Карен Мари Монинг
Пленить сердце горца

Эта книга посвящается Рику Шомо – необыкновенному Берсерку, и Лайзе Стоун – необыкновенному Редактору.

Слова признательности

Погоня за мечтой – рискованная затея, и принесет она куда больше толку, когда в нее пускаешься в компании близких и друзей, готовых поддержать тебя словом и делом. Сердечно благодарю свою мать, наделившую меня своей несгибаемой волей и научившую не сдаваться и воплощать мечты в реальность, и отца, каждодневно проявляющего благородство, рыцарское достоинство и безграничную силу истинного героя.

Выражаю глубокую признательность Марку Ли, этому кладезю всевозможной информации, питавшему писательскую душу причудливыми образами; необыкновенным женщинам из фирмы «Романтика» – за дружеское расположение и участие и, разумеется, за предоставленную в мое распоряжение ферму «Бонни энд Бро Бифкейк Фарм».

Особая благодарность – Дону и Кейт Уилбер, сотрудникам юридической фирмы «Уилбер», создавшим идеальные условия, позволившие мне работать наиболее эффективно.

Выражаю бесконечную признательность своей сестре Элизабет, чья надежная поддержка не раз помогала мне в трудную минуту, и моему агенту Дейдре Найт, чьи профессиональное руководство и личная дружба обогатили мои жизнь и творчество.

И, в заключение, спасибо всем книготорговцам и читателям, благодаря которым мой первый роман получил признание.

Кельтская легенда

В легенде говорится, что качества, присущие берсерку – сверхъестественную силу, отвагу, мужество и хитрость, – приобрести возможно лишь одной ценой – отдав за них душу. Средь вересковых полей Северного нагорья в тенистых уголках затаился бог викингов Один, выжидающий, не раздастся ли исполненный боли крик человека, который, не в силах более нести свою горькую долю, зовет его на помощь. Легенда говорит, что, ежели сей смертный будет признан достойным, боги вдохнут в его сердце истинную сущность, и станет он непобедимым воином.

Женщины шепотом передают друг другу поверье, что в искусстве любви берсерк не сравним ни с кем; но, согласно легенде, лишь одна станет частью его жизни. Подобно волку, он полюбит один лишь только раз – и навсегда. Высоко в шотландских горах Круг Старейшин может поведать вам, что, вызвавшись однажды, берсерк уже никогда не сможет отступить, и если душа его не сможет перенять инстинкты дикого зверя, то, впереди у него – верная смерть.

О таком человеке и повествует легенда…

Пролог

«Сама смерть лучше жизни, позора исполненной».

Беовульф

Замок Мальдебанн, Северное нагорье, Шотландия, 1499

Этот крик должен прекратиться!

Он был не в силах больше слышать его, но знал, что не сможет помочь этим людям. Его семья, его клан, его лучший друг Аррон, с которым они еще вчера носились верхом по вересковым лугам, его мать – м-м, нет, с его матерью дело обстояло иначе – ее убийство стало предзнаменованием этой… этого… варварского…

Он отвернулся, проклиная себя за трусость. Если он не может спасти их или умереть вместе с ними, он, по крайней мере, должен запечатлеть все это в своей памяти. Он обязан это сделать, чтобы отомстить за их смерть. Каждому убийце в отдельности.

«Месть не вернет к жизни мертвых». Сколько раз его отец повторял эти слова? Когда-то Гаврэл верил ему. Верил в него, но это было до того момента, когда он увидел своего могучего, мудрого и замечательного отца в залитой кровью рубашке, склонившимся над телом матери. С острия сжатого в руке кинжала падали вниз тяжелые капли.

Гаврэл Макиллих, единственный сын лэрда (Лэрд – помещик, владелец наследственного имения в Шотландии.) Мальдебанна, стоял над Вотановым провалом, не сводя глаз с подступающей к утесу долины, в которой в сотнях футов под ним раскинулось селение Тулут. Он пытался понять, почему этот день стал таким черным. Еще вчера все было прекрасно, и его жизнь была исполнена простыми радостями юноши, который рано или поздно станет правителем этих цветущих гор. Но наступило это злосчастное утро, и вместе с ним в сердце Гаврэла вошла скорбь.

Обнаружив отца над истерзанным телом Джолин Макиллих, Гаврэл бежал, найдя убежище в густых лесах шотландских гор, где бродил весь день. Дух его метался, терзаемый то горем, то яростью.

Постепенно чувства притупились. Гаврэл погрузился в состояние непонятной отрешенности. В сумерках Гаврэл направился назад, к замку Мальдебанн, чтобы бросить в лицо своему родителю обвинение в убийстве – в последней попытке постичь смысл того, что он видел, если смысл этот вообще можно было постичь. Но теперь, стоя на возвышающемся над Тулутом утесе, четырнадцатилетний сын Ронина Макиллиха осознал, что случившееся было лишь началом его страшного сна. Замок Мальдебанн был осажден, языки пламени поглотили деревню, а между столбами огня и грудами мертвых тел неистово метались люди. Бессильный что-либо сделать, Гаврэл видел, как бегущий со всех ног мальчонка налетел на острие меча одного из Маккейнов, поджидавшего его у какой-то лачуги. Гаврэл содрогнулся, – это были всего лишь дети, но дети могут вырасти с желанием отомстить, а неистовые Маккейны никогда не позволяют зернам ненависти пустить корни и принести смертоносные плоды. В свете огня, пожирающего хижину, он увидел, что Маккейны многократно превосходят числом его соплеменников. На каждого Макиллиха приходилась дюжина серо-зеленых пледов ненавистного врага. «И ведь словно знали, что мы не сможем им противостоять», – подумал Гаврэл. Более половины Макиллихов отправились на север, приглашенные на свадьбу.

Гаврэл ненавидел свои четырнадцать, лет. И хотя для своего возраста он был высок и крепок и по его плечам можно было представить ту немалую силу, которую он со временем обретет, он знал, что с дюжими Маккейнами ему сейчас не совладать. Они были воинами, которыми двигала безграничная ненависть, и тела их были крепки и отлично развиты. Тренировались они беспрерывно, да и жили Маккейны исключительно для того, чтобы грабить и убивать. Для них Гаврэл стал бы не большей помехой, чем настырный щенок, тявкающий на медведя. Он мог бы броситься в кипящую внизу битву, но гибель его принесла бы пользы не больше чем смерть того мальчика, случившаяся несколькими минутами ранее. Если ему суждено умереть этим вечером, его смерть запомнится многим, поклялся Гаврэл.

«Берсерк», – казалось, прошептал ветер.

Гаврэл поднял голову, прислушиваясь. Сегодня не только рушится его мир, – в довершение ко всему ему чудятся голоса! Уж не суждено ли ему потерять разум, прежде чем завершится этот ужасный день? Он знал, что легенда о берсерках не более чем… одна из легенд.

«Взывай к богам», – прошуршали ветви шелестящих сосен.

– К кому же еще? – пробормотал Гаврэл.

А что же тогда он постоянно делал с тех самых пор, когда в девятилетнем возрасте впервые услышал эту потрясающую легенду? Берсерков не существует! Это всего лишь дурацкая сказочка, которую рассказывают шаловливым ребятишкам, Чтобы напугать их и заставить слушаться.

«Бер… серк…», – на этот раз звук был более отчетливым и слишком громким, чтобы Гаврэл мог объяснить его игрой воображения.

Гаврэл завертел головой, заглянул за скалы, громоздившиеся у него за спиной. Вотанов провал представлял собой нагромождение валунов – стоящих обособленно огромных камней, отбрасывающих в ярком свете луны неестественные тени. Ходили слухи, что это священное место, где вожди минувших эпох собирались, чтобы замышлять войны и вершить судьбы. Такое место могло бы без труда убедить юную душу поверить в существование Дьявола. Гаврэл напряженно прислушивался, но ветер доносил лишь крики его соплеменников.

Как все-таки скверно, что эти языческие сказки лгут! Легенда утверждала, что берсерки могли передвигаться с такой скоростью, что до самого момента атаки были невидимыми. Они обладали сверхъестественными способностями: тонким нюхом волка, слухом летучей мыши, силой двенадцати человек и зрением орла. Когда-то берсерки были самыми бесстрашными и могучими воинами из тех, кого видела Шотландия за много веков. Они составляли костяк армии викингов Одина. Легенда утверждала, что они могли принимать облик волка или медведя с той же легкостью, с какой принимали человеческий. И всех их отличала одна особенность – глаза дьявольской голубизны, сиявшие подобно раскаленным углям.

«Берсерк», – вздохнул ветер.

– Берсерков не бывает, – мрачно поведал ночи Гаврэл. Он уже не тот глупый мальчишка, которому может вскружить голову перспектива обладать неодолимой силой; и не тот юнец, который когда-то был готов отдать свою бессмертную душу за безграничную силу и власть. К тому же у него темно-карие глаза, и такими они были всегда. Кареглазый берсерк – неслыханная вещь!

«Позови меня».

Гаврэл вздрогнул. Эта последняя вспышка его воображения была уже командой – несомненной и настойчивой. Волосы на затылке встали дыбом, по коже пробежали мурашки. Ни разу за все те годы, когда в своих играх он вызывался в берсерки, ему не доводилось испытывать ничего подобного. Кровь пульсировала в венах, он чувствовал, что балансирует на краю бездонной пропасти, манящей и отталкивающей одновременно.

Долину заполнили крики. Дети гибли один за другим, а он все стоял высоко над полем битвы, бессильный изменить ход событий. Он был готов пойти на все, чтобы спасти их: отдать, продать, украсть, убить – на все.

Когда крошка со светлыми локонами, вскрикнув, выдохнула в последний раз, по его щекам потекли слезы. В ее жизни уже никогда не будет ни материнских рук, ни милого дружка, ни свадьбы, ни деток – не будет ни единого вздоха драгоценной жизни. Кровь залила ее платьице, и, словно зачарованный, Гаврэл был не в силах оторвать глаз от этого зрелища. Весь окружающий мир ограничился узким туннелем его взгляда, и в конце этого туннеля кровь на груди девочки расцветала огромным темно-красным водоворотом, поглощающим его все глубже и глубже… Что-то надломилось у него внутри.

Закинув голову назад, он закричал, и от камней Вотанова провала эхом отразились слова:

– Услышь меня, Один, я вызываюсь в берсерки! Я, Гаврэл Родерик Икарэс Макиллих, отдаю свою жизнь – нет, свою душу – в обмен на отмщение! Я готов стать берсерком!

Спокойный ветерок внезапно обрел неистовую силу, взметнув в воздух листья и комья земли. Гаврэл вскинул руки, закрывая лицо от их безжалостных ударов. Ветки ломались, не в силах противостоять яростному урагану, и бились о его тело словно копья, неловко пущенные кем-то из крон деревьев. Ночное небо затянули черные тучи, в мгновение ока заслонившие собой луну. Ветер выл в каменных коридорах Вотанов, провала, и вскоре крики, доносившиеся снизу, уже не были слышны. Внезапно ночь озарилась вспышкой ослепительно голубого света, и Гаврэл ощутил… что его тело меняется.

Он почувствовал, как глубоко внутри него происходят странные перемены, и зарычал, оскалив зубы.

Он вдруг уловил десятки различных запахов происходящей внизу битвы: ржаво-металлический запах крови… сталь… ненависть.

Он услышал шепот в лагере Маккейнов, расположенном далеко-далеко, у самого горизонта, и вдруг осознал, что движения воинов крайне медленны. Как же он раньше не замечал этого? Подобраться к ним и всех уничтожить, пока они мешкают, словно ступая по мокрому песку, было до смешного легко. Без труда всех уничтожить! Без труда…

Гаврэл часто задышал, до отказа наполняя грудь воздухом и готовясь ринуться в раскинувшуюся внизу долину. Когда он бросился в стихию расправы, от стен каменной чаши, окружавшей долину, отразились раскаты смеха. И лишь когда Маккейны стали падать под ударами его меча, он понял, что смех этот срывается с его собственных губ.

Несколько часов спустя Гаврэл брел, спотыкаясь, через горящие развалины Тулута. Маккейнов больше не было: кто-то ушел, кто-то остался здесь навсегда. Уцелевшие жители деревни помогали раненым, с опаской поглядывая на молодого Макиллиха.

– Почитай, шесть десятков порешил ты, сынок, – прошептал ясноглазый старик проходящему мимо Гаврэлу. – Отец твой и тот в свои лучшие годы не смог бы себя так показать. Берсеркства в тебе поболе будет.

Изумленный, Гаврэл поднял на него глаза. Но прежде чем он успел спросить, что старик хотел этим сказать, тот уже скрылся в клубах дыма.

– По трое падали они от взмаха твоего меча, парень, – крикнул ему кто-то еще.

Какой-то ребенок обнял Гаврэла за колени.

– Ты мне жизнь спас, еи-еи! – завопил мальчуган. – Этот старый Маккейн съел бы меня сегодня на ужин! Спасибо! И мама моя говорит тебе спасибо.

Улыбнувшись мальчишке, Гаврэл повернулся к его матери. Та перекрестилась, но благодарности в ее взгляде явно не читалось. Улыбка Гаврэла погасла.

– Я же не чудовище какое…

– Я знаю, кто ты есть, парень. – Она смотрела ему прямо в глаза, ее резкие слова камнем падали Гаврэлу в душу. – Я в точности знаю, кто ты есть, и думать об этом не стану. Шел бы ты, парень, – твоему отцу худо.

Дрожащий палец женщины указал на последний ряд дымящихся домов. Щуря глаза от гари, Гаврэл поковылял вперед. Никогда еще в жизни он не чувствовал себя таким опустошенным. С трудом переставляя ноги, он завернул за одну из уцелевших лачуг и замер на месте.

Весь в крови, на земле лежал его отец, неподалеку в грязи валялся брошенный меч.

Боль и злость боролись в сердце Гаврэла, наполняя его странной пустотой. Он смотрел на отца, но перед его мысленным взором всплыл образ мертвого тела матери, вдребезги разбивая остатки его детских иллюзий. Этот вечер дал жизнь не только необыкновенному воину, но и человеку из плоти и крови, очень чувствительному и ранимому.

– Зачем, отец? Зачем? – голос Гаврэла резко оборвался. Ему никогда уже не увидеть, как улыбается мать, не услышать ее песен, не участвовать в похоронной церемонии, – он покинет Мальдебанн, как только услышит ответ отца, иначе он не сможет сдержать гнев и обратит его против собственного родителя. Кем же он будет после этого? Ничуть не лучше отца.

Ронин Макиллих застонал. Его залепленные засохшей кровью глаза медленно приоткрылись, и он взглянул снизу вверх на сына. Когда он заставил себя говорить, из уголка губ заструилась алая ленточка.

– Мы… рождаемся… – Его слова оборвал приступ мучительного кашля.

Гаврэл схватил отца за плечи и, не обращая внимания на исполненную болью гримасу Ронина, немилосердно встряхнул его. Прежде чем уйти, он добьется от него ответа, он выяснит, что так взбесило отца, заставив его лишить жизни мать, иначе его всю жизнь будут мучить оставшиеся без ответа вопросы.

– Что, отец? Говори же! Зачем ты это сделал?

Ронин мутным взором старался отыскать глаза Гаврэла.

Торопливо и неглубоко вдыхая дымный воздух, его грудь вздымалась и тут же опадала.

– Сын, тут ничего не поделать… все мужчины Макиллихи… такими мы все… рождаемся, – произнес он с непривычной ноткой сочувствия в голосе.

Гаврэл с ужасом глядел на отца.

– Это все, что ты можешь сказать? По-твоему, ты сможешь убедить меня, что я так же безумен, как и ты? Я не такой! Я не верю тебе – ты лжешь. Ты лжешь!!! – Гаврэл вскочил на ноги и попятился.

С трудом приподнявшись на локтях, Ронин Макиллих вскинул голову, указывая на свидетелей дикой ярости Гаврэла – останки воинов клана Маккейнов, буквально искрошенных на куски.

– Это сделал ты, сынок.

– Я убивал не ради убийства! – Гаврэл, не вполне уверенный в истинности своих слов, перевел взгляд на изуродованные тела.

– Это часть… природы Макиллихов. С этим ничего не поделать, сын.

– Не называй меня сыном! Я больше никогда не буду твоим сыном, и во мне нет твоей болезни. Я не такой, как ты, и никогда не буду таким!

Ронин вновь опустился на землю, что-то неразборчиво бормоча. Гаврэл не хотел слышать что. Более ни секунды он не станет терпеть отцовской лжи. Повернувшись к отцу спиной, он смотрел на то, что осталось от Тулута. Уцелевшие жители толпились небольшими группками, наблюдая за ним в совершенном молчании. Отведя глаза от этой картины почтительного осуждения, которую он будет помнить до конца своих дней, Гаврэл устремил взгляд к темному камню замка Мальдебанн, врезавшегося в склон горы и возвышавшегося над деревней. Когда-то Гаврэл не желал ничего более, чем поскорее вырасти и помогать отцу править Мальдебанном, а со временем перенять у него бразды правления. Тогда ему хотелось, чтобы просторные залы всегда наполнял звонкий смех матери, а во время веселых разговоров был слышен громоподобный голос отца. Он мечтал о том, что благодаря его мудрому правлению клан будет преодолевать житейские невзгоды, что однажды он женится, и у него будут сыновья. Да, было время, когда он верил, что все так и будет. Но не успела луна пересечь небо над Тулутом, как все его мечтания, вся его сущность, до самой последней капли, все, что было в нем человеческого, обратилось в прах.

Добрую часть дня потратил Гаврэл, прежде чем снова вернулся в свое убежище – густые леса шотландских гор. Он никогда не сможет возвратиться домой. Его мать мертва, замок разграблен, а жителям деревни он внушает страх. Слова отца «мы такими рождаемся» неотступно следовали за ним: они все безжалостные убийцы, способные отнять жизнь даже у тех, кому клялись в любви. «Это безумие сидит и в моей крови», – думал Гаврэл – ведь так сказал ему отец.

Испытывая сильнейшую на своей памяти жажду, Гаврэл почти ползком добрался до озерца в небольшой долине, раскинувшейся за Вотановым провалом. Какое-то время он лежал на земле, совершенно обессилев. Когда же слабость и головокружение немного отступили, Гаврэл, подтягиваясь на локтях, стал подбираться к живительной влаге. Сложив пригоршней ладонь и наклонившись над чистой сверкающей гладью, он замер, загипнотизированный своим дрожащим отражением.

