Элоиза Джеймс
Во власти наслаждения

Посвящается Шэрон Косик из прекрасного магазина «Книжная полка». Она руководила моим чтением и вдохновляла на литературное творчество. Спасибо.

Глава 1

Кент, Англия

Апрель 1798 года

Когда до дня рождения Шарлотты – ей должно было исполниться семнадцать – оставалась неделя, ее жизнь, словно блестящий игрушечный шарик, распалась на две половинки: до и после. Во время «до» Шарлотта гостила у Джулии Брентортон, своей самой близкой школьной подруги…

Они с Джулией вместе мучились в пансионе: невыносимо скучные уроки латинского; уроки музыки; уроки танцев; обучение рисованию; занятия по этикету, которые проводила сама директриса – леди Сипперстайн. По-настоящему неприятным был только этикет.

«Джулия! – шипела леди Сипперстайн, неожиданно возникая за ее спиной. – Скрестите ноги в щиколотках, когда садитесь на низкий диван». Леди Сипперстайн с выступающей вперед подобно корабельному носу грудью выглядела устрашающе.

«Поднимитесь по лестнице еще раз, Шарлотта, и на этот раз не покачивайте бедрами! Вы крутите ими неподобающим образом».

Эта дама точно знала, чем отличается поклон герцогине от поклона королю, и муштровала своих учениц так, будто им предстояло кланяться этим персонам каждый день.

Она знала множество непреложных истин: «Увольняя слугу, следует обращаться с ним как с ребенком – уверенно, решительно и равнодушно… Выбор подходящего подарка для больных зависит от того, где они живут: если в вашем имении, то прикажите повару приготовить мясное желе и отнесите его сами, вместе с фруктами; если же они живут в деревне – пошлите слуг, пусть отнесут больным тушку курицы. И безусловно, прежде чем войти в дом, убедитесь, что болезнь не заразна. Хоть и важно показать сочувствие, не следует делать глупости».

Часы обучения этикету были наполнены обескураживающими вопросами:

– Джулия! Если во время завтрака войдет лакей с явно распухшей челюстью, как вам следует поступить?

– Отослать его? – нерешительно предполагала Джулия.

– Нет! Сначала следует выяснить, является ли опухоль следствием зубной боли или же непристойной драки накануне. Если он участвовал в драке, увольте его. Если же нет, Джулия?..

– А, послать его к доктору? – с запинкой отвечала Джулия.

– Неверно. Следует сказать дворецкому, чтобы тот дал ему такую работу, где он бы никому не попадался на глаза.. Нет смысла баловать прислугу!

Для Шарлотты главным событием дня был урок рисования. В белой квадратной комнате, где не было ничего, кроме двенадцати мольбертов, она чувствовала себя совершенно счастливой. Они снова и снова рисовали одни и те же предметы в разных композициях: два апельсина, один лимон; два персика, одна груша. Шарлотта ничего не имела против.

Но не Джулия. «Сегодня тыква!» – подавляя смех, подражала она взволнованному голосу мисс Фролип, каким та объявляла предмет очередного натюрморта.

Для Джулии главным был танцевальный класс, но не из-за танцев, а из-за мистера Ласки. Это был семейный, крепкого сложения, доброжелательный, довольно немолодой мужчина, не представлявший опасности для девочек, в чем сходились мнения всех учителей. Но Джулия находила его бакенбарды очень эффектными, и легкому прикосновению его руки, когда мистер Ласки показывал ей фигуры кадрили, она придавала особое значение.

– Я обожаю его, – шептала она как-то ночью Шарлотте.

Шарлотта сморщила нос:

– Не знаю, Джулия, он довольно… ну, он не…

Это было трудно выразить словами. Он выглядел простовато, но как о том сказать, не оскорбляя Джулию? Шарлотта размышляла о страстных признаниях Джулии в любви к учителю с некоторым беспокойством. Она ведь ничего не сделает? Конечно, сам мистер Ласки не станет… Но Джулия так красива! Она похожа на персик – золотистая, нежная, благоухающая. А что, если мистер Ласки?..

Одна из гувернанток Шарлотты, говоря о мужчинах, настойчиво внушала ей: «Они хотят только одного, леди Шарлотта! Одного. Не забывайте об этом и не дайте себя погубить!» Шарлотта кивала, недоумевая, что же это за «одно».

Поэтому она прошептала в ответ:

– Не думаю, что он такой уж красивый, Джулия. Ты заметила красные прожилки у него на щеках?

– Нет! – возразила Джулия. – Нет у него никаких красных прожилок!

– Нет, есть, – сказала Шарлотта.

– Как ты все замечаешь? – рассердилась Джулия.

Наконец обучение подошло к концу, и девушек одну за другой стали забирать титулованные родственники или просто слуги, чтобы снять мерки, нарядить и, как говорила Джулия, «разукрасить» к дебюту – их первому выезду в свет. Пришло время перемен, которые вели к брачным контрактам и приданым, балам и свадьбам.

На Шарлотту, дочь герцога, смотрели с завистью. Ее-то дебют будет великолепным. Ее старшая сестра Виолетта впервые предстала перед светом в бальном зале, сплошь украшенном белыми лилиями.

Шарлотта была единственной, кого все это мало интересовало. Если говорить правду, ей хотелось остаться в белой квадратной комнате и рисовать – яблоки или (если рынок на этой неделе особенно богат) хурму. Она рисовала хорошо и знала это, и мисс Фролип это знала, но на этом все и кончалось.

Впереди ее ждет дебют, так что для хурмы времени останется мало. Поэтому, когда мать приехала за ней в школу для девочек леди Чаттертон, Шарлотта почувствовала облегчение, но не радость.

Ее мать прибыла в полном вооружении: в герцогской карете с четырьмя лакеяйи на запятках, и все в ливреях! Герцогиня была застенчивой, и мысль о встрече с грозной леди Сипперстайн приводила ее в ужас. Бедная мама, подумала Шарлотта. Она, должно быть, очень волнуется.

Наконец, леди Сипперстайн величественно отпустила Шарлотту с матерью, и те укрылись в своей карете. Герцогиня самым неподобающим образом расплылась в улыбке и, откинувшись на атласные подушки, сказала:

– Слава Богу, ты окончила школу, Шарлотта! Мне больше никогда не придется встречаться с леди Сипперстайн! Мы можем жить спокойно. Как получилась последняя картина, дорогая, – апельсины, не так ли?

Мать Шарлотты была предана своим детям и с любовью следила за всеми их достижениями, даже если, как в случае с Шарлоттой, они сводились к длинному ряду акварелей, изображающих фрукты.

– Хорошо, мама, – сказала Шарлотта. – Приедем домой, и я покажу тебе.

Шарлотта слегка нахмурилась. Мать восторгалась всеми ее работами.

– Прекрасно, – безмятежно сказала леди Аделаида. – Я завтра же отошлю ее к Саксони. Мы очень хорошо украсили этот зал, милочка. Еще две или три акварели, и стена будет заполнена.

Шарлотта поморщилась. Кажется, родители рассматривали ее картины как декоративный материал, новый тип обоев. Каждую новую картину отсылали к самому лучшему мастеру (господа Саксони, поставщики двора), чтобы ее вставили в позолоченную раму с подходящей виньеткой, выбранной лично мистером Саксони-старшим. Затем ее вешали в длинном-предлинном ряду фруктов (и нескольких попавших туда овощей), которые украшали восточное крыло особняка.

– Теперь, Шарлотта, – решительно заявила леди Аделаида, – мы должны немедленно заняться подготовкой к твоему дебюту. Кстати, я случайно узнала, что леди Ридлфорд, мать Изабеллы, уже назначила бал на девятнадцатое августа, воскресенье, а именно в этот день я собиралась устроить твой бал, дорогая. Так что мы должны выбрать время немедленно и объявить о нем. Я подумала об уикэнде неделей раньше. Как ты считаешь, милочка?

Шарлотта не ответила. Она думала о своей последней картине. Но Аделаида привыкла, что Шарлотта может внезапно уйти в себя, и просто продолжала излагать свои планы…

Когда Шарлотта вошла в зал, который ее брат Хорэс называл «фруктовым садом» (длинный ряд картин в восточном крыле), она заметила, что часы, проведенные за рисованием под руководством мисс Фролип, не пропали для нее даром: бесформенные апельсины превратились в круглые; яблоки утратили ядовито-красный цвет и стали похожи на настоящие.

Сейчас она работала именно над цветом. Цвет так сложен: например, апельсины. Закрывая глаза, она представляла ярко светящиеся апельсины. Она часами смешивала и смешивала немножко желтого, синего, коричневого, но тот апельсин, который она видела мысленным взором, не получался. Настоящие апельсины сверху имели легкий коричневатый оттенок и темные прожилки: эти цвета пахли солнцем, теплыми морями, фруктовыми садами, а не длинными залами или белыми комнатами.

Но Шарлотта после приезда в Калверстилл-Хаус с трудом находила время для рисования. Она терпеливо проводила часы с портнихами, которые вертели ее и кололи булавками, и целыми днями обсуждала планы своей матери.

– Дорогая моя, – объявила мать, – дельфиниумы!

Шарлотта уставилась на нее:

– Что – дельфиниумы, мама? – наконец спросила она.

– Дельфиниумы! Они будут твоим цветком на балу! Я ломала голову… Ты знаешь, я выбрала для бала Виолетты лилии. Мне пришлось отказаться от других цветов – из-за ее имени, но дельфиниумы обладают таким приятным голубым цветом. Они будут прекрасным фоном для твоих волос.

В то время была мода на блондинок: блондинки с локонами и голубыми глазами, но у Шарлотты, в отчаянии думала мать, полосы черные как смоль. Глаза у нее были зеленые, а кожа молочно-белая. Правда, после некоторых усилий ее волосы укладывались безупречными локонами, а кожа приобретала цвет сливок, но все равно Шарлотта не была похожа на прелестную кокетливую дебютантку. Брови изгибались над ее глазами, похожими на море в ненастный день. Да и все лицо ее заострялось как вопросительный знак: тонкая линия подбородка образовывала треугольник и поднималась вверх – к глазам и взлетающим бровям.

Герцогиня тихонько вздохнула. Когда Шарлотта чувствовала себя счастливой, она становилась самой красивой из ее дочерей. Ее просто надо убедить, что у нее очень удачный дебют, и больше ничего.

На всех примерках Шарлотта стояла неподвижно, как каменная. Закрыв глаза, она изучала апельсины, появлявшиеся в ее воображении. Может быть, надо больше красного. А может, начать с ярко-красного и возвратиться к оранжевому, слоями?

– Шарлотта! – произнесла мать. – Мисс Стюарт пытается укоротить тебе юбку. Пожалуйста, повернись, когда тебя просят.

– Шарлотта! Я уже дважды просила тебя, пожалуйста, подними руки.

– Шарлотта!..

Наконец примерки закончились, и последние жемчужинки были старательно нашиты на платье, в котором Шарлотта предстанет перед светом. Семнадцать бальных платьев, достойных дочери герцога, были завернуты в папиросную бумагу и помещены в шкаф; дельфиниумы росли хорошо, к великой радости герцогини; из деревни привезли десяток лакеев; полы в бальном зале были натерты и канделябры сияли, а лондонскую полицию уведомили об оживленном вскоре уличном движении – Калверстилл приведен в полную готовность для введения своего чада в высший свет. Лондонскому высшему свету отправили приглашения. И он их принял. Возможно, герцогиня и была застенчивой, но ее любили: она отличалась изобретательностью и не была стеснена в средствах. Приглашением на бал в Калверстилл никто не смог бы пренебречь.

Вероятно, наибольшее значение имел тот факт, что приглашение приняли молодые люди, причем абсолютно все – щеголи, придворные, кавалеры, прожигатели жизни, – принадлежавшие ко всем кругам, группировкам и кланам Лондона. Ходили слухи, что Шарлотта красива (две ее старшие сестры были красавицы) и наверняка получит превосходное приданое, ибо у отца карманы набиты деньгами.

Но до бала оставалось еще две недели. Поэтому Шарлотта получила разрешение съездить в деревню навестить Джулию. Маму Шарлотты эта поездка не очень беспокоила.

– Шарлотта, ты не должна появляться в свете; сейчас Ужасно сложное, требующее осторожности время, – сказала она, глядя на свою послушную, но довольно равнодушную дочь.

Неужели Шарлотту действительно не интересует ее дебют? «Нет, нет, – думала герцогиня. – Ей же нравилось обсуждать туалеты, и мы с таким удовольствием рассматривали все эти шелка. Она так прекрасно разбирается в цвете!» И герцогиня ощутила прилив любви к своей младшей дочери, которая никогда не причиняла ей больших волнений и беспокойств: Шарлотта была разумной и сдержанной.

Шарлотту доставили в имение сквайра Брентортона, находившееся в нескольких часах езды от Лондона, в герцогской карете, но всего с одним лакеем. Джулия встретила ее с сияющими глазами. Она тоже могла показать бальные платья – не такие расшитые и без жемчужин по краям юбок, – но, несмотря на это, тоже красивые. И конечно же, она была влюблена.

– Он восхитителен, Шарлотта! Я обожаю его! Совсем не похож на старого мистера Ласки, Шарлотта. Он красив, по-настоящему красив; он тебе очень понравится, никаких красных прожилок!

Шарлотта сделала гримаску:

– Что ты имеешь в виду, говоря «красивый»? И о ком мы говорим?

Она немного встревожилась, заметив, что фиалковые глаза Джулии затуманились от любовных грез.

– Его зовут Кристофер, – сказала Джулия. – У него локоны… Он похож на Адониса, правда, Шарлотта.

– Но кто он?

У Шарлотты снова проснулись подозрения: было нечто уклончивое в том, как ее подруга переводила мечтательный взгляд с одного угла комнаты на другой. Джулия чуть-чуть надула губы.

– Джулия! – подавляя улыбку, угрожающе произнесла Шарлотта.

Ее подруга была такой глупенькой и наивной. Всего лишь несколько недель назад она горько плакала, что больше никогда не увидит мистера Ласки.

«Он больше никогда не обнимет меня, – рыдала она, в подушку; – мы больше никогда не будем вальсировать вместе». Даже Шарлотта была тронута и засомневалась, не была ли она слишком жестокой, постоянно указывая на полноту нижней части спины мистера Ласки и увеличивающуюся лысину на его голове, Джулия опустила глаза.

– Он – Божий человек, – тихо сказала она наконец.

– Кто? – не поняла Шарлотта.

– Он… ну он – викарий, – произнесла Джулия.

– Викарий? Джулия!

– У него светлые локоны, Шарлотта. Он похож… ну, он похож на картинку, – призналась она в самом страшном.

Она уже не обращала внимания на нахмуренные брови Шарлотты и перечисляла многочисленные достоинства викария: он молод и намного красивее всех, включая продавца душистой лаванды, иногда проходившего мимо школы и до настоящего времени причислявшегося к самым красивым мужчинам, хотя мистер Ласки и оставался самым дорогим ее сердцу.

