

Оказавшись внутри, Майк почувствовал холод и увидел зал магазина на мониторе. Бобби, отчаянно жестикулируя, разговаривал по мобильнику возле полки с крекерами. Ткнув стволом в спину, женщина заставила Майка пройти в дальний конец тёмного помещения. Похоже, ему сегодня везло на пистолеты. В конце была дверь с вертикальной ручкой на шарнире, как у холодильника. По команде он открыл её, и они оказались в узком проулке. Из открытой двери вырвались клубы пара. Она показала пистолетом на пирамиду сине-красных пластиковых молочных ящиков.

– Сядь.

В переулке пусто, смотреть не на что. Женщина была не расположена к разговорам. Из соседней забегаловки «KFC»[21] доносился запах куриного жира. На секунду Майку показалось, что он застрял в каком-нибудь экспериментальном немом фильме в ожидании следующего субтитра. Но это была реальность. Он подумал: вот я сижу в пустом переулке рядом с незнакомой женщиной, наставившей на меня пистолет. Что дальше?

Послышался хруст гравия, и чёрный джип протиснулся в переулок. Из него, переступив через борт, вылез человек и степенно зашагал к ним. Его рука была засунута в карман чёрного костюма, что делало его похожим на Кристофера Уолкена в фильме «Утешение странников»[22]. Высокий. Лет сорок? Худощавый. Азиат. Плоское лицо. Какой-то агент. Майк подумал: неужели все агенты государственных служб выглядят так очевидно? Может быть, они проходят какое-нибудь генетическое тестирование? Тонкие черты – птичка. Героический характер – птичка. Сдержанное поведение – птичка.

– Привет, Рита, – сказал человек без малейшего намёка на акцент.

Она кивнула.

– Привет, Кио.

Майк заметил, что в его памяти что-то вздрогнуло, когда он услышал имя «Кио». Но тут же забыл об этом, когда человек, подойдя, встал перед ними, положил ладони на бедра и начал оглядывать его сверху донизу.

– У тебя оружие, – сказал он.

Майк приподнял и опустил свою рубашку, дав им взглянуть на пистолет, засунутый за ремень брюк.

– Господи, – сказала женщина с отвращением к самой себе. – Я думала, это его…

– Ничего страшного, Рита, – сказал Кио, не глядя на неё. – Мы здесь все друзья. Ты лучше иди утихомирь Бобби.

Рита скользнула обратно в морозильную камеру, а человек уже протягивал руку.

– Кио Такахаши.

– Майк Глинн, – отозвался тот, пожимая её.

Он уже слышал это имя. Он был уверен в этом.

– Тенворемон? – спросил человек.

Майк нахмурился. Тен-во-ремон? Что это значит? Что-то по-русски? Глаза агента были ему чем-то знакомы. Чёрные, напряжённо глядящие глаза на полностью бесстрастном лице.

– Где твоя птица? – спросил Кио.

Опять этот вопрос.

– У тебя её нет, не так ли?

Этот был не лучше. Майк поднял обе руки и закрыл ими глаза. С него было достаточно идиотских вопросов. Рано или поздно кто-то должен был внести ясность. Это вполне мог сделать и он.

– Послушайте, – сказал он, чувствуя внезапную потребность высказаться, как если бы он только что был свидетелем несчастного случая, и ему было необходимо рассказать об этом кому-нибудь. – Я был похищен какими-то извращенцами, которые называли себя Перешедшими. Они вырубили меня. Мы попали в засаду. У них были пушки. Все… мертвы, – он поперхнулся на этом слове. – Все до одного.

Японец стал очень серьёзен.

– Ты кого-то убил.

– Да, – сказал Майк, отгоняя от себя образ головы черноволосой незнакомки. – Как вы узнали?

– Ты произнёс волшебное слово.

Кио полез в карман, достал оттуда чёрный пейджер, понажимал на какие-то кнопки, затем протянул его Майку.

– Это твой спасательный трос, Майк. Держи его при себе в любых обстоятельствах. Это лучше журавля в небе. С ним мы всегда сможем тебя найти. – Кио свёл ладони вместе и раскрыл их жестом просящего подаяние. – Не беспокойся. Ты в хороших руках.

Абсурдность этого разговора была не столь велика по сравнению с облегчением, которое почувствовал Майк, когда незнакомец протянул ему пейджер. Это даже привело его в замешательство – такое детское щемящее чувство благодарности. Майк уже давно был человеком, который не ожидает от окружающих ничего. Человеком, который сам берет то, что ему надо. И он с горечью обнаружил, что брать и получать – две разные вещи. Что сколько бы он ни брал – удовольствия, денег, славы, власти – уже само то, что он берет это, похоже, лишало его всякого удовлетворения.

– Возьми мой джип. Ключи в зажигании. Мы будем держаться поблизости. И кстати, советую тебе потеряться. Исчезнуть. Ты можешь это сделать?

Майк кивнул и почувствовал, как пейджер тихо пульсирует у него в руке.

– Они называли меня «профессор», – сказал он. – Думаю, они приняли меня за Денни. Что, черт побери, происходит?

Человек полез в карман пиджака и достал сигарету. «Салем». Сделал паузу, прикуривая её от «зиппо». Наконец он сказал:

– Под каким именем ты зарегистрировался в отёле?

Майк нахмурился.

– Под своим.

– Что ты написал в журнале?

Он вспомнил синюю ручку.

– Глинн.

Человек потёр глаза. Очевидно, раздражённый человеческой тупостью.

– Ну вот. Обычный случай – ошибка при установлении личности. Такие вещи случаются то и дело. Что за люди пытались убить тебя? Это Корректоры. Отступники. Им нужен твой брат. Они хотят убрать его.

– Но зачем?

– Они считают, что у него код.

Код? Код?

– Он опасный человек.

Ну конечно.

Агент Такахаши медленно выдохнул облачко дыма.

– Мы ждали вас годами, парни. Сканировали записи. Списки. Базы данных. Как только имя всплывало, мы посылали ищеек. Мы шли по следу Дэниела во Флориде. Потом он исчез. Есть мысли, где он может быть?

– Он живёт в Детройте.

– Он дома? – спросил тот озадаченно.

– Откуда мне знать? – Разве я сторож брату моему?

– Если Дэниел в Детройте, я разыщу его. Но, как и у тебя, у него нет птицы, так что, насколько это касается нас, он может быть где угодно. Послушай. Если Корректоры найдут его первыми, он конченый человек. Нам может потребоваться твоя помощь.

Майк с трудом удерживался от смеха. Перешедшие? Корректоры? Денни опасный человек? Если бы такое было в сценарии, он бы вышвырнул его не задумываясь.

– Вы, ребята, похитили меня. Подвергли мою жизнь опасности. Впутали меня в какие-то дерьмовые шпионские игры, и теперь вы просите моей помощи?