Из воды на него смотрели глаза ледяной голубизны…

Глава 1

Далкейт-на-море, Северное нагорье, Шотландия, 1515

Гримм остановился у раскрытых дверей зала, вглядываясь в ночь. Неутомимый океан пестрел отражениями звезд, украсивших волны крошечными точками света. Шум моря, разбивающегося о скалы, всегда звучал успокаивающе для Гримма, но с недавних пор будил в нем неясную тревогу.

Снова начав в раздумьях мерить комнату шагами, Гримм принялся перебирать возможные причины своего беспокойства, но в результате так ни к чему и не пришел. Он сам решил остаться в Далкейте капитаном в гарнизоне Дугласа, – два года назад он и его лучший друг Хок Дуглас оставили службу у короля Якова и покинули Эдинбург. Гримм преклонялся перед Эйдриен, женой Хока, – когда она не пыталась устроить его семейную жизнь, – и души не чаял в их сыне, малыше Картиане. Гримм, если и не был счастлив, то был полностью удовлетворен своей жизнью. По крайней мере, до сих пор. Так что же так терзает душу?

– Гримм, ты протрешь дыру в моем любимом ковре. Да и художнику никогда не закончить этот портрет, если ты, наконец, не усядешься, – шутливо заметила Эйдриен, нарушив течение его невеселых дум.

Гримм вздохнул и запустил пальцы в свою густую шевелюру. Не отрывая задумчивого взгляда от моря, он рассеянно играл с волосами на виске, не замечая, что заплетает тонкие пряди в косичку.

– Ты ведь не ждешь звезды, чтобы загадать желание, а, Гримм? – в черных глазах Хока Дугласа плясали веселые огоньки.

– Едва ли. А если твоя женушка когда-нибудь соблаговолит рассказать мне, какое заклятье она на меня наложила своим опрометчивым поступком, я буду рад ее послушать.

Не так давно, загадав желание падающей звезде, Эйдриен Дуглас наотрез отказалась рассказывать о нем им обоим до тех пор, пока не будет совершенно уверена, что желание услышано и принято к исполнению. Единственным, в чем она призналась, было то, что желание это загадано для Гримма, и такое признание лишило его покоя. И хотя суеверным Гримм себя не считал, он знал немало загадочных случаев и убедился в том, что кажущееся невероятным далеко не всегда является невозможным.

– Да и я не откажусь узнать это, Гримм, – сдержанно заметил Хок. – Но мне она тоже ничего не говорит.

Эйдриен рассмеялась.

– Да ну вас обоих! Еще скажите, что двум бесстрашным воинам не дают покоя такие женские пустяки, как загаданное на звезду желание.

– И все-таки я уверен, что заниматься пустяками ты не станешь, Эйдриен, – криво усмехнулся Хок. – Когда ты берешься за дело, вселенная теряет покой.

Гримм отозвался грустной улыбкой, – что правда, то правда. Став жертвой гнусного заговора, задуманного мстительной феей, искавшей Хоку смерти, Эйдриен была вырвана из своего двадцатого века и отброшена назад во времени. Вокруг нее происходили необъяснимые вещи, и именно поэтому Гримму хотелось знать, какой поворот в судьбе готовило ему загаданное ею желание. Он предпочел бы быть готовым к тому моменту, когда разверзнется преисподняя.

– Ну сядь же, Гримм, – настойчиво повторила Эйдриен. – Я бы хотела, чтобы этот портрет был готов самое позднее к Рождеству, а у Альберта уйдут месяцы, чтобы воссоздать свои наброски в красках.

– Но лишь потому, что работа моя совершенна, – обиженно пояснил художник.

Отвернувшись от завораживающей панорамы ночи, Гримм занял свое место рядом с Хоком, сидевшим у камина.

– Все же я не пойму, к чему это, – пробормотал он. – Портреты – занятие для женщин и ребятишек.

Эйдриен фыркнула.

– Я поручила художнику увековечить образ двух самых выдающихся мужчин, которых я когда-либо видела, – ее лицо озарила ослепительная улыбка, и Гримм закатил глаза, понимая, что ради этой улыбки он готов сделать все, чего захочет прекрасная Эйдриен.

– Но эти мужчины не способны ни на что иное, кроме как ворчать. Так знайте же – однажды вы мне за это еще скажете спасибо.

В изумлении Гримм и Хок переглянулись, но затем приняли те позы, в которых их хотела видеть Эйдриен, – напрягли мускулы и представили свою суровую мужскую красоту самым выгодным образом.

– Смотрите, чтобы глаза у Гримма были такими же ярко-голубыми, как в жизни, – давала она указания Альберту.

– Как будто я не знаю, как нужно рисовать, – бормотал тот. – Здесь я художник. Если, конечно, вы сами не пожелаете приложить к этому руку.

– А я-то думал, что тебе больше нравятся мои, – прищурив черные глаза, глянул на Эйдриен Хок.

– Нравятся, нравятся. Я ведь вышла за тебя, не так ли? – улыбаясь, принялась поддразнивать его Эйдриен. – Что же я могу поделать, если в Далкейте все, до самой младшей служанки двенадцати лет от роду, теряют голову из-за глаз твоего друга? Мои сапфиры, когда я смотрю сквозь них на солнце, переливаются точно так же. Они пылают голубым огнем.

– А что же тогда мои? Тусклые почерневшие каштанчики?

Эйдриен засмеялась.

– Дурачок, таким мне показалось твое сердце, когда мы в первый раз встретились. И хватит баловаться, Гримм, – с упреком сказала она, – или по какой-то причине ты хочешь предстать на портрете с косичками на висках?

Гримм застыл и, не в силах поверить себе, прикоснулся к волосам. Хок не сводил с него глаз.

– Что ты задумал? – недоуменно спросил он. Гримм нервно сглотнул – он и не осознавал, что заплетает волосы в боевые косицы. Их носят лишь в самый тяжкий жизненный час – в знак траура по мертвой супруге либо готовясь к битве. До сих пор он заплетал их лишь дважды. Так о чем же он думал? Растерянный, Гримм смотрел невидящим взглядом в пол, тщетно пытаясь привести в порядок свои мысли. Когда-то он был одержим призраками прошлого, мучительными воспоминаниями, которые много лет назад постарался отбросить от себя, похоронив под тонким слоем отречений. Но в его снах мертвые тени выходили из неоплаканных могил, влача за собой те беспокойные чувства, которые, цепляясь за этот мир, не покидали его и при свете дня.

Гримм все еще силился отыскать ответ, когда в зал влетел стражник.

– Милорд… Миледи… – входя, стражник поспешно отвесил Хоку и Эйдриен два отдельных поклона. С хмурым выражением на лице он приблизился к Гримму. – Это вам, капитан, – только что пришло, – в руку Гримма лег пергаментный свиток самого официального вида. – Гонец утверждает, что это крайне срочно и должно быть вручено вам лично в руки.

– Гримм начал внимательно рассматривать послание. Изящный герб Джибролтара Сент-Клэра отпечатался на красном сургуче. Казалось, давно уже похороненные чувства вновь вырвались на свободу. Джиллиан! В ней было обещание той красоты и радости, обладать которыми ему не суждено никогда, она была одним из тех воспоминаний, которым он присудил лежать на дне могилы, вознамерившейся теперь исторгнуть покойников из недр своих.

– Ну же, распечатывай, Гримм, – поторопила его Эйдриен.

Медленно, словно в руке у него был раненый зверек, в любой момент готовый впиться в плоть острыми зубами, Гримм сломал печать, развернул послание и отстраненно прочел три слова краткого наказа. Его ладонь машинально сжалась, сминая тонкий лист пергамента.

Встав, он повернул голову к стражнику:

– Седлайте моего коня. Через час я отправляюсь.

Ответив легким поклоном, стражник удалился.

– Ну? – вопросил Хок. – Что там сказано?

– Ничего, что требовало бы твоих забот. Не беспокойся – тебя это не касается.

– Меня касается все, что касается моего лучшего друга, – заявил Хок. – Ну, давай, выкладывай, что там стряслось?

– Говорю же – ничего. И, право же, довольно об этом, – в голосе Гримма прозвучало предостережение, которое заставило бы любого человека отдернуть руку. Но Хок не был «любым», – его движение было таким проворным, что Гримм не успел даже отреагировать, когда Хок выхватил пергамент из его рук. Отскочив в сторону, Хок с озорной улыбкой разгладил смятое послание. Его улыбка стала еще шире, и он подмигнул Эйдриен.

– Тут написано: «Приезжай за Джиллиан». Это о женщине, так ведь? Вот тебе на! Я-то думал, что ты дал зарок насчет женщин, друг ты мой изменчивый. Так кто такая Джиллиан?

– О женщине? – не скрывая восхищения, воскликнула Эйдриен. – О молодой незамужней женщине?

– Прекратите, вы, оба! Все совсем не так, как вам кажется.

– Тогда зачем ты пытаешься скрыть это все, а, Гримм? – не сдавался Хок.

– Потому что в моей жизни есть вещи, о которых вы не знаете, а рассказывать о них пришлось бы долго. Мне сейчас недосуг пускаться в объяснения. Через несколько месяцев я напишу вам, – уклонился от прямого ответа Гримм. В его голосе зазвучали холодные нотки,

– Нет, так просто ты от нас не отделаешься, Гримм Родерик, – Хок задумчиво потер пробивавшуюся на упрямой челюсти щетину. – Что это за Джиллиан, и откуда ты знаешь Джибролтара Сент-Клэра? Я-то думал, ты явился ко двору прямиком из Англии. Я-то думал, ты в Шотландии никого, кроме тех, с кем познакомился при дворе, не знаешь.

– Вообще-то говоря, я об этом тебе не рассказывал, Хок, – а сейчас у меня нет на это времени, – но, как только все уладится, я все тебе расскажу.

– Ты расскажешь все сейчас, или я поеду с тобой, – пригрозил ему Хок. – А это значит, что Эйдриен и Картиан тоже отправятся в путь. Так что, или выкладывай все, или готовься путешествовать вместе с целой компанией, – а ведь в обществе Эйдриен никогда не угадаешь, что может произойти.

Гримм одарил его угрюмым взглядом.

– Каким же занудой ты можешь иной раз предстать!

– Безжалостным. Неумолимым, – любезно подхватила Эйдриен. – Можешь даже не пытаться, Гримм, моему муженьку всегда было мало слова «нет» в качестве ответа.

– Ну будет тебе, Гримм, если не мне – кому еще ты можешь довериться? – принялся уговаривать его Хок. – Куда ты направляешься?

– Дело совсем не в доверии, Хок.

Хок продолжал стоять с выжидательным выражением на лице, и Гримм понял, что сдаваться тот не собирается. Хок будет стараться и так и этак, и даже пойдет на то, чем грозился, – поедет вместе с ним, – если Гримм не даст ему исчерпывающего ответа. Возможно, пришла пора открыть им правду, и пусть даже Далкейт откажет ему в гостеприимстве, узнав эту правду.

– Я, можно сказать, еду домой, – сдался он наконец.

– Кейтнесс – твой дом?!

– Тулут, – пробормотал Гримм.

– Что?

– Тулут, – решительно повторил Гримм. – Я родился в Тулуте.

– Ты же говорил, что рожден в Эдинбурге!

– Я солгал.

– Но зачем? Ты мне говорил, что все твои родные погибли! Это тоже было ложью?

– Нет! Все так и есть. Насчет этого я не лгал. Ну… почти не лгал, – поспешно поправился Гримм. – Мой отец еще жив, но я уже больше пятнадцати лет с ним не виделся.

Один из мускулов на лице сжавшего челюсти Хока дрогнул.

– Присядь, Гримм. Ты никуда не уйдешь, пока все мне не расскажешь, и, по-моему, эта история слишком давно ждет своего часа.

– У меня нет времени, Хок. Раз уж Сент-Клэр сказал, что дело срочное, уже несколько недель назад я должен был быть в Кейтнессе.

– Какое касательство имеет Кейтнесс к этому всему и тебе в том числе? Садись и рассказывай. Немедленно.

Чувствуя, что у него нет ни малейшей возможности отложить этот разговор, Грим принялся мерить шагами комнату и начал свой рассказ. Он рассказал им, как в четырнадцать лет покинул Тулут в ночь кровавой расправы и два года скитался в лесах Северного нагорья, заплетя боевые косицы и ненавидя весь людской род, собственного отца и самого себя. Он пропустил самые горькие эпизоды – убийство матери, времена страшного голода, которые ему довелось пережить, неоднократные покушения на его жизнь. Он рассказал, что, когда ему было шестнадцать, он нашел прибежище у Джибролтара Сент-Клэра; он взял себе новое имя, чтобы уцелеть самому и уберечь тех, кто был ему дорог. Он рассказал, как в Кейтнессе Маккейны снова отыскали его и напали на приютившую его семью. Наконец, голосом, изменившимся от бремени той страшной тайны, которую он раскрывал, Гримм поведал, как его когда-то звали.

– Как ты сказал? – ошарашено переспросил Хок.

Глубоко вдохнув, Гримм до отказа наполнил воздухом легкие и гневно выдохнул:

– Я сказал: «Гаврэл». Мое настоящее имя – Гаврэл!

Во всей Шотландии был только один Гаврэл; никто другой не мог бы сказать, что носит это имя и это проклятие. Он напрягся, ожидая вспышки эмоций Хока, и тот не заставил себя долго ждать.

– Макиллих? – глаза Хока недоверчиво прищурились.

– Макиллих, – подтвердил Гримм.

– Ну а Гримм?

– «Гримм» означает Гаврэл Родерик Икарэс Макиллих. – Горский выговор Гримма, насквозь пропитав это имя, исказил его так, что в грозных перекатах «р» и «л» и резком стаккато «к» нельзя было разобрать практически ничего. – Возьмите первые буквы каждого имени, и вы все поймете. Г-Р-И-М.

– Гаврэл Макиллих был берсерком! – взревел Хок.

– Я же говорил, что вы многого обо мне не знаете, – угрюмо произнес Гримм.

В три огромных шага Хок пересек комнату и навис над Гриммом, в нескольких дюймах от его лица, недоверчиво рассматривая его, словно стараясь отыскать некую черту, свойственную чудовищу, – черту, которая могла бы раскрыть секрет Гримма еще много лет назад.

– Как же я не догадался? – бормотал он. – Сколько, лет я ломал голову над кое-какими из твоих необычных… талантов. Да черт меня дери, уже только по этим глазам я мог бы угадать…

– У многих людей голубые глаза, Хок, – сухо сказал Гримм.

– Но далеко не такие голубые, как твои, Гримм, – заметила Эйдриен.

– Это все объясняет, – медленно произнес Хок. – Ты – не человек.

Гримм вздрогнул.

Эйдриен бросила на мужа суровый взгляд и взяла Гримма под руку.

– Он, разумеется, человек, Хок. Он – человек и… нечто еще.

– Берсерк, – Хок покачал головой. – Черт возьми, берсерк! Вы знаете, говорят, Уильям Уоллес (Уильям Уоллес (ок. 1270 – 1305) – национальный герой, прославившийся в период борьбы шотландского народа за независимость от Англии. В 1305 г. был захвачен в плен англичанами и казнен.) был берсерком.

– И как славно прошла его жизнь, верно? – невесело произнес Гримм.

Вскоре, к огромному неудовольствию Хока, не ответив более ни на один вопрос, Гримм отправился в путь. Он постарался уехать побыстрее, поскольку воспоминания охватывали его, не считаясь с его волей; вместе с ними возвращалась и ярость. Гримм сознавал, что должен быть один, когда память о прошлом окончательно подчинит его своей власти. Теперь он хотел бы не думать о Тулуте. Проклятье! Он хотел вообще ни о чем не думать, если бы это зависело от него.

Тулут… У него перед глазами встала задымленная долина, черные клубы дыма, настолько густые, что, казалось, от едкого запаха пылающих хижин и горелого мяса выедает глаза. Детские крики! О Господи!

С трудом проглотив комок, вставший у него в горле, Гримм пришпорил Оккама, пуская его в галоп через горную гряду. Его не трогала ночная красота шотландских гор, – он выпал из времени, и только цвет крови и мрак уродующего душу одиночества окружали его, пронзаемые единственным лучиком золотого света.

Джиллиан!

«Это какой-то зверь, папа? Можно я возьму его себе? Ну, пожалуйста! Он такой славный, замечательный зверек! ».

В мыслях ему снова было шестнадцать, и он смотрел на крошечную златовласую девчушку. Воспоминания захлестнули его, заставляя чувство стыда сочиться из души тяжелыми каплями, более густыми, чем застывший на сотах мед. Она наткнулась на него в зарослях, когда он, словно дикий зверь в поисках пропитания, рылся в отбросах.

«Он будет позлей, чем мой Саванна-Чайная Лужайка, папа!».

У нее был щенок – Саванна-Чайная Лужайка, ирландский волкодав, малыш весом добрых сто сорок фунтов (140 фунтов – около 63 кг).

«Он будет хорошо меня защищать, папа, – я точно знаю, что будет!».

Стоило ей произнести эти слова, и он про себя поклялся именно так и поступать, не ведая, что тем самым ему придется защищать ее и от него самого.

Гримм потер гладко выбритый подбородок и, подчиняясь ветру, откинул назад голову. На какое-то мгновение он снова ощутил грязь, пот, спутанные волосы и боевые косицы, дикий взгляд горящих ненавистью глаз. И с первого взгляда прекрасное невинное дитя поверило ему!

О-ох, но как скоро он разрушил ее иллюзии!

Глава 2

Верховое путешествие Джибролтара и Элизабет Сент-Клэр в отдаленный уголок шотландских гор, где жил их сын, длилось уже больше недели, и лишь теперь Джибролтар, наконец, раскрыл жене свои планы. Он и вовсе не стал бы говорить об этом, но видеть супругу расстроенной для него было невыносимо.

– Ты это слышал? – развернув кобылу и подъехав к приотставшему мужу, обвиняющим тоном обратилась к нему Элизабет. – Нет, ты слышал?!

– Что слышал? Я не слышал ни звука, – ты была слишком далеко, – он попытался ее поддразнить.

– Ну все, Джибролтар. С меня довольно!

Джибролтар недоуменно поднял бровь.

– Да в чем же дело, дорогая моя?

Раскрасневшаяся от негодования, его жена выглядела еще более привлекательной, чем в спокойном состоянии духа. И чтобы сполна насладится этим зрелищем, он был совсем не прочь слегка ее позлить.

Элизабет энергичным движением вскинула голову.