– И ты полюбишь его, Шарлотта. Потому что он полон добродетели и совсем худой. Помнишь, ты всегда говорила, что бедный мистер Ласки немного толстоват. И он удивительно подходит для того, чтобы его нарисовать. – Джулия вдруг выпрямилась и испытующе взглянула на Шарлотту. – Ты не предполагаешь… Не можешь же ты и дальше рисовать фрукты! Ведь мы уже не в школе, Шарлотта! Почему бы тебе не предложить Кристоферу написать его портрет?

– Ты с ума сошла, – ласково возразила Шарлотта. – Я не хочу писать портрет молодого человека, которого даже не видела, к тому же мама в обморок упадет от шока.

– Шарлотта! Тебе пора уже подумать о мужчинах, а не о картинах, – довольно резко заметила Джулия. – Кажется, ты еще не проявляла к ним интереса.

В воскресенье Шарлотта с упавшим сердцем признала, что викарий действительно красивее продавца лаванды. Джулия так упорно не сводила с него преданного взгляда, что Шарлотте пришлось дважды толкнуть ее локтем, чтобы та склонила голову в молитве. Краем глаза Шарлотта тоже наблюдала за ним. На викарии была строгая черная сутана; локоны аккуратно приглажены. Он не выглядел как картина, он напоминал статую – статую шаловливого фавна. Уж слишком тщательно были уложены его вьющиеся волосы, решила Шарлотта, а выражение лица казалось капризным. Как у ее брата Хорэса, когда его исключили из Оксфорда.

По дороге из церкви Шарлотта заметила, как викарий – его волосы блестели под лучами холодного весеннего солнца – подмигнул Джулии и чуть заметно, с особым значением ей улыбнулся. А когда сквайр и его жена отвернулись, чтобы поздороваться с друзьями, Шарлотта увидела, как он сунул Джулии клочок бумаги, и ощутила слабость в коленях.

Всю дорогу домой Шарлотта занимала приятной беседой ничего не подозревавших Брентортонов, в то время как в голове ее вихрем проносились тревожные мысли. Джулия погибла! Если кто-нибудь узнает, что она переписывается с молодым человеком, она никогда не сможет бывать в Олмаке. Ее никогда не примут в высшем свете. Она никогда не найдет себе мужа.

Когда они вернулись в Брентортон-Холл, Шарлотта решительно взяла Джулию под локоть и потащила вверх по лестнице в ее комнату. Затем захлопнула за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, не говоря ни слова, протянула руку.

Джулия посмотрела на нее с возмущением, смерила взглядом высокую фигуру Шарлотты. Джулия была слабая и маленькая. Ей бы не удалось оттолкнуть Шарлотту от двери. Она вздохнула и, усевшись на кровать, вытащила спрятанный на груди клочок с таким привычным видом, что Шарлотта похолодела.

– Это ничего не значит, – сказала Джулия. – Ничего, Шарлотта! Видишь? – Она показала клочок бумаги.

Шарлотта выхватила его. Там были четыре слова, написанных синими чернилами тонким почерком: «Стюарт-Холл, суббота, 9 часов».

– О Боже, Джулия, ты не… ты не встречаешься с ним тайно, правда? – Шарлотта медленно сползла вниз, сминая юбки. – Что это за место – Стюарт-Холл?

– Там нет ничего плохого. – Обрадованная, Джулия наклонилась к Шарлотте. – Это не свидание; я бы ни на что подобное никогда не согласилась. Видишь ли, это – бал-маскарад, который устраивают каждую субботу, и так случилось, что я разговорилась об этом с Кристофером…

– Кристофером!

– Ну хорошо, с преподобным Колби, но мне не нравится его фамилия. В любом случае ничего серьезного, Шарлотта. Этот бал-маскарад посещает множество… э… торговцев и слуг, и Кристофер… мистер Колби говорит, что люди нашего класса никогда не стремятся узнать реальную жизнь, и особенно то, как живут все остальные. Он говорит, что молодые девушки-дебютантки похожи на комнатные растения. Мы совершенно ничего не делаем, а потом нас продают тому, кто больше заплатит, и он говорит, что там совершенно приличные танцы, и все в масках до конца бала, так что никто не увидит наши лица, и…

– Наши! Наши лица! – повторила Шарлотта.

Джулия подвинулась к ней.

– Ты должна поехать со мной, Шарлотта. Ты же это понимаешь? Если ты будешь со мной, все будет выглядеть прилично, а мама знает, какая ты благовоспитанная, и, даже если она узнает, она не так рассердится.

– Она рассердится, – убежденно сказала Шарлотта, словно видя перед собой энергичную и прямодушную мать Джулии.

– Как ты не понимаешь, Шарлотта? Мы просто овцы, которых продают тому, кто больше даст, и…

– Джулия, о чем ты говоришь? – с негодованием бросила Шарлотта. – Какое отношение имеет то, что мы овцы, к тому, чтобы украдкой ехать на бал?

Джулия не была уверена, что помнит, как надо ответить: все казалось совершенно ясным, когда Кристофер с прекрасным печальным лицом говорил ей об овечьей покорности.

– Знаешь, – неуверенно ответила она, – мы просто должны выйти замуж, и мы никогда больше ничего не увидим. О, Шарлотта, – добавила она, отбросив неприятные проблемы морали, – будет весело, разве ты не понимаешь? Ничего неприличного нет в том, чтобы поехать на бал в сопровождении святого отца!

Искорка возмущения вспыхнула в душе Шарлотты. В конце концов, кто-нибудь спрашивал ее, нужен ли ей дебют? Хочет ли она выйти замуж? Но она, конечно, хотела выйти замуж, и единственный путь к замужеству лежал через дебют, поэтому такое направление мысли никуда не вело.

– Я не поеду, если ты не поедешь, – тоненьким голоском произнесла Джулия. – Мы только посмотрим.

Уголки губ Шарлотты приподнялись, она улыбнулась, и Джулия ответила на ее молчаливое согласие громким воплем.

– Только пообещай мне, что не убежишь танцевать со своим викарием и не оставишь меня одну, – сурово предупредила Шарлотта.

– О, не оставлю, Шарлотта! – Глаза Джулии сияли. – Нам надо подняться на чердак и поискать, что надеть. Костюмы. Думаю, там есть какие-нибудь старые домино, Шарлотта пыталась сохранить спокойствие, но безуспешно. Свойственные ей рассудительность и сдержанность оставили ее. Она была вся во власти предвкушения.

Джулия вскочила.

– Сейчас самое время забраться на чердак, Шарлотта. По воскресеньям папа с мамой всегда до самого ленча посещают арендаторов.

Девушки крадучись поднялись по лестнице, минуя этаж, где жили слуги, и очутились в просторном помещении, расположенном под самой кровлей дома. Бледные солнечные пятна падали на старые сосновые доски, пыльные силуэты зачехленной мебели, сундуки с вышедшей из моды одеждой. Шарлотта остановилась на минуту, наблюдая, как кружатся и танцуют в лучах света пылинки, а Джулия решительно направилась к сундукам. Не прошло и минуты, как она обнаружила два широких черных плаща, которые могли целиком скрыть их фигуры. Вскоре Джулия, радостно вскрикнув, вытащила со дна другого сундука две маски.

– Тише, Джулия! – У Шарлотты колотилось сердце.

– Все в порядке, – отозвалась подружка с места; где она связывала костюмы домино в неуклюжий узел. – Никто, кроме, может быть, одного из слуг, нас не слышал.

– А что, если этот один из слуг услышал шум и идет выяснять, в чем дело? – спросила Джулия.

– Ах, Шарлотта, ты такая наивная, – засмеялась Джулия. – Мы, конечно, подкупим его.

И в самом деле, в тот же вечер Джулия подкупила свою горничную, чтобы та проветрила костюмы домино, и, когда они были отглажены и надушены, приключение уже казалось неизбежным. Заливаясь смехом, Джулия напудрила себе и Шарлотте волосы так, что они стали напоминать старомодную прическу двадцатилетней давности.

Джулия была в восторге.

– Посмотри на меня! Я выгляжу в точности как моя мама на том портрете, что висит наверху у лестницы! И никто не узнает тебя, Шарлотта, – подбадривала она. – Когда ты в маске, все, что я вижу, – это напудренные волосы и немножко лица. Как ты думаешь, не слишком много пудры?

Шарлотта посмотрела на себя в зеркало. Определенно Джулия не поскупилась на пудру.

– Ладно, по крайней мере не надо беспокоиться, что нас пригласят на танец, – хихикнув, заметила Джулия. – Вероятно, джентльмен расчихается, если подойдет слишком близко.

«Так, наверное, будет лучше», – с сомнением думала Шарлотта. Они могут поехать просто посмотреть, как живут другие люди, а затем вернуться домой. Выбраться из дома не представляло трудностей. В восточном крыле особняка, где находилась спальня Джулии, была черная лестница. Днем ею пользовались слуги, но в десять часов вечера, когда девушки выходили из дома, все они уже спали в западном крыле.

Девушки дошли до поворота дорожки, где их ожидал викарий. Увидев темную фигуру, прислонившуюся к дверце кареты, Шарлотта замедлила шаг. Ее охватило глубокое убеждение, что этот маскарад – ошибка. Но Джулия сломя голову бросилась вперед, крича «Кристофер!», и вообще вела себя так, словно тайные встречи на темных тропинках не являлись для нее чем-то новым. Шарлотта медленно шла следом, обдумывая, как ей сказать викарию, что они совершили ошибку, и утащить Джулию домой.

Однако, увидев мистера Колби почтительно встретившего их у кареты, Шарлотта почувствовала облегчение. Викарий с серьезным видом поклонился, когда Джулия представила его Шарлотте, и сказал, что, будучи в Оксфорде, он посетил церковь в Калверстилле. Вся эта поездка стала казаться Шарлотте школьной экскурсией. Ей стало намного спокойнее, к тому же Джулия забралась в карету прежде, чем Шарлотта успела сказать что-либо о возвращении домой. Оказалось, что она сама уже сидит в наемной карете на краешке пыльного сиденья, стараясь не помять складки своего домино.

Затем мистер Колби вынул из корзины бутылку шампанского с таким торжественным видом, что стало ясно: они должны присоединиться к нему. Неужели люди, направляясь на бал, действительно пьют шампанское? Пока карета, убыстряя ход, тряслась по большой дороге, Шарлотта нерешительно сделала несколько глотков. Джулия болтала о танцах, балах и слугах.

Шарлотта взяла себя в руки. Из-за ее молчания мистер Колби, должно быть, считает, что она дурно воспитана. Она неуверенно кашлянула, но Джулия так увлеклась своей обычной бестолковой трескотней, что Шарлотта не могла вставить и слова. А Джулия останавливалась только для того, чтобы бросить восхищенный взгляд на викария, который сидел напротив девушек, повернув голову к Джулии.

Наконец Шарлотта уловила момент и стала задавать вопросы – такие, как она слышала, задавала священнику ее мать: какая у него паства и как живут бедные люди?

– Этой местности повезло, – любезно отвечал мистер Колби. – Отец мисс Брентортон более чем щедр в своей помощи приходу.

– Моя мать говорит… – вмешалась Джулия и увлеченно защебетала о чем-то другом, и от этого Шарлотте стало еще спокойнее.

Хотя эта поездка – дерзкая и рискованная затея, она не заслуживала осуждения. Когда-нибудь она даже сможет рассказать обо всем своей матери и посмеяться вместе с ней.

Шарлотта смогла сохранить спокойствие и самообладание, и когда они приехали в Стюарт-Холл. Это было внушительное кирпичное здание, из высоких окон которого лился в сад яркий свет. Не так уж он и отличается от любого дворянского дома, подумала девушка. Как и говорил мистер Колби, все гости были в маскарадных костюмах, причем большинство – в масках. Множество людей собралось там, и, пробираясь сквозь толпу в холле и глядя вниз в бальный зал, она видела пары, приготовившиеся танцевать.

Они протиснулись в зал и нашли свободное местечко сбоку, между статуей Нарцисса и открытыми дверями, ведущими в сад. Мистер Колби, пробравшись через толпу, вернулся с каким-то довольно противным на вкус лимонадом, и теперь они стояли, потягивая этот напиток.

– Знаете, – заметила Джулия, – по-моему, в этом лимонаде есть алкоголь.

– Я бы этого не сказал, – равнодушно ответил мистер Колби. – Просто самые лучшие лимоны, такие как у вас дома, не всем по карману, Шарлотта и Джулия почувствовали стыд за все самые лучшие лимоны, которые они съели за свою жизнь, и с возросшим энтузиазмом принялись за лимонад.

Мистер Колби повернулся к Джулии:

– Потанцуем? – Почтительно посмотрев на Шарлотту, он добавил: – Вы будете здесь в полной безопасности, мы с Джулией сейчас вернемся. Играют вальс, он был любимым танцем моей матушки, и я хотел бы почтить ее память…

У него был такой смущенный и грустный вид, когда он говорил о своей матери (она, должно быть, скончалась недавно), что Шарлотта согласно кивнула, несмотря на то что сама заставила Джулию поклясться ни в коем случае не танцевать. Джулия, конечно, немедленно скользнула в объятия мистера Колби и исчезла в густой толпе.

Он не надел сутану, пришла Шарлотте в голову нелепая мысль.

Затем она подумала рассеянно: «Интересно, где это его мать научилась танцевать вальс? Кажется, это совсем новый танец. В голову не придет – мать викария, кружащаяся в танце!»

Стоять в одиночестве в бальном зале было довольно неудобно. Шарлотта оглядывала танцующих, делая вид, что кого-то ищет. Постепенно она начинала понимать, что публика, по правде говоря, оказалась не совсем такой, какую она представляла. Многие дамы сняли маски, а их костюмы были… как бы сказать, слишком откровенными. Например, дама, одетая Марией Антуанеттой: она держала пастуший посох с крюком, а на голове ее возвышался парик. Но, как заметила Шарлотта, платье на даме было неприлично ярким и с таким вырезом… еще немного, и грудь вывалится наружу! А посмотрите, что она делает с этим пастушьим крючком! Шарлотта почувствовала, как ее щеки заливает краска. Кавалер этой дамы все время смеялся, но Шарлотта не сомневалась, что на тех балах, которые посещает ее мать, никто не ведет себя подобным образом.

И все же, разве не поэтому они с Джулией приехали сюда? Конечно, атмосфера и не могла быть такой, как в Лондоне. Мистер Колби говорил, что с молодыми девушками обращаются как с комнатными растениями и ничего не позволяют делать, напомнила себе Шарлотта. Вот так, должно быть, ведут себя дамы и джентльмены на настоящих балах, а не на балу дебютантки.

И она осмотрелась, пытаясь снова найти «Марию Антуанетту», но едва успела заметить, как та поднимается по лестнице. Очевидно, ей стало дурно, потому что казалось, что кавалер несет ее наверх в дамскую комнату.