– Я попросил вежливо, не правда ли?

– И вы хотите, чтобы я – что? Отыскал брата? И передал его в ваши руки?

– Совершенно верно.

Майк засмеялся.

– А если нет, тогда что?

Агент Такахаши выпрямился.

– Рита, – позвал он, не отводя глаз от Майка.

Молодая женщина вышла из дверей морозильной камеры.

– Да?

– Ты все ещё на первом?

– Да.

– Твоя очередь.

– Правда? Господи. Спасибо, друг, – она крикнула внутрь помещения: – Бобби! Мой ход!

Парень появился из клубящегося паром дверного проёма. Он посмотрел на Кио и Майка.

– Ты в порядке? – спросил Такахаши.

– Конечно. Я свяжусь с тобой, сестрёнка. – Он обнял сестру и долго не отпускал. – Я так и не могу вспомнить ограбление, – сказал он извиняющимся тоном.

Она вытащила пистолет.

– Все в порядке, Бобби. Я сделаю это.

Парень повернулся к Кио.

– Послушайте, я ведь не обязан, ну, смотреть на неё, ведь правда?

Тот покачал головой.

– Ты не обязан смотреть на неё.

Парень кивнул, потом повернулся кругом и засунул руки в задние карманы брюк. Майк прочёл надпись на спине его футболки: «Привет, братишка!»

Женщина мгновение колебалась. Потом подняла пистолет и всадила пулю в голову своему брату.

Майк отскочил назад и вскрикнул.

Женщина бросила пистолет рядом с собой, глядя на своего мёртвого брата с непонятным экзальтированным выражением на лице. Потом перевела взгляд на Майка и улыбнулась.

– Двое есть – ещё один.

Майк смотрел в землю.

– Рита любила этого мальчика, – спокойно сказал Такахаши. – И она не даст и копейки за тебя. Ты понимаешь, с чем ты здесь имеешь дело?

– Нет, – хрипло признался Майк. – Я не понимаю ничего.

– Ты слышал когда-нибудь историю о человеке, который был мёртв и не знал об этом?

– Нет.

– Ещё услышишь. – Кио положил ему руку на плечо – движение каким-то образом было угрожающим и добрым одновременно.

– Ты хочешь жить, Майк? Найди своего брата.

ЛЮДИ НЕ ИСЧЕЗАЮТ

– Что-то случилось? – спросил Дэниел, заглядывая за широкие плечи высокого незнакомца и осматривая улицу в обоих направлениях. Никаких признаков Шона.

Агент Такахаши достал чёрный кожаный бумажник и развернул его у себя на ладони, показывая удостоверение отдела разведки. Его большой палец закрывал имя, была видна только фамилия.

– У меня всего лишь несколько вопросов.

Он разглядывал груду газет, так и не вынутых из своих жёлтых пластиковых пакетов, стопкой громоздящихся около дверей. Вообще-то Дэниел собирался отказаться от подписки. Он перестал читать эту газету после того, как увидел заголовок «ВСЕ НИШТЯК». Очередное словечко, подхваченное журналистами? У него было искушение написать им письмо. Но он не хотел никому создавать проблем.

– Мистер Глинн? – напомнил о себе тактичный незнакомец. – Это займёт всего несколько минут.

Агент подождал, пока он сядет в своё кресло, и лишь потом сам присел на кушетку. Дэниел никогда в своей жизни не видел таких блестящих чёрных ботинок.

– Вы говорите, что искали меня?

– Да.

– Повсюду?

– Да.

В этом был какой-то абсурдный подтекст – как будто Дэниел избегал их или даже прятался.

– Я все время здесь. Я никуда не делся. Агент Такахаши саркастически хмыкнул.

– Здесь мы должны были посмотреть в первую очередь, э? Мистер Глинн, не имели ли вы в последнее время каких-либо контактов с вашим братом?

Брови Дэниела приподнялись. Ему пришлось срочно переключаться с одной мысли на другую, это заняло несколько секунд.

– С Майком? – он покачал головой. – Уже несколько месяцев с ним не связывался.

Человек откашлялся.

– Мы полагаем, что ему может угрожать серьёзная опасность.

Правая ступня Дэниела дёрнулась внутри шлёпанца. Это было уже слишком. После Джулии это было уже слишком.

– Я рад бы был сообщить вам больше подробностей. Но это засекречено.

Он должен был предвидеть этот разговор ещё много лет назад. Серьёзная. Опасность. Учитывая образ жизни Майка, это было неизбежно. Сумасшедшие съёмки со спецэффектами. Извержения вулканов. Фотографии с вертолёта, падающего над водопадом Анхель[23]. Он словно напрашивался. Но нельзя же жить в постоянном ожидании несчастья. Подождите-ка! Засекречено?

– Засекречено? – переспросил Дэниел.

– Майк – один из наших наиболее ценных оперативников. Нам его не хватает. Честно говоря, у нас есть основания полагать, что его подставили.

Подставили? Боже мой. Если это одна из Майковых шуточек…

– Вы хотите сказать… мой брат работает на правительство?

– Да.

Было непросто сохранить серьёзное лицо. Это было очень забавно.

– Простите, что говорю вам это, мистер Глинн, но вы не кажетесь особенно шокированным.

Дэниел посмотрел человеку прямо в глаза.

– Вы увидели меня впервые три минуты назад. Вы понятия не имеете, что я чувствую. О чем вообще идёт речь?

Агент Такахаши заговорил, кивая головой, как коммивояжёр, надеющийся силой склонить вас к соглашению.

– Речь о том, что Майк – двойной агент под глубоким прикрытием, проводящий операции антитеррористического толка. Высшая степень секретности.

Дэниел подумал: о какой степени секретности тут можно говорить, если он рассказывает об этом мне?

– Не присылал ли вам ваш брат что-нибудь по почте в последнее время? Может быть, в подарок?

– Нет.

– Вы не смотрели сегодняшние газеты. Быть может, вы забыли также проверить почтовый ящик?

– Нет, я проверял. – Это был его способ подтвердить существование мира за пределами его тёмного дома. Но почты никогда не было.

– Тогда, возможно, федеральная экспресс-доставка? Знаете – когда посылка непременно, в любом случае доставляется к утру следующего дня. – Агент улыбнулся. – Они ещё оставляют такие наклейки на дверях.

Дэниел тупо смотрел на него.

– Это не обязательно должен быть большой пакет. Он мог быть размером с пачку сигарет. Книга, возможно? Или видеокассета?

– Я же сказал вам: ничего, – Дэниел опять глядел в окно. Следил за улицей. Почему Шон не может прийти домой тогда, когда ему сказано? Он знает правила. Когда зажигают фонари, он должен быть дома. В девять – в кровати. Если он идёт куда-нибудь за пределы квартала, его должен сопровождать взрослый.