– Меня просто тошнит, когда мужчины говорят о нашей идеальной, святой, незамужней – уже метящей в старые девы – дочери, Джибролтар.

– Ты опять подслушивала, а, Элизабет? – добродушно поинтересовался Джибролтар.

– Подслушивала – не подслушивала… Если говорят о моей дочери, пусть это даже всего лишь стражники, – ее рука раздраженно метнулась в их сторону, – у меня есть все основания послушать. Наши бесстрашные защитники, являющиеся – подчеркну – взрослыми и совершенно здоровыми мужиками, поют дифирамбы ее достоинствам. И под этими достоинствами они имеют в виду не ее грудь или изящные формы, а кроткий нрав, терпение, стремление удалиться от мирской суеты, Господи ты Боже мой! Ты слышал от нее хоть полслова об этом внезапном желании уйти в монастырь?

Не дожидаясь ответа, Элизабет натянула поводья, бросая на мужа испытующий взгляд.

– Они только и говорят, какая она умница, но никто даже словом не обмолвится о том, чтобы с ней переспать.

Джибролтар не удержался от смеха, останавливая своего жеребца рядом с кобылой жены.

– Да как ты смеешь над этим смеяться?!

Джибролтар покачал головой, – в его глазах сверкали огоньки. Только Элизабет могла оскорбиться тем, что мужчины не мечтают соблазнить ее единственную дочь.

– Джибролтар, попрошу тебя минутку побыть серьезным. Джиллиан уже двадцать один год, и ни один мужчина еще не пытался за ней по-настоящему ухаживать. Я готова поклясться, что она самая утонченная девушка во всей Шотландии, и мужчины, трепеща, ходят вокруг нее на почтительном расстоянии. Сделай же что-нибудь, Джибролтар! Я начинаю беспокоиться.

Его улыбка угасла. Элизабет была права. Им уже давно было не до смеха, Джибролтар и сам пришел к такому выводу. Заставлять Элизабет переживать, тогда как он уже принял меры, способные в скором времени рассеять их тревоги, по отношению к ней было бы нечестно.

– Я уже позаботился об этом, Элизабет.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты затеял на этот раз?

Джибролтар пристально взглянул на жену. На какое-то мгновение он заколебался, не будучи уверенным, что больше расстроит Элизабет: тревоги по поводу до сих пор незамужней дочери или подробный рассказ о тех мерах, на которые он пошел, не спросясь ее совета. Но его потрясающее чутье убедило его, что она будет просто поражена хитроумностью его замысла.

– Элизабет, я устроил так, что, пока нас не будет, в Кейтнесс прибудут трое мужчин. И к тому времени, когда мы вернемся, либо Джиллиан выберет себе одного из них, либо один из них выберет ее. Они не из тех, кто сдается, встретив на своем пути какие-либо преграды. И все эти россказни про монастырь на этих людей не подействуют.

Выражение ужаса, появившееся на лице Элизабет, несколько поколебало его уверенность.

– Один из них выберет ее? Ты хочешь сказать, что, если она не сделает выбора, один из выбранных тобой людей ее обесчестит?

– Не обесчестит, Элизабет, – соблазнит, – возразил Джибролтар. – Они не сделают ей ничего дурного – все они благородные и достойные лэрды.

Для пущей убедительности он понизил голос:

– Я выбрал этих троих еще и потому, что, помимо всего прочего, все они очень… э-э, – он запнулся, стараясь подобрать наиболее безобидный эпитет, который не вызвал бы у его супруги опасений, поскольку опасаться его избранников теоретически было очень даже возможно, – …мужественные во всех отношениях люди.

Его небрежный кивок должен был рассеять все ее тревоги.

– Как раз такие и нужны Джиллиан, – заверил он Элизабет.

– Мужественные?! То есть – грязные похотливые мерзавцы! И, наверное, деспотичные и безжалостные, только повод дай. Не нужны мне твои сладкие сказки, Джибролтар!

Джибролтар громко вздохнул: последние надежды убедить жену, не прибегая к окончательному аргументу, рухнули.

– А у тебя, Элизабет, есть идея получше? А если честно, то, по-моему, все дело в том, что человек, которому Джиллиан не смогла бы внушить страх, ей еще не повстречался. Я гарантирую, что ни один из тех, кого я пригласил, и не подумает ее пугаться. Заинтересоваться? Да. Увлечься? Да. Проявить жесткость в своей настойчивости? Пожалуйста. Именно это и нужно женщинам Сачерон – мужчина, в котором есть достаточно мужества, чтобы на что-то решиться.

Элизабет Сент-Клэр, урожденная Сачерон, молча покусывала нижнюю губу.

– Ты же сама знаешь, как тебе хочется поскорее увидеть нашего нового внука, – напомнил ей Джибролтар. – Так что давай-ка просто-напросто продолжим наше путешествие и посмотрим, что из всего этого выйдет. Я тебе обещаю, что по вине этих мужчин и волоса не упадет с головы нашей бесценной дочери. Разве что прическу помнут, но это нормально, и пойдет ей только на пользу. Нашей непогрешимой Джиллиан давно не хватает маленького беспорядка.

– И ты хочешь, чтобы я как ни в чем не бывало вот так ехала, а она там осталась в обществе трех мужчин? Да еще и таких, как эти?

– Элизабет, только такие, как эти, не будут падать перед ней ниц. К тому же, если помнишь, когда-то я тоже был одним из таких. В мужья нашей незаурядной дочери я приму только незаурядного мужчину, Элизабет. – Смягчившись, он добавил: – Я намерен отыскать для нее подобного мужа.

Элизабет вздохнула и поправила выбившуюся из прически завитую прядь волос, упавшую ей на лоб.

– Я думаю, у тебя есть на это право, – пробормотала она. – Ведь и правда, мужчины, которые не стали бы перед нею преклоняться, ей до сих пор не встречались. Интересно, как, по-твоему, она себя поведет, столкнувшись с такими?

– Я думаю, поначалу она может растеряться. Возможно, это здорово выведет ее из себя. Но я готов биться об заклад, что один из тех, кого я выбрал, поможет ей разобраться, что к чему, – бесстрастно ответил Джибролтар.

И без того расстроенной Элизабет мгновенно овладела тревога.

– Довольно же! Мы просто обязаны вернуться, я не могу оставаться в стороне, когда моя дочь впервые сталкивается с такими жизненно важными для женщины моментами. Только Богу известно, чему может научить мою дочь какой-то мужчина, и как он этому может ее научить, не говоря уже о том, что это наверняка повергнет ее в ужас. Я не могу кататься по гостям, когда мою дочь обманом и силой лишают девственности – нет, этому не бывать! Мы должны поехать домой.

Она вопросительно смотрела на мужа, ожидая, что он кивнет в знак согласия.

– Элизабет, – очень тихо произнес Джибролтар.

– Да, Джибролтар? – в ее голосе слышалась настороженность.

– Мы не поедем назад. Мы едем к сыну, на крестины нашего внука, и проведем там несколько месяцев, как мы и собирались.

– Джиллиан знает о том, что ты сделал? – ледяным тоном вопросила Элизабет.

Джибролтар покачал головой:

– В ее милой головке нет ни малейшего подозрения.

– А эти мужчины? Ты думаешь, они ничего ей не скажут?

Джибролтар проказливо улыбнулся.

– Я им этого не говорил, я лишь приказал им явиться. Лишь Хэтчард все знает и в должное время им все сообщит.

Элизабет была потрясена.

– И ты не сказал никому, кроме начальника нашей стражи, ни слова?

– Хэтчард – человек мудрый. И ей это необходимо, Элизабет. Она должна сама решить эту задачу. Да и к тому же, – Джибролтар решился на провокацию, – ну какой мужчина отважится соблазнить девицу, если матушка не отпускает ее от себя ни на шаг?

– Ох-ох, тебя почему-то не смутило присутствие моих матери и отца, семерых братьев, да и бабки с дедом, когда ты соблазнил меня. Точнее, когда ты меня выкрал.

Джибролтар хохотнул.

– Ты что, сожалеешь об этом?

Красноречивый взгляд из-под полуопущенных ресниц, которым ответила ему Элизабет, не оставил у него ни малейших сомнений в обратном.

– Вот видишь, моя дорогая, – мужчинам иной раз виднее, разве не так?

Некоторое время она молчала, но Джибролтара это не смутило. Он знал, что свою жизнь она вверила ему. Нужно лишь немного времени, чтобы она примирилась с его планом и согласилась, что этот толчок, продиктованный одной лишь любовью, необходим их дочери, чтобы она сумела вылететь из родного гнезда.

Когда же Элизабет наконец заговорила, в ее тоне уже сквозили мягкие нотки покорности.

– И кто же эти трое, кого ты выбрал, пренебрегши моей безошибочной интуицией и не спросив моего согласия?

– Ну что ж, среди них – Куин де Монкрейф, – Джибролтар не отрывал глаз от лица супруги.

Куина отличали очень светлые волосы, привлекательная внешность и отвага. До получения наследства он плавал во славу Его Величества под черным флагом, теперь же под его командой был целый флот торговых судов, утроивший и без того немалое состояние его клана. В юные годы он был воспитанником Джибролтара, и Элизабет всегда к нему благоволила.

– Достойный человек, – слегка приподнявшись, прекрасная золотистая бровь выдала подавляемое восхищение мудростью мужа. – Еще?

– Рэмси Логан.

– О-о! – глаза Элизабет округлились. – Когда я в первый раз увидела его при дворе, он с головы до пят был облачен во все черное. Он выглядел таким опасным и привлекательным, насколько это только возможно для мужчины. И как это только за него еще не ухватилась какая-нибудь женщина? Ну, продолжай же, Джибролтар. Это уже становится интересным. Кто же третий?

– Мы уже слишком отстали от стражи, Элизабет, – уклонился от прямого ответа Джибролтар. – Последнее время в горах царят мир и покой, но проявлять такую беспечность не стоит. Нам следует их догнать.

Свесившись с седла, он схватил поводья кобылы жены, тем самым заставляя ее следовать за собой.

Вырвав из рук мужа поводья, Элизабет бросила на него сердитый взгляд.

– Мы догоним их чуть позже. Кто третий?

Джибролтар нахмурился и проводил взглядом исчезающую за пригорком стражу.

– Элизабет, не стоит мешкать. Ты даже представить себе не можешь…

– Третий, Джибролтар, – еще раз напомнила ему жена.

– Сегодня ты выглядишь на редкость соблазнительно, Элизабет, – хрипловато произнес Джибролтар. – Я уже говорил тебе об этом?

Получив в ответ лишь долгий холодный взгляд, он поднял брови и наморщил лоб.

– Разве я говорил о троих?

Выражение лица Элизабет стало еще холодней.

Джибролтар разочарованно вздохнул. Пробормотав имя себе под нос, он пришпорил своего коня, пуская его вскачь.

– Что ты сказал? – закричала Элизабет вослед мужу, пришпоривая кобылу, чтобы нагнать его.

– О, дьявол! Элизабет, перестань. Давай спокойно поедем дальше.

– Прошу тебя, Джибролтар, повтори, что ты сказал.

Ответом снова стало неразборчивое бормотание.

– Я не могу понять ни слова из того, что ты промямлил, – нежно произнесла Элизабет.

«Нежна, как песнь сирены, – подумалось ему, – и в точности так же беспощадна».

– Я сказал: «Гаврэл Макиллих». Теперь понятно? И хватит об этом, ладно?

Он круто развернул своего жеребца, не сводя глаз с супруги и наслаждаясь тем, что сегодня, как никогда ранее, ему удалось полностью лишить Элизабет Сент-Клэр дара речи.

Элизабет ошарашенно смотрела на мужа, не в силах поверить услышанному «Господи Боже, он же пригласил берсерка!»

Несмотря на теплое солнышко, сиявшее над Кейтнессом, Джиллиан Сент-Клэр, сидевшую на покатой лужайке, пробирала дрожь. На небе не было ни облачка, а до тенистых зарослей леса, подступавшего к лужайке с юга, было ярдов двадцать – слишком далеко, чтобы можно было приписать на этот счет внезапно накатившую на девушку волну холода.

Ни с того ни с сего ее охватили дурные предчувствия. Джиллиан тут же попыталась их отбросить, ругая свое чересчур богатое воображение. Над ее головой синело бездонное небо, и ни одна тучка не омрачала ее жизни; у нее всего лишь разыгралась фантазия, и ничего более.

– Джиллиан! Скажи, чтобы Джемми не дергал меня за волосы! – завопила Мэллори, бросаясь к ней в поисках защиты. С дюжину ребятишек усеяли буйную зелень травы на лужайке, каждый день после обеда они приходили сюда ради сказок и сладостей, которые можно было выпросить у Джиллиан.

Спрятав Мэллори в своих объятиях, Джиллиан с упреком взглянула на мальчишку.

– Чтобы дать девочке понять, что она тебе нравится, есть способы получше, чем дергать ее за волосы, Джемми Макбин. И я знаю по себе, что к тем девочкам, которых ты сейчас дергаешь за волосы, потом ты будешь бегать на свидания.

– Я ее дергал за волосы не потому, что она мне нравится! – Лицо Джемми залилось краской, а его ручонки демонстративно сжались в кулачки. – Она – девчонка!

– Ну да, так и есть. И к тому же премиленькая, – Джиллиан погладила роскошную копну длинных золотисто-каштановых волос Мэллори. Уже сейчас в этой девчушке были видны задатки красавицы, которой она со временем станет.

– Ну-ка, ответь, зачем же тогда ты тянул ее за волосы, Джемми? – беспечно поинтересовалась Джиллиан.

Джемми стоял, пиная ногой по холмику земли.

– Потому что если бы я дал ей по лбу, как я даю ребятам, она бы, наверное, заревела, – пробормотал он.

– Ну, а зачем тебе вообще понадобилось что-то ей делать? Почему нельзя было просто поговорить с ней?

– А что можно услышать от девчонки? – он вытаращил глазенки и окинул свирепым взглядом остальных мальчишек, беззвучно обращаясь к ним за поддержкой.

Лишь на Зеки этот взгляд не произвел желаемого эффекта.

– От Джиллиан можно услышать много интересного, Джемми, – возразил он. – Ты ведь пришел сюда послушать, что она будет рассказывать, а она ведь тоже девочка.

– Это совсем другое дело. И не девочка она – она… ну, она нам как мама, вот только покрасивее будет.

Джиллиан смахнула упавшую на лицо прядь светлых волос. Какой ей прок с того, что она «покрасивее будет»?

Она не могла дождаться, когда у нее будут свои дети, но для этого нужен муж. На горизонте ни одного кандидата в мужья – симпатичного ли, несимпатичного ли – не наблюдалось. «Что ж, не надо быть такой придирчивой», – сухо посоветовал ей внутренний голос.

– Рассказать вам что-нибудь? – поспешила сменить тему Джиллиан.

– Да, расскажи, Джиллиан!

– Что-нибудь романтическое! – выкрикнула одна девочка постарше.

– Про кровавые битвы! – потребовал Джемми. Ответом ему стал сморщившийся носик Мэллори.

– Расскажи нам сказку. Я обожаю сказки – они учат нас добру, а кое-кому из нас, – Мэллори со значением взглянула на Джемми, – стать добрее не помешает.

– Сказки – это дурацкие…

– Нет!

– Сказку! Сказку! – зашумела детвора.

– Будет вам сказка. Я расскажу вам, как поспорили Ветер и Солнце, – начала Джиллиан. – Это самая любимая моя сказка.

Дети принялись толкаться, стараясь занять место поближе к Джиллиан. Зеки, самый младший из них, был вытолкан за пределы тесного кружка.

– Не щурь глаза, Зеки, – ласково пожурила его Джиллиан. – Ну-ка иди сюда!

Подтянув мальчика поближе, она усадила его к себе на колени и поправила упавшую ему на глаза челку. Зеки был сыном Кейли Туиллоу, ее любимой служанки. Он родился с таким слабым зрением, что видел не дальше чем на вытянутую руку. Он вечно щурился, словно в один прекрасный день благодаря этому могло произойти чудо, и мир вокруг него вдруг обрел бы резкость. Быть не в состоянии видеть великолепие пейзажей Шотландии во всей их красе – более грустной участи Джиллиан не могла себе даже представить, и при мысли о бедном Зеки ее сердце обливалось кровью. Его зрение не позволяло ему играть в те игры, которые другие дети просто обожали. Получить удар мяча из бычьего пузыря получалось у него куда чаще, чем самому ударить по мячу, и, чтобы компенсировать этот физический недостаток, Джиллиан научила его читать. Зеки приходилось утыкаться в книгу носом, но в ней он мог открывать и исследовать целые миры, увидеть которые ему никогда не было суждено. Когда Зеки устроился на коленях у Джиллиан, она начала:

– Раз поспорили Ветер и Солнце, кто из них сильнее, и заметили они на дороге бредущего куда-то жестянщика. И сказало Солнце: «Давай-ка так решим наш спор: кто из нас сможет заставить жестянщика скинуть куртку с плеч, тот и будет сильнее».

Согласился с этим Ветер, и тогда говорит ему Солнце: «Попробуй-ка ты сперва». Во всю силу стал дуть на жестянщика Ветер, но чем больше он дул, тем плотнее кутался тот в свою куртку. Но упрямый Ветер все дул, пока сил у него совсем не осталось. Так и не снял жестянщик куртки, и в отчаянии отступился от него Ветер.

Тогда выступило вперед Солнце, расправило свои лучи и засияло над жестянщиком во всем своем великолепии. И скоро стало так тепло, что жестянщику уже невмоготу было идти одетым. Жестянщик снял куртку, перебросил ее через плечо и, весело насвистывая, пошел своей дорогой.

– Ура! – закричали девочки. – Победило Солнце! Нам тоже оно больше нравится!

– Какая дурацкая девчачья сказка! – хмуро прокомментировал Джемми.

– А мне понравилась, – возразил Зеки.

– Еще бы тебе не понравилось, Зеки; Ты слепой и не понимаешь толк в драконах, воинах и их мечах. Мне вот по душе рассказы о приключениях.

– В этой сказке скрыт тайный смысл, Джемми. Именно его я пыталась раскрыть тебе, когда ты дергал Мэллори за волосы, – мягко произнесла Джиллиан.

Джемми был явно поставлен в тупик.

– Правда, что ль? При чем тут Солнце и волосы Мэл?

Зеки покачал головой, возмущаясь недогадливостью Джемми.