Затем ее взгляд привлек к себе человек, стоявший на лестнице. Он прислонился к перилам, когда пышные юбки «Марии Антуанетты» задели его. Незнакомец был высокого роста, выше ее отца. В темно-зеленом домино, в то время как большинство мужчин были в черном. Он выглядел… Он выглядел высокомерным и властным, и очень красивым, насколько позволяла разглядеть его маска. У него были широкие плечи, а в волнистых черных волосах серебрилась седина.

В этот момент рядом с ним остановилась очень хорошенькая девушка в костюме Клеопатры. Казалось, они были знакомы: они смеялись, и он потрепал ее по щеке. Не сводя с них глаз, Шарлотта бессознательно дотронулась до своей щеки. Ей было видно, что у него черные глаза. Ей всегда говорили, что у нее такой вид, будто она постоянно задает себе какой-то вопрос. Совершенно другое впечатление производили его брови. Они придавали ему почти демонический вид – не по-детски капризный, как у викария Джулии, а по-настоящему зловещий. И вдруг что-то теплое разлилось в сердце молоденькой девушки, ибо впервые она увидела мужчину, с которым хотела бы… Что? Поцеловаться, решила она. Да, она бы хотела поцеловать его, со страстной дрожью подумала Джулия, несмотря на то что леди Сипперстайн не уставала повторять, что целовать можно только своего жениха, да и то лишь когда подписаны все бумаги.

Вдруг незнакомец, изящным жестом сбросив зеленое домино с одного плеча, направился вниз по лестнице, ведя смеющуюся «Клеопатру» в танцевальный зал. Шарлогга попыталась не упустить их из виду и даже поднялась на цыпочки, но людей было слишком много. Он своим ростом превосходил большинство мужчин, и временами ей удавалось заметить его серебристо-черные волосы. Сердце у нее громко стучало.

– О, ради Бога! – произнесла она вслух.

Чуть заметная улыбка появилась на ее лице. Она вела себя в точности как Джулия, влюбляясь в красивого мужчину, которого видела впервые. А он, вероятно, лакей. Но где же Джулия? После ее ухода оркестр сыграл уже два или три танца. В Шарлотте, потерявшей подругу, росло возмущение. Как могла Джулия оставить ее одну, когда зал полон людей, ведущих себя по меньшей мере распущенно? Вот хотя бы сейчас: какой-то толстый мужчина в поношенном домино целует свою партнершу, обняв за голые плечи, и они, кажется, даже не обращают внимания на шиканье и недовольство танцующих, наталкивающихся на них.

Слегка повернувшись, Шарлотта посмотрела в угол позади статуи. Зал был оклеен совершенно неподходящими синими обоями с ворсистым рисунком. Она допила лимонад.

Неожиданно ее толкнули, и она упала, потому что кружилась голова. А сверху на нее тяжело навалился человек, толкнувший ее.

Шарлотта ойкнула, ее маска съехала набок, а пудра с волос засыпала натертый паркет.

Шарлотта подняла глаза. Это был человек с лестницы. Она с глуповатым видом уставилась на него. Как раз в этот момент, стряхивая пыль с ее плаща, он посмотрел на нее. Взгляды их встретились, и он застыл на месте.

– Благодарю вас, – сказала она, не забыв улыбнуться.

Он не пошевелился. Шарлотта отвела взгляд от его глаз: они смотрели так пристально. Глубокие и черные, как полированный обсидиан, мелькнула нелепая мысль, и она чуть не хихикнула. Неужели лакей носит домино, сшитое из плотного зеленого шелка? Она украдкой еще раз взглянула на него. Он оказался моложе, чем она думала, и даже красивее. Брови резко изгибались над его глазами. Он все еще смотрел на нее. Ей стало не по себе, она прикусила губу, не в состоянии пошевелиться под его настойчивым взглядом.

Не говоря ни слова, он обнял ее за талию и прижал к себе.

– Что… – только и сумела произнести Шарлотта, а он наклонился, и его теплые твердые губы прижались к ее губам. Она не произнесла ни слова.

Шарлотте не приходило в голову уйти или заговорить. Она просто ждала. Она не помнила, как очутилась в укромном уголке сада. Его большие руки скользнули по ее спине вниз. Сквозь плащ и платье она почувствовала, как они обхватили ее ягодицы, и, хотя она прекрасно понимала, что он делает, безмолвно потянулась к нему.

Его губы оторвались от ее рта, и она ощутила на своем ухе теплое дыхание, невольно заставившее ее затрепетать. Язык скользнул к ее уху, и он хрипло произнес: «Очень приятное ушко, милое ушко», – после чего его рот завладел ее губами – язык наконец с силой разжал их и проник внутрь.

Все это время его руки в возбуждающем ритме двигались по ее спине и даже ниже. Незнакомец крепко прижал Шарлотту к себе, лаская сквозь поношенное домино и платье, потом вдруг приподнял ее, не отрывая от своего мускулистого тела. Ноги Шарлотты обмякли, словно превратившись в желе.

Шарлотта вся горела, что-то в ней рвалось наружу, и, когда его лицо приблизилось к ее лицу, все, что она сделала, – осторожно дотронулась языком до его губ и погрузила пальцы в его волосы. С приглушенным стоном он что-то сделал (она не знала что), затем стал стягивать с нее одежду, но его руки ласкали ее грудь, и она не могла ни о чем думать.

И – воспоминание об этом с тех пор вызывало у нее дрожь – когда он глубоким, мягким, с хрипотцой голосом спросил: «Ты бы хотела…», она прошептала: «Пожалуйста…» и прильнула к нему.

Его колено оказалось между ее ног. Девушка ничего не поняла, а он наклонился, чтобы поцеловать ее, и голова у нее закружилась, дыхание перехватило, сознание затуманилось, и близость его тела опалила ее. Но вдруг – в какую-то долю секунды – ее пронзила острая боль, и она вскрикнула.

– Какого черта! – гневно произнес незнакомец, приподнимаясь на локтях.

Шарлотта сжалась, сразу же придя в себя.

Алекс Макдоно Фоукс, будущий граф Шеффилд и Даунз, с изумлением смотрел на нее. Боже милостивый, она оказалась девственницей! Она смотрела на него, и на ее побледневшем лице краснели распухшие от поцелуев губы. Хорошенькие губки, рассеянно подумал он, такие темно-темно-красные, а сама она – словно мед… И, не раздумывая, снова прижался к ее губам.

«Как потрясающе красива эта служаночка! Такая страстная, несмотря на свою невинность». Он не помнил, чтобы когда-нибудь прежде испытывал столь неистовое желание. Он медленно провел рукой по ее мягкому расслабленному истомой бедру, и Шарлотта невольно приподняла его.

Он взял в ладони ее нежное, с узким подбородком лицо и покрыл поцелуями ее глаза. Шарлотта все еще не произнесла ни слова, а лишь приоткрыла рот и тихо ахнула, когда он провел языком по ее векам. Этот вздох был настолько возбуждающим, что Алекс, понимая, что должен немедленно оставить ее, подняться на ноги и разобраться с неприятным фактом лишения девицы невинности, припал к ее губам. Дразня ее, умоляя и требуя.

Он снова погладил ее, и, поднимаясь все выше по внутренней стороне ноги, его рука заскользила по тонкому шелку чулок, преодолевая толщину подвязок, до шелковисто гладкой обнаженной кожи. Наконец цель была достигнута, и Шарлотта выгнулась, вновь охваченная желанием чего-то, не испытанного ранее. Задыхаясь, Шарлотта бессмысленно смотрела на темную листву прямо над ее головой. Безразличие ко всему охватило ее, и из раскрытых губ вырывались короткие, слабые стоны. Словно не было боли, пронзившей ее минуту назад.

Алекс смотрел почти с недоумением на ее аристократический нос безупречной формы, на изящные летящие брови… Она повернула голову и посмотрела прямо ему в лицо. Ее глаза затуманились, губы припухли. Неистовое желание как удар грома оглушило Алекса – дрожь пробежала по всему его телу. Он снова приник к ней и с силой раздвинул коленом ее бедра.

Но в этот момент – прежде чем он успел войти в нее – Шарлотта стала вырываться: запоздалый инстинкт самосохранения пришел на смену разочарованию, которое она почувствовала, когда его руки перестали ласкать ее.

Алекс тут же отпустил ее, повернувшись на бок. Шарлотта поборола неприятное чувство утраты, когда лишилась жара и тяжести его тела. Она вся дрожала; сердце билось так, будто она пробежала несколько миль. Стараясь не смотреть на него, она поднялась и, попытавшись привести в порядок лиф платья, чуть не упала от неожиданной боли, вдруг взорвавшейся у нее между ног.

Шарлотта на мгновение замерла, потом усилием воли выпрямилась и не удержалась – опять взглянула на незнакомца. Он, вероятно, был всего на несколько лет старше ее двадцатипятилетнего брата Хорэса. И он был так красив: кожа казалась золотистой на фоне теней, которые отбрасывала листва на его белую рубашку. Она опустила глаза. Он вежливо смотрел куда-то в сторону. Она привела себя в порядок, расправила плащ и надела маску.

Единственное, о чем она могла думать, кроме желания снова броситься в его объятия, – это о возвращении домой. Она осторожно дотронулась до его руки и сказала с присущей ей от рождения вежливостью:

– Благодарю вас. Прощайте.

Она не подумала, насколько неуместно благодарить за изнасилование: разве это не самое страшное, что может случиться с молодой леди?

Алекс резко поднял голову, услышав ее голос, но она исчезла, даже не оглянувшись, в высоких дверях бального зала прежде, чем он успел двинуться с места. А когда Алекс, чертыхнувшись, бросился за ней, он не смог отыскать ее среди всех этих плащей, домино и масок, толпившихся в зале. Ярко-желтый шелк… розовый ситец… зеленая с золотом тафта… потертые черные сюртуки, но нигде не было видно черного домино.

Она исчезла. И кем бы она ни была, она исчезла, потеряв невинность, а он ничем не отплатил ей. Но дело заключалось не в этом – он хотел увидеть ее еще раз. Вор только прикрывался желанием заплатить за свое преступление. В действительности он хотел ее с такой жгучей страстью, что чувствовал, как потихоньку сходит с ума. Он жаждал обладать этим нежным нетронутым телом, поцелуями снять ее маленькие панталончики и повторять свое преступление снова и снова.

Странно, она говорила как леди. И выглядела как леди. Однако ни одна леди не приедет в субботнюю ночь на бал проституток, и, значит, она была просто очень умной шлюхой. О чем же могла думать шлюха, отдавая свое самое ценное достояние без денег, в саду? Алекс покинул бал в скверном расположении духа.

В ту ночь его мучили сны о фантастическом обольщении. Он просыпался и в недоумении обводил взглядом свою комнату, словно видел ее впервые. Его девушка в саду… ее тело только что было здесь, он ласкал ее грудь, а она стонала в его объятиях. Почему-то она завладела его мыслями и не хотела покидать их.

Следующие две недели он ездил на светские балы, полагая, что, если она леди, то он может встретить ее, но не нашел ни одной высокой стройной девушки с зелеными глазами. Девушки в Лондоне отличались кокетством, локонами и маленьким ростом, а он искал высокую стройную и сдержанную.

Если бы он только знал цвет ее волос, было бы проще, но ее волосы прятались под невероятным слоем пудры. Еще несколько недель домино Алекса хранило запах лаванды. Он долго размышлял и решил, что волосы у нее рыжие. При такой белой коже волосы должны быть рыжими. И он искал девушку с рыжими волосами, от которой бы пахло лавандой. Шарлотта со своими черными волосами и ароматом померанца на его пути не встретилась.

Что касается Шарлотты, то она еще не вполне понимала, что произошло. Она вбежала в бальный зал и обрадовалась, увидев Джулию и мистера Колби стоящими у статуи Нарцисса, и не обратила внимания на гневно сжатые губы Джулии. Шарлотте не пришлось ничего объяснять – Джулия просто потащила ее через зал и втолкнула в карету мистера Колби. Она только потом подумала, как странно, что за всю дорогу домой никто не проронил ни слова; ее ум пребывал в таком смятении, что она едва сознавала, что едет в карете.

А когда они добрались до дома и Джулия рассказывала ей о мистере Колби: как он пытался поцеловать ее (поцеловать ее, Джулию!) и как ей пришлось наступить каблуком ему на ногу, чтобы он ее отпустил, – Шарлотта молча сидела на стуле и временами кивала. Наконец Джулия успокоилась.

– С тобой все в порядке, Шарлотта? – спросила она, заметив восковую бледность лица и тени под глазами Шарлотты.

Шарлотта лишь сказала:

– Думаю, мне сейчас будет плохо.

И она не ошиблась: пострадал обюссонский ковер, покрывавший пол спальни Джулии. Была уже ночь, а Джулия не хотела спать в комнате, где плохо пахнет. Поэтому они решили перейти в спальню Шарлотты и лечь спать там.

Когда Шарлотта раздевалась, Джулия ахнула, и Шарлотта, посмотрев вниз, увидела у себя на ногах кровь. Она вздрогнула от испуга.

– Ах, какая я глупая, – быстро проговорила Джулия. – У тебя месячные. Есть подходящая одежда?

Шарлотта покачала головой, и Джулия побежала в свою комнату. Через несколько минут она принесла все необходимое.

Шарлотта помылась в стоявшем в углу тазу. Она осторожно дотронулась до той части своего тела, о которой раньше никогда не думала: теперь там что-то жгло, болело и пульсировало.

«Он погубил меня», – неожиданно поняла она. Вот что означает «погубить»! Должно быть, у нее внутри что-то нарушено, и она изменилась.

На следующее утро, чувствуя себя глубоко несчастной, Шарлотта лежала в постели. Джулия, сидя рядом, пила горячий шоколад и говорила. К счастью, для того, чтобы вести оживленный разговор, участие собеседника Джулии не требовалось.

– Просто не могу поверить в вероломство мистера Колби! – снова и снова повторяла она.

Шарлотта отметила, что Кристофер теперь безоговорочно превратился в мистера Колби.

– Как он смел позволить себе такие вольности со мной! – Джулия в очередной раз толкнула Шарлотту локтем, стараясь привлечь ее внимание. – Шарлотта! Это важно! Знаешь, он не только пытался поцеловать меня. Он положил свою руку мне на грудь! Шарлотта! На мою грудь! – повторила Джулия, подчеркивая каждое слово. – Меня могли бы погубить, – произнесла она с явным удовольствием.

Шарлотта не отозвалась. Джулия всмотрелась в ее лицо:

– Что с тобой, Шарлотта? Ты ужасно тихая. Я могла бы попросить маму… у нее есть какие-то хорошие средства для тяжелых месячных. Хочешь? О нет, – простонала она, – я не смогу! Стоит ей только взглянуть на меня, и она сразу поймет, что я чуть не погубила себя вчера вечером!

Шарлотта равнодушно заметила, что Джулия определенно наслаждается пикантным положением.