– Мистер Глинн? Мы должны найти вашего брата. И мы бы хотели, чтобы вы нам помогли.

С лицом Дэниела произошло несколько изменений, одно за другим. Наконец он спросил:

– Разве ваши люди не должны быть лучше подготовлены, чтобы справиться с такой задачей?

– У нас есть основания полагать, что его друзья защищают его. Мы также подозреваем, что вы знаете больше, чем говорите. Это может оказаться очень неблагоразумным.

Дэниел перебрал по крайней мере четыре возможных ответа, пока в конце концов не остановился на таком:

– Это у вас так принято – запугивать людей?

– Мистер Глинн. Люди оставляют записки. Они регистрируются. Они сообщают своим коллегам, своим друзьям, своим домашним. Они не исчезают просто так.

Исчезают.

Ему припомнились слова его брата – что-то о вибрациях. Что-то такое Майк говорил в своё последнее посещение. После похорон.

Да, он вспомнил: они сидели в гостиной так же, как сейчас с агентом, только поменявшись местами. Майк сидел в его кресле. Он всегда занимал кресло Дэниела. Он листал книжку Дэниела, которую ему подарил студент – «Калории счастья». Очередная книга о здоровой жизни в стиле нью-эйдж. Через два года после выхода она все ещё была бестселлером.

– Ты читал это? – спросил Майк.

– Нет ещё. – На самом деле он и не собирался её читать.

– Не утруждай себя. Я изложу тебе в двух словах. Есть десять ступеней к просветлению. Ступень номер десять – это когда ты делаешься таким просветлённым, что вибрируешь на высоких частотах, а потом исчезаешь.

Дэниел улыбнулся. Майк ухмыльнулся:

– Люди не исчезают, Денни. Они умирают, они гниют, и вот тогда они исчезают.

– Но существует вера, – вставил Дэниел.

– Я зову это паранойей, – Майк поднял книгу над головой. – Паранойя – это то, что мы имеем теперь вместо Бога. НЛО, похищающие женщин и детей. Заговоры в правительстве. Подпольные организации. Для нас невыносима вселенная, лишённая смысла, и вот мы придумали взамен вселенную зла. Кому нужен Бог, когда есть ЦРУ?

– Мистер Глинн? – позвал агент, возвращая его в настоящее время.

После похорон. Это был последний раз, когда он виделся со своим братом.

Возможно, вследствие того, что понарассказывал ему агент о секретной жизни Майка, чем больше Дэниел вспоминал, тем более зловещие обертона принимала тщательная реконструкция того последнего визита. Это было похоже на то, как если бы Майк разыгрывал пантомиму для скрытых записывающих устройств. На одном уровне он просто дискутировал со своим братом, а на другом он передавал кипу зашифрованных ключей, относящихся к тайнам, о которых Дэниел даже не имел представления. К тайнам, которые возникали подобно тем изображениям, что скрываются в магических трехмерных стереограммах. Вот ты таращишь глаза до помутнения в мозгу, пытаясь уловить смысл этих безумных раздроблённых картинок – полная бессмыслица, пока в следующий момент не происходит нечто непонятное – твой мозг говорит: «О, теперь я вижу», и внезапно возникает новое измерение – стая колибри, трепещущих в сердце радуги, психоделические дельфины плывут по странице, русалка застенчиво машет с обрыва, косяк акул низвергается на тебя, пролетающие мимо эшеровские[24] гуси втягивают тебя в своё невозможное пространство – и ты уже там.

Такахаши тем временем говорил:

– Майк не отчитался после того, как вернулся со своей операции в джунглях. У него было полно времени, чтобы передать кое-какой весьма компрометирующий материал. Я могу сказать вам только вот что: он имел доступ к некоторым вполне серьёзным кодам.

– Кодам?

– Некоторые группировки оценят этот материал в такую сумму, какую вы даже не можете себе вообразить. Они пойдут на все, чтобы раздобыть его. Буквально на все. Буду честен с вами, мистер Глинн. Наши возможности исчерпаны. Нам нужна ваша помощь.

Дэниел закатил глаза.

– Простите ради бога, но это действительно глупость какая-то. Каким, к дьяволу, образом все это касается меня?

– Что ж, откровенно говоря, мистер Глинн, это касается вашего сына.

Мысли о долгом отсутствии Шона опять принялись жужжать у него в голове.

– Моего сына? – переспросил он. – О чем вы говорите?

– Он у нас. Цел и невредим. Но находится в наших руках.

Дэниел открыл рот, но не издал ни звука. Он обнаружил, что ему очень трудно дышать. Его очки без оправы затянулись туманом. Он снял их и принялся протирать капельки влаги кушаком своего синего халата. Струйка пота скатилась по его лбу, угнездилась в уголке глаза и, немного помедлив, продолжала путь уже в виде слезы. До этого момента Дэниел никогда не понимал, как люди могут убивать людей.

Агент умиротворяюще поднял руку.

– Ну-ну, не стоит так волноваться.

Дэниел опять надел очки.

Агент посоветовал:

– Вдохните несколько раз через нос и медленно выпустите воздух.

Это показалось Дэниелу хорошим советом. Он последовал ему.

– Ваша реакция естественна. Но если вы станете действовать, поддавшись порыву, предупреждаю вас: я причиню вам сильную боль. Ваш сын в безопасности.

– Где он?

– Успокойтесь, пожалуйста… мы взяли его на своё попечение.

– Продолжайте.

– Так уже лучше. Дыхание помогло, не правда ли?

– Продолжайте.

– Мы хотим, чтобы вы нашли своего брата, мистер Глинн. Вы находите его, и мы возвращаем вам вашего сына, – Такахаши встал. – Никому не говорите. Не звоните никому. Вы действуете сами по себе. Только вы.

Ему не нужно было продолжать: или вы никогда больше не увидите своего сына.

– Вот моя карточка. Если что-нибудь произойдёт… не открывайте её… позвоните мне немедленно.

Дэниел рассматривал карточку агента в своей руке. Чёрный шрифт поверх золотой печати. Агент Такахаши спросил:

– Вы не держите в доме птиц?

– Птиц? – отозвался Дэниел, думая о могилках на заднем дворе.

– Ручных.

Он решил, что похороненные не в счёт.

– Нет.

Агент Такахаши кивнул, как если бы это разрешило последнее досадное недоразумение.

– Мы будем присматривать за вами, мистер Глинн, – сказал он и повернулся к двери.

– Простите, – сказал Дэниел, вставая. – Как произносится ваше имя?

Тот обернулся. Они стояли в гостиной друг напротив друга. Низенький полный отец и высокий худощавый агент. Их разделяло пространство в рост человека.

– К-и-о.

– Кио, – сказал Дэниел, похлопывая карточкой по ладони. – Кио Такахаши. NSA. Особый отдел.

После паузы агент подтвердил:

– Все верно.