– Она же нам рассказала о том, что Ветер хотел сделать жестянщику плохо, и жестянщику пришлось защищаться. А Солнце сделало так, что жестянщику стало хорошо и тепло, и нечего больше было бояться.

Мэллори взглянула на Зеки с таким восхищением, словно он был самым умным мальчишкой на целом свете.

– И значит, если ты станешь хорошо относиться к Мэллори, она будет хорошо относиться к тебе.

– Откуда ты набрался такой ерунды? – раздраженно вопросил Джемми.

– Он умеет слушать, Джемми, – ответила Джиллиан. – Мораль этой сказки: добром можно достичь куда большего, чем злом. Зеки вот понимает, что нет ничего дурного в том, чтобы относиться к девочкам хорошо. Когда-нибудь ты пожалеешь, что так плохо себя с ними вел.

«А именно – когда половина деревенских девчонок влюбятся по уши в Зеки, и его слабое зрение не будет им помехой», – вдруг изумленно поняла Джиллиан. Такой симпатичный мальчишка, каким был Зеки, однажды станет привлекательным мужчиной, обладающим необычайной чувствительностью, которая часто развивается у тех, кто рожден с каким-либо физическим недостатком.

– Она права, парень – присоединился к их разговору низкий голос. Из-под стоящих неподалеку деревьев, укрывавших его до сих пор, ударяя в бока свою лошадь, выехал всадник. – Я до сих пор жалею, что так плохо себя с ними вел.

Кровь застыла в жилах Джиллиан, и густые черные тучи внезапно обложили безоблачное небо ее жизни. Нет, этому человеку ни за что не пришло бы в голову совершить такую глупость – снова показаться в Кейтнессе! Она прижалась щекой к волосам Зеки, стараясь спрятать свое лицо и сожалея, что не надела утром более красивого платья, – всякий раз, когда этот мужчина входил в ее жизнь, ей хотелось чего-то несбыточного. Она знала, что это он, хотя не слышала этого голоса уже много лет.

– Помнится, еще мальчишкой я и сам обижал одну девчонку. А теперь, кое-что повидав на своем веку, я немало бы отдал за то, чтобы все это исправить.

Гримм Родерик! Джиллиан чувствовала себя так, словно мышцы у нее под кожей все до одной расплавились, воспламенившись от жара, которым пылал его голос. Этот голос был на два тембра ниже любого другого из тех, что доводилось ей слышать, и звучал он настолько ровно, что становилось страшно от того невероятного самообладания, звучавшего в нем, – это был голос мужчины, рожденного повелевать.

Джиллиан подняла голову и посмотрела на всадника широко раскрытыми от неожиданности и охватившего ее ужаса глазами. Ее горло сжалось, не давая дышать. Не важно, что прошло столько лет, – она узнает его всегда. Спешившись с бесстрастной самонадеянностью и грацией победителя, источая уверенность, с такой же естественной легкостью, с какой выходит из легких воздух, он подошел к ней. Его могучее тело, развитое и закаленное до ставшего инстинктивным совершенства, сделало его живым оружием, и таким Гримм Родерик был всегда. Джиллиан знала, что, вскочи она на ноги и сделай обманный рывок влево, он вырастет перед нею стеной. Устремись она назад, он окажется позади нее. Соберись она закричать, его рука закроет ей рот прежде, чем она успеет собрать достаточно воздуха, чтобы вложить его в свой крик. Всего лишь раз ей довелось увидеть живое существо, перемещавшееся так быстро и с такой силой, проглядывающей изнутри, – силой упругих мышц горной рыси, что лишь мягко пружинят, когда она изящно ступает на своих несущих опасность лапах.

Джиллиан судорожно вздохнула. Он был еще более великолепен, чем тогда, много лет назад. Его волосы аккуратно охватывал кожаный ремешок. Его челюсть выдавалась под еще более решительным углом, чем раньше, – если такое вообще возможно. На его лице постоянно, вне зависимости от ситуации, играла чувственная ухмылка.

Даже воздух вокруг изменял свои свойства, когда рядом был Гримм Родерик; все окружавшее ее постепенно исчезало, куда-то отступая, – все, кроме него. И никогда бы она не смогла спутать эти глаза с другими! Ее взгляд встретился с вызывающе-голубым льдом его глаз. Гримм смотрел на нее, и лицо его было непроницаемо.

Джиллиан вскочила на ноги, столкнув изумленного Зеки на землю. Откуда-то из глубины ее памяти всплывали воспоминания, а она все безмолвно глядела на Гримма. Горькая желчь унижения, нахлынув, едва не поглотила ее – тот день, когда она поклялась, что больше никогда не заговорит с Гриммом Родериком, вспомнился ей слишком отчетливо. Она поклялась, что никогда больше не потерпит его рядом с Кейтнессом – и рядом с ее израненным сердцем, – пока она жива, никогда! И теперь он посмел явиться сюда?! Да еще так, как ни в чем не бывало?! Слабая возможность примирения исчезла в мгновение ока, сгинув под тяжелыми колесами ее гордости. Она не удостоит его ни единым словом. Никогда она не будет с ним любезна. Она не выкажет ему даже намека на благосклонность.

Гримм взъерошил рукой волосы и глубоко вздохнул.

– Ты… ты выросла, девушка.

Джиллиан попыталась ответить ему и не смогла. Когда же она наконец обрела дар речи, от ее слов повеяло ледяным холодом.

– Как ты посмел явиться сюда! Тебя здесь никто не ждет. Прочь из моего дома!

– Этого я сделать не могу, Джиллиан, – его тихий голос вывел девушку из себя.

Ее сердце бешено колотилось. Она постаралась сделать медленный глубокий вдох.

– Если ты не уедешь отсюда подобру-поздорову, я прикажу страже вышвырнуть тебя вон.

– Они не станут этого делать, Джиллиан.

– Стража! – закричала она, хлопнув в ладоши. Гримм остался стоять, как стоял.

– Ничего не выйдет, Джиллиан.

– И не смей так произносить мое имя!

– Как «так», Джиллиан? – в его тоне прозвучало неподдельное любопытство.

– Так… так… как молитву или что-то еще такое.

– Как скажешь, – он замолк на два удара сердца, за которые она успела изумиться, что он покорился ее воле – никогда раньше он этого не делал. Но затем, с такой хрипотцой, что сказанное скользнуло ей прямо в сердце, не дожидаясь на то разрешения, он добавил: – Джиллиан!

Чтоб он провалился!

– Стража! Стража!

На ее крик прибежали стражники, они резко остановились, с напряженным вниманием разглядывая стоявшего перед их госпожой мужчину.

– Вы изволили звать стражу, миледи? – обратился к ней Хэтчард.

– Прогоните этого отвратительного негодяя прочь из Кейтнесса, прежде чем он успеет породить… посеять, – торопливо поправилась Джиллиан, – в моем доме губительную мерзость и порочность, – закончила она, гневно брызгая слюной.

Стражники не шелохнулись, переводя взгляды то на нее, то на Гримма.

– Ну же! Немедленно прогоните его из моих владений!

Но стражники не сдвинулись с места. Терпение Джиллиан дошло до предела.

– Хэтчард, я приказала прогнать его. Ради пресвятых апостолов, убери его из моей жизни. Выдвори его из страны. О-о, изгони его из этого мира, ну, что же ты!

Стражники глядели на Джиллиан, разинув в изумлении рты.

– Хорошо ли вы себя чувствуете, миледи? – спросил Хэтчард. – Не прикажете ли послать за Кейли, чтобы он посмотрел, нет ли у вас жара?

– Нет у меня никакого жара! В моих владениях находится мерзкий выродок, и я хочу, чтобы его здесь не было, – произнесла Джиллиан, скрипя зубами.

– Вы что-то изволили проскрежетать? – Хэтчард не мог поверить своим ушам.

– Простите, что?!

– Проскрежетать – я имею в виду произносить слова, не разжимая зубов…

– Я сейчас буду кричать, не разжимая зубов, если вы, непокорные негодяи, не вышвырнете этого подлого, зрелого… – Джиллиан прочистила горло, – закоренелого мошенника вон из Кейтнесса.

– Кричать? – неуверенно переспросил Хэтчард. – Джиллиан Сент-Клэр никогда не кричит, не скрежещет зубами и, уж, что совершенно точно, никогда не выходит из себя. Какого дьявола здесь происходит?

– Он и есть тот дьявол, – кипя от ярости, махнула рукой Джиллиан в сторону Гримма.

– Можете звать его, как вам будет угодно, миледи, но прогнать его я не могу, – с горечью в голосе произнес Хэтчард.

Голова Джиллиан дернулась так резко, словно эти слова ударили ее по лицу.

– Ты отказываешься мне подчиниться?!

– Он не отказывается тебе подчиниться, Джиллиан, – негромко пояснил ей Гримм. – Он подчиняется твоему отцу.

– Что?! – пепельно-бледное лицо Джиллиан обратилось к Гримму. Он протянул ей измятый и засаленный кусок пергамента.

– Что это? – холодно вопросила она, не желая приближаться к нему ни на дюйм.

– Подойди и взгляни, Джиллиан, – предложил ей Гримм. В его глазах блестел странный свет.

– Хэтчард, возьми у него это.

Хэтчард даже не шевельнулся.

– Я знаю, что там написано.

– Ну и что же, в таком случае, там написано? – набросилась на него Джиллиан. – И откуда ты это знаешь?

Ответил ей Гримм:

– Там написано: «Приезжай за Джиллиан»… Джиллиан!

Опять он произнес ее имя – выдержав паузу, хрипловато и благоговейно, так, что дыхание у нее замерло, и в душу ей закрался необъяснимый страх. В том, как он его произносил, звучало некое предостережение – что-то такое, что Джиллиан следовало бы понять, но ухватить это «что-то» она никак не могла. С тех пор как они поссорились, что-то в нем изменилось, но она не могла понять, что именно.

– Приезжай за Джиллиан? – отрешенно повторила она. – Это прислал тебе мой отец?

Когда он кивнул, к горлу Джиллиан подступил комок. Она едва не разрыдалась, и это могло стать первым в ее жизни проявлением эмоций на глазах у других. Но вместо этого она сделала то, чего от нее ожидали не более, чем проклятий и скрипа зубов, – то есть то, чего раньше она никогда не делала. Развернувшись на каблуках, Джиллиан бросилась в сторону замка с такой скоростью, словно все злые духи Шотландии гнались за ней вслед, кусая ее за пятки. И хотя, по правде говоря, все дело было лишь в одном-единственном Гримме Родерике, это было намного хуже, чем горные духи.

Бросив беглый взгляд через плечо, Джиллиан запоздало вспомнила о детях, которые, собравшись полукругом и разинув рты, глядели ей вслед, как будто не верили своим глазам. Совершенно подавленная, она влетела в замок. Хлопнуть дверью высотой в четыре человеческих роста было почти невозможно, но в нынешнем состоянии духа Джиллиан это удалось.

Глава 3

«Уму непостижимо!».

Джиллиан просто кипела от негодования, меряя шагами свои покои. Она пыталась успокоиться, но в результате ей пришлось признать, что, пока она не избавится от Гримма, покоя ей не будет.

В смятении меряя комнату шагами, Джиллиан присматривалась, что бы такое разбить. Вот только все, что было в ее комнате, ей нравилось, и, если уж на то пошло, крушить что-то из своих вещей ей не хотелось. Вот если бы она могла добраться до Гримма – о-о-о, тогда она не пожалела бы расколошматить об него что-нибудь!

В досаде пробормотав себе что-то под нос, она сбросила с себя одежду, не желая задаваться вопросом, зачем ей вдруг понадобилось сменить нижнюю сорочку и простенькое платье, которые ее вполне устраивали еще час тому назад. Нагая, она направилась было к своему гардеробу, когда ее внимание внезапно отвлекло цоканье копыт. Джиллиан выглянула из высокого проема и увидела, что в замок въезжают два всадника. Высунувшись из окна, она принялась с любопытством их разглядывать. Мужчины, как один, вдруг задрали головы, и Джиллиан ахнула. Лицо всадника со светлыми волосами расплылось в улыбке, давая ей понять, что он заметил, как она свесилась из окна и что ее наготу скрывает лишь краска недавнего гнева. Повинуясь инстинкту, Джиллиан скользнула вниз, спряталась за гардеробом, и выхватила из него переливающееся зеленое платье. Она старалась убедить себя, что, хоть она и видела тех всадников, это совсем не означает, что они видели ее так же хорошо. Вне всякого сомнения, стекло на солнце блестело, и едва ли можно было сквозь него что-либо разглядеть.

«Кого же еще принесло в Кейтнесс?» – терялась она в догадках. Одного его уже было более чем достаточно. Но как же он посмел сюда явиться, и, более того, как посмел ее отец приказать ему это? «Приезжай за Джиллиан», – о чем, в конце концов, думал ее отец, когда писал это послание? Когда Джиллиан задумалась над смыслом этих слов, по ее спине пробежал холодок. И отчего вдруг Гримм Родерик откликнулся на такое странное послание? Когда она была ребенком, он беспрестанно мучил ее, а когда стала девушкой – отверг. Он просто деспотичный хам – а ведь когда-то он был героем ее фантазий!

Теперь он снова появился в Кейтнессе, и мириться с этим никак нельзя. Не имеет значения, по какой причине отец его вызвал, – ему просто-напросто придется уехать. И если его не выставит вон ее стража, она сама это сделает – пусть даже ей придется подгонять его острием меча. Д где найти для этого меч, она знает – над камином Главного зала висит тяжелый клеймор (Клеймор – сабля шотландских горцев.) – как раз то, что ей нужно.

Исполнившись решимости и застегнув на себе платье, Джиллиан покинула свои покои. Она была готова к встрече с Гриммом, и ее переполняло возмущение. Он не имеет права быть здесь, и она – именно тот человек, кто даст ему это понять. Однажды, когда она умоляла его остаться, он сбежал, и не ему теперь решать вопрос о своем возвращении. Собрав сзади волосы, Джиллиан перехватила их бархатной лентой и решительно направилась по длинному коридору в Главный зал замка.

У балюстрады спускавшейся вниз лестницы она внезапно остановилась, встревоженная гулом мужских голосов, доносившихся снизу.

– Так о чем говорится в том послании, которое ты получил, Рэмси? – услышала Джиллиан слова Гримма.

Заполняя собой Главный зал, звуки голосов без всяких помех поднимались вверх – не так давно все гобелены сняли, чтобы вычистить, и теперь слова гостей разносились эхом, отражаясь от каменных стен.

– О том, что лэрд, покидая вместе с женой Кейтнесс, зовет меня оплатить оставшийся за мной старый должок. Пока его не будет, он пожелал оставить свои владения на моем попечении и написал мне об этом.

Осторожно выглянув поверх балюстрады, Джиллиан увидела Гримма, сидящего у главного камина в компании двух мужчин. Какое-то мгновение, показавшееся ей вечностью, она была не в силах отвести от него взгляда. Разозлившись, Джиллиан перевела глаза на новоприбывших и принялась внимательно их рассматривать. Один из них, откинувшись назад, сидел в кресле так, словно ему принадлежал весь этот замок и половина окружающих его угодий в придачу. Присмотревшись повнимательнее, Джиллиан решила про себя, что в любом месте, которое этот человек почтит своим присутствием, он будет вести себя точно так же. Он был с головы до пят одет в темное, и на него стоило посмотреть: черные волосы, смуглая кожа и ни единой цветной ниточки в убранстве, сшитом из черной шерсти. «Вне всякого сомнения, – решила Джиллиан, – он из породы неуклюжих горцев». Его лицо перечеркивал тонкий шрам, протянувшийся от нижней челюсти почти до самого глаза.

Взгляд Джиллиан обратился ко второму мужчине. «Куин», – прошептала она. Все эти годы, с тех самых пор, когда Куин де Монкрейф воспитывался у ее отца вместе с Гриммом, она его не видела. Высокий, златовласый и привлекательный настолько, что захватывало дух, Куин де Монкрейф не раз утешал Джиллиан после того, как Гримм прогонял ее от себя. За те годы, что она с ним не виделась, Куин вырос в широкоплечего мужчину с тонкой талией и длинными светлыми волосами, заплетенными сзади в косичку.

– Похоже на то, что Джибролтару Сент-Клэру тем или иным обязан в Шотландии чуть ли не каждый, а в Англии – каждый второй, – заметил Куин.

Рэмси Логан сложил руки за головой и, снова откинувшись в своем кресле, закивал головой.

– Так и есть. Нередко он вытаскивал меня из всяких передряг, когда я был слишком молод и чаще думал отнюдь не головой.

– О-о, по-твоему, ты сильно с тех пор изменился, Логан? – не замедлил поддеть его Куин.

– Но не настолько сильно, чтоб не суметь вышибить из тебя дух, де Монкрейф, – ответил ему тем же Рэмси.

«Рэмси Логан?» – удивилась Джиллиан. Значит, она была права касательно его породы – Логаны были самыми настоящими горцами. Рэмси выглядел совершенно так же, как те живущие высоко в горах жестокие мужланы, чья дурная слава была сравнима по величине лишь с их обширными владениями. Немало крупных землевладельцев объединял его клан, которому принадлежала значительная часть земель на юге Нагорья. Глаза Джиллиан, вопреки всем ее благим намерениям, вернулись к Гримму. С достойным короля спокойствием откинувшись на спинку кресла, он сидел так непринужденно, словно имел на это полное право. Ее глаза сузились.

Кончики губ Гримма слегка шевельнулись.

– Все как в добрые старые времена – вы снова между собой грызетесь. Но заклинаю вас, избавьте меня от созерцания ваших раздоров! Зачем же все-таки Джибролтар Сент-Клэр велел нам прибыть в Кейтнесс? Уже много лет я не слышал, чтобы что-то угрожало спокойной жизни в этих краях. Куин, о чем идет речь в твоем послании? Что, до возвращения в Кейтнесс ему нужны твои услуги?

Укрывшаяся у них над головами Джиллиан нахмурилась. Хороший вопрос – действительно, зачем ее родители, отправляясь на крестины внука, велели этим троим явиться в Кейтнесс? Под началом у Хэтчарда, который стоит во главе гарнизона Кейтнесса, достаточно мощный отряд, к тому же сколько уж лет в этой части шотландских равнин все было спокойно и мирно.

– Здесь написано, что он желал бы, чтобы в его отсутствие я присмотрел за Кейтнессом, а если мои корабли не позволят мне найти для этого времени, чтобы я приезжал за Джиллиан. Его послание показалось мне странным, но у меня сложилось впечатление, что он беспокоится за Джиллиан, да и, по правде говоря, я сам по девчонке соскучился, – ответил Куин.