И только когда около двух часов дня все затихло в огромном доме, Шарлотта заплакала. Джулия с родителями уехала на прогулку; ее горничная ушла вниз на кухню. Подушка намокла от слез: Шарлотта оплакивала мужа, которого у нее никогда не будет; детей, которых она собиралась родить; плакала от несправедливости того, что она – она, Шарлотта, – оказалась развратной женщиной. Она долго плакала от безысходности и наконец решила, что должна держаться подальше от мужчин. Ясно, что она сама себе не может доверять. И она не может позволить себе быть публично опозоренной: родители бы этого не пережили.

Глава 2

Если мир Шарлотты распался на до и после, то же самое произошло и с миром ее матери.

Когда на следующий день Шарлотта вернулась на Албемарл-сквер, она почти не разговаривала. Она смотрела на мать сухими мрачными глазами, отчего той хотелось одновременно встряхнуть дочь и разразиться слезами. Что же такое случилось с Шарлоттой? Она стала на себя не похожа, в недоумении жаловалась герцогиня мужу. Шарлотта стала угрюмой и даже грубой.

А в самый канун бала Шарлотта заявила, что не желает ездить ни на какие балы, включая собственный дебют. Мать не верила своим ушам Резко повернувшись, она обратилась к Мари, горничной Шарлотты:

– Позови, пожалуйста, Виолетту, Мари. А затем можешь идти.

Мари выскользнула из комнаты. Ее хозяйка, должно быть, сошла с ума. А прекрасное платье? Как только ей могла прийти в голову мысль отказаться от него?

Сестра Виолетта вошла в спальню с уверенным видом особы, имеющей за плечами уже два сезона и почти не подлежащее сомнению предложение от маркиза Бласса.

Виолетта попробовала действовать убеждением:

– Знаешь, Лотти. – Она обратилась к Шарлотте так, как ее ласково называли в детстве. – Я была в ужасе от своего дебюта. Мама засыпала белыми лилиями буквально весь дом… Это было очень мило, мама, – поспешно добавила она, – но такой сильный стоял аромат… Когда днем я спустилась посмотреть зал, я чихала и чихала и не могла остановиться. Все впали в панику. И тогда Кэмпион предложил виски как прекрасное средство от чихания – и оказался прав. Конечно, – задумчиво заметила она, – после стакана виски многое из того, что происходило потом, исчезло из моей памяти, но по крайней мере я ни разу за весь вечер больше не чихнула.

Шарлотта с несчастным видом смотрела на сестру. Она не плакала с тех пор, как покинула дом Джулии, но желание разрыдаться не покидало ее. Временами ей безумно хотелось вновь увидеть того человека, но ее тут же охватывали гнев и жалость к себе.

Виолетта села на кровать рядом с Шарлоттой, так близко, что их плечи соприкоснулись.

– Не стоит волноваться, Шарлотта. Ты – самая красивая из нас. Всегда была. И бал устраивается только для гебя, и нечего беспокоиться, что тебе не с кем будет танцевать…

Шарлотта покачала головой. Зачем? Она не может выйти замуж. Она, как и намеревалась, могла бы уже сейчас начать новую жизнь. В этом она была, как говорила ее старая няня, упрямой как баран.

– Бесполезно, Виолетта, – вмешалась мать, – она решительно против! Почему? Почему, Шарлотта? – Ее голос поднялся до крика. – После того, что я для тебя сделала, ты обязана дать мне объяснение. Если бы ты четыре месяца назад сказала, что не хочешь этого бала, мы бы спокойно все обсудили. Но сейчас ты должна сказать мне, почему ты не хочешь присутствовать на балу, или я позову твоего отца!

Аделаида сидела на пуфике перед туалетным столиком, не сводя глаз с лица Шарлотты. С другой стороны на Шарлотту так же пристально смотрела Виолетта. Шарлотта чувствовала себя словно зажатой между двух стен, где ей нечем было дышать. Она опустила глаза. Ее руки, лежавшие на коленях, непрерывно двигались, как бы моя одна другую. Ей было жарко, и ее подташнивало. Из окна доносились ритмичные удары: в саду рабочие возводили огромный шатер, в котором будут ужинать гости на ее балу.

– Хорошо, мама, – сказала она наконец.

– Что – хорошо? – раздраженно воскликнула мать.

– Я расскажу тебе почему, – медленно произнесла Шарлотта. Она не могла поднять глаза и упорно разглядывала свои сжатые пальцы. – В Кенте я ездила на бал, – сказала она, – потихоньку от всех. Джулия не виновата, я сама хотела поехать. Это был маскарад, и я припудрила волосы, чтобы никто не смог меня узнать.

Сидевшая рядом Виолетта замерла. Мать в оцепенении смотрела на дочь. Она была слишком ошеломлена, чтобы спросить Шарлотту, почему та нарушила все правила, которые она годами вбивала в головы дочерей.

– И что случилось? – после долгой тишины ровным голосом спросила Аделаида.

Шарлотта посмотрела на мать глазами, полными горя.

– Я встретила мужчину, – дрожащим голосом произнесла она. – Я встретила мужчину и вышла с ним в сад.

Те, что увидела Аделаида в глазах Шарлотты, растопило гнев в ее груди словно снег. Она бросилась к Шарлотте и, усевшись в изголовье кровати, обняла дочь.

– Все хорошо, дорогая, – прошептала она, поглаживая руку Шарлотты и целуя ее голову точно так же, как она делала, когда Шарлотта в детстве ушибала палец.

Шарлотта не отозвалась на ласку, но и не отстранилась. Шелковистые волосы упали ей на лицо, и она прижалась к груди матери.

– Но… что случилось потом? – спросила Виолетта. – Что значит – ты вышла с ним в сад? Ты позволила ему поцеловать тебя? Как это было? Тебе понравилось? – Она протянула руку и шутливо ткнула Шарлотту в бок.

Мать бросила на старшую дочь такой взгляд, какой редко приходилось видеть раньше.

– Замолчи, Виолетта, – приказала она.

И Виолетта больше не произнесла ни слова. Она уже собиралась признаться, что тоже была на прошлой неделе в саду – с маркизом и ей очень понравилось. Но Шарлотта никогда особенно не интересовалась мужчинами… если только… И глаза Виолетты округлились от ужаса: Шарлотта позволила этому человеку вольности по отношению к себе. Виолетта набрала в грудь воздуха и открыла рот, но мать перехватила ее взгляд, и она ничего не сказала.

Аделаида собиралась с мыслями. В отличие от Виолетты она прекрасно поняла, что произошло. Ее маленькая Шарлотта, ее дитя, думала она с болью, ножом пронзавшей ее сердце, подверглась насилию. Она готова была убить того человека голыми руками. Аделаида еще крепче прижала Шарлотту к себе.

Наконец она прокашлялась, усадила Шарлотту прямо перед собой и, положив руки на ее плечи, заглянула ей в сухие, без слез, зеленые глаза.

– Тебе не плохо, дорогая? Ты не хочешь, чтобы я… Не следует ли вызвать доктора Паджетера?

Шарлотта еще больше побледнела и затрясла головой. Аделаида молча смотрела на нее. Ей нужно точно выяснить, что же произошло, но не в присутствии Виолетты. О… какой же придумать предлог, чтобы выдворить ее?..

– Виолетта… Вот что, Виолетта, ступай в свою комнату. Не спорь, – твердо произнесла мать, предвидя протесты Виолетты. – Я зайду к тебе через несколько минут, и мы все обсудим. А пока никто не должен ничего знать, Виолетта, и особенно Алиса. – Алиса была горничной Виолетты.

Виолетта немедленно вышла из комнаты в полной уверенности, что позднее вытянет из матери все подробности. Мама, самодовольно думала она, словно воск в руках умелого дознавателя. Конечно, она знала все о том, чего ей на самом деле не следовало знать: например, что происходит между мужем и женой. Она была уверена, что Шарлотта никогда ни о чем не спрашивала маму и потому не имела об этом никакого понятия. Или, может быть, имела? Жаждая ответов на эти вопросы, она направилась в свою комнату.

Когда они остались одни, Шарлотта судорожно вздохнула и разразилась рыданиями, прерывая их бессвязными словами:

– О, мама, я встретила мужчину… в саду. Я поцеловала его. Нет, не так: он поцеловал меня… – Голос у нее сорвался в рыдание, и она прижалась лбом к плечу матери. Как она сможет рассказать, что случилось на самом деле? – Я пошла с ним, мама, – наконец сказала она, подняв голову и страдальчески глядя на мать. – Мы уединились за деревьями, и он… он обнажил меня. Я… я так и не остановила его.

Аделаида молча слушала, поглаживая дочь по руке. Это было и хуже и лучше того, чего она боялась. По крайней мере Шарлотту не изнасиловали. Но она явно нарушила таким безрассудным поступком все законы общества – у Аделаиды все внутри переворачивалось, когда она слушала Шарлотту. За деревьями! Где любой мог их увидеть!

– Как его зовут? – спросила Аделаида.

– Не знаю.

– Ты не знаешь, – только и смогла вымолвить Аделаида, но затем спросила: – Шарлотта, ведь это не мог быть один из лакеев сквайра Брентортона, правда?

Шарлотта открыла рот.

– Мог быть, мама. – Она зарыдала еще сильнее. Между рыданиями вырисовывались подробности: бал, серебристо-черные волосы, зеленое домино, викарий, статуя Нарцисса, лимонад, приготовленный из плохих лимонов.

Успокаивающее поглаживание руки остановилось. Кто был этот человек? Описание Шарлотты было довольно расплывчатым, а в Лондоне так много джентльменов – если только это был джентльмен, уныло подумала Аделаида. Определенно, он вел себя не как джентльмен. Но и Шарлотта вела себя не как леди.

Что-то мелькнуло вдруг в ее памяти, что-то она слышала о молодом человеке с сединой, но не могла вспомнить, что именно. Остается только надеяться. Она решила сей же час послать кого-нибудь в Кент разузнать о бале-маскараде.

К тому времени, когда Шарлотта выплакалась, Аделаида приняла решение. Она обняла Шарлотту за плечи.

– Ты обаятельна, красива и молода, Шарлотта, – серьезным тоном продолжала Аделаида, гладя голову дочери. – Думаю, ты влюбишься и выйдешь замуж, и все будет так, как будто это в первый раз. Потому что это будет по-настоящему в первый раз. Ты должна забыть о прошлом.

«Ты должна об этом забыть», – послушно повторяла Шарлотта, лежа в постели в ночь накануне бала, утром перед балом и позднее днем, когда Мари осторожно расправляла складки на ее белом бальном платье, с белой вышивкой на белом фоне, и бледно-зелеными бантами.

Дом наполнился шумом. Из гостевых комнат вынесли всю мебель: для приема ожидаемых пятисот благородных гостей требовался весь дом. Целые охапки нежно-голубых и синих дельфиниумов были доставлены утром и расставлены в огромных вазах. Длинные гирлянды дельфиниумов украшали лестницу, ведущую из гостиной в бальный зал, и обрамляли другую, временную лестницу, соединившую шатер с домом.

– Он совершенно синий, – еле слышно заметила Шарлотта, когда они с матерью в конце дня осматривали бальный зал.

Паркетный пол был натерт до такого блеска, что голубые цветы отражались в нем. Как будто весь зал погрузился в океан.

– Ты увидишь, дорогая, – уверенно ответила мать, – когда дамы заполнят комнаты, а все свечи будут гореть, этот синий цвет станет великолепным фоном. А теперь иди и посмотри, не закончил ли месье Памплемусс причесывать Виолетту. Прическа займет у тебя по меньшей мере час, и не забудь, что сегодня мы должны закончить обед до восьми, потому что гости приглашены к половине десятого.

Шарлотта побрела наверх. Как она может забыть случившееся?

Бал, который устроила герцогиня Калверстилл для своей младшей дочери, имел огромный успех. К половине восьмого зеваки заполнили улицу перед Калверстилл-Хаусом в надежде увидеть прибытие титулованных особ и даже членов королевской семьи. К одиннадцати часам стало ясно, что бал – главное событие сезона. Присутствовали все, кто имел хоть какой-то вес в обществе, и все оживленно обсуждали последние сплетни, что придавало балу еще большее очарование.

Сама грозная леди Джерои заявила, что идея Аделаиды с дельфиниумами просто восхитительна; она и ее дамы-патронессы «Олмэкса» любезно разрешили Шарлотте войти в его священные владения. Бал продолжался до рассвета – еще долго после того, как в полночь в шатре был подан ужин.

А что касается того, получила ли удовольствие сама Шарлотта, можно лишь сказать, что она выжила.

«Она не получила удовольствий», – подумала, раздеваясь ранним утром, Аделаида. Любой мог это заметить. Шарлотта все время беспокойно оглядывала зал, как будто ожидая почетного гостя, который еще не прибыл, и в конце концов расплакалась в дамской гостиной, и ее пришлось потихоньку увести наверх в дальние покои дома.

Было около двух часов ночи, когда, танцуя медленную кадриль, Аделаида взглянула вверх и увидела на лестнице двух молодых людей, смотревших вниз на танцующих.

Она застыла на месте, забыв о танце, отчего ее партнер, достопочтенный Сильвестр Бредбек, чуть не споткнулся.

– Сильвестр! – требовательно сказала Аделаида. – Кто эти молодые люди?

Сильвестр оглянулся.

– О, это не чужаки, дорогая, – успокоил он герцогиню. Сильвестр был старым близким другом, и если он кого-то не знал, то этого человека и не стоило знать. – Думаю, тот, что слева наследник Шеффи (он немного выше), а другой – его брат. Их зовут… Дайте вспомнить… Кажется, наследника зовут Александр, а его брата… Патрик. Как вы видите, они близнецы, но Александр опередил Патрика на пять минут и вследствие этого – на два миллиона фунтов.

Во время медленных фигур танца с Сильвестром Аделаида напряженно размышляла. Конечно! Шеффи был другом Сильвестра, графом Шеффилд и Даунз, а эти двое – его наследник и младший брат наследника… И у обоих волосы с сединой. Боже, что же ей делать?

Может быть, ей следует извиниться, побежать наверх и заставить Шарлотту вернуться сюда? Но тут Аделаида в отчаянии вспомнила покрасневшие от слез глаза Шарлотты. Кроме того, может оказаться, что это вовсе не те люди или не тот человек, и Шарлотта будет страшно разочарована.

Двое мужчин по-прежнему смотрели на танцующих. Он ее ищет, внезапно догадалась мать Шарлотты. Он здесь из-за нее, У герцогини шевельнулось теплое чувство к нему. Но к кому? Который из них был тем мужчиной? На ее взгляд, они выглядели совершенно одинаково. «Я надеюсь, Шарлотта сумеет их различить», – подумала она с некоторым сарказмом.

Джентльмены повернулись и вышли.