Дэниел поднял карточку вверх.

– Если что-нибудь случится с моим сыном, Кио, я буду считать ответственным за это лично вас.

Агент стоял неподвижно в течение долгой паузы. Возможно, он не привык, чтобы ему угрожали. Возможно, он был удивлён тем, что такой человек, как Дэниел, позволил себе настолько рискованную выходку. Или, возможно, это было что-то другое.

– Найдите своего брата, – сказал Кио наконец.

Оставшись один, Дэниел поднялся наверх, к кровати своего сына, и лёг на неё лицом вниз. Он чувствовал запах Шона на простынях. Он вспомнил, что Джулия тоже оставляла свой запах после себя. На их кровати.

Он немного поспал.

Он проснулся в панике, садясь и вращая головой во все стороны. В течение одного ужасного мгновения он не мог понять, где находится. Потом опознал свой дом.

Он сел на кровати Шона и принялся раскачиваться взад и вперёд, взад и вперёд.

Он заметил, что все ещё держит карточку агента в руке. Как будто она была последней ниточкой, связывающей его с реальностью. И на какое-то мгновение он испугался, что если выпустит её, то исчезнет.

Странная мысль пришла ему в голову. Это похоже на то, подумал он, как если бы он попал в мистический триллер – тип литературы, к которому он всегда относился снисходительно. Все многообразие жизни сводится к тривиальной формуле: чьих это рук дело? Где спрятана бомба? Кто предатель? «Литература для отдыха» – называл он её. Но, к своему изумлению, Дэниел обнаружил, что изнутри это совсем другое дело. Когда ты находишься внутри «ужастика», то получаешь ужас из первых рук. Ты захвачен. Твоя жизнь внезапно обретает сюжет.

Карточка была свидетельством. Она приказывала действовать.

О боже, подумал Дэниел, когда что-то сломалось в нем, и мир за окном оказался, впервые за много дней, по-настоящему настоящим. Он был переполнен фантастическим ощущением цели. И он составил в уме список.

Он должен найти Майка.

Он должен вызволить своего сына.

Он искалечит любого, кто попытается остановить его.

Дэниел вдруг осознал, что желал этого в течение долгого-долгого времени.

МЕТОД РАБОТЫ В ПАРЕ

Ведя чёрный джип прочь от тела, оставшегося лежать позади магазина «7-Eleven», Майк заметил, что с трудом удерживает в руках рулевое колесо. Его ладони были скользкими от пота. И в течение всего остатка дороги к югу по Первой магистрали он не переставая вёл сам с собой безумный монолог, как неопытный комик, терпящий бедствие в свою первую ночь у микрофона, отчаянно и безуспешно пытающийся добраться до изюминки своего номера. Ибо в течение всего времени, что он бормотал себе под нос, он не мог выкинуть этот образ из головы больше чем на несколько секунд.

Его память увязла там, снова и снова перематываясь по кругу замедленной съёмкой, как тот репортаж с улиц Вьетнама: впервые на экране. Решительное лицо. Резкое движение головы. Фонтан крови, бьющий в противоположном направлении – алая дуга. Тело паренька, оседающее наземь. Тело корчится на гравии, затем замирает. Футболка с надписью «Привет, братишка!»

Его сестра, улыбающаяся Майку, с пистолетом в руках.

Это было абсурдно. Сценарий со смехотворным сюжетом. Зачем кому-то убивать Денни? Денни – «опасен»? Подавлен – может быть, но опасен? Денни был слишком большим занудой, чтобы быть опасным. Слишком ответственным. Такие люди, как Денни, кончают нервным срывом или сердечным приступом; о них не пишут в новостях. Это все – из рук вон плохое кино, подумал он. Ни правдоподобия, ни отыгрыша характеров, ни сюжета. Только беспорядочные взрывы и убийства, чтобы заставить поплясать нервные окончания. Бурда для подростков. Половина сценариев из тех, что он читал, были в том же духе. Он тогда собирался переходить от коротких рекламных роликов к полнометражным фильмам, и его исполнительный продюсер, Мел, стал подбирать для него сценарии. Боже, что это был за отстой! Каждый из них был продолжением, или предварением, или переделкой какого-нибудь телешоу из вшивых шестидесятых. «Отмщение миссис Конг!» «Крёстный сын – последний Крёстный отец!» «"Союз юбок"-2000!»[25] Или пьесы для звёзд, с высокой идеей в качестве основной линии. Хэнкс – Линкольн! Вупи – папа римский![26] Джеки Чан – президент и даёт Китаю пинок в задницу!

Найди своего брата, или ты мертвец, сам не знающий об этом.

Какого черта?!

Он потратил большую часть долгого обратного пути до Санта-Моники на то, чтобы успокоиться. Он говорил себе: ты не испуган. Ты справишься с этим. У тебя есть план. И у тебя есть оружие.

Майк сделал техническую остановку, чтобы купить новую одежду и туалетные принадлежности на бульваре на Третьей улице, и заплатил наличными. Он оставил джип Такахаши на подземной парковке и снова отправился в свой отель. Они никогда не догадаются, что он прячется здесь. Молния не бьёт дважды в одно место.

Тем не менее он изменил своё имя в журнале на «Крингл». Человек, делающий вид, что это он. Заставил коридорного перетащить все его пожитки из его старой комнаты. Дал ему хорошие чаевые. Предупредил, что ни при каких обстоятельствах не принимает посетителей.

– Да, мистер Глинн.

– Моё имя Крингл.

– Да, мистер Крингл.

Майк решил, что прятаться не очень сложно. Ты просто исчезаешь. Разговариваешь только с незнакомыми, и только когда необходимо. Никогда не называешь своё имя. Никуда не выходишь. Все заказывается в номер, никаких неординарностей – ты растворяешься в окружающей среде. Лежишь себе и давишь подушку. Ложишься на дно.

Им никогда не найти его.

Отель был тихим зданием, покрытым жёлтой штукатуркой, стоящим на Океанском бульваре. Во внутреннем дворике – бассейн в форме фасолины. По дороге в свой номер он увидел двух чёрных мальчишек, плещущихся в бассейне. Где их родители? – подумал он. Господи, что это за люди, если они оставили своих детей бултыхаться в бассейне без присмотра?

Мальчики глядели на него, шлёпая по воде.

– Где ваши родители?

– Их ещё нет, – ответил один из них.

– Послушайте, – сказал он. – Вам не стоит плавать в глубоком конце бассейна, это небезопасно.

– Мы используем метод работы в паре, – гордо сказал другой.

– Это круто, – сказал он, останавливаясь. – И тем не менее лучше вам выйти из воды, пока они не придут.

Мальчики обменялись взглядом, в котором сквозило облегчение. Они подплыли к лестнице и вылезли из воды, роняя капли. Один из них нашёл большое белое махровое полотенце, и они оба завернулись в него. Это напомнило ему ещё одну сцену из Марокко. Двое мальчишек-попрошаек на корточках в раскалённом скверике, укрывающиеся в тени белой простыни.