Джиллиан невольно вздрогнула – что же задумал ее вероломный отец?

– Джиллиан ведь сама Богиня-Княгиня, – оскалился волчьей ухмылкой Рэмси.

Джиллиан слушала, застыв на месте. Ее ноздри раздувались от ярости.

– Что? – Гримм был явно озадачен.

– Он имеет в виду ее достославную репутацию. Ты что, когда приехал, в конюшню не заезжал?

Когда Гримм отрицательно покачал головой, Куин фыркнул:

– Ты пропустил массу интересного. Мы не успели вылезти из седел, как эти ребята нам уже все уши о ней прожужжали – предостерегали, чтобы мы не осквернили ее «святости». Один из них называл ее «Богиней-Княгиней», считая, что обычная «королева» звучит слишком банально.

– Это о Джиллиан? – казалось, Гримм не верит собственным ушам.

Пылающая от гнева Джиллиан сверлила взглядом его затылок.

– Как заколдованные, – подтвердил Рэмси. – Почти поголовно. Один из этих ребят считает ее второй Богородицей и говорит, что если она нарожает детей, то без Божественного вмешательства тут явно не обойдется.

– Я бы сказал, что Божественным будет любое вмешательство в Джиллиан, – ухмыляясь, сказал Куин.

– Вот это точно, как раз бы промеж ее божественных бедер. Ты когда-нибудь видел девчонку, более пригодную для мужских забав? – Рэмси забросил ноги на каменную плиту перед очагом и заерзал в своем кресле, сложив ладони между коленями.

Брови Джиллиан взметнулись вверх, и ей пришлось зажать рот рукой.

Гримм бросил на Рэмси и Куина внимательный взгляд.

– Погодите-ка. Что ты имеешь в виду, говоря о ее «божественных бедрах»? Ты ведь даже ни разу ее не видел, не так ли? Откуда тебе знать, как она выглядит? А ты, Куин, последний раз видел ее совсем еще маленькой.

Куин с неловким видом отвернулся.

– У нее золотистые волосы? – не захотел сдаваться Рэмси. – Невероятно пышные и каскадом спускаются ниже пояса? Лицо без малейшего изъяна, и росту в ней вот так? – Не вставая с кресла, он поднял руку чуть выше головы. – Ее спальня на втором этаже, а окна выходят прямиком на восток?

Гримм осторожно кивнул.

– Тогда я знаю, как она выглядит. Мы с Куином видели ее, когда ехали через двор, – сообщил ему Рэмси.

Джиллиан тихо застонала, надеясь, что на этом он остановится.

Останавливаться Рэмси не стал.

– Если она та девушка, что переодевала платье, с такой грудью, что любого мужика…

В стремлении прикрыть лиф руки Джиллиан взлетели вверх. «Нет, нет – ты чуточку запоздала», – грустно подумалось ей.

– Вы не видели, как она переодевала платье, – зарычал Гримм, бросив взгляд на Куина, – он явно искал на лице друга подтверждение своей правоты.

– Не видели, – с готовностью согласился Рэмси. – Мы видели ее вообще без платья – в обрамлении темного окна, на розовую кожу проливается солнышко, – это самое прекрасное из всех платьев, которые я когда-либо видел. Ангельское личико, бедра – что взбитые сливки, а между ними – само золото.

Испытываемое Джиллиан унижение покрыло ее краской от макушки до недавно упомянутой груди. Они ее все-таки видели – всю, целиком!

– Это правда, Куин? – потребовал Гримм. Куин кивнул, глуповато улыбаясь.

– Черт побери, Гримм, а что, по-твоему, мне было делать? Закрыть глаза? Да она просто ошеломительна! Я давно подозревал, что эта малышка вырастет настоящей красавицей, но я и представить себе не мог такой невероятной прелести. И хотя Джиллиан для меня всегда была как младшая сестренка, после того, как я ее сегодня увидел… – Он покачал головой и присвистнул в восхищении. – Короче, чувства могут меняться.

– А я и вовсе не знал, что у Джибролтара такая дочь, – поспешил добавить Рэмси. – А то я уже давно бы здесь кое с кем снюхался…

– Она не из тех, с кем можно снюхаться – она из тех, кого берут в жены, – оборвал его Гримм.

– Вот именно – в жены берут, глаз не спускают, в кроватку кладут, – холодно отозвался Рэмси. – Может, эти кейтнесские олухи и взглянуть на ее красоту боятся, – я не из таких. Настоящий, крепкий мужик – вот что нужно такой женщине.

Метнув на Рэмси сердитый взгляд, Куин поднялся со своего места.

– Что ты там такое плетешь, Логан? Если уж кому и можно говорить о том, что нужно Джиллиан, так это мне. Я ее с детства знаю. В послании четко говорится, чтобы я приезжал за ней. Увидев ее сегодня, я намерен действовать именно так.

Рэмси медленно поднялся, расправляя свои массивные плечи, – он на добрых два дюйма возвышался над шестью с лишним футами (6 футов = 1, 83) Куина.

– Сдается мне, в послании, адресованном мне, не написано того же самого только потому, что Сент-Клэр знал, что я с ней не знаком. Какая разница – мне уже давно пора обзавестись женой, и я собираюсь предложить этой славной девчонке нечто получше, чем повесить свою ночную рубашонку – если она вообще их носит, да я, клянусь, и не стал бы возражать, если она от них откажется, – на спинке кровати какого-то завалящего фермера с Равнины.

– Кто и кого тут называет фермером?! Я самый что ни на есть негоциант и стою больше, чем все твои нечесаные тонкозадые коровенки, если их еще удастся продать!

– Х-ха! Не мои тонкозадые коровенки принесли мне мое состояние, ты, равнинная плесь!

– Ну да – скорее всего, ты его нажил набегами на честных жителей Равнины, – не отступал Куин. – И что такое «плесь», черт тебя побери?

– Как раз то самое, чего на Равнине своими плоскими мозгами никогда не поймут.

– Прошу вас, джентльмены, – в Главном зале с озабоченным выражением на лице показался Хэтчард. Два десятка лет прослужив начальником стражи, он всегда чуял, в каком конце страны затевается битва, а эта чуть было не разгорелась у него под носом. – Нет надобности ссориться по этому поводу. Попридержите свои языки и потерпите самую малость, поскольку Джибролтар Сент-Клэр поручил мне вам кое-что передать. И сядьте, прошу вас, – жестом он пригласил их занять места у камина. – По опыту знаю, что те, кто стоит лицом друг к другу, редко слышат то, что им говорят.

Рэмси и Куин продолжали стоять, меряя друг друга яростными взглядами.

Джиллиан вся напряглась и едва сдержалась, чтобы не высунуть голову между стойками балюстрады. Что же еще придумал отец? Рыжий проныра Хэтчард был другом ее отца на протяжении многих лет, и тот очень редко пренебрегал его советами. Лисьи черты лица начальника стражи в точности соответствовали его уму и способностям: он был хитер и ловок, как лис. Барабаня длинными тонкими пальцами по рукоятке меча, Хэтчард в нетерпении ждал, пока двое мужчин не выполнят отданную им команду.

– Сядьте, – убедительно повторил он.

Рэмси и Куин с явной неохотой вернулись в свои кресла.

– Весьма рад вашему незамедлительному прибытию, – сказал Хэтчард, несколько смягчившись. – Но, Гримм, отчего твоя лошадь бродит по двору?

– Она не любит стоять в загоне, – негромко ответил Гримм. – Она кому-нибудь мешает?

Джиллиан закатила глаза: «Какой хозяин, такая и лошадь!».

– Мне – нет. Но если она потопчет цветы Джиллиан, ты можешь нажить на свою голову небольшие неприятности. – Несколько удивленный, Хэтчард опустился в свободное кресло. – Вообще-то, по-моему, ты наживешь на свою голову небольшие неприятности независимо от того, что будет делать твоя лошадь, Гримм Родерик, – со смешком продолжил он. – Рад снова тебя видеть – сколько лет, сколько зим… Может, поучишь чему-нибудь моих людей, пока ты здесь?

Гримм ответил коротким кивком.

– Так зачем Джибролтар нас сюда вызвал, Хэтчард?

– Я думал подождать, пока вы тут немного обживетесь, прежде чем передать вам его слова, но вы уже и сами почти все поняли. Сент-Клэр велел вам явиться именно ради своей дочери, – признал Хэтчард, задумчиво теребя короткую рыжую бороду.

– Я так и знал, – самодовольно заметил Рэмси.

Джиллиан тихонько зашипела: «Да как же он посмел?!». Опять ухажеры, да еще среди них тот, кого она поклялась ненавидеть до конца своих дней – Гримм Родерик. Скольких еще женихов пришлет ей отец, прежде чем сможет понять, что она выйдет замуж лишь в том случае, если отыщет любовь, подобную той, которая была между ее родителями? Откинувшись на спинку кресла, Хэтчард обвел спокойным взглядом всех троих.

– Он рассчитывает на то, что до его возвращения она выберет одного из вас, то есть, чтобы ее покорить, у вас есть время до конца осени.

– А если она не захочет? – спросил Гримм.

– Захочет, – скрестивший руки на груди Хэтчард являл собой воплощение самонадеянности.

– А Джиллиан об этом хоть знает? – негромко поинтересовался Гримм.

– Да-да, она двуличничает или же невинна? – язвительно подхватил Куин.

– А если невинна, то до какой степени? – не постеснялся спросить Рэмси. – Я, например, намерен при первой же возможности это выяснить.

– Только через мой труп, Логан, – грозно произнес Куин.

– Значит, так тому и быть, – пожал плечами Рэмси.

– Право же, какую бы цель Сент-Клэр ни преследовал, я не думаю, что он хотел бы, чтобы вы поубивали друг друга, – заметил Хэтчард со снисходительной улыбкой. – Он всего лишь рассчитывает на то, что его дочь, прежде чем снова встретит свой день рождения, выйдет замуж, и мужем ей станет один из вас. Нет, Гримм, об этом ей ничего не известно. Имей она хоть малейшее подозрение о том, что затеял ее отец, она, скорее всего, сразу же сбежала бы из Кейтнесса. За последние годы Джибролтар ей представил десятки женихов, и разными уловками она сумела от них всех избавиться; и чем хитроумнее были замыслы у Сент-Клэра, тем изобретательнее действовала она. Хотя, признаюсь, она все это проделывала с таким изяществом и той тонкостью, на которую способна лишь женщина из рода Сачерон. Женихи в большинстве своем и не догадывались, что их… э-э… как же получше выразиться… водят за нос. Джиллиан, как и ее отец, может явить собой образец благопристойности, а внутри у нее, скрытая за невозмутимым выражением лица, будет зреть настоящая буря. Один из вас должен завоевать ее сердце и покорить ее душу, потому что вы трое – последняя надежда Джибролтара.

«Этого не может быть!». Не будучи полностью уверенной в своей правоте, Джиллиан размышляла над уготованной ей судьбой. Отец не мог так с ней поступить. Или – все-таки мог? Она отказывалась этому верить, но потом ей на память пришли те долгие, изучающие взгляды, которыми перед своим отъездом иногда окидывал ее отец. Внезапно Джиллиан нашла объяснение и несколько виноватому выражению его лица, и его крепким объятиям в последний миг перед расставанием. Святые угодники! Ее отец поехал по гостям, оставив ее с таким же хладнокровием, словно запер одну из своих племенных кобыл в одной конюшне с тремя горячими жеребцами.

«Точнее, двумя горячими жеребцами и одним бесстрастным, самоуверенным и невыносимым язычником», – поправилась она в своих рассуждениях. Скорее солнце собьется со своего пути, чем Гримм Родерик посмеет прикоснуться к ней хотя бы пальцем, пусть даже чужими руками. Ее плечи опустились.

Гримм Родерик словно каким-то образом сумел прочесть ее мысли – снизу, из глубины зала прозвучали его слова, вызвавшие у Джиллиан еще больший приступ той слепой ярости, какую она сегодня испытала в его присутствии.

– Что ж, парни, вам обо мне волноваться не стоит – не будь во всей Шотландии ни одной женщины, кроме нее, я бы и тогда на нее не позарился. Значит, вам двоим решать, кто станет мужем Джиллиан.

И, не дожидаясь, пока в ней возьмет верх дикое желание шипящим от ярости ядром катапульты, вооруженным женскими зубами и ногтями, броситься через балюстраду вниз, Джиллиан устремилась назад по коридору.

Глава 4

Замок Мальдебанн, Северное нагорье

– Милорд, ваш сын неподалеку.

Ронин Макиллих поспешно вскочил, его голубые глаза заблестели.

– Он едет сюда? Сейчас?

– Нет, милорд. Прошу прощения, я не имел намерения тревожить вас, – поторопился исправиться Гиллз. – Он в Кейтнессе.

– В Кейтнессе, – повторил Ронин. Он посмотрел на каждого из своих приближенных – в их глазах читались озабоченность, предостережение и явная надежда. – У кого-нибудь есть какие-то соображения, что он там делает?

– Нет. Следует ли нам выяснить это?

– Пошлите Эллиота, он быстро находит с людьми общий язык. Но пусть он будет осторожен, – распорядился Ронин. Несколько тише он добавил: – Мой сын сейчас ближе, чем когда-либо за все эти годы.

– Да, милорд. Вы думаете, он может вернуться домой?

Ронин Макиллих улыбнулся, но глаза его остались серьезными.

– Еще не пришел час для его возвращения. Нам еще предстоит немало потрудиться. Пусть с Эллиотом едет мальчишка, что искусен в рисовании. Мне нужны рисунки, и самые подробные.

– Да, милорд.

– Гиллз!

Гиллз остановился у дверей.

– Что-нибудь… изменилось?

Гиллз вздохнул и покачал головой.

– Он по-прежнему называет себя Гриммом. Кроме того, насколько наши люди смогли выяснить, он ни разу не потрудился узнать, живы ли вы. И еще ни разу его взор не обращался на запад, к Мальдебанну.

Ронин опустил голову.

– Спасибо. Это все, Гиллз.

Джиллиан нашла Кейли на кухне, когда та нарезала кубиками картошку. Дородной Кейли Туиллоу было уже под сорок; ее пышное тело заключало в себе широкую душу и доброе сердце. Родом из Англии, она переехала в Кейтнесс после смерти мужа, – ее рекомендовал один из друзей Джибролтара. Прислуживать господам, помогать на кухне, быть хранительницей девичьих тайн, заменяя Джиллиан мать, поглощенную своими женскими интригами, – Кейли умела делать все.

– Кейли, мне нужно кое-что у тебя спросить, – без всякого вступления начала Джиллиан, опустившись на краешек одного из стульев.

– И о чем же, хотелось бы мне знать, моя милая? – Кейли ласково улыбнулась и отложила в сторону нож. – Вопросы у тебя чаще всего не самые обычные, но всегда интересные.

Чтобы никто из занятых на кухне не смог услышать их разговора, Джиллиан подтащила свой стул поближе к разделочному столу, за которым работала Кейли.

– Как понимать такое, когда говорят, что мужчина «приезжает за женщиной»? – заговорщицки прошептала она.

Кейли быстро заморгала.

– Приезжает? – эхом отозвалась она.

– Приезжает, – подтвердила Джиллиан.

Кейли снова взяла в руку нож, вцепившись в него так, словно это был маленький меч.

– И в какой же ситуации тебе довелось услышать эту фразу? – сухо поинтересовалось она. – Это о тебе говорилось? Это говорил кто-то из стражников? Кто этот мужчина?

Джиллиан пожала плечами.

– Я случайно услышала, как один мужчина сказал, что ему наказано «приехать за Джиллиан», и что он собирается поступить в точности так, как говорится в письме. Я не могу понять, он ведь уже все сделал – приехал сюда.

Задумавшись на минутку, Кейли сдавленно хохотнула, ее тревоги явно пошли на убыль.

– Уж не могучий ли златовласый Куин говорил такое, а, Джиллиан?

Бросившаяся в лицо Джиллиан краска стала исчерпывающим ответом на вопрос Кейли.

Она аккуратно положила нож на разделочный стол.

– Это означает, дорогая моя девочка, – Кейли наклонила голову поближе к Джиллиан, – что он собирается уложить тебя в постель.

Вздрогнув, Джиллиан ахнула и подняла на Кейли округлившиеся глаза.

– Спасибо, Кейли. – Она решительно поднялась.

Провожая ее глазами, в которых искрились озорные огоньки, Кейли прошептала:

– Чудесный мужчина. Как же тебе повезло, моя девочка!

Джиллиан в смятении бросилась к себе. Нужно отдать должное желанию ее родителей выдать ее замуж – в том, что этого не случилось, была как их, так и ее вина. Они весь год не оставляли своих попыток, без всякого предупреждения заваливая ее кандидатами в мужья. Джиллиан мастерски отделалась от всех, убедив претендентов, что она недосягаемый идеал, к которому нельзя подходить с обычными мерками, – ей скорее подходит монастырь, а не брачное ложе. Демонстрация таких намерений охладила пыл многих ее поклонников.

Если холодная любезность или равнодушная сдержанность не действовали, она намекала на наследственную предрасположенность к сумасшествию, что заставляло мужчин ретироваться. Ей пришлось прибегнуть к этому лишь дважды – обычно хватало проявления набожности. «Этого следовало ожидать», – размышляла Джиллиан – ей никогда не приходилось совершать дерзких или непозволительных поступков, поэтому она и заслужила репутацию «безупречной личности». «Отвратительно, – сообщила она стенам. – Напишите на моей могиле: „Она была безупречной личностью, но теперь она мертва“.

Хотя ее попытки избавиться от поклонников неизменно увенчивались успехом, она никак не могла убедить родителей отказаться от мысли выдать ее замуж; вот и теперь они пригласили в Кейтнесс еще трех претендентов и вновь поставили ее в затруднительное положение. Действительно, отчаянное положение, – зная этих людей, Джиллиан не рассчитывала отделаться от них только лишь холодностью и надменным видом. Не прошел бы и номер с вымышленным наследственным сумасшествием. Эти мужчины были слишком уверенными, слишком самонадеянными… «черт побери!» – снова ввернула она слышанное в детстве ругательство – они могли разрушить душевное спокойствие любой женщины! Если бы она не была осторожна, эти люди могли бы заставить ее вспомнить все недетские выражения, которым она научилась у Куина и Гримма, когда следовала за ними, как тень. Джиллиан привыкла к благородным, сдержанным мужчинам, которые страдали от собственной неуверенности, а не к этим неотесанным мужикам, для которых «неуверенность» означала плохо укрепленную крепость или зыбкий фундамент строения.