«Не нашел ее и потому уехал, – решила Аделаида. – Ах, все это очень, очень интересно! И я поступила правильно, что не стала беспокоить Шарлотту: ведь сезон только начинается!» В свой собственный первый сезон она побывала на пятидесяти балах и шестидесяти трех завтраках, и она съест свою шляпку, если Шарлотта не встретится с графом Шеффилд и Даунз и его братом в течение следующей недели!

– Сильвестр, дорогой, – сказала герцогиня, уводя своего кавалера из зала, – я бы хотела выпить лимонаду и поговорить. Потому что за весь вечер мы так и не поговорили, вы ведь знаете, что мне пришлось танцевать все танцы, и для разговора у меня не было ни минуты.

Сильвестр пришел в восторг.

– Мое самое заветное желание – это посидеть с вами, ваша милость, – охотно согласился он, хотя и почувствовал некоторое замешательство, обнаружив, что темой (и единственной темой) разговора является будущий граф Шеффилд со своим братом. Но, как и большинство мужчин, Сильвестр был прирожденным сплетником и даже не пытался скрывать свои пристрастия. Наклонившись к уху Аделаиды, он с удовольствием поведал ей о неприятных происшествиях в Оксфорде и слухах о драке, затеянной в Воксхолле два года назад, когда оба брата, сопровождая даму легкого поведения, подрались с другим ее «другом». Затем он рассказал еще несколько историй, избегая, правда, слишком пикантных подробностей.

– Я слышал, – продолжая болтать Сильвестр, – что Шеффи задумал их разлучить: они уж очень распустились, будучи вместе. Он хочет отослать их в Европу, а возможно, одного в Европу, а другого на Восток… Не помню точно, что он планировал, но так и было: да, один в Европу, другой на Восток. Из-за опасности на Востоке попасть в руки пиратов ему лучше не посылать туда наследника. Шеффи нет здесь? – Сильвестр оглянулся, ища глазами Вудли, нынешнего графа Шеффилд и Даунз.

– Нет, – рассеянно ответила Аделаида, – думаю, он опять нездоров. Знаете, он ужасно страдает от подагры.

В этот момент музыка смолкла, и следующий кавалер герцогини, сэр Уолтер Митфорд, как по волшебству возник перед ней. С легким скрипом (последние годы он носил корсет) Сильвестр поклонился, и молодой партнер увлек Аделаиду в толпу танцующих.

Сильвестр, поджав губы, некоторое время стоял неподвижно. Интересно, думал он, почему ее внимание привлекли эти мальчишки? Его обожающая сплетни душа чуяла скандал. Но вероятно, никакого скандала все же нет, со вздохом решил он: иногда забываешь, что Аделаида – мать трех дочерей, но ведь так оно и есть. А наследник Фоуксов – прекрасная партия.

Танцуя с сэром Уолтером контрданс, герцогиня тоже ломала голову над сложившимся положением. Пусть, думала она, все идет своим чередом. Незачем говорить Шарлотте о будущем графе или о его брате. Они с Шарлоттой собираются завтра посетить «Олмак», и эти джентльмены наверняка там не покажутся: они слишком молоды, чтобы искать себе жен, а «Олмэкс» – не что иное, как ярмарка невест, хладнокровно рассуждала герцогиня. Зато через четыре дня дает бал наследник престола. На балу у принца соберется все высшее общество. Конечно, братья Фоуксы могут появиться там поздно, думала она, как это случилось сегодня, но, если потребуется, она продержит там Шарлотту до самого рассвета! И, решив таким образом всю проблему, она тут же выбросила ее из головы и повернулась к своему кавалеру.

Но оказалось, что она видела Александра и Патрика в этот вечер далеко не в последний раз. Приблизительно через полчаса Аделаида столкнулась с теткой мужа, Маргарет, женщиной энергичной, несмотря на свои восемьдесят с лишком лет. Маргарет ничего не сказала по поводу того, что Шарлотта ушла спать, не попрощавшись с ней, но потребовала своего племянника. И Аделаида, пробираясь среди гостей, начала искать мужа. В самом зале уже никого не было, но люди толпились в гостиных и коридорах.

В конце коридора на втором этаже справа от огромной мраморной лестницы находилась комната, которую они называли зеленой комнатой. В ней стоял громоздкий старый рояль, вынести который стоило бы большого труда. Аделаида не нашла там Марселя, но зато увидела обоих сыновей графа Шеффилда и Даунза.

Еще в дверях герцогиня услышала песню, которую исполнял приятный сильный голос. Один из близнецов сидел за роялем и пел красивым баритоном. Она остановилась послушать: юных представительниц женского пола заставляли брать уроки пения и игры на пианино, что входило в обязательное образование леди, но редко можно было встретить джентльмена, владеющего этими искусствами. А голос его звучал великолепно.

Его брат, небрежно прислонившись к колонне справа от певца, стоял в окружении нескольких бледных возбужденных дебютанток. «Каким образом они избавились от присмотра старших? – подумала Аделаида, окидывая их настороженным взглядом. – Конечно, старшие ушли в шатер перекусить, а молодые женщины собрались здесь. Это неприлично», – твердо решила она.

Вдруг стайка девушек скорчилась от приступа хохота, а мужской голос продолжал петь. И только сейчас Аделаида расслышала, что именно он поет.

Ее руки прикосновенье – и он пылает страстью вновь.

Кто побежден очарованьем, из плена страсти не уйдет.

Лишь вспомнит имя дорогое, свою извечную любовь.

Клянется ей, что непременно охотно за нее умрет.

Тогда нежнейшим поцелуем она дарует жизнь ему.

– Ты оживила, – восклицает, – и возбудила ты меня,

И наслаждения такого душа не знала никогда!

От изумления Аделаида открыла рот. Умрет такой, как же! Этот молодой повеса пел дебютанткам непристойные песни. Она решительно двинулась вперед, задев юбкой за косяк двери. Брат, стоявший у колонны, заметил ее и, подняв брови, окинул изучающим взглядом.

– Патрик! – резко произнес он. – К нам пришли. И полагаю, – он выпрямился и легкой походкой подошел к ней, – к нам присоединилась наша хозяйка.

Девушки разом обернулись, а маленькая Барбара Льюнстон заметно покраснела.

– Девушки, – слегка удивленным тоном обратилась к ним Аделаида. – Вы одни? Где твоя мама, Барбара?

– Она ушла с мамой Сисси, – ответила Барбара и указала на Сесилию Коммонвилл, стоявшую позади, – но все в порядке, ваша милость. Они, знаете ли, мои кузены.

«Конечно, знаю, – подумала Аделаида, – но совершенно об этом забыла». Она бросила сердитый взгляд на красивого молодого человека, который, повернувшись на стуле, встал и теперь с милой улыбкой смотрел на нее. Если это Патрик, то он – младший. «Боже, эти молодые люди – потрясающая пара», – подумала она.

Патрик, согнувшись в изящном поклоне, поцеловал ей руку. Его глаза озорно искрились из-под шапки серебристо-черных волос. Аделаида, ощутила легкий трепет.

– Ваша милость, – попросил Патрик Шеффилд, — разрешите, я спою для вас песню? – Он лукаво посмотрел на нее. – Самую благопристойную песню, не сомневайтесь.

Даже не вспомнив о тете Маргарет, которая сейчас ожидала ее и, возможно, постукивала по паркету своей палкой, Аделаида ответила ему таким же лукавым взглядом.

– Самую короткую и самую благопристойную, – разрешила она.

Патрик сел за рояль и положил свой крупные руки на клавиши. И полилась легкая насмешливая мелодия песенки:

Пока вы, барышни, беспечны и юны,

Чтоб с пользой проходили ваши дни,

Часы досуга лучше посвятите,

Часы досуга лучше посвятите

Игре, гулянью по садам, беседам

С любимым мужем, женихом, соседом.

Невинных удовольствий поищите,

Невинных удовольствий поищите.

Забавляясь, он многозначительно понизил голос, подчеркивая слова «невинных удовольствий поищите» с такой иронией, что даже Аделаида не смогла удержаться от смеха.

– Довольно, – все еще смеясь, приказала она. – Девушки, не вернуться ли нам в зал?

И она вытолкнула трех девиц из комнаты, успев при этом заметить томный взгляд мисс Изабеллы Ридлфорд в дверях. «Интересно, кому из них он адресован?» – и Аделаида тоже оглянулась.

Александр, старший из близнецов, выпрямившись и слегка нахмурив брови, смотрел им вслед. Их глаза встретились. «Так, – подумала Аделаида, – я очень надеюсь, что Шарлотта пошла в сад с певцом. У этого слишком мрачный вид». У одной из подруг Аделаиды был муж-нытик, предававшийся размышлениям, и Аделаида устала слушать о его горестях.

Она быстро повернулась и повела своих подопечных в бальный зал.

На следующее утро в клубе «Уайте» молодой франт, благородный Питер Медли, говорил, обращаясь к приятелю:

– А самой девушки я не видел.

– Я видел, – ответил его друг Джастин. – Ничего особенного. Никакой живости в отличие от сестры. А ты не слышал, что потом учинили братья Фоукс? Говорят, Алекс буквально сбил с ног полицейского, и они избили троих стражников прежде, чем их отволокли в участок.

Питер посмотрел на него с подозрением: с каких это пор Джастин так близко знаком с будущим графом Шеффилд и Даунз, чтобы называть его Алексом?

– Где ты это слышал? – спросил он.

– От старины Бекли. – Джастин кивнул в сторону.

Сомнений не было: Бекворту Сессили явно не терпелось поделиться горячими новостями; его окружала небольшая группа мужчин, слушавших с откровенным удовольствием, но с примесью осуждения.

Итак, надеждам Аделаиды на бал, даваемый принцем, не суждено было сбыться. Через четыре дня уже все знали, что Вудли Фоукс приказал сыновьям сесть на корабли, отплывавшие в Европу и на Восток. Как и предполагал достопочтенный Сильвестр, «наследник» (Александр) отплывал в Италию, а «запасной» (как в шутку называли Патрика) отправлялся в более экзотическое и даже опасное путешествие в Индию. Их возвращение ожидалось не ранее чем через пару лет.

Прошел год, Шарлотта теперь лишь изредка вспоминала мужчину, встретившегося ей на балу. Когда она думала о пережитом, то считала это событие счастливым случаем, превратившим ее за один вечер в женщину и научившим ее понимать, чего она хочет. Если бы не этот случай, презрительно думала Шарлотта, ее загнали бы, как овцу, в чьи-нибудь объятия уже к концу ее первого сезона. К этому времени она, вероятно, уже была бы беременна, ее муж играл бы на скачках в Аскоте, а она сидела бы одна дома.

Шарлотта отступила от мольберта, разглядывая свою последнюю картину – рыжевато-коричневую тигровую лилию. Линии стебля были несовершенны, но цвет – великолепен. «Такая жизнь, – подумала она, – намного лучше».

Глава 3

Лондон, Англия

Май 1801 года

Когда весной Шарлотте исполнилось двадцать лет, ее семья потеряла надежду выдать дочь замуж. Шарлотта неплохо провела три сезона после дебюта, если принять во внимание, что она редко посещала балы и ее приходилось уговаривать поехать на прием в саду, чаепитие и катание в парке – нормальное времяпрепровождение для молодых леди благородного происхождения.

Но когда она все же приезжала на бал, ее не обходили вниманием. Спустя год после ее дебюта вокруг Шарлотты собрался кружок джентльменов, восхищавшихся ее умом. Если они и восторгались ее внешностью, то очень скоро научились это скрывать: даже самый невинный комплимент – скажем, сравнение глаз леди Шарлотты со звездами – встречал спокойный, но ледяной отпор.

– Не понимаю, – уныло жаловался другу граф Слэслоу в «Олмэксе», стоя в углу и наблюдая за Шарлоттой, грациозно кружащейся в танце. – Я даже не очень-то думал о ней вначале, но она…

– Знаю, – ответил Дэвид Марлоу, обреченный принять духовный сан, поскольку был всего лишь младшим сыном сквайра. – Знаю, она не обращала внимания на твои комплименты; разжигала твое любопытство, и теперь ты попался. Женщины! – с сарказмом воскликнул Дэвид. Ясно, что маленькая кокетка играла с Брэддоном как кошка с мышью.

Никто бы искренне не мог отказать Брэддону во внимании. В этом году он оказался самой лучшей партией на ярмарке женихов, если не считать сказочно богатого, но ужасно старого герцога Сискинда. А Сискинд, это было известно всем, искал всего лишь няньку для своих восьмерых детей.

Вот он, Брэддон, мрачный и молчаливый, словно вытащенная на берег рыба, а эта Шарлотта отказала ему во втором танце – вот так обстояли дела. В этот момент она делала уже второй круг по залу, танцуя со старым сплетником Сильвестром Бредбеком. И заливалась смехом, слушая его рассказы.

– Почему бы тебе не посвятить ей поэму или что-нибудь в этом роде? – предложил Дэвид, стремясь помочь другу.

– Я писал, – печально ответил Брэддон. – И неплохая, должен сказать, получилась поэма: большую часть я списал с одной из старинных книг из моей библиотеки. Ты же знаешь, какая у меня библиотека.

Дэвид знал. Но не потому, конечно, что читал эти книги. Просто он часто играл в пикет в прокуренной библиотеке орехового дерева в доме Брэддона.

– Поэма была неплоха, – упрямо повторил Брэддон. – Я писал, что на каждую прядь ее волос нанизаны жемчужины… что-то в этом роде. И что ее глаза – это солнца, а зубы – хрусталь.

– Жемчужины… нанизанные на каждый волос? – с сомнением повторил Дэвид. – Не знаю, Брэддон. А что сказала она?

– Она смеялась. – Граф скрестил руки на груди. – Она просто рассмеялась, затем поблагодарила, а потом нечаянно села на мою поэму! – Он с возмущением посмотрел на расхохотавшегося Дэвида.

– Уилкинс ее всю переписал, заметь, на пергамент, приложил цветок и перевязал лентой. А она встала, чтобы с кем-то поздороваться, а затем опять села – и прямо на поэму, всю измяла, и не было заметно, что ее это огорчило.

Дэвид посмотрел на Шарлотту с возросшим любопытством. Девушка, смявшая литературные труды (не важно, насколько удачные) графа Слэслоу действительно не походила на молодую леди, типичную для «Олмэкса».

– Дело вот в чем, – понизив голос, продолжал Брэддон. – Знаешь ли, я могу представить, что живу с ней. Я должен жениться – то есть мама наседает на меня, как та фурия из греческой драмы, помнишь этих фурий? Ну, у нее, конечно, нет змей вместо волос, но, поверь, очень похожа. Она набрасывается на меня каждое утро! – Брэддон содрогнулся. – И моя сестра Мардж – тоже. Ты думаешь, ей хватает для счастья четырех собственных отпрысков? Нет! Она все время пристает ко мне, чтобы я обзавелся семьей! – свирепо закончил он.