– Вы видели её? – спросил тот, что поменьше, и немедленно получил тычок локтем от своего старшего брата.

– Кого? – спросил Майк.

– Маму, – ответил ребёнок.

В его глазах была тень голода и усталости.

– Может быть, она в номере?

Эта реплика осталась без ответа.

– В вашем номере, – уточнил он, надеясь прояснить ситуацию.

С дальнего конца дворика раздался шум. Майк увидел латиноамериканца, который обычно чистил бассейн, нагруженного бадьёй хлорки и шумовкой для собирания мусора с поверхности. Эффект от его появления не заставил себя ждать. Ребята галопом бросились к ближайшему выходу. Его очень позабавил вид уборщика, когда тот наконец заметил брошенное полотенце и цепочку мокрых следов, ведущих от бассейна. Взбираясь по лестнице в свой номер, он слышал, как дребезжала противоураганная изгородь, через которую они карабкались.

Майк улыбнулся. Они с Денни частенько проделывали то же самое – забирались в соседский бассейн, пока хозяева были в отъезде. Они тоже использовали метод работы в паре. Вот только от Денни было мало толку. Ему приходилось постоянно спасать Денни. Орать на него, когда он заплывал в глубокий конец. Высвобождать его джинсы, когда он застревал, пролезая через колючую проволоку. Вытаскивать его, когда он проваливался сквозь тонкий лёд и оказывался в канаве, по пояс в ледяной воде. Помогать ему слезть с дерева, когда он боялся прыгать. Вставать между ним и дядюшкой Луи каждый раз, когда Дерьмоголовый имел к нему счёты. Брать на себя побои. И вот опять двадцать пять – он снова выпутывает Денни из неприятностей. Некоторые вещи никогда не меняются.

Что ж, это было меньшее, что он мог сделать.

Да, прятаться – это самое надёжное, думал он, лёжа па кровати и переключая каналы, щёлкая ленивчиком. Лежишь и смотришь старое черно-белое кино на канале Теда Тернера. Они показывали все его любимые фильмы. «Харви». «Психоз». «Чудо на тридцать четвёртой улице»[27]. Про старика, забывшего в углу свою палку.

Потом в его голове опять замелькали картины прошлого. Три образа, один за другим.

Чёрный вертолёт, трепещущий над прогалиной как металлическая стрекоза из научно-фантастического фильма. Это был всего лишь вертолёт – почему же от этого зрелища у него кровь стыла в жилах? Затем, в быстрой последовательности – колибри в руке вождя. Рот переводчицы, её хорошенькие губки, обведённые чёрной помадой, произносящие: «Слишком большой! Грустный! Слишком большой! Грустный!»

Что-то случилось в джунглях. Что-то, на чем он никак не мог сосредоточиться. Как будто его память снова и снова натыкалась на стену. Как будто он пытался что-то разглядеть в тумане. Ему хотелось рассказать об этом Денни. Может быть, Денни бы понял. Он постоянно анализировал все на свете. Толковал о каких-то вещах, которые кроме него никто не видел. Расшифровывал тайные значения книг, которые большинство людей даже не замечало. Передумывая каждую мысль по два раза. Какая неинтересная у него жизнь! Зануда-преподаватель с купленным в рассрочку домом, сыном и красивой несчастной женой. Безупречное, ограждённое со всех сторон существование, над которым Майк всегда посмеивался (хотя никогда – в лицо Денни). Такое прямолинейное. Такое скучное. Такое спокойное.

Ну, не всегда, конечно, спокойное.

Ему было больно видеть, каким сломленным был Денни на похоронах дядюшки Луи. Когда они виделись в последний раз.

Дядюшка Луи. Большой толстый дядюшка Луи. Ему припомнился затхлый запах его дыхания – клей и пиво. Вонючка – одно из его прозвищ. Иначе – Дерьмоголовый.

И тот пасмурный день, могила, окружённая слезливыми незнакомцами и с трудом вспоминаемыми родственниками из их прошлого. Он стоял подле Денни – брат был единственной причиной, по которой Майк пришёл туда. Он заметил Джулию, отстранённую и вежливую, подле их восьмилетнего сына. И тогда Майк сделал нечто столь непреднамеренное, что это тотчас перенесло его прямо в их детство. Он подвинулся и взял брата за руку. Она была холодной. И вместе они смотрели, как зелёный металлический ящик опускается в отверстие, в то время как священник толковал что-то о переходе в новый мир, в лучший мир, где все наши скорби будут смыты, где все наши мечты сбудутся, и где все страдания этой юдоли слез преобразятся в волшебные слова на букву П, такие как Правда и Прощение и Пошло-все-на-хуй.

Волшебных слов не бывает. Он не хотел слышать волшебных слов. Не над этой могилой.

– Вот мы и избавились наконец от старого дерьмоголовика, – сказал он шёпотом.

– Заткнись, – отвечал Денни. – Кроме него, у нас не было никого.

Никогда они не могли прийти к согласию.

Есть ли у других людей в жизни такая же светлая тень? – подумал Майк. Такая же необходимая противоположность? Денни был стеной, полагающей предел для его «я». Белая овца, которая заставляла его чувствовать себя чёрным. Их непрестанные препирательства напоминали ему тех двух беглых заключённых, прикованных друг к другу щиколотками – Тони Кертиса и Сиднея Пуатье в одних кандалах на двоих[28] – соперников, заключённых в оковы бесконечного спора, у которого не было ни выхода, ни решения. Частенько, когда они собирались вместе после месяцев разлуки, он ловил себя на том, что состязается с братом, повышает уровень своей речи, работает над дикцией, чтобы произвести впечатление на профессора. Но они не могли сойтись во мнениях даже относительно своего прошлого. Их детство – прошедшее под присмотром их дяди Луи, на ферме к югу от Сагино, штат Мичиган – было жестоким и нудным, или вполне удовлетворительным и подлежащим забвению, в зависимости от того, какого брата спросить. А помнишь? – спрашивал он во время их нечастых встреч. Помнишь, Денни? Но тот никогда не помнил; он полагался на то, что Майк заполнит пробелы. Которых было не счесть. Их прошлое было полно секретов. Где был их отец? Где была их мама? Почему они покинули их? Почему никто никогда не говорил об этом? Она ушла, когда Майку было четыре, а Денни – год. Но, в отличие от Денни, он помнил её. Он мог представить её лицо. Услышать её голос. Он помнил нежный аромат её кожи и мягкое прикосновение её рук. Её длинные рыжие волосы. Он успел привыкнуть к ней. И так же как и брат, он был брошен. Разница была лишь в том, что Майк знал, что он потерял.