Из троих мужчин только один заслуживал внимания – Куин, и то с большой натяжкой. Лихой парень, которого она знала с детства, был полной противоположностью внушительного вида мужчине, каким он стал. Даже далеко за пределами Кейтнесса, по всей Шотландии, она слышала о его репутации безжалостного завоевателя и в торговых сделках, и в отношениях с женщинами. К тому же, если верить рассказам Кейли, Куин намекал на свою связь с Джиллиан, и его юношеская забота превратилась в мужское чувство собственности по отношению к ней.

Следующим был бесстрашный Рэмси Логан. Джиллиан не нужно было убеждать, что вечно одетый в траур Рэмси опасен – с головы до ног он источал угрозу.

Другое дело – Гримм Родерик. Он, конечно, не настаивал на женитьбе, но само его присутствие было невыносимо. Он был постоянным напоминанием о самых тягостных и унизительных днях ее жизни.

В ее доме притаились три варвара, тщательно отобранные ее собственным отцом для того, чтобы завоевать ее и жениться на ней. Что же ей делать? Побег, хоть и казался чрезвычайно привлекательной идеей, был бы бессмысленным – они бы просто последовали за ней, и Джиллиан сильно сомневалась, что ей удалось бы добраться до домов одного из ее братьев до того, как ее схватят. И потом, рассуждала Джиллиан, она не оставит свой дом только для того, чтобы убежать от них.

Как родители могли так поступить с ней? Кроме прочего, как она теперь сможет сойти вниз? Мало того, что двое мужчин видели ее полностью обнаженной и теперь жаждали сорвать перезрелый плод, так еще и родители, не спросив ее мнения, готовы были пожертвовать ее девственностью. Джиллиан, как бы защищаясь, сжала колени, уткнулась головой в подол и решила, что хуже уже и быть не может.

Джиллиан было нелегко целый день скрываться в своих покоях – она никогда не была любительницей уединения. Но она была достаточно умна и понимала, что должна составить план, прежде чем снова встретится лицом к лицу с последствиями родительских козней. Когда день подошел к концу и наступил вечер, Джиллиан охватило сильное раздражение. Она больше не могла сидеть взаперти в своей комнате – ей хотелось разыгрывать невинность, хотелось наброситься с кулаками на первого встречного, хотелось увидеть Зеки, в конце концов, она хотела есть. Джиллиан думала, что кто-нибудь придет к ней в обеденное время – она была уверена, что верная Кейли уж точно зайдет проведать ее, если она не выйдет к обеду, но служанки даже не появились, чтобы убрать ее покои или разжечь огонь. С каждым часом уединения раздражение Джиллиан росло. Чем более девушку охватывала злоба, тем менее объективно она оценивала свое положение, и в конце концов она решила просто игнорировать нежданных гостей и жить, как ни в чем не бывало.

Теперь она думала только о еде. Дрожа от прохладного вечернего воздуха, Джиллиан надела легкий широкий плащ и накинула капюшон. Если она встретит одного из мужчин, то темнота и неприметная одежда позволят ей остаться неузнанной. Лишь бы только это был не Гримм – двое других еще не видели ее в одежде.

Джиллиан тихонько закрыла дверь и проскользнула в коридор. Она выбрала выход для слуг и начала осторожно спускаться по тускло освещенной винтовой лестнице. Кейтнесс был огромен, но Джиллиан знала каждый угол и каждую щель в замке: девять пролетов вниз и налево, сразу за кладовой будет кухня. Она всмотрелась в длинный коридор. Освещенный мерцающими масляными лампами, он был абсолютно пуст, в замке не было слышно ни звука. Где же они все?

Пройдя вперед, Джиллиан услышала за спиной голос, доносящийся из темноты.

– Извини, детка, не подскажешь, где здесь кладовая? У нас закончился виски, а служанки, как назло, исчезли.

Джиллиан замерла, лишившись дара речи. Куда подевались все служанки, и как мог этот человек появиться как раз в тот момент, когда она собиралась ускользнуть из покоев?

– Я просила тебя удалиться, Гримм Родерик. Почему ты все еще здесь? – холодно сказала она.

– Это ты, Джиллиан? – он подошел ближе, вглядываясь в темноту.

– Неужели в Кейтнессе столько женщин, требующих тебя убраться, что ты сомневаешься, кто я такая? – мягко спросила она, пряча дрожащие руки в складки плаща.

– Я не узнал тебя в капюшоне, пока ты не заговорила, а что до женщин, так ты знаешь, как они относятся ко мне. Я думаю, ничего не изменилось.

Джиллиан чуть не поперхнулась – он был самонадеян, как обычно. Она раздраженным жестом откинула капюшон. Женщины были без ума от него, когда он воспитывался здесь, – их привлекал его мрачный, опасный вид, мускулистое тело и непоколебимое равнодушие. Служанки бросались к его ногам, приезжие дамы предлагали ему драгоценности и отдельные комнаты… Ей всегда было противно на это смотреть.

– Ну что ж, ты стал старше, – неуверенно парировала она. – Знаешь, когда мужчина стареет, его внешность часто страдает.

Губы Гримма слегка дрогнули в мерцающем свете ламп, он шагнул вперед. Мелкие морщинки в уголках его глаз были светлее, чем загорелое лицо – пожалуй, это делало его еще более привлекательным.

– Ты тоже стала старше, – он рассматривал ее, сузив глаза.

– Не очень-то вежливо напоминать женщине о ее возрасте. Я отнюдь не старуха.

– Я этого и не говорю, – спокойно ответил Гримм. – Годы превратили тебя в прекрасную женщину.

– И? – спросила Джиллиан.

– Что?

– Ну, продолжай. Не заставляй меня ждать гадостей, которые ты собираешься произнести. Говори, и давай покончим с этим.

– Каких гадостей?

– Гримм Родерик, ты не сказал мне ни одной приятной вещи за всю мою жизнь. Не стоит и сейчас притворяться.

Губы Гримма вновь вздрогнули, и Джиллиан поняла, что он по-прежнему не любит улыбаться. Он боролся с улыбкой, скупился на нее, и редко кому удавалось усыпить его неизменный самоконтроль. Очень жаль – он казался еще более красивым, когда улыбался, правда, случалось это крайне редко.

Он подошел ближе.

– Стой, где стоишь!

Гримм проигнорировал ее возглас, продолжая приближаться.

– Я сказала, остановись!

– А что ты сделаешь, Джиллиан? – его голос прозвучал мягко и удивленно. Он склонил голову набок и скрестил руки на груди.

– Что я… – она вдруг осознала, что не может приказывать ему, куда, как и зачем идти. Он был вдвое больше ее, и она никогда не сможет с ним справиться. Ее единственным оружием был ее острый язык, отточенный годами общения с этим человеком.

Гримм нетерпеливо повел плечами.

– Скажи мне, девушка, что ты сделаешь?

Джиллиан не ответила, завороженная видом его скрещенных рук, его мускулов, играющих при малейшем движении. Она вдруг ощутила всю силу его тела, возвышающегося над ней, отметила изгиб его губ, выражающих не обычное гневное высокомерие, а страсть.

Он приближался, пока не остановился в нескольких дюймах от нее. Джиллиан невольно попятилась и сжала руки в складках плаща.

Гримм наклонил к ней голову.

Джиллиан не могла бы пошевельнуться, даже если бы стены коридора стали рушиться на нее. Если бы пол ушел у нее из-под ног, она бы так и осталась стоять в сонных облаках мечты. Она смотрела в его бриллиантовые глаза, завороженная и очарованная его шелковыми темными ресницами, ровным оттенком его кожи, гордым орлиным носом, чувственным изгибом губ, ямочкой на подбородке. Гримм придвинулся ближе, и она почувствовала его дыхание на своих щеках. «Он собирается меня поцеловать? Может ли такое быть, что Гримм Родерик поцелует меня? Неужели он действительно согласен с планами отца насчет меня?». Она почувствовала слабость в ногах. Гримм откашлялся, Джиллиан дрожала в ожидании. Что он сделает? Спросит ли он ее разрешения?

– Миледи, так где же, скажите на милость, кладовая? – его губы дотронулись до ее уха. – Я помню, этот смехотворный разговор начался с моих слов о том, что у нас закончился виски, а рядом нет ни одной служанки. Виски, детка, – повторил он странно огрубевшим голосом. – Нам, мужчинам, нужна выпивка. Уже десять минут прошло, а я так ничего и не нашел.

«Поцелует, как же! После дождичка в четверг!». Джиллиан сверкнула глазами.

– Одно не изменилось, Гримм Родерик, и не забывай этого: я тебя все так же ненавижу!

После этих слов она, сломя голову, бросилась мимо него в свою комнату.

Глава 5

Когда на следующее утро Джиллиан открыла глаза, ее охватила паника. Он отступил из-за переполняющей ее ненависти?

«Он обязан был отступить», – решительно напомнила она себе. Она хотела, чтобы он отступил! На ее лбу пролегла глубокая морщина – она осознала всю противоречивость своих чувств. Сколько Джиллиан себя помнила, она всегда страдала от этой противоречивости, когда дело касалось Гримма: сначала она ненавидела его, потом боготворила, но всегда хотела, чтобы он был рядом. Если бы он не был таким злым, она бы постоянно им восхищалась, но он достаточно резко показывал, что ее восхищение – последнее, что ему нужно. Очевидно, что ничего не изменилось. С первого же момента, когда она встретила Гримма Родерика, ее безнадежно влекло к нему. Но после многих лет, когда он отталкивал ее, игнорировал, ей, в конце концов, пришлось отказаться от своих детских фантазий.

Действительно ли она от них отказалась? Определенно, ее опасения были небеспочвенны: теперь, когда он вернулся, она вновь могла повторить старые ошибки и вести себя с таким могучим воином, каким он стал, как малолетняя дурочка.

Быстро одевшись, она схватила домашние туфли и поспешила в Главный зал. Войдя в него, она остановилась как вкопанная. «Боже мой», – пробормотала Джиллиан. Поглощенная мыслями о Гримме, она совершенно забыла, что в ее доме живут еще двое мужчин. Они сидели у камина, а несколько служанок убирали с массивного стола, стоящего посреди зала, дюжины деревянных тарелок и блюд. Даже вчера, спрятавшись за балюстрадой и наблюдая за тремя верзилами, Джиллиан была поражена их ростом и мощью.

Сегодня, стоя от них в нескольких футах, она чувствовала себя, как карликовая ива среди могучих дубов. Каждый из мужчин был выше ее по крайней мере на фут. Это все выглядело достаточно угрожающе даже для Джиллиан, которую не так-то легко было напугать. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого.

Рэмси Логану недоставало лишь дюйма, чтобы оборачивать в бегство любого, кто его увидит. Куин не был больше безусым сынком главы равнинного клана – теперь он был лэрдом в своем праве. Гримм был единственным из них, кто не видел ее; он стоял, не отрывая глаз от огня. Джиллиан воспользовалась этой возможностью и принялась жадно рассматривать его профиль.

– Привет, Джиллиан, – Куин подошел, чтобы поприветствовать ее.

Она заставила себя отвести взгляд от Гримма и сконцентрироваться на словах Куина.

– Добро пожаловать, Куин, – она изобразила доброжелательную улыбку.

– Как приятно снова видеть тебя, девушка, – Куин взял ее руки в свои и улыбнулся ей. – Годы прошли с тех пор, как… Но годы были добры к тебе – от твоего вида дух захватывает!

Джиллиан покраснела и взглянула на Гримма, который не обращал на разговор ни малейшего внимания. Она подавила в себе желание ударить его и тем самым заставить заметить, что кто-то считает ее восхитительной.

– Ты изменился, Куин, – весело сказала она. – Я частенько слышала твое имя рядом с именем то одной, то другой женщины.

– И где ты только могла слышать подобное, девушка? – мягко спросил Куин.

– Кейтнесс вообще-то стоит отнюдь не на краю света, Куин. Время от времени к нам заезжали гости.

– И ты их спрашивала обо мне? – заинтересованно осведомился Куин.

Из-за его спины послышался нетерпеливый кашель Рэмси. Джиллиан бросила еще один взгляд на Гримма.

– Конечно, спрашивала. И папа всегда любил послушать о парнях, которых воспитывал, – добавила она.

– Ну, хотя я тут не воспитывался, твой отец попросил приехать и меня тоже. Наверное, за этим что-то стоит, – проворчал Рэмси, пытаясь оттеснить Куина в сторону. – И если этот болван вспомнит о хороших манерах, то представит меня прекраснейшей женщине в Шотландии.

Джиллиан послышалось, что Гримм поперхнулся. Она метнула взгляд в его сторону, но на его лице не дрогнул ни один мускул, – он продолжал игнорировать разговор.

Куин фыркнул.

– Не могу сказать, что не был согласен с его мнением о тебе, Джиллиан, но берегись комплиментов этого шотландца. Что касается женщин, – у него подмоченная репутация, – Куин неохотно повернулся к Рэмси. – Джиллиан, познакомься с…

– Рэмси Логан, – перебил Рэмси, высовываясь вперед. – Глава самого большого клана на Нагорье и…

– Ни черта себе, – фыркнул Куин. – У Логанов едва ли найдется лишний горшок… – он прервал свою речь, чтобы прочистить горло, – для того, чтобы приготовить себе еду.

Рэмси развернулся и двинулся в его сторону.

– Прекрати это, де Монкрейф, она не интересуется жителями равнин!

– Я сама южанка, – напомнила Джиллиан.

– Только по происхождению, а не по предпочтению, и брак может исправить это, – Рэмси подошел к ней так близко, что чуть не наступил ей на ногу.

– Равнинные шотландцы более цивилизованны, Логан. И прекрати наступать на нее, а то вытолкнешь ее из зала.

Джиллиан благодарно улыбнулась Куину и вздрогнула, когда Гримм искоса взглянул на нее.

– Джиллиан, – кивнув ей, тихо сказал он перед тем, как снова повернуться к огню.

Почему он так действует на нее? Все, что ему нужно сделать, это сказать одно слово, чтобы Джиллиан потеряла дар речи. А у нее ведь было столько вопросов к нему – тысячи «почему». «Почему ты оставил меня? Почему не можешь восхищаться мной, как я тобой?».

– Почему? – спросила Джиллиан, не осознавая, что говорит вслух.

Рэмси и Куин озадаченно уставились на нее, но она смотрела только на Гримма.

Джиллиан подошла к огню и дернула Гримма за плечо.

– Почему? Можешь мне просто сказать? Раз и навсегда, почему?

– Что «почему», Джиллиан? – Гримм не повернулся.

Она дернула его сильнее.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Гримм неохотно взглянул на нее через плечо.

– Правда, Джиллиан, у меня нет ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, – его леденяще-голубые глаза встретились с ее глазами, и на мгновение ей показалось, что в них промелькнул явный вызов. Это потрясло ее до глубины души.

– Не смеши меня, Гримм, – это простой вопрос. Почему вы втроем приехали в Кейтнесс? – Джиллиан быстро смирила свою гордость. Они не знали, что Джиллиан была в курсе гнусного плана своего отца, и у нее появилась возможность выяснить, будут ли они с ней честны.

Гримм странно сверкнул глазами; когда дело касалось любого другого мужчины, Джиллиан назвала бы это проявлением разочарования, но с ним все всегда по-другому.

Он смерил ее взглядом с головы до ног, обратив внимание на туфли, которые она сжимала в руках. Когда он взглянул на ее босые ноги, Джиллиан спрятала их под длинные полы своего платья, смутившись, как будто ей снова было шесть лет.

– Надень туфли, девушка. Ты простудишься.

Джиллиан пристально посмотрела на него.

Куин подошел к ней и подал ей руку, чтобы она могла на нее опереться, надевая туфли.

– Он прав. Камни холодные, девушка. Что до твоего вопроса, так это твой отец попросил нас присмотреть за Кейтнессом в его отсутствие, Джиллиан.

– Правда? – невинно спросила Джиллиан, мысленно добавив «лгун» к своему списку скверных прозвищ мужчин. Она натянула туфлю на одну ногу, потом надела другую. Она сомневалась, что Гримма хоть чуть-чуть тронула бы ее смерть от простуды. «Надень туфли», – приказал он так, как если бы она была нерасторопным ребенком, который не в состоянии самостоятельно одеться.

– Что же может произойти в этой части равнины?

– Лучше поберечься, чем потом жалеть, девушка, – пошло заметил Рэмси, сотворив при этом свою самую очаровательную улыбку.

«Поберечься, тупица», – произнесла про себя Джиллиан. Она не чувствовала себя в безопасности в окружении воинов, которые возбуждались от одного запаха женщины.

– Твой отец предположил, что в его отсутствие в Кейтнессе могут возникнуть неприятности, а теперь, глядя на тебя, детка, я понимаю его опасения, – мягко добавил Рэмси. – Я бы тоже выбрал лучших людей, чтобы защищать тебя.

– Я единственная зашита, которая ей требуется, Логан, – сухо заметил Куин, взял Джиллиан за руку и подвел к столу. – Принеси леди завтрак, – приказал он служанке.

– Защитить от чего? – спросила Джиллиан.

– В основном от тебя самой, – голос Гримма был тихим, но отчетливо прозвучал в каменном зале.

– Что ты сказал? – Джиллиан повернулась к нему. Любой повод поспорить с ним подойдет.

– Я сказал, защитить тебя от тебя самой, глупая, – Гримм твердо встретил ее взгляд. – Тебя просто преследуют неприятности. Помнишь, как ты ушла с жестянщиками? Мы не могли найти тебя два дня.

Куин рассмеялся.

– Клянусь копьем Одина, я совершенно забыл об этом. Мы чуть с ума не сошли от волнения. В конце концов я нашел тебя к северу от Данриффа…

– Ее нашел бы я, если бы ты не настаивал, чтобы я шел на юг, Куин. Я говорил тебе, что они ушли на север, – напомнил Гримм.

Куин искоса глянул на Гримма.

– Черт возьми, приятель, нечего вспоминать об этом. Мы ее нашли, и все тут.

– Я и не терялась, – сообщила им Джиллиан. – Я прекрасно знала, где я была.

Мужчины рассмеялись.

– И неприятности не преследуют меня. Я просто хотела почувствовать себя свободной, уйдя с жестянщиками. Я была достаточно взрослой…

– Тебе было тринадцать лет! – выпалил Гримм.

– Я могла сама позаботиться о себе!