Дэвид сравнил неприятное положение, когда тебя заставляют жениться, с положением младшего сына, за которого из-за отсутствия доходов никто не захочет выйти замуж. Однако он был свободен. В «Олмэксе» он оказался лишь потому, что пришел навестить старого друга, и это не на него были устремлены жадные взгляды молодых женщин.

А Шарлотта? Она по-своему хороша собой. Несмотря на довольно простое платье, нетрудно заметить, что у нее красивая грудь. В черных волосах отражался свет канделябров.

– Полагаю, тебе следует жениться, – убежденно произнес он. – Посмотри вокруг. Все эти девушки похожи одна на другую. Ну а если эта умеет смеяться и ездить на лошади… а она умеет, не правда ли? – озабоченно спросил Дэвид: лошади были для Брэддона смыслом жизни.

– Она ездит божественно, – сказал Брэддон.

Дэвид снова взглянул на друга: Брэддон и в самом деле был сражен.

– Тогда что же ты не делаешь предложение?

– Ты так думаешь? – с тревогой спросил граф Слэслоу.

– Убежден, – отвечал верный друг. – Ты мог бы спросить ее отца прямо сейчас, по-моему, он играет в карты.

– О нет, – сказал Брэддон, снова усевшись в угол. – Мама прожужжала мне все уши, объясняя, как это делается: я иду утром и посылаю визитную карточку; затем я встречаюсь с ее папой; после этого встречаюсь с ней, и самое большее, что я могу сделать, чтобы не отпугнуть, – это поцеловать ее в лоб.

Они немного помолчали.

Дэвид почувствовал жалость к старой графине. Новый граф обладал мозгами твердыми как камень. Дэвид прекрасно помнил, как во время их пребывания в Итоне он пытался вбить в голову Брэддона шесть исторических дат – самых основных вроде даты битвы при Гастингсе. Если повторять что-то по восемь раз, то это останется в голове на несколько часов – вполне достаточно для сдачи экзамена. И тем не менее всегда есть риск. Однако просить руки девушки несколько проще.

Так Шарлотта завоевала самого завидного жениха. И так же быстро отказала ему. Когда отец вызвал ее для встречи с Брэддоном наедине, Шарлотта ответила молодому человеку безоговорочным отказом, мягко объяснив, что он ей страшно нравится, но не будет ли он более счастлив с мисс Барбарой Льюнстон? Барбара и он, кажется, так подходят друг другу, особенно потому, что она, как и он, очень любит лошадей.

Мать Шарлотты слегла на целых три дня и потом еще две недели не разговаривала с дочерью. Брэддон ушел мрачный, но не убежденный и, когда он в следующий раз увидел в «Олмэксе» мисс Льюистон, с отвращением отвернулся.

К 1801 году Шарлотта уже получила серьезные предложения от восьми джентльменов, и было известно, что лишь двоих интересовало ее приданое. Остальные шесть добивались ее руки из-за зеленых глаз и милой, но равнодушной улыбки.

Нет, Шарлотта никогда не выйдет замуж, признали ее родители, как-то вечером лежа в своей герцогской постели.

– Это все живопись, – сказала герцогиня. – О, Марсель, она засохнет как старая дева… Я так несчастна, – вырвалось у нее, и по щекам покатились слезы.

– Ну, – неуверенно начал герцог, – Виолетта вышла замуж довольно поздно, зачем же отказываться от надежды для Шарлотты?

Марсель был крупным спокойным человеком, получившим французское имя от романтичной матери. В последнее время оно причиняло ему некоторые неудобства – особенно в 1797 году, когда республиканская армия угрожала Англии вторжением.

– Я думаю, – предложил он, укладывая голову жены на свое плечо, – нам следует немного ослабить вожжи. Что из того, что она не хочет ездить в гости? Пусть рисует картины. – Он собирался добавить, что ему надоели споры о балах, но сдержался.

Герцогиня потерлась головой о плечо мужа. Он был добродушным человеком, но не имел никакого представления о неприятностях, которые ожидали женщину, так и не вышедшую замуж: унижения и оскорбления уже проявлялись в отношении к Шарлотте.

– Но тогда… где она будет жить? – в отчаянии спросила Аделаида. – Хорэс наследует этот дом и дом в деревне; он захочет завести семью, и, кто знает, согласится ли он на то, чтобы незамужняя сестра жила вместе с ним – особенно такая, известная своим неподобающим леди интересом к живописи?

– Вот что я тебе скажу, – рассудительно заметил ее супруг. – Две наши девочки устроены. Муж Уинни никогда не будет нуждаться в деньгах, и замужество Виолетты тоже оказалось весьма удачным. Я переведу на Шарлотту корнуэльское имение – ты знаешь, то самое, которое я получил в наследство от тети Беатрисы. Это не нарушает законов наследования, а имение приносит неплохую прибыль. Имея землю и приданое, Шарлотта будет жить припеваючи.

Аделаида задумалась. Их старшая дочь Уинифред вышла замуж за Остина Сэдлфорда, безумно богатого американца, и благополучно отбыла в Бостон; Виолетта вышла замуж за маркиза Бласса, и, действительно, ни одна из них не нуждалась в деньгах. А Хорэс наследует всю собственность герцога; он не будет претендовать на корнуэльское наследство.

Как всегда, она смотрела на вещи под несколько иным углом зрения, чем ее муж: он думал по простоте душевной, что, имея корнуэльскую ренту, Шарлотта сможет жить в достатке и купить, если пожелает, дом в Лондоне. Но Аделаида тотчас сообразила, что корнуэльское имение, небольшой замок елизаветинской эпохи и земля, превратит Шарлотту из хорошо обеспеченной дочери герцога в очень богатую наследницу. А это, мудро рассуждала она, подогреет интерес к ее дочери и положит конец сплетням о Шарлотте как о старой деве. Такая богатая наследница просто не подходит под это определение!

Кто знает, может быть, подвернется подходящий человек для Шарлотты, и не будет иметь значения, богат он или нет.

– Марсель, ты чудо, – с благодарностью сказала Аделаида и, словно кошечка с шелковой шерсткой, потерлась волосами о плечо мужа.

Сезон 1801 года начался для Шарлотты несколько по-иному. Не обращая внимания на ее протесты, отец переписал на ее имя весьма обширные земли в Корнуолле.

– Тебе было бы легче привыкнуть к ответственности, пока я могу помочь советом, – сказал он, подписывая одним росчерком пера последний документ.

Поверенный герцога, худой, сморщенный мистер Дженнингз из «Дженнингз и Конделл», внутренне содрогнулся: Дженнингз и Конделл не одобряли, когда женщины подумали во владение какую-либо недвижимость, и мистер Дженнингз предвидел бесконечные проблемы после кончины герцога Калверстилла.

Со своей стороны Шарлотта очень быстро поняла, что собственный дом обеспечит ей счастливую жизнь. Она стала владелицей надела земли в Корнуолле; как говорилось в докладе управляющего, двадцать три человека жили и работали на земле недалеко от ее дома; на полях паслось около трехсот овец. Она по нескольку раз перечитывала газетные сообщения – ее интересовали газеты, чего ранее не замечалось. Когда в Котсуолдсе рабочие разломали ткацкие станки, она вздрогнула: что, если мятеж распространится и на Корнуолл?

Шарлотта дала себе слово, что при первой же возможности поедет в Корнуолл. Она представляла, в какой ужас придет ее мать, если она заявит об этом сейчас (дорога, грязь), но, может быть, осенью… конечно же, в сопровождении кого-нибудь.

И сезон прошел удачнее, чем всегда. Шарлотте казалось теперь, что мать перестала переживать ее отказы «весьма достойным претендентам». Аделаида действительно больше не смотрела на дочь страдающим взглядом. Они снова разговаривали друг с другом без горестных упреков, подразумевавшихся прежде в каждом разговоре.

Шарлотта не сразу заметила, что мать больше не заставляет ее посещать балы. Однажды вечером она вошла в столовую и увидела, что там никого нет.

– Где мои родители, Кэмпион? – обратилась она к дворецкому.

– Полагаю, герцогиня на вечере, который устраивает леди Бриджплейт, местопребывание герцога мне неизвестно, – ответил Кэмпион торжественно, отодвигая ей стул.

Шарлотта посмотрела на стол.

– Что у нас сегодня, Кэмпион? – рассеянно спросила она.

– Курица а-ля дьявол, консоме из крабов и клубника а-ля Шантильи.

– А, – равнодушно произнесла Шарлотта.

Она села и взглянула на тарелку с горячим консоме, которую Кэмпион осторожно поставил перед ней. Одинокая жизнь… Может быть, ей следует найти себе компаньонку? Она представила пожилую леди в чепце и надула губы – вероятно, нет. Две старые девы, подумала Шарлотта. Она не испытывала горечи, но впереди была одна лишь скука.

Возможно, она совершила ошибку. За то время, пока она отбивалась от восьми предложений руки и сердца, Шарлотта обнаружила, что действительно не испытывает ответного чувственного интереса к первому же мужчине, пытающемуся ее поцеловать. Когда граф Слэслоу элегантно и в изящных выражениях сделал ей предложение, она мило отказала ему; когда же он, не признавая отказа, схватил ее в объятия и начал целовать, она никак не реагировала. Наоборот, она крепко сжала рот, и, если не принимать во внимание, что своими зубами он поцарапал ее губы, Брэддон ничего не добился. Он сдался и с обидой отступил.

С другой стороны, когда всем известный охотник за приданым Уильям Холланд, обнищавший барон, – но такой красавец! – прижал ее к груди, она сама раскрыла губы и получила истинное удовольствие от его поцелуя. Она даже почувствовала легкое возбуждение. Но ничего похожего на животную страсть, охватившую ее тогда, на маскараде.

Сейчас, три года спустя, она почти забыла лицо того лакея (она решила, что это был лакей), но ясно помнила свое собственное возбуждение. И она научилась относиться к себе более снисходительно. Хотя она по-прежнему считала, что ей не следует выходить замуж, поскольку укатила девственность, она слышала множество историй о девственности, которой вообще не существовало, – особенно если девушка вела активный образ жизни и ездила верхом.

По-видимому, ей следует проявлять больше интереса ко всему происходящему теперь, когда мать, кажется, перестала вмешиваться в ее жизнь. Шарлотта даже поймала себя на том, что ей интересно, нашел ли Уилл Холланд столь необходимую ему богатую жену.

Вернулся Кэмпион и убрал консоме, к которому она так и не притронулась, и молча заменил его половинкой цыпленка а-ля дьявол. Шарлотта не любила ужинать в одиночестве: у нее портилось настроение. В одиночестве она любила рисовать. Мать отдала ей большую комнату на третьем этаже, хорошо освещенную по утрам и прекрасно – после полудня; ей нравилось входить туда, надевать передник и смешивать краски.

Сейчас она делала копии с картин. Одну за другой она снимала картины со стен во всех имениях герцога и уносила в свою комнату, оставляя их у себя на месяц, два и даже (в случае с единственным принадлежащим герцогу Рембрандтом) на полгода.

– Зачем, дорогая? – безнадежно спросила как-то мать, рассматривая третью копию портрета здоровяка – их предка сэра Виджиланта Калверстилла, жившего во времена Елизаветы. Аделаида переводила взгляд с одного мольберта на другой.

– Ты считаешь, у него все в порядке с глазами, дорогая? – спросила она. – У него на твоей копии такие… поросячьи глазки…

Шарлотта улыбнулась и посмотрела на мать с любовью.

– Я знаю, мама. У меня возникли трудности с его глазами, а потом я решила, что они хорошо подчеркивают его дородность. Ведь он мог быть очень жадным человеком. Сумел же он собрать огромное состояние!

– Но почему копии, милочка? Почему не сделать еще несколько собственных картин, может быть, опять с фруктами? Мне нравятся твои фрукты, а серия фиалок, которую ты нарисовала к свадьбе Виолетты, просто великолепна! Я вся сияла от гордости, – сказала герцогиня.

– Вот что я тебе скажу, мама, – утешила ее Шарлотта. – Как только я закончу с сэром Виджилантом, я нарисую специально для тебя по-настоящему прекрасный букет. А ты повесишь картину в свою спальню.

– Знаешь, чего бы я хотела, Шарлотта? – спросила мать. – Я бы очень хотела, чтобы ты написала картину для своей двоюродной бабушки Маргарет. Ей уже становится трудно выходить из дома. И я знаю, – взволнованно воскликнула она, – что, когда Маргарет была молодой, ее звали Маргаритка! Думаю, она была красива, поэтому все и называли ее именем цветка. Ты можешь нарисовать для нее вазу с маргаритками, и, клянусь, она будет счастлива!

И Аделаида поспешно отправилась искать Кэмпиона распорядиться, чтобы завтра с утра пораньше послали мальчика на цветочный рынок закупить огромное количество маргариток.

– Она еще не закончила с сэром Виджилантом, – призналась Аделаида Кэмпиону. – Но если маргаритки будут стоять у нее в комнате, они создадут ей, так сказать, нужное настроение.

Кэмпион понимающе кивнул и улыбнулся хозяйке. Он не откладывая позаботится о маргаритках, и ее милости не следует беспокоиться, пообещал он тихим голосом. Затем он напомнил герцогине о приглашении на вечер. Аделаида легким шагом поспешила наверх одеваться. Ей и в голову не пришло позвать Шарлотту, а герцог уехал в свой клуб.

Шарлотта тяжело вздохнула. Кэмпион бесшумно вплыл в комнату и, подавляя вздох, унес почти нетронутого цыпленка.

Ренуар, шеф-повар Калверстилла, напрасно растрачивал свое искусство на эту семью, совершенно напрасно. Но Ренуар об этом никогда не узнал бы. Когда за обедом не было гостей, Кэмпион сам убирал со стола тарелки, и они всегда возвращались на кухню в таком виде, словно эта дружная семья из десяти человек наедалась до отвала. Это входило в его тактику, направленную на то, чтобы Ренуар чувствовал себя счастливым, и он знал, например, что младшие лакеи, Фред и Сесил (смешное имя для лакея), никогда не проболтаются, что тоже попробовали главное блюдо вечера – утку с апельсинами.

Шарлотта уныло побрела в свою комнату. Она могла бы одеться и поехать вслед за матерью к леди Бриджплейт, но это выглядело бы несколько странно. А что, если ее мать поехала на другой вечер? Она вполне могла так поступить. Шарлотта приехала бы и оказалась без сопровождения, и бог знает, как бы пострадала ее репутация.

Горничная ушла вниз на кухню, поэтому Шарлотта сама раскрыла дверцы платяного шкафа и посмотрела на ряды висевших в нем платьев. В последнее время она мало занималась своими нарядами. Она понимала, что уязвленная гордость была одной из причин, заставивших потребовать, чтобы мать оставила ее в покое. Но сейчас она с отвращением смотрела на свои платья. Не то чтобы они совсем вышли из моды (даже ее горничная никогда не позволила бы молодой хозяйке надеть что-либо действительно старомодное), но они не соответствовали последнему стилю. И вероятно, худшим в них были их наивные пастельные тона – нежно-кремовый цвет невинности и юности.