Он вздрогнул всем телом, когда зазвонил телефон. Беря трубку, он подумал: возможно, я недостаточно успокоился. Возможно, то, что я чувствую, скорее ближе к шоку.

– Мистер Крингл?

– Да.

– Это портье. Вам записка.

– Да?

– Я прочту вам?

– Конечно.

– Просто сделай это.

– Что?

– Тут написано: «Просто сделай это».

ВСЕ ТВОИ ЖЕЛАНИЯ

Жизнь Дэниела была сведена к двум простым вопросам. Где Шон? Где Майк? И однако они напоминали последние вопросы на вступительном экзамене в кошмарном сне. Вопросы, к которым он не готовился.

Каким образом можно отыскать пропавшего человека?

Он позвонил Майку на студию. Там не было никого, кроме старой секретарши – миссис Ван дер Туйн. Странно, разве он не говорил, что она уволилась из-за сердца? Она сказала, что Майк в отпуске – не велено беспокоить. Денни сказал, что он его брат и у него неотложное дело. Она дала ему новый номер его сотового. По нему никто не отвечал; Он позвонил его экс-любовнице – зубастой фотомодели, бросившей его ради актёра. Майк рассказывал, что она нюхает героин. Она сказала, что её меньше всего заботит, где находится этот ублюдок. Он позвонил в режиссёрскую гильдию, где сослались на нескольких людей из команды, с которой Майк чаще всего работал – главного оператора, ассистента, помощника режиссёра – кем бы они ни были. Все они сказали, что не видели его со съёмок в джунглях. Тогда он вспомнил любимого издателя Майка – Адама Брейди, старого «запойного курильщика», который любил пошутить по поводу трех операций, которые ему делали из-за закупорки сосудов. Тот сказал, что собирался показать ему «сырой кадр» где-то на Амазонке, но Майк не вышел на связь. Все они в Лос-Анджелесе были такими: очаровательными, дружелюбными, самопоглощенными. Абсолютно бесполезными.

Майк исчез.

Дэниел подумывал о том, чтобы нанять настоящего сыщика, но он знал, что агенту Такахаши это не понравится.

Это было глупо. Каким образом он, разрази его гром, мог знать, где находится Майк?

Дэниел подумал, что разница между реальной жизнью и книгами в том, что в книгах пропускаются все скучные места. Триллеры – это постоянное напряжение и поступательное развитие. Детективы отличаются лаконичностью и драматизмом. Жизнь, в свою очередь, – это сплошной окольный путь, утомительный, путаный, бесконечный… Нет, разумеется, не бесконечный – просто это так ощущалось. В растерянности Дэниел обнаружил, что он не был настолько сообразительным, или чутким, или храбрым, как герои книжных страниц. Пожалуй, он был неудачным выбором. Он не был предназначен для утомительных головоломок, тупиков, для проклятых мелочей, которые отказывались становиться ключами к разгадке. В книгах сами врождённые свойства характера героя давали ему преимущество, снабжали его энтузиазмом, и враги валились на землю, двери открывались, и доказательства сами падали ему в карман.

Откровенно говоря, карман был пуст. Он никогда не был более пустым.

И все же он набирал номер за номером. Справочные. Библиотеки. Старые друзья. Ничего. Единственным положительным результатом его тщетных расследований было то, что они отвлекали его мысли от Шона. Но к концу дня ухо его онемело, пальцы болели от тыканья в кнопки телефона, и вся его работа не принесла ему ничего, кроме мигрени.

Он стоял в узком проходе между витринами аптеки, держа в руках две различные бутылочки и, хмурясь, сравнивал миллиграммы, когда молодой парень в голубом медицинском халате спросил у него:

– Вы принимаете это дерьмо?

На его нагрудном значке было написано: «Дж. Кросс».

– Я обычно не покупаю эти вещи сам. Видите ли, моя жена… – начал Дэниел, но не смог закончить.

– Могла бы с тем же успехом есть конфеты, – продолжил парень. Чёрные волосы, завязанные в хвост. Добрые чёрные глаза. Лошадиное лицо. В руках – толстый чёрный портфель.

– У меня нет рецепта, – признался Дэниел, кровь прилила к его вискам.

– Вы выглядите так, как будто схватили первоклассную мигрень.

– Вы врач? – спросил Дэниел.

– Господи, нет, конечно. Послушайте. – Парень взял бутылочки у него из рук и поставил их обратно на полку. – Вам не нужно ничего из всей этой ерунды, которая отпускается без рецепта. У меня дома есть кое-что, что поможет.

Дэниел поднял брови.

– Ничего противозаконного?

– Разумеется, ничего, – парень улыбнулся. – По большей части.

Какой любезный человек. Головная боль была на стадии пыточных тисков; в его черепе бесновался монстр Франкенштейна. Дэниел был готов попробовать все что угодно.

До дома фармацевта было рукой подать, но Дэниел подвёз его.

– Вы не пристёгиваетесь? – спросил парень, когда они тронулись.

– Простите, – сказал Дэниел, защёлкивая пряжку. – Дурная привычка. – Которой он хотел бы, чтобы Шон не подражал так часто.

– Симпатичная машина, – сказал фармацевт. – Что это за кнопка?

Это была круглая голубая кнопка без поясняющей подписи. Что-то бесплатно установленное фирмой-изготовителем.

Дэниел предполагал, что это какая-то особая противоугонная система или что-то в этом роде, он так и не собрался почитать руководство.

– Не трогайте, – сказал он. – Это Армагеддонская Кнопка. – Фармацевт улыбнулся, и Дэниел почувствовал гордость: его первая шутка за бог знает сколько лет. – Если вы нажмёте её…

– Знаю, знаю, – сказал фармацевт. – Наступит конец света. Я что, похож на полного дурака?

Они посмеялись.

Когда они поднялись в квартиру фармацевта, Дэниел почувствовал запах пачулей. Логово хиппующего холостяка: жёлтые косматые ковры, жёлтое кресло с набивкой из сухих бобовых зёрен, жёлтые пластиковые приставные столики, постер с «Жёлтой подводной лодкой» на стене. Они сели за жёлтый стол на отделанной жёлтым кафелем кухне, и парень открыл жёлтый комод и вытащил из него маленькую зеленую керамическую лягушку. Это было почти облегчением.

– Поцелуй лягушку, и превратишься в принца, – Фармацевт рассмеялся, держа её на ладони, чтобы показать Дэниелу. Одна из этих экзотических амазонских лягушек. С красными полосками по бокам. И ковшеобразным углублением в спине. – Это же трубка, господи боже, а ты что подумал?

– Это поможет? – спросил Дэниел, потирая лоб.

Фармацевт фыркнул.

– Ну конечно. – Он открыл холодильник и достал из него мешочек – пакетик с марихуаной – и маленький закрытый пробкой пузырёк, наполовину заполненный белым порошком. Он взял щепотку зеленого вещества, набил трубку и посыпал сверху небольшим количеством белого.