– Ты была непослушной, как обычно, – поддразнил ее Гримм.

– Джиллиан никогда не была непослушной, – пробормотала Кейли – она вошла в зал под самый конец разговора.

Она поставила перед Джиллиан тарелку, наполненную дымящейся колбасой и картошкой.

– Жаль, если это правда, – промурлыкал Рэмси.

– А помнишь, Гримм, как она застряла в свинарнике? – рассмеялся Куин, и даже Гримм не смог сдержать улыбки. – Помнишь, как она выглядела, загнанная в угол и бормочущая что-то разъяренной свиноматке? – всхлипывал от смеха Куин. – Клянусь, Джиллиан визжала громче, чем свинья.

Джиллиан вскочила.

– Довольно! И прекрати улыбаться, Кейли.

– Я совсем забыла про это, Джиллиан, – давясь от смеха, произнесла Кейли. – Ты была сущим наказанием.

Джиллиан поморщилась.

– Я больше не ребенок. Мне уже двадцать один год…

– А почему же ты не замужем, девушка? – удивленно произнес Рэмси.

Повисла тишина, и все, включая служанок, уставились на Джиллиан. Она оцепенела, ее щеки зарделись от стыда.

Боже мой, эти мужчины никогда не умели сдерживаться! Ни один из ее бывших поклонников не посмел бы так открыто спросить об этом, но эти трое, мрачно напомнила она себе, не были похожи ни на одного из мужчин, которых она знала раньше. Даже Гримм и Куин сильно изменились: они стали опасными и непредсказуемыми.

– Так почему же? – мягко спросил Куин. – Ты красивая, умная, и за тобой дадут хорошее приданое. Где все твои поклонники, девушка?

«Действительно, где они?» – подумала Джиллиан.

Гримм медленно отвернулся от огня.

– Скажи нам, Джиллиан. Почему ты не вышла замуж?

Джиллиан подняла на него глаза. Несколько мгновений она не могла оторваться от его глаз – они вызывали в ней странные чувства. Невероятным усилием воли она, наконец отвернулась.

– Я собираюсь уйти в монастырь. Папа не сказал вам? – радостно сказала Джиллиан. – Вероятно, он позвал вас всех сюда, чтобы вы сопроводили меня к Геф-симанским Сестрам, – она намеренно проигнорировала укоризненный взгляд Кейли и, сев на место, со вновь обретенным аппетитом принялась за свой завтрак. Пусть поразмыслят над этим. Если они избегают говорить правду, то почему бы ей тоже не солгать?

– Монастырь? – прервал тишину Куин.

– Женский монастырь, – уточнила Джиллиан.

– Чтобы стать невестой Христа и никого другого? – охнул Рэмси.

– Так и есть, – подтвердила Джиллиан с набитым колбасой ртом.

Гримм, не сказав ни слова, вышел из зала.

Несколько часов спустя Джиллиан без всякой видимой цели бродила по внешнему двору, занятая, однако, размышлениями о том, куда мог направиться один человек. Как раз в тот момент, когда она проходила мимо черного входа, из него вынырнула Кейли.

– В монастырь, не так ли, Джиллиан? – с упреком в голосе спросила Кейли.

– Ради Бога, Кейли, ты слышала, что они обо мне болтали?!

– Очаровательные истории.

– Унизительные истории, – зарделась Джиллиан.

– Милые истории. Правдивые. Безобидная болтовня! Ты сама часто рассказываешь что-то подобное.

– Кейли, они ведь мужчины, – сказала Джиллиан так, как будто это все объясняло.

– К тому же славные мужчины, девочка. Твой отец собрал здесь лучших из лучших, чтобы ты выбрала себе мужа, а ты рассказываешь им про женский монастырь.

– Ты знала, что отец собрал их здесь для этого?

Кейли покраснела.

– Откуда ты это узнала?

Кейли выглядела очень смущенной.

– Я подслушивала, пока ты пряталась за балюстрадой. Тебе бы лучше прекратить раздеваться напротив окна, Джиллиан, – с упреком сказала она.

– Я не специально это делала, Кейли, – Джиллиан сжала губы и нахмурилась. – На мгновение я подумала, что папа с мамой все тебе рассказали, и это несмотря на то, что мне не было сказано ни слова!

– Нет, девочка. Они никому ничего не говорили. Может быть, они действительно немного перегнули палку, но ты можешь поступить двумя способами: или злиться, язвить и потерять все шансы выйти замуж, или быть благодарной Провидению и своему отцу за то, что он нашел самых достойных.

Джиллиан демонстративно закатила глаза:

– Если эти люди самые достойные, то лучше уж монастырь!

– Прекрати, Джиллиан. Не сопротивляйся, это все делалось для твоего же блага. Выбери себе мужа и хватит упрямиться.

– Мне не нужен муж! – вскипела Джиллиан.

Кейли окинула ее изучающим взглядом.

– Между прочим, о чем это ты думала, прогуливаясь здесь?

– Любовалась цветами, – Джиллиан беззаботно пожала плечами.

– Ты же по утрам обычно катаешься на лошади и ездишь в деревню?

– У меня сегодня не было настроения. Это преступление? – сварливым тоном парировала Джиллиан.

Кейли усмехнулась:

– Что касается верховой прогулки, мне показалось, что я видела того симпатичного горца Рэмси у конюшен.

– Отлично. Надеюсь, он хорошо проведет время. Хотя я не уверена, что найдется подходящая для его роста лошадь. В конце концов, он может поджать ноги.

Кейли пристально посмотрела на Джиллиан.

– Куин сказал мне, что он собирается раздобыть у Макбина немного виски.

– Пусть бы он утонул в нем, – Джиллиан с надеждой посмотрела на Кейли.

– Хорошо, – протянула Кейли. – Думаю, мне пора на кухню. Столько еды надо приготовить этим мужчинам! – Пышная служанка развернулась и пошла прочь.

– Кейли!

– Что? – Кейли с невинным видом оглянулась через плечо.

Джиллиан сузила глаза.

– Простота тебе не идет, Кейли.

– А тебе не идет сварливость, Джиллиан.

Джиллиан покраснела.

– Извини. Итак? – продолжила она.

Кейли покачала головой, снисходительно посмеиваясь.

– Уверена, тебе все равно, но Гримм поехал на озеро. Кажется, он собирался постирать свои вещи.

Как только Кейли ушла, Джиллиан оглянулась и, убедившись, что ее никто не видит, сняла туфли и бросилась к озеру.

Джиллиан, притаившись за камнем, наблюдала за Гриммом.

Он сидел на корточках на берегу озера и тер свою рубашку двумя гладкими камнями. В замке, полном слуг и служанок для стирки, починки и любой другой надобности – даже если надо уложить спать мертвецки пьяного, – Гримм Родерик пошел на озеро, нашел камни и начал стирать свою рубашку. Какая гордость! Какая независимость! Какая… обособленность.

Ей захотелось постирать его поношенную одежду. Нет, ей хотелось мыть его мускулистую грудь. Она хотела ощутить мышцы его живота и темную шелковистую полосу волос, уходящих под его килт (Шотландская мужская юбка.).

Она хотела ворваться в его уединение и освободить этого человека от умышленно выстроенной им стены равнодушия.

Стоя на коленях на траве, он мягкими движениями тер камнями свою рубашку. Джиллиан наблюдала, как играют мускулы на его плечах. Он был красивее, чем положено мужчине, – высокий рост, прекрасно сложенное тело, черные волосы, удерживаемые кожаным ремешком, пронзительный взгляд…

«Я восхищаюсь тобой, Гримм Родерик!». Сколько раз мысленно произносила она эти слова, боясь услышать саму себя? «Люблю тебя с того момента, как увидела. С тех самых пор жду, когда ты меня, наконец, заметишь». Джиллиан присела на мох, взялась руками за камень и, положив на руки подбородок, продолжала жадно наблюдать за ним. Спина Гримма отливала бронзой на солнце, широкие плечи завораживали своими движениями, локти касались бедер, плотно обтянутых килтом. Он погрузил руку в свои густые темные волосы, убирая их с лица, и Джиллиан выдохнула, заметив движение его мускулов.

Он оглянулся и посмотрел прямо на нее. Джиллиан застыла. Черт побери, ну и слух у него! У него всегда были эти странные способности. Как она могла об этом забыть?

– Улетай, птичка, – он снова занялся стиркой.

Джиллиан закрыла глаза и уронила голову на руки. Она не могла понять, откуда у нее взялась смелость заговорить с ним, достучаться до него наконец. Как раз когда у нее появилась эта шальная мысль, этот негодяй сказал ей нечто отталкивающее и резкое, от чего она изменила свои намерения, даже не попытавшись претворить их в жизнь! От невыносимой жалости к себе самой она вздохнула еще громче.

Гримм повернулся и снова взглянул в ее сторону.

– Что? – требовательно спросил он.

Джиллиан раздраженно подняла голову.

– Что ты имеешь в виду под этим «что»? Я к тебе не обращалась.

– Ты сидишь и вздыхаешь так, как будто скоро конец света. Ты так шумишь, что я даже не могу спокойно постирать себе рубашку, а потом еще злишься, когда я пытаюсь вежливо осведомиться, о чем ты так страдаешь.

– Вежливо осведомиться? – повторила Джиллиан. – Ты называешь свое невразумительное мычание словами «вежливо осведомиться?» «Что», которое звучит как «ты не смеешь нарушать мой покой своими жалкими звуками»? «Что», которое говорит «не могла бы ты страдать в другом месте, птичка?». Черт возьми, Гримм Родерик, ты не имеешь ни малейшего понятия о вежливости!

– Нет причины ругаться, птичка, – мягко сказал он.

– Я не птичка!

Гримм бросил на нее недовольный взгляд: – Нет, ты птичка! Ты все время недовольно чирикаешь. Чик-чирик, чик-чирик.

– Чирикаешь? – Джиллиан вскочила на камень и взглянула в глаза Гримму. – Я покажу тебе чириканье! – Быстро, как кошка, она вырвала у него рубашку, вцепилась в мягкую ткань и разорвала ее до половины. Звук рвущейся ткани доставил ей ни с чем не сравнимое удовольствие. – Это именно то, что я хотела сделать! Как тебе такое нарушение покоя? И почему ты сам стираешь свою дурацкую рубашку? – Джиллиан уставилась на него и, чтобы подчеркнуть свои вопрос, принялась помахивать тем, что осталось от рубашки.

Гримм снова присел, украдкой поглядывая на нее.

– С тобой все в порядке?

– Нет, со мной не все в порядке. Уже с самого утра. И прекрати переводить разговор на меня, как это ты обычно делаешь! Отвечай на мой вопрос. Почему ты стираешь свою рубашку?

– Потому, что она грязная, – демонстративно снисходительным тоном ответил он.

Джиллиан пропустила его слова мимо ушей.

– Есть же служанки, чтобы стирать…

– Я не хочу причинять беспокойство…

– …рубашки мужчин, которые…

– …служанкам своими просьбами о стирке…

– Я бы сама могла постирать твои дурацкие вещи!

Гримм открыл рот.

– Я имела в виду, то есть… ну, я бы сделала это… если бы все служанки умерли или сильно заболели, и не было бы никого другого, кто мог бы это сделать. – Джиллиан пожала плечами. – И если бы это была твоя единственная рубашка… и было жутко холодно… и ты бы сам заболел или еще что-то. – Она сжала губы, понимая, что уже не может распутать клубок своих слов. Гримм зачарованно смотрел на нее.

Он быстрым грациозным движением поднялся. Их снова разделяло лишь несколько дюймов.

Джиллиан злило, что ей приходится задирать голову вверх, чтобы смотреть на него, но ее злобу быстро сменило захватывающее дух восхищение этим человеком. Она была заворожена его близостью, напряженным взглядом, которым он смотрел на нее. Неужели он подойдет еще ближе? Неужели она прильнет к нему?

– Ты бы постирала мою рубашку? – Гримм настойчиво искал взглядом ее глаза.

Джиллиан молча взглянула на него, сомневаясь, что она способна сказать хоть слово. Если бы она открыла рот, только Бог знает, что она могла бы произнести. «Поцелуй меня, ты, огромный прекрасный воин».

Когда он провел пальцем по ее сжатым губам, она чуть не лишилась чувств. Ее кожа там, где он коснулся ее, – трепетала. Он ощущал ее дыхание на своих губах, его глаза были бездонны и полны страсти.

Он хотел поцеловать ее! Джиллиан была уверена в этом.

Она подняла голову, чтобы встретить его поцелуй. Ее веки дрожали, готовые закрыться, и она вся отдалась фантазии. Она ощущала его дыхание на своих щеках и ждала, боясь пошевелиться.

– Ну что ж, уже слишком поздно.

Ее глаза распахнулись. «Нет, не поздно! – мысленно кричала она, чуть ли не топая ногой от досады. – Поцелуй меня!».

– Стирать ее, я имей в виду, – его взгляд опустился на разорванную рубашку, которую держала Джиллиан. – Кроме того, – добавил он, – я не хочу, чтобы какая-то глупая птичка заботилась обо мне. Служанки, по крайней мере, не рвут моих рубашек, если, конечно, они не спешат сорвать их с меня, но это совершенно другой разговор, в который ты ни при каких обстоятельствах, я уверен, со мной не вступишь…

– Гримм, – натянуто сказала Джиллиан. Он окинул взглядом озеро.

– Что?

– Я ненавижу тебя.

– Я знаю, детка, – мягко сказал он. – Ты говорила это прошлой ночью. Кажется, наши небольшие «беседы» всегда заканчиваются этими словами. Постарайся придумать что-нибудь новенькое, хорошо?

У него не дрогнул ни один мускул, когда остатки мокрой рубашки ударили его по лицу, после чего Джиллиан рассерженно удалилась.

Гримм вышел к обеду в чистой шотландке. Его волосы были мокрыми и зачесанными назад – наверное, он только что вымыл их. Его рубашка была разорвана до середины спины, и ее свободные края развевались над шотландкой, отчего, к удовольствию Джиллиан, были видны все мускулы его спины.

– Что с твоей рубашкой, Гримм? – с любопытством спросил Куин.

Гримм через стол бросил взгляд в сторону Джиллиан.

Девушка подняла голову, попытавшись самодовольно нахмуриться, но не смогла этого сделать. Он смотрел на нее с тем странным выражением, которое она не могла объяснить, с тем самым, на которое она обратила внимание, когда он прибыл в замок и произнес ее имя. Она проглотила свои злые слова вместе с куском хлеба, который вдруг стал невыносимо сухим. Лицо Гримма было безупречно симметричным. Легкая небритость подчеркивала ямочки под скулами, резко выделяющими его четкий овал лица. Его черные, как смоль, мокрые волосы, повязанные ремешком, переливались в мерцающем свете, глаза сияли, что было особенно заметно на фоне загорелого лица, а его упругие, розовые, чувственные губы были насмешливо изогнуты.

– У меня была схватка с капризной кошкой, – сказал Гримм, глядя на Джиллиан.

– А почему же ты не поменял рубашку? – спросил Рэмси.

– Я взял с собой только одну.

– Ты взял одну рубашку? – недоверчиво рассмеялся Рэмси. – Клянусь копьем Одина, ты можешь позволить себе покупать их тысячами. Становишься скупцом, а?

– Отнюдь не рубашка делает мужчину мужчиной, Логан.

– Черт с тобой, поступай, как знаешь, – Рэмси осторожно расправил полы своей белоснежной сорочки. – Ты считаешь, что это придает тебе черты настоящего мужчины?

– Уверен, служанки смогут ее зашить, – сказал Куин. – Или, если хочешь, я одолжу тебе одну.

– Я не против и так ходить. А что касается того, что я считаю, кому какое дело?

– Ты выглядишь, как крестьянин, Родерик, – засмеялся Рэмси.

Джиллиан кашлянула.

– Я сама зашью ее, – пробормотала она и опустила взгляд к тарелке, чтобы не видеть их застывших лиц.

– Ты умеешь шить, девушка? – с сомнением спросил Рэмси.

– Конечно, умею. Я еще не полностью потеряна как женщина, несмотря на возраст и на то, что я не замужем! – выпалила Джиллиан.

– А служанки не справятся с этим?

– Иногда справляются, иногда нет, – с сомнением в голосе ответила Джиллиан.

– С тобой все в порядке, Джиллиан? – спросил Куин.

– Не мог бы ты просто помолчать?

Глава 6

Это приводило ее в бешенство. Каждый раз, когда она смотрела на линию неровных стежков на рубашке Гримма, она чувствовала, что превращается в разъяренную кошку. Это было так же унизительно, как если бы он вышил на ней слова: «Джиллиан потеряла контроль над собой, и я никогда не позволю ей забыть об этом». Ей самой не верилось, что это она порвала его рубашку, но ей казалось, что годы страданий, вызванных его издевками, оправдывают ее вспышку.

Он снова был в Кейтнессе, он был убийственно привлекательным, и он вел себя с ней так же, как в детстве. Что может заставить его заметить, что она уже не ребенок? «Для начала прекрати вести себя, как ребенок», – упрекнула она себя. С того момента, как она любовно починила его рубашку, она жаждала подгадать момент, сорвать с него это напоминание о ее выходке и с наслаждением сжечь его. Сделав так, она бы, несомненно, укрепила его уверенность в своей склонности к безумным поступкам, но ведь она взамен раздобыла три рубашки, безупречно сшитых из прекрасного полотна, и подговорила служанок подбросить их в его комнату. Носил ли он их?

И не притронулся.

Каждый день он надевал все ту же рубашку с нелепым швом на спине. Она хотела спросить его, почему он не носит новые, но это выдало бы ее с головой и заставило бы чувствовать себя виноватой и глупой. Она лучше умрет, чем обнажит перед этим бесчувственным человеком, который игнорировал все ее безобидные попытки помириться, хоть краешек своих чувств.

Джиллиан напряженно всматривалась в темноту, а предмет ее страсти в своей плохо зашитой рубашке прогуливался по двору замка, заставляя ее вздыхать. «Джиллиан Алана Родерик, – стиснув зубы, произнесла она тихим шепотом. Каждый слог ласкал ее слух. – Я бы так хотела…».

– Так что же, в монастырь, девушка?

Джиллиан оцепенела. Грубое рычание Рэмси Логана было совсем не тем, что она хотела услышать в этот момент.

– Угу, – пробормотала она, глядя в окно.

– Ты не протянешь там и двух недель, – уверенно сказал он.

– Как ты смеешь? – резко повернулась к нему Джиллиан. – Ты ничего не знаешь обо мне!