«А я не юна, – безжалостно призналась себе Шарлотта. – Тогда почему я должна так одеваться?» Она принялась срывать платья с вешалок и швырять их на кровать. Когда через десять минут в комнату вошла Мари, не ожидавшая найти здесь свою хозяйку, она застыла в изумлении, глядя на груду платьев на кровати и Шарлотту, с довольным видом обозревающую четыре-пять утренних платьев, оставшихся в шкафу.

– Боже мой! – выдохнула Мари, испугавшись, не сошла ли ее хозяйка с ума.

«Шарлотта, – подумала Мари, – уже вела себя очень странно. Может быть, она решила присоединиться к этим нудистам, которые уезжают в Америку?»

– Мари! – не оборачиваясь, сказала Шарлотта. – Я решила все изменить. Завтра я поеду к мадам Бриджит и закажу совершенно новый гардероб. Все новое, с головы до ног.

Мари тотчас поняла, что происходит. Наконец-то хозяйка осознала истину: женщине нужен мужчина. По крайней мере в этом убеждала Мари своего возлюбленного, младшего лакея Сесила, когда они, тесно прижавшись друг к другу, лежали в комнате Мари. Кэмпион и миссис Симпкин, конечно, о том не знали, но французское здравомыслие Мари не требовало, чтобы она придерживалась английской морали. Они с Сесилом не могли пожениться до тех пор, пока она не накопит достаточно денег на приданое, но она не видела причины отказывать себе и Сесилу в удовольствии время от времени общаться друг с другом.

Глаза Мари заблестели.

– А ваши волосы, миледи? Вызвать месье Памплемусса?

– Да, Мари, очень хорошая мысль. – Шарлотта взобралась на кровать и, не обращая внимания на то, что мнет свои изящные платья, посмотрела в зеркало над туалетным столиком. Она распустила волосы. – Думаю, мне нужно что-то совершенно другое… Может быть, остричь волосы?

– О, леди Шарлотта, я не уверена, – ответила Мари, вспоминая, как она сушила перед камином красивые шелковистые черные локоны хозяйки. – Мужчины любят длинные волосы, – произнесла она с заметным галльским акцентом.

Родители Мари эмигрировали из Франции лет десять назад, когда она была еще маленькой девочкой, но в минуты особого волнения она говорила с французским прононсом.

– Короткие волосы… Ну, это очень ново, не так ли? Леди Мэрион Лам, конечно, остригла свои волосы, и Перл Клотвинд, американская наследница, и… – Мари умолкла. Она запоем читала сплетни в иллюстрированных газетах и знала, что стриженые волосы – самая большая смелость, какую может себе позволить молодая леди.

Мари обошла кровать и подняла вверх волосы Шарлотты. Они вместе уставились в зеркало; маленькое личико Мари напряглось, губы сжались. Она закручивала волосы Шарлотты то так, то эдак.

– Может быть, – наконец сказала она.

Прелестное лицо Шарлотты открылось. В течение трех лет, с тех пор как Мари стала горничной Шарлотты, хозяйка не позволяла ей тратить на прическу более десяти минут, и в конце концов отчаявшаяся Мари перехватила волосы простой лентой, которая лишь удерживала тяжелую массу волос, не давая им закрыть лицо. Но при таком обрамлении ее глаза проигрывали. Теперь же она увидела, что они были поразительно большими, миндалевидной формы, а ресницы – такими же черными, как и волосы.

– Посмотрим, что скажет месье, – объявила Мари.

Она испытывала глубочайшее почтение к месье Памплемуссу, о котором ходили захватывающие истории: он был парикмахером Людовика XVI; он чудом выскользнул из-под мадам Гильотины; он причесывал Жозефину, возлюбленную Наполеона. Конечно, все англичане ненавидели Наполеона, но Мари придерживалась иного мнения. Жозефина была образцом женской красоты и моды, а ее муж не заслуживал большого внимания.

– А что касается мадам Бриджит, миледи, – убежденно заявила Мари, – не желаете ли посетить заведение Антоне-на Карэма? Мадам Бриджит создает прекрасные платья для молоденьких девушек, но…

– Ты, конечно, права, – холодно ответила Шарлогга.

Она уже не была и никогда больше не будет молоденькой девушкой.

Встревоженный взгляд Мари она встретила сияющей улыбкой:

– По правде говоря, Мари, в любом случае мне никогда не был свойствен образ женщины-ребенка. Пришло время попробовать другой стиль. Вчера в парке я видела женщину в одном из этих новых платьев с высокой талией и без корсета. Разумеется, – добавила она, – дама, вероятно, не самой высокой морали, но дело в том, что этот новый французский стиль весьма очарователен. Как ты думаешь?

Мари хлопнула в ладоши.

– О да, леди Шарлотта! Месье Карэм именно тот, кто вам нужен! И у вас как раз такая фигура, что можно обойтись без корсета, – практично заметила она. – Возможно… вы могли бы заказать платье золотого цвета? Я часто думала, как великолепно бы вы смотрелись в платье такого же цвета, как занавеси в комнате для завтраков.

Только через минуту после столь неожиданного сравнения Шарлотта пришла в себя и улыбнулась.

– Я больше не буду носить розовое, – сказала она. – Ничего розового, кроме густого персикового. И… – задумчиво добавила она, – никаких оборок, никаких рюшей, никаких вышитых цветов, никаких бантов!

– Непременно, да, да! – почти захлебнулась от восторга Мари.

Шарлотта с улыбкой посмотрела на нее.

– А теперь, Мари, не заберешь ли ты все эти платья?

Глаза Мари засияли. Не от того, что она когда-нибудь сама наденет вышедшую из моды одежду – платья в таком прекрасном состоянии, что она сумеет продать их за кругленькую сумму и тем намного приблизит их с Сесилом свадьбу.

– Благодарю вас, миледи. – Горничная присела перед Шарлоттой в глубоком реверансе, потом закинула кипу платьев на плечо и, пошатываясь, вышла из комнаты, не видя ничего перед собой за пышными нижними юбками, закрывшими ей лицо.

Шарлотта легла в постель, забыв о почти законченной третьей копии сэра Виджиланта Калверстилла, ждавшей ее на третьем этаже. Засыпая, она думала о себе. Во сне она вальсировала с человеком, у которого в черных волосах блестела седина, и он смотрел на нее горящими желанием глазами.

Глава 4

Никто так не радовался решению Шарлотты обновить свой гардероб, как ее мать. На следующий же день Аделаида и Шарлотта вместе поехали к Антонену Карэму. И пока Шарлотта не задумываясь заказывала дюжины платьев – воздушных, с высокой талией, таких легких, что сквозь ткань можно было видеть очертания ее тела, – Аделаида, совершенно счастливая, наблюдала за ней, сидя в удобном кресле.

Месье Карэм в свою очередь тоже был в восторге. В Шарлотте он видел молодую леди с изящной фигурой и совершенным телосложением. Его модные туалеты разлетятся из мастерской после того, как дочка герцога появится на балах, облаченная в произведения его искусства. Глаза Аделаиды загорелись, когда ей назвали цену элегантного платья, выбранного Шарлоттой. По ее оценке, платье стоило почти вполовину дешевле, чем у других, но Антонен, подумала Аделаида, рассчитал правильно, сознательно занизив цену.

Отсутствие корсета позволяло видеть естественные прекрасные округлости уже сформировавшейся Шарлотты. Мужчины с ума сойдут, глядя на ее груди в созданном месье Карэмом необычно маленьком лифе – безупречной формы и совершенно свободные, ничем не стянутые. Женщины, в надежде достигнуть такого же эффекта, тоже закажут себе эти платья.

– Не сползет ли такой лиф у нее с плеч, Антонен? – с некоторым беспокойством спросила Аделаида.

Шарлотта в потрясающем платье стояла перед трюмо. Платье было ослепительно белым, его единственное украшение состояло из шести или семи узких черных лент, спускавшихся прямыми линиями от груди до самого низа юбки и оттого казавшихся бесконечными. А ведь практически и нет никакого лифа, подумала Аделаида, пытаясь предположить, что подумает Марсель, когда увидит это платье. Это было самое удивительное модное платье: женщина в нем выглядела раздетой – такого платья Аделаида еще не видела.

– Шарлотта, – сказала она, – ты должна взять его. Ты введешь новую моду.

Шарлотта повернулась к матери.

– О да! – радостно согласилась она. – Я возьму его. Благодарю вас, месье.

Месье Карэм улыбнулся и поспешил подозвать ожидавшую в углу девушку, благоговейно державшую в руках следующий его шедевр.

В тот же день прибыл месье Памплемусс, и, прежде чем Шарлотта успела что-либо сказать, ее длинные волосы лежали на полу вокруг стула.

– Великолепно, – восхищенно произнес месье Памплемусс. – Вы несравненны! – Он поцеловал кончики своих пальцев. – Ах, у меня золотые ножницы!

Шарлотта пристально посмотрела на себя в зеркало. Волосы лежали красивыми локонами, а голове было так легко, как будто она была воздушным шариком, готовым в любую минуту взлететь вверх. Не затемненные волосами губы казались больше, а скулы – еще выше.

– Леди Шарлотта, – убежденно произнесла Мари. – Я никогда не видела вас такой красивой. Вы введете новый стиль.

Отражение Шарлотты в зеркале ответило ей улыбкой. Месье Памплемусс суетился вокруг Шарлотты, показывая Мари, как повязывать ленту на голове хозяйки, если та пожелает, хотя… – Внезапно он остановился на полуслове.

– По каждому важному случаю к леди Шарлотте лучше приглашать меня.

Весь следующий день он будет занят по случаю бала у герцога Кларенса, но может сделать исключение и приехать в Калверстилл-Хаус к четырем часам.

– Я не желаю, чтобы мою работу испортили, – сказал он, грозно взглянув на Мари.

Испуганная Мари разразилась потоком возражений на французском, но месье Памплемусс лишь отмахнулся, не обратив на них никакого внимания.

– Я должен идти, я должен идти, – заявил он с характерным акцентом.

Вот почему, когда Александр Макдоно, новый граф Шеффилд и Даунз, в первый же вечер после своего возвращения в Лондон из Италии, где он провел три года, вошел в свой клуб, казалось, абсолютно все обсуждали очаровательную Шарлотту. Два неуклюжих юноши почти готовы были вызвать друг друга на дуэль, поспорив, кто из них ей больше понравился, а его старый друг Брэддон Четвин при одном упоминании имени Шарлотты выглядел несчастным.

Они устроились в тихом уголке в библиотеке, вытянув ноги перед горящим камином. Александр вертел в пальцах бокал бренди и рассеянно слушал горестный рассказ Брэддона: он просил ее выйти за него замуж, а она ответила отказом; вчера вечером она дважды танцевала с… Господи! Алекс уже успел забыть, как все это скучно! Ему было безразлично, с кем танцевало это наглое существо. Он мрачно посмотрел на Брэддона.

– Довольно, Брэддон, – лениво протянул он. – Она, должно быть, просто глупа. Кто откажет графу? И у тебя нет семнадцати детей или чего-нибудь в этом же роде.

– Что ты в этом понимаешь, Алекс? – горячо возразил Брэддон. – Тебе всегда везло с женщинами… – Но тут же смущенно замолк. Встретив в клубе старого друга, которого не видел три года, он вдруг вспомнил нечто ужасное.

Кажется, Алекс ничего не заметил, подумал Брэддон, украдкой взглянув на него поверх бокала. И успокоился. В Алексе ничего не изменилось: он выглядел таким же, как и раньше. Брэддон вздрогнул и сделал большой глоток бренди. Чем теперь будет заниматься Алекс? Времяпрепровождение джентльмена ограничивалось боксом, заключением пари и распутством. Алекс никогда не любил азартных игр, а распутничать, по-видимому, не сможет.

Брэддон прокашлялся.

– А… так ты вернулся насовсем? – спросил он.

– Да, – рассеянно ответил Алекс, не поднимая глаз от бокала. – Ты знаешь, мой отец умер восемь месяцев назад, но в то время я не мог вернуться, а сейчас я… Ну, имением нужно управлять, и…

Он поднял голову, пристальный взгляд его черных глаз смутил Брэддона.

–…Я уже начал скучать по Англии. Италия прекрасна, но Мария, моя жена, умерла, и поэтому я решил вернуться.

– Но… – Брэддон был в замешательстве. – Я думал… все думают, что ты не женат, что эта Мария, э… расторгла ваш брак.

Алекс взглянул на него потемневшими глазами.

– Да, – коротко произнес он, – она снова вышла замуж, а потом умерла. От скарлатины, месяц назад.

– Так вы поддерживали отношения? – отважился спросить Брэддон.

– Нет. Но она позвала меня перед смертью.

Алекс снова посмотрел на Брэддона и заметил его изумление. Бедный старина Брэддон! Он всегда так медленно соображал.

– Довольно об этом! – сказал Алекс, одним глотком допивая свое бренди. – Ты говорил, что сегодня какой-то бал?

– Да, – подтвердил Брэддон, – но ты не можешь пойти в таком виде! Ты даже не одет. – Он бросил осуждающий взгляд на панталоны своего друга, сшитые из оленьей кожи. – Кроме того, – сорвалось у него с языка, – почему, черт побери, тебе надо идти туда? Ты и раньше ненавидел все эти вещи… – И снова прикусил язык, – Я собираюсь посетить этот бал по той же причине, что и ты, Брэддон, – спокойно произнес Алекс. – Мне нужна жена.

Они молча поднялись и стояли в пустой библиотеке, глядя друг другу в глаза.

– Зачем? – спросил Брэддон.

Александр повернулся и направился к двери.

– У меня есть дочь, – обернувшись, бросил он. – Ей нужна мать. Пойдем, Брэддон, меня ждет карета. Мы заедем ко мне и сможем пообедать. А затем отправимся искать себе жен.

Брэддон молча последовал за ним. У него есть дочь? Весь Лондон знал, что его жена аннулировала их брак на том основании, что он – импотент, и что Алекс не отрицал этого. Он никогда не найдет жену… Да нет, конечно, найдет, думал Брэддон, множество женщин жаждут выйти за графов; он сам мог это подтвердить. Но Брэддон не понимал, просто не мог понять: если Алекс – импотент, то откуда у него дочь? А если у него есть дочь, тогда почему брак был аннулирован? А если… У Брэддона голова пошла кругом.

Карета подъехала к Шеффилд-Хаусу. На всех окнах еще висели черные гирлянды, хотя теперь, через восемь месяцев после смерти отца Алекса, они несколько выцвели. Брэддон семенил за Алексом, напряженно соображая. Он не мог понять, не мог разобраться, не задав вопроса об этом деле с импотенцией. А спросить он не мог, по крайней мере в данных обстоятельствах.

Ему пришло в голову, что, может быть, опасно привозить Алекса на бал леди Престлфилд. Она была ярой защитницей морали и тому подобного. Почему она однажды запретила леди Гвент Манисс переступать порог ее дома? Да только потому, что бедная леди Гвент была так безрассудно и открыто влюблена в женатого архиепископа! Но Алекс все же имел титул графа, а их в стране насчитывался лишь десяток или около того. К тому же он не был разведен в буквальном смысле слова. И как можно прогнать кого-то с бала лишь по той причине, что он, так сказать, оказался инвалидом? Это снова вернуло мысли Брэддона к проблеме дочери Алекса. Откуда взялась эта дочь?

Ему лучше забыть об этом, наконец решил Брэддон, и притвориться, что он ничего не слышал об этой истории с анйулированием брака. Позднее он обратится к одному из своих умных друзей вроде Дэвида, чтобы тот ему все объяснил. Брэддон повеселел: выход из положения, безусловно, есть – лошади! Разговор о лошадях не таит в себе никаких опасностей.

Брэддон всегда обладал удивительной способностью выкидывать из головы все лишнее – к великому неудовольствию его матушки, учителей, каждого встречавшегося с ним мыслящего человека, и прежде всего его личного секретаря, управляющего имением и дворецкого. Поэтому он получил от обеда истинное удовольствие, не имея представления, насколько раздражал Алекса, перечисляя достоинства каждой лошади в своей конюшне.

После обеда Алекс извинился и поспешно поднялся наверх переодеться. Но прежде он тихо вошел в комнату рядом со своей спальней и на цыпочках приблизился к колыбели. В ней, как в гнездышке, подложив ладошку под щеку и закинув другую руку за голову, спала его дочь. Во сне она была похожа на ангелочка и совсем не напоминала демона, перевернувшего в прошлом месяце всю его жизнь.

Он провел рукой по ее изогнутым бровям – его бровям. Его сердце охватил гнев. Как могла Мария скрывать от него дочь! Он потерял целый год жизни Пиппы… Алекс глубоко вздохнул и подоткнул одеяло вокруг пухленькой малышки.

Во сне Пиппа не была печальной, она чуть-чуть улыбалась. Ей никогда не снились кошмарные сны, хотя их и предсказывал доктор. Потеря матери сказывалась, лишь когда она бодрствовала. «Будь ты проклята, Мария, – подумал он с ненавистью. Если бы он знал…» Но Мария все равно умерла бы, разве не так? Когда-нибудь Пиппа перестанет скучать по матери. Хорошо хоть Мария позвала его, когда поняла, что умрет. И теперь Пиппа здесь и в безопасности. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Не бойся, цыпленок, – с нежностью сказал он. – Когда ты проснешься, я уже вернусь.

Они прибыли в Престлфилд-Хаус чуть позже одиннадцати, когда бал был в полном разгаре. Опасения Брэддона относительно появления там Алекса не оправдались: когда они вошли в дом, леди Престлфилд уже закончила встречать гостей, а к тому времени, когда они добрались до бального зала, она со свойственной ей энергией отплясывала контрданс.

Грудь дворецкого Престлфилдов прямо-таки раздувалась от гордости, когда он объявлял не одного, а сразу двух графов. Его голос загремел в заполненном зале:

– Граф Шеффилд и Даунз и граф Слэслоу!

Шарлотта, которая не слышала дворецкого, прислонясь к балюстраде, улыбалась барону Холланду. Тот смотрел на нее горящими глазами. Он стоял очень близко – всего лишь в доле дюйма, и она знала, что это неспроста. Он оперся на перила так, что она очутилась между его руками. Шарлотта хлопнула веером по груди барона:

– Уилл, – сказала она, – не так близко.

– А что я делаю? – пожаловался Уилл. – Я даже до вашего рукава не дотрагиваюсь. – И наклонился еще ближе. – Кажется, у вас на лице насекомое, – серьезно, но с чуть заметной усмешкой, произнес он.

– О! – удивилась Шарлотта. – Какое насекомое?

– Пчела, – выдохнул он совсем близко от ее губ. – Хотите, я убью ее?

– Не уверена, – улыбнулась она.

– Представьте себе, – продолжал он, – ваши губы – мед, а мои – пчела…

Но как бы далеко ни вела эта довольно слабая метафора, ее грубо оборвала леди Софи Йорк, дочь маркиза Бранденбурга.

– Шарлотта, – выпалила она, отталкивая барона Хол-ланда в сторону, – твоя матушка идет через зал, раздвигая публику, как Моисей – Красное море! Тебе лучше вернуться и успокоить ее. Я на минуту останусь с Уиллом, а ты подойдешь к ней.

Шарлотта поморщилась:

– Спасибо, Софи.

И она проскользнула мимо Уилла, даже не удостоив его взглядом на прощание.

Софи издали наблюдала за Шарлоттой. Та разговаривала с матерью и несколькими почтенными дамами. Софи улыбнулась: Шарлотту надо выручать. Она грациозно приблизилась к группе.

– Шарлотта, – сладким голоском позвала она.

– Извини, мама, – ответила подруга, с благодарностью поворачиваясь к Софи.

– Я чувствую себя немного дезабилье, – пожаловалась Софи, обмахивая веером свои идеально причесанные волосы. – Здесь так жарко, не правда ли, ваша милость? – улыбнулась она матери Шарлотты.

Аделаида невольно ответила улыбкой. Улыбалась Софи очаровательно, несмотря на то что Аделаида не совсем была довольна новой подругой Шарлотты. Она не могла с уверенностью сказать почему. Возможно, Софи чуточку вольно себя ведет, но всем известно, что она не переступит границ дозволенного. Просто она казалась непохожей на ее серьезную дочь.

Но какова дочь! За последние несколько недель Шарлотта сделалась самой популярной девицей в Лондоне. Из барышни, получившей всего восемь предложений за три года, она превратилась в особу, получившую их больше десятка только за одну прошлую неделю!

Неожиданно Аделаида вздрогнула. «О нет!» – чуть не закричала она, догадавшись: воск! Стайка женщин отскочила, глядя вверх. Конечно же, они стояли под канделябром, и горячий воск капал со свечей вниз.

– Шарлотта, – распорядилась Аделаида. – И Софи, конечно, – добавила она. – Мы на минуту удалимся. Пойдемте, девочки. – И она, властно раздвигая толпу, направилась в дамскую гостиную.

Софи и Шарлотта последовали за ней, но не очень поспешно. На спине платья Аделаиды виднелся потек белого воска. Вероятно, ей придется снять платье и отдать горничным, чтобы те удалили воск горячим утюгом.

Глаза Шарлотты сияли. На ней было одно из новых платьев, сшитое из темно-зеленого шелка. Ей нравилось, как шелк мягко касался ее ног, когда она шла или танцевала.

Следуя за Аделаидой, девушки добрались до дамской гостиной на верхнем этаже. Как и ожидалось, Аделаида уже стояла, повернувшись спиной к горничной, которая лихорадочно спешила расстегнуть более сотни пуговиц ее платья. Шарлотта внутренне застонала. Они проторчат здесь не один час!

Как раз в эту минуту Аделаида подняла глаза и встретилась взглядом с Шарлоттой.

– Девочки, не поможете ли мне, будьте добры. Софи, не могли бы вы сесть здесь и подержать мою сумочку, буду вам очень благодарна.

Софи села, держа на коленях маленький изящный французский ридикюль. Недавно на светских вечерах прокатилась волна краж, и Аделаида не хотела рисковать своим любимым ридикюлем.

– Шарлотта, дорогая моя, не спустишься ли ты вниз сказать Сисси, где я? Я обещала ее матери не спускать с нее глаз, и не хочу, чтобы ее сопровождал на ужин случайный кавалер. Пруденс страшно рассердится, если этот Джон Мей-сон опять поведет Сисси к ужину.

– Да, мама, – послушно сбгласилась Шарлотта без всякого энтузиазма.

Сисси, или мисс Сесилия Коммонвилл, представляла собой трудный случай: она никому особо не нравилась, а ее собственный вкус в отношении мужчин был ужасен. Оказавшись в комнате, полной подходящих женихов, она безошибочно выбирала единственного в компании обнищавшего младшего сына. И поскольку мать Сисси, школьная подруга Аделаиды, имела больное сердце и не посещала многие из балов, Шарлотте приходилось присутствовать на многочисленных обедах вместе с угрюмой Сисси, которую недавно спасли еще от одного «неподходящего человека».

Шарлотта спускалась по лестнице, пытаясь поверх голов разглядеть, где находится Сисси. Видимо, в зале ее не было. Вероятно, целуется с кем-нибудь на галерее, презрительно предположила Шарлотта, забыв, что всего десятью минутами раньше сама занималась тем же. Когда она спустилась почти до конца лестницы, ей показалось, что она видит перья Сисси. Сисси любила носить на голове три-четыре роскошных крашеных страусовых пера, что помогало быстрее найти ее в толпе. В душе Шарлотта считала такой убор ужасным – совсем как колышущийся плюмаж на лошади королевской гвардии.

Она поднялась на цыпочки, стоя внизу на третьей ступеньке, и старалась разглядеть, куда же делись эти пышные перья, как вдруг ее правая нога соскользнула и Шарлотта ударила стоявшего внизу человека прямо пониже спины.

– О-ох! – произнес он, и – бах! Шарлотта села на мраморную ступеньку. Она больно ушиблась, и слезы выступили у нее на глазах, Человек, которого она толкнула, повернулся и присел с ней рядом. Шарлотта подняла глаза. Она хотела сказать «извините», но слово застряло у нее в горле.

Он был крупнее, чем она помнила, и более красив; она забыла, какие у него широкие плечи. Но глаза, бархатно-темные, были точно такими же, как в ее памяти, и волосы – те же, самые серебристо-черные локоны – опускались ему на лоб по французской моде. Месье Пампле-мусс одобрил бы их, пришла ей в голову идиотская мысль.

Вдруг Шарлотта осознала, что разглядывает его. Она посмотрела ему в глаза и чуть заметно покраснела. Мужчина тоже пристально смотрел на нее, слегка нахмурив брови. Шарлотта пыталась придумать, что ему сказать. Наконец у нее вырвалось:

– Что вы здесь делаете? – И тотчас же она поняла, что сказала явную глупость.

Конечно же, он не был лакеем. Он был в вечернем костюме, и, кроме того, как подобное могло прийти ей в голову? У него несомненно властные манеры и благородное воспитание.

Александр вопросительно поднял свои изогнутые брови.

– То же, что и вы, – ответил он, все еще сидя перед ней на корточках.

Шарлотта снова покраснела.

– На этот раз я вас толкнула… – растерянно протянула она.

Алекс снова нахмурился. Черт побери, о чем говорит эта красотка? Вот уж везет ему: впервые за весь вечер встретил интересную женщину, а у нее – не все дома! Взгляд его скользнул вниз. В такой позе он легко мог заглянуть за вырез ее платья. Никогда он еще не видел такую прекрасную молочно-белую грудь. У нее были полные, округлые, нежные и идеальной формы груди. Его рука непроизвольно дернулась. Боже! Он бы дотронулся до них прямо сейчас. Внезапно он осознал, что вокруг собрались люди, интересующиеся происходящим и визгливыми голосами зовущие на помощь.

Он протянул руку и поставил Шарлотту на ноги.

– У вас все в порядке со спиной? – спросил Алекс.

Сейчас она нравилась ему еще больше. Как раз подходящего роста, высокая, а когда она подняла голову, ее губы оказались на расстоянии поцелуя. Алекс увлек ее в сторону и не раздумывая протянул руку, чтобы потереть ей поясницу, которую она, должно быть, ушибла о лестницу.

И тут же его рука замерла. Ее платье было настолько тонким, что он почувствовал округлость ниже ее спины, и его сотрясла волна острого желания, какого он еще никогда не испытывал. «Наверное, – подумал он, – я схожу с ума».

– Вы… вы помните меня? – спросила наконец Шарлотта, глядя ему в глаза.

Алекс снова свел брови. Он никогда прежде ее не встречал, в этом он был уверен. Он внимательно посмотрел на нее: у нее были восхитительное треугольной формы лицо, обрамленное мягкими локонами, безукоризненный прямой нос и высокие скулы. Губы имели естественный ярко-красный цвет. Брови – необыкновенной формы: высокие и изогнутые, почти такие же, как у него, только удивительно женственные. На мгновение что-то шевельнулось в его памяти, но…

– Я никогда не встречал вас, – улыбаясь ей, сказал Алекс: он бы не забыл столь красивую женщину.

У Шарлотты приоткрылся рот. Он лишил девицу невинности и даже об этом не помнит? Каковы же в таком случае мужчины? Он что, делал это каждую неделю?

Алекс взял ее под руку и повел направо, в гостиную.

– Вы, должно быть, встречали моего брата, – сказал он светским тоном. – Мы с ним близнецы. – Он посмотрел на нее с насмешливой улыбкой. – Вы не первая, кто путает нас.

Шарлотта ответила улыбкой, а ее сердце чуть не выскочило из груди.

– Вы – близнец? – повторила она, пораженная его словами.

– Да, – подтвердил Алекс, радуясь тому, что наконец разобрался в ситуации: девушка не была помешанной; просто она имела в виду Патрика. – Даже наша матушка не всегда могла различить нас.

Шарлотта смотрела на него. Она точно знала, кто он – то есть она не знала, кто он такой, но знала, что он – тот самый. Она узнала ямочку на правой щеке и форму губ. Но казалось, он не притворялся: он в самом деле не помнил о той встрече. Слишком мало значила для него чья-то там невинность.

Она замедлила шаги. Куда они идут? Ей надо вернуться наверх к матери. Она спокойно высвободила свою руку, и они остановились.

– Очень благодарна вам, что помогли мне подняться, сэр, – тихо произнесла она. – Приношу свои извинения за то, что сбила вас с ног. – Не ожидая ответа, она повернулась и опрометью бросилась вверх по лестнице.

Алекс потерял дар речи. Только что она стояла здесь, и вот ее уже нет. Он посмотрел ей вслед. Кто она?

Вдруг у него над ухом прозвучал обеспокоенный голос; обернувшись, Алекс увидел Брэддона.

– Что скажешь? – спросил Брэддон. – Разве она не великолепна?

– О да, – согласился Алекс, за долю секунды оценив ситуацию. – Я собираюсь жениться на ней. Как, говоришь, ее зовут?

Глава 5

Алекс крепко спал; сбившиеся полотняные простыни обнажали его мускулистую грудь, покрытую темным загаром. Он лежал совершенно неподвижно, заложив руки за голову, – одна из немногих привычек, отличавших его от брата-близнеца Патрика. Патрик спал, раскинув руки по простыне, всю ночь напролет беспокойно ворочался. Из-за такого беспокойного сна Патрик, когда был маленьким, часто оказывался на полу, где и продолжал спать дальше. А Алекс, когда был ребенком, спал так крепко, что его матери приходилось на цыпочках подходить и дотрагиваться до него, чтобы убедиться в том, что он еще дышит.

Когда Алекс проснулся