– Следующая остановка – забвение! – провозгласил он, одним щелчком открывая «зиппо» и высекая огонь. В ответ на его усилия лягушачья спина блеснула оранжевым. Он втянул дым в лёгкие и передал трубку Дэниелу.

Тот почувствовал её тепло в своей руке и ухмыльнулся, взглянув на дырку во рту лягушки. Он не курил траву уже бог знает сколько лет. Втянув в себя горячий дым, он перевёл взгляд с улыбающихся чёрных глаз парня на дерево за кухонным окном.

Парень наблюдал за его лицом.

– Пять-четыре-три-два-…

– … один, – сказал Дэниел, выдыхая. Дым медленно выливался у него изо рта, как заканчивающаяся плёнка, разматывающаяся, пока на экране не застынет последний кадр.

БАМ – и вот он может видеть каждую морщинку на серой коре клёна за окном, каждый изгиб, каждую чёрную трещинку и гладкую чешуйку. Как тогда, когда ему показали первые «живые» съёмки поверхности Луны. Аудитория в средней школе, все ученики собрались перед стоящим на возвышении телевизором, по экрану ползут черно-белые кадры, фиксирующие, как беспилотный космический корабль опускается на лунную поверхность. Кратеры вырастают все больше и больше, пока не становится видна каждая шероховатость, как на древесной коре. Экран темнеет – корабль разбился о поверхность. Ребята взрываются аплодисментами, как будто именно это и есть самая лучшая часть фильма.

Это было похоже на то, как если бы он ощупывал дерево с помощью глаз. Оно стало объектом ОЧАРОВАНИЯ. Жизнью прописными буквами. Дэниел изучал его, словно в нем заключалось какое-то удивительное содержание. Хотя что оно собой представляло, он не мог бы сказать. Дэниел вспомнил – это был приход. Он называл это «окаменением в настоящем». Ничто больше не приносило боли. У него не было никаких забот. Никаких стрессов. Никаких долгов. Время прекратило движение; завтрашнего дня не существовало, и кто-то другой был на страже, неся за него вахту и заботясь о мелочах.

Как будто он снова стал ребёнком.

Дэниелу вспомнился их таинственный опекун. Тот, кого они называли «Исполнение Желаний».

Каждый год под Рождество им звонил самый главный эльф из команды Санта-Клауса по имени Алоизиус.

Это был тот редкий случай, когда соблюдались все условности. Они надевали свои накрахмаленные воскресные костюмы. Они тщательно высмаркивали носы. И, прижавшись голова к голове на исцарапанной бордовой кушетке, передавая друг другу телефонную трубку, придирчиво исследуя свои начищенные до блеска выходные ботинки, Майк и Денни знали, что они счастливчики. Они знали, что ни у кого из соседских мальчишек не было своего человека на Северном Полюсе, как у них. И они держали это в секрете. Годы спустя, когда они уже не верили в Санта-Клауса, они все ещё испытывали благоговейный трепет перед Алоизиусом и восторженно предвкушали его сверхъестественный телефонный звонок.

Они не знали тогда, что это будет его последний звонок.

Алоизиус всегда хотел знать, были ли они «хорошими мальчиками». И каждый год они уверяли его, что были. Это была совершенно искренняя новогодняя амнезия. Они не упоминали о том, кто стащил из кружки деньги, которые сестра Шаберг собирала в фонд помощи детям язычников, кто раскрасил красной краской львов на веранде у миссис Крэбтри, из чьей рогатки был произведён выстрел, разнёсший окно в эркере у миссис Кемпбелл, кто опустошил тыквенные грядки на огороде Скарфонов, кто прихлопнул дверью ноги старого мистера Грегори, когда он лежал на животе, выманивая из-под крыльца своего Эдселя, кто испражнялся в розовых кустах мистера Амброджо, какой малолетний садист побрил налысо любимого пуделя Робина Уотсона, какой безумный парикмахер обстриг в церкви косички у Пегги Стек, и кому могла прийти в голову мысль об освобождении народа золотых рыбок в пруду миссис Власопуло, пока та проводила свой отпуск в Румынии. Их длинный и пёстрый ежегодный список мелких мальчишеских грехов оставался никем не засвидетельствованным и нигде не зарегистрированным, и благодаря этому, когда под Рождество Алоизиус проводил проверку их морального облика, их репутация оставалась незапятнанной.

Обычно его речь в трубке была многословной и нечленораздельной – как у взрослого после трех коктейлей. Он признавался, что за плечами чрезвычайно утомительный период. Ужасно хлопотливый год. Эльфы абсолютно не желают сотрудничать. Хоть бы раз заплели как следует соломенные хвосты деревянным бизонам… ээ, пони. Он имел и виду пони. Ох уж эти эльфы! Безалаберно относятся к своим иголкам. Постоянно витают в облаках. Беззаботные как стрекозы. Все время что-то щебечут. Ох, сколько раз у него болела голова из-за них! Вся эта их бессмыслица. Сколько раз оставляли северного оленя без еды. А груды радужных лент, которые приходится импортировать огромными рулонами из Центральной Америки, а непрестанный стук молотков, когда эльфы без конца мостят свои мостовые, отчего у бедного Алоизиуса разыгрывается мигрень!

– Что такое мигрень? – спросил Майк у брата, но тот шикнул на него.

Единственным утешением этого трудяги-эльфа была ежедневная порция горячего шоколада, который миссис Клаус приносила ему лично в завершение дневных трудов. Обновление – так называл это Алоизиус. Сладчайший, пьянящий напиток, равного которому вы никогда не пробовали. Дымящийся, покрытый звёздочками зефира, над которыми поднимаются в воздух облачка тонкой сахарной пудры, от которых начинает пощипывать в носу. И миссис Клаус, лучащаяся улыбкой при виде своего любимого помощника – великолепная женщина; женщина, наделённая статью, манерами и огненными рыжими волосами. Чьё прикосновение было столь нежным, и мягким, и пылким, что бедный эльф покрывался краской, и локон белых волос у него на лбу на какое-то мгновение смятенно вставал по стойке смирно. И тогда она лизала кончики своих изысканных пальцев и нежно приглаживала его, водворяя обратно на его малиновый лоб.

– Что такое локон? – спросил Майк, но в ответ опять раздалось лишь шиканье.

Ну что ж, ему пора идти. У него осталось ещё глотка два шоколада, и было бы преступлением пренебречь таким угощением. Он снова позвонит им через год, в это же время. И он заверял мальчиков, что будет следить за ними – где бы они ни были, куда бы они ни шли, он будет следить за ними. Ему, может быть, и двести лет, но его зрение не ослабело с годами. Он никогда не пропустит «подстрекателя» или «доносчика». В нем вызывают особенную неприязнь подстрекатели и доносчики. Таких людей он никогда не выносил.

– Что такое подстрекатель? – спросил Майк.

– Это ты, – прошептал Денни, сам озадаченный. Единственный раз в жизни он слышал это слово в исповедальне от отца Отто. «Хороший мальчик все рассказывает, Дэниел. Он не станет покрывать подстрекателей».

И возможно, продолжал Алоизиус, мальчики примут во внимание, что золотые рыбки – одно из самых любимых творений Санта-Клауса; каждая из них сделана из особого замороженного огня, который горит только на Северном Полюсе, и когда языки пламени обрезают золотыми ножницами, они падают в хрустальные кубки эльфов, следящих за огнём, а потом их морем отправляют в зоомагазины по всей Северной Америке, чтобы потом раздавать хорошим мальчикам и девочкам.

Майк и Денни ошеломлённо переглянулись.

– Хорошая штучка, – пробормотал человек с лягушкой неожиданно высоким голосом.

– Угу, – отозвался Дэниел, осознавая, что они в течение довольно долгого времени не разговаривали.

– Повторим?

Мгновение спустя они зашлись смехом. Это было все равно что предложить минет после лучшего секса в вашей жизни.

Потом он оторвал взгляд от серой коры дерева и заметил гнездо. Птичье гнездо на ветке. Шёлковый носовой платок, оранжевый как вечерняя заря, вплетённый в его стенку среди веточек и всякого мусора. Было в нем что-то зловещее. Гнездо было пусто — покинуто. Дом, в котором давно никто не живёт.

И тут образы снова ворвались в его мозг, как вспышка магния. Сначала – картина, от которой он каждый раз вздрагивал: рука мальчика, ломающаяся пополам; буква «I» , превращающаяся в букву «L».

И затем – образ серого древесного ствола, такого же, как тот, что был за окном, падающего прямо на него. Увернуться было невозможно, но картинка останавливалась : »а секунду до удара, как если бы в камере закончилась плёнка.

Дэниел покрутил головой и взял себя в руки. Паранойя, подумал он.

Интересно, похоже ли это на то, что ожидает его в самом конце? Слайды воспоминаний, на большой скорости мелькающие перед внутренним взором.

Он совсем свихнулся. Он, должно быть, совсем свихнулся. Почему он сидит здесь, укуриваясь до одури с каким-то незнакомцем? Куда девалась его решимость? Как насчёт его задания? Пропавшие без вести – почему он не прилагает все усилия, чтобы их отыскать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Дверь номер три» – предыдущий роман П. О'Лири. —Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Сосунок – диалектное название рыбы, которая обычно называется прилипалой(Remora)

Вернуться

3

Фрисби – летающая тарелка (игра)

Вернуться

4

В американских университетах преподавателям периодически предоставляется годичный отпуск для научной работы.

Вернуться

5

NEH (NationalEndowmentfortheHumanities) – Национальный Фонд Гуманитарных наук.

Вернуться

6

В английском языке слова «мама» (mummy) и «колибри» (hummingbird) созвучны.

Вернуться

7

Имеется в виду универмаг Дж. Л. Гудзона в Детройте, названного по имени Джозефа Л. Гудзона, в 1909 году инвестировавшего 90 тысяч долларов в автомобильную фирму «HudsonMotorCarCompany» в обмен на почётное президентство и возможность прочесть своё имя на капоте автомобиля.

Вернуться

8

«Касабланка» – фильм Майкла Куртица 1942 г., с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман

Вернуться

9

«NationalGeographic» – популярный американский журнал с этнографическим уклоном, отличающийся яркими цветными фотографиями

Вернуться

10

Бетт Мидлер (род. в 1945 г. ) – американская актриса и певица, номинировалась на «Оскара» за исполнение роли Дженис Джоплин в картине «Роза» (1979). «Издалека» («FromADistance») – песня Джулии Голд (JulieGold), номинировалась как песня года в 1991 г.

Вернуться

11

Cheerios (англ. ) – марка кукурузных хлопьев.

Вернуться

12

ROTC – служба подготовки офицеров резерва

Вернуться

13

Фондю – расплавленный и подогреваемый на столе сыр, в который обмакивают кусочки хлеба.

Вернуться

14

Рене Магритт (1898-1967) – знаменитый бельгийский художник-сюрреалист

Вернуться

15

«7-Eleven» – распространённая в Америке сеть магазинов

Вернуться

16

NSA – агентство национальной безопасности.

Вернуться

17

Фраза «Shootingfishinabarrel» – почти непереводимая игра слов. Глагол «shoot» в применении к рыбе может означать «выпрыгивать из воды, плескаться»; но он означает также «застрелить», что обыгрывается далее в тексте (кстати, ещё одно из значений этого глагола – «делать снимок, фотографировать», что соотносится с профессией Майка)

Вернуться

18

Джон Денвер (HenryJohnDeutschendorf,Jr., 1943-1997) – популярный в 1960-1970-х лос-анджелесский фолк-музыкант. «TakeMeHome,CountryRoads» (1971) – одна из самых известных песен Денвера.

Вернуться

19

Имеется в виду американская фирма «MuzakInc», поставлявшая для супермаркетов музыку, якобы подталкивавшую покупателей к совершению неоправданных покупок. Это название стало нарицательным для «лёгкой», «ничего не выражающей» музыки

Вернуться

20

Роберт Крамб – известный художник, автор комиксов

Вернуться

21

KFC (KentuckyFriedChicken) – сеть закусочных.

Вернуться

22

«Thecomfortofstrangers», фильм Пола Шрёдера 1989 г. Название переводилось также «Комфорт незнакомца» и «Утешение чужака»

Вернуться

23

SaltoAnhel – водопад в Венесуэле высотой 979 метров

Вернуться

24

Мориц Корнилис Эшер (1898-1972) – голландский художник, известен своим интересом к математике и математическим парадоксам, которые пытался воплотить в живописи

Вернуться

25

«Союз Юбок» (PettycoatJunction) – телесериал 1963 г.

Вернуться

26

Том Хэнкс (род. в 1956 г. ) – американский актёр, известен по фильмам «Филадельфия» (1993), «Форест Гамп» (1993). Вупи – имеется в виду Вупи Голдберг (наст. имя Кэрин Элейн Джонсон, род. в 1949 г. ), амер. актриса, снималась в фильме Стивена Спилберга «Цвет лиловый» (1985), в фильме «Привидение» (1991). Всего сыграла более чем в 80 фильмах.

Вернуться

27

«Харви» – фильм Хенри Костера 1950 г.; «Психоз» – фильм А. Хичкока 1960 г.; «Чудо на тридцать четвёртой улице» – фильм Джорджа Ситона 1947 г.

Вернуться

28

Имеется в виду фильм «Скованные одной цепью» С. Крамера 1957 г. с участием этих актёров

Вернуться