Рэмси самодовольно улыбнулся.

Джиллиан побелела, вспомнив, что в день, когда он приехал, он видел ее обнаженной у окна.

– Скоро ты узнаешь о моем предназначении!

– Не сомневаюсь, девушка, – промурлыкал Рэмси. – Я думаю, что у тебя просто заложило уши, и ты все неправильно слышишь. Такая женщина, как ты, предназначена для мужчины из плоти и крови, а не для Бога, который никогда не подарит тебе радости почувствовать себя женщиной.

– Есть лучшая участь, чем быть самкой для мужчины, Логан.

– Нет, моя женщина никогда не будет для меня самкой. Ты неправильно поняла меня: я не умаляю значимости решения быть выбранной церковью и Христом, я просто не представляю, что это может привлекать тебя. Ты такая страстная!

– Я холодная и сдержанная, – упрямо ответила Джиллиан.

– Только не рядом с Гриммом, – многозначительно произнес Рэмси.

– Это потому, что он раздражает меня! – выпалила Джиллиан.

Рэмси поднял одну бровь и усмехнулся.

– Что это тебе кажется таким смешным, Логан?

– «Раздражает» – интересное слово. Я бы выбрал совсем другое. Скорее, давай подумаем… «Возбуждает»? «Восхищает». Твои глаза переливаются, как янтарь на солнце, когда он входит в комнату.

– Отлично, – Джиллиан снова отвернулась к окну. – Теперь, когда мы закончили обсуждение подходящих глаголов и ты выбрал неправильные, что говорит о том, что ты не имеешь ни малейшего представления о женщинах, можешь спокойно идти, куда шел. Брысь, – она махнула на него рукой.

Губы Рэмси расплылись в улыбке.

– Я же не слишком сильно напугал тебя, девушка, правда?

– Несмотря на твой покровительственный тон, огромный рост и размеры, которые могут заставить почувствовать любую женщину загнанной в угол, я думаю, ты, скорее, упрямый телок, чем разъяренный бык, – пробормотала Джиллиан.

– Большинство женщин любят этого телка во мне, – он придвинулся ближе.

Джиллиан через плечо метнула на него уничтожающий взгляд.

– Я не большинство женщин! И встань с моей ноги, Логан, в комнате достаточно места. Ты можешь катиться назад, на земли могучего Логана, где мужчины чувствуют себя мужчинами, а женщины – их собственностью. Я не принадлежу к тому типу женщин, с которыми ты привык иметь дело.

Рэмси захохотал.

Джиллиан медленно повернулась, ее губы сжались.

– Тебе помочь с Родериком? – он выглянул в окно через ее плечо.

– Мы только что выяснили, что ты не хладнокровный убийца, значит, ты ничем не сможешь помочь.

– Я думаю, тебе нужна помощь. Этот мужчина может быть твердым, как камень.

Когда через мгновение дверь в Главный зал открылась, Рэмси сделал такое быстрое движение, что Джиллиан не успела опомниться. Его поцелуй был мягким и томительно долгим. Он заставил ее подняться на цыпочки, и, когда Рэмси отпустил ее, у нее странным образом захватило дух.

Джиллиан растерянно смотрела на него. По правде говоря, она так мало целовалась, что была совершенно не готова к искусному поцелую зрелого мужчины и опытного любовника. Она моргнула.

Громкий стук двери сотряс стены замка, и Джиллиан все поняла.

– Это был Гримм? – выдохнула она.

Рэмси кивнул и усмехнулся. Когда он снова склонил к ней голову, Джиллиан поспешно заслонила руками губы.

– Давай, девушка, – настаивал он, забирая ее руки в свои. – Подари мне поцелуй, я ведь показал Гримму, что если он так глуп и не претендует на тебя, то найдется кто-то другой.

– С чего ты взял, будто меня волнует, что он думает? – вскипела Джиллиан. – К тому же ему абсолютно нет дела до того, что ты меня поцеловал.

– Жаль, что ты слишком быстро оправилась от моего поцелуя, детка. А что касается Гримма, я видел, как ты наблюдала за ним через окно. Если ты не облегчишь свое сердце…

– У него нет сердца.

– Если судить по тому, что я видел при дворе, я уверен, что это правда. Но ты никогда не узнаешь точно, пока не попытаешься, – продолжал Рэмси. – Надеюсь, ты скоро попытаешься, потерпишь неудачу, оправишься от нее и будешь смотреть на меня с таким же ожиданием, как на него.

– Спасибо тебе за такой прекрасный совет, Логан. Я могу судить по твоей счастливой семейной жизни, что ты знаешь, о чем говоришь, когда дело касается отношений.

– Единственная причина того, что у меня нет счастливой семейной жизни, – это мои поиски добросердечной женщины. Они стали большой редкостью.

– Это зависит от того, насколько добросердечен мужчина и способен ли он привлечь такую же женщину. И ты, вероятно, не там искал. Ты не найдешь женское сердце у нее между… – Джиллиан резко прервалась, пораженная тем, что чуть не произнесла.

Рэмси разразился хохотом.

– Разреши мне помочь тебе забыть Гримма Родерика, и я покажу тебе добросердечного мужчину. Я буду относиться к тебе, как к королеве. Родерик не заслуживает тебя.

Джиллиан мрачно вздохнула.

– Я ему не нужна. А если ты сболтнешь ему хоть слово о твоих догадках касательно моих чувств, которых на самом деле нет, я найду способ, чтобы ты пожалел об этом.

– Только не рви моих рубашек, – Рэмси покорно поднял руки. – Я еду в деревню, девушка, – с этими словами он быстро выскользнул в дверь.

Джиллиан, нахмурившись, долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Боже мой, эти мужчины заставляли ее почувствовать себя тринадцатилетней, а это был далеко не лучший возраст в ее жизни. Ужасный год, не хочется даже вспоминать его. Год, когда она увидела Гримма в конюшне со служанкой и убежала в свою комнату, чтобы печально разглядывать свое тело. Тринадцатый год был несчастным годом невыносимых противоречий, женских чувств в детском теле. Сейчас же она обнаружила детские чувства в женском теле. Сможет ли она когда-нибудь владеть собой рядом с этим мужчиной?

Кейтнесс. Когда-то для него это название означало «рай». Когда в шестнадцать лет он впервые прибыл в Кейтнесс, златовласой девчушке, которая «взяла над ним опеку», не хватало только прозрачных крылышек для полной иллюзии, что она может отпустить Гримму все его грехи. Кейтнесс был местом покоя и радости, но радость искушала Гримма бездонным колодцем желаний, не предназначенных для его сердца. Хотя Джибролтар и Элизабет открыли ему двери своего дома и своих душ, между ними всегда существовал невидимый барьер, который он был не в силах преодолеть. Обедая в Главном зале, он слышал, как Сент-Клэры, их пятеро сыновей и единственная дочь шутили и смеялись. Они так наслаждались каждым шагом по длинной дороге жизни, радовались, наблюдая, как растут их дети! Гримм ясно осознавал, что на самом деле Кейтнесс был не его домом, а домом другой семьи, которая великодушно приютила его, а не приняла по праву рождения.

Гримм растерянно вздохнул. Почему? Ему хотелось закричать, угрожая кулаками небесам. Почему именно Рэмси? Рэмси Логан – неисправимый бабник, в душе которого не было той нежности и искренности, в которых нуждалась Джиллиан. Он встретил Рэмси при дворе много лет назад и неоднократно был свидетелем того, как разбиваются сердца, очарованные диким шотландским горцем. Почему Рэмси? За этой мыслью последовал немой стон: почему не я? Но он знал, что этому никогда не бывать. «Мы не можем сопротивляться этому, сынок… мы такими рождены». Хладнокровные убийцы – хуже того, он был берсерком. Помимо берсеркства, его отец убил свою собственную жену. К чему приведет наследственная болезнь ума, помноженная на то, что он берсерк?

Единственное, в чем он был уверен на все сто, так это в том, что он никогда не хотел узнать ответа на этот вопрос.

Гримм запустил пальцы обеих рук в свои волосы и остановился, скользнул ладонями по всей длине прядей, ослабил ремешок, стягивающий их, и удостоверился, что волосы чистые, не спутанные от грязи из-за жизни в лесу. Боевых косиц уже не было, он уже не был таким загорелым, не выглядел таким варваром, как в тот год, когда Джиллиан нашла его в лесу, – сказались месяцы, проведенные на солнце, и редкая возможность искупаться.

Но все-таки он чувствовал, что никогда не сможет смыть с себя следы лет, прожитых в высокогорных лесах, когда он, чтобы выжить, остерегаясь свирепых хищников, отбирал остатки их пищи. Он вспомнил, как дрожал во время холодных зим, как был благодарен слою грязи на своей коже, так как это был еще один слой, защищавший его тело от ледяного воздуха. Вспомнил пятна крови на своих руках и твердую уверенность в том, что если он когда-нибудь будет настолько глуп, чтобы позволить себе сочувствие кому бы то ни было, то, возможно, придет его черед не замечать ножа в руке и собственного сына, наблюдающего за всем этим.

Никогда! Он никогда не обидит Джиллиан!

Она оказалась даже более красивой, чем запомнилась ему. Джиллиан превратилась в настоящую женщину, и он мог противостоять ей только своей волей. И именно эта непоколебимая воля удерживала его.

Он воспитывал себя, держал себя в руках, научился сдерживать берсерка в себе… почти.

Когда он несколько дней назад въехал во внутренний двор замка и увидел златовласую смеющуюся женщину, окруженную сияющими от удовольствия детьми, сожаление о потерянном детстве нахлынуло на него. Он страстно желал вписаться в этот пейзаж, на этот пологий склон лужайки, он одновременно желал быть и ребенком и мужчиной. Он бы с радостью свернулся клубком у ее ног и слушал, с радостью взял бы ее на руки и окружил ее детьми.

Раздраженный своей неспособностью сделать для нее что-либо, он рассердил ее. Но затем она подняла голову, и Гримм почувствовал, как тяжесть ушла из его сердца. Ему было легко воскресить в памяти ее молодое и невинное лицо, но сейчас дерзко вздернутый нос и искрящиеся глаза являли собой черты страстной и чувственной женщины. И ее глаза, хотя и все еще невинные, хранили в себе зрелость и налет грусти. Ему так хотелось узнать, кто же был причиной грусти в ее глазах – он хотел бы поймать и убить ублюдка, заставившего ее страдать.

Поклонники? Похоже, Джиллиан имела их множество. Любила ли она кого-нибудь?

Он покачал головой. Ему не понравилась эта мысль.

Так зачем же Джибролтар призвал его сюда? Гримм ни на минуту не поверил в то, что является претендентом на руку Джиллиан. Скорее, Джибролтар припомнил, как Гримм поклялся защитить Джиллиан, если ей это понадобится. И, вероятно, Джибролтару необходим был воин, достаточно сильный, чтобы предотвратить любую неприятность, которую могут причинить Джиллиан два ее «настоящих» поклонника: Рэмси и Куин. Можно подумать, это что-то для него значило! Хотя ему следует не дать им скомпрометировать Джиллиан и предотвратить возможные ссоры между ее поклонниками.

Джиллиан: запах жимолости и копна шелковистых золотых волос, темно-коричневые глаза с золотистыми искорками, тот самый цвет янтаря, который так высоко ценился викингами. Эти глаза были золотистыми при солнечном свете, но становились темно-коричневыми с желтыми искрами, когда она злилась, что в его присутствии случалось с ней довольно-таки часто. Она была его сном наяву, его ночной фантазией. А он был чудовищем.

– Милорд, что-то случилось?

Гримм убрал руки от лица. Его тянул за рукав, удивленно глядя на него, мальчик, который сидел на коленях у Джиллиан, когда он приехал в замок.

– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросил мальчик.

Гримм кивнул головой.

– Я в порядке, малыш. Но я не лэрд, так что ты можешь звать меня просто Гриммом.

– Вы мне кажетесь лэрдом.

– Нет, это не так.

– Почему Джиллиан вас не любит? – спросил Зеки. Гримм покачал головой и недовольно повел бровью.

– Я думаю, Зеки… – ты же Зеки, правда?

– Вам известно мое имя? – воскликнул мальчик.

– Я услышал его, когда ты говорил с Джиллиан.

– Вы запомнили его!

– Почему бы и нет?

Зеки сделал шаг назад и взглянул на Гримма с явным восхищением:

– Но ведь вы могучий воин, а я, ну… Я просто Зеки, и никто не обращает на меня внимания. Кроме Джиллиан.

Гримм посмотрел на мальчика, стоявшего в позе, выражавшей недоверие и растерянность, и положил руку ему на плечо.

– Пока я здесь, в Кейтнессе, не хотел бы ты послужить мне оруженосцем, а, парень?

– Оруженосцем? – изумился Зеки. – Я не могу быть оруженосцем! У меня плохое зрение.

– Давай я буду сам судить об этом! Мне нужно совсем немногое – мне нужен кто-то, чтобы присматривать за моим конем. Он не любит стоять в конюшне, поэтому еду и питье ему нужно приносить туда, где он гуляет. Его необходимо расчесывать и холить, и на нем нужно постоянно ездить.

С последними словами Гримма оптимистическое выражение исчезло с лица Зеки.

– Ну, вообще-то, теперь некоторое время на нем не нужно будет ездить, он мчался во весь опор всю дорогу сюда, – поспешно поправился Гримм. – И я могу дать тебе несколько уроков верховой езды.

– Но я плохо вижу. Я, наверное, не смогу ездить верхом.

– Лошади очень умные, парень, их можно обучить очень многим вещам. Ну, начнем потихоньку. Сначала скажи, будешь ли ты заботиться о моем жеребце?

– Да, – выдохнул Зеки. – Буду, клянусь!

– Тогда пойдем, познакомишься с ним. Он может сторониться незнакомцев, если не я приведу их к нему, – Гримм взял руку мальчика в свою, с удивлением ощущая, как крошечная ручка утонула в его ладони. Такая хрупкая, такая знакомая! Горькие воспоминания нахлынули на него – ребенок, не старше Зеки, висящий на меча Маккейна. Он свирепо отогнал от себя горькие думы и осторожно сжал ладошку Зеки.

– Подождите минутку, – Зеки заставил его остановиться. – Вы так и не ответили мне, почему вас не любит Джиллиан.

Гримм подумал над ответом, который устроил бы Зеки.

– Я думаю, это из-за того, что я дразнил и мучил ее, когда она была маленькой девочкой.

– Вы издевались над ней?

– Безжалостно, – признал Гримм.

– Джиллиан говорит, что мальчишки дразнят только тех девчонок, которые им нравятся. Вы таскали ее за волосы?

Гримм нахмурился, задумавшись над этими словами.

– Думаю, да, раз или два, – заметил он после некоторого замешательства.

– О, хорошо! – воскликнул Зеки с видимым облегчением. – Так вы теперь ухаживаете за ней? Ей нужен муж, – сказал он как бы между прочим.

Гримм покачал головой, по его губам скользнула едва заметная тень улыбки. Он ожидал чего-то подобного.

Глава 7

Гримм зажал уши руками, но это не помогло. Потом он натянул подушку на голову, но снова безуспешно. Он решил встать и захлопнуть ставни, но увидел, что будет лишен даже этого маленького удовольствия, – ставни уже были закрыты. Один из многих «даров», которые присущи берсерку, заключался в потрясающе остром слухе: он давал возможность выжить в ситуациях, в которых нормальный человек не услышал бы движений затаившегося врага. Теперь это оказалось ужасным недостатком.

Он слышал ее. Джиллиан.

Все, чего он желал, были несколько часов сна – ради Христа, еще даже не светает! Неужели девушки никогда не отдыхают? Трель одинокой флейты поднималась вверх, взбиралась по каменным стенам замка и просачивалась сквозь ставни в холодный утренний воздух. Он ощущал меланхоличные нотки, назойливо стучащие в неподатливые двери его сердца. Джиллиан была в Кейтнессе повсюду: цвела в букетах на столах, сверкала в улыбках детей, была зашита в великолепных гобеленах. От нее нельзя было скрыться! Теперь она осмелилась вторгнуться в его сон навязчивой мелодией древней кельтской любовной песни, которая поднималась до звона и опускалась до стенаний, – так, что он готов был зарыдать. Как будто ей известна боль неразделенной любви! Она была красива, совершенна, благословлена родителями, домом, семьей и местностью, где она жила. Она никогда не искала любви и не могла даже представить себе мужчину, отказывающего ей в чем бы то ни было. Где она научилась с таким печальным чувством играть эту разбивающую сердце песню любви?

Гримм выскользнул из кровати, подошел к окну и распахнул ставни с таким остервенением, что они ударились о стены.

– Все еще играешь свою глупую песню, да? – позвал он. Боже, как она красива! И Бог простит его за то, что он все еще хочет ее так же сильно, как много лет назад. Тогда он сказал себе, что она слишком молода. Теперь, когда она стала настоящей женщиной, он не мог простить себе этого.

Джиллиан стояла к нему спиной, лицом к озеру, на краю скалистой расщелины. Край солнца напоминал золотой полумесяц, разрывающий серебряную гладь озера. Она замерла, и так же замерла горькая сладость песни.

– Я думала, что ты спишь в восточном крыле, – сказала Джиллиан, не оборачиваясь. Ее голос доносился до него так же ясно, как за минуту до того – мелодия, несмотря на то, что девушка находилась на двадцать футов ниже Гримма.

– Я сам выбрал себе место, птичка. Как обычно, – Гримм прислонился плечом к оконной раме, пожирая взглядом ее белокурые волосы, развивающиеся на ветру, ее гордую осанку, ее надменно поднятую голову – она смотрела на озеро, как будто едва могла выносить присутствие Гримма.

– Уезжай домой, Гримм, – холодно сказала Джиллиан.

– Я здесь вовсе не из-за тебя, а по просьбе твоего отца, – солгал он.

– Ты так предан моему отцу, это даже странно. Ты, который не может быть преданным никому, – насмешливо сказала она.

Гримм вздрогнул.

– Преданность вовсе не чужда мне. Просто очень немногие ее заслуживают.

– Я не хочу, чтобы ты оставался здесь, – бросила Джиллиан через плечо.

Гримма раздражало то, что во время их словесной перепалки она даже не повернулась и не посмотрела в его сторону; это было худшее, что она могла сделать.

– Мне наплевать на то, что ты хочешь, – сказал он через силу. – Твой отец позвал меня сюда, и я останусь здесь до тех пор, пока он не откажется от моих услуг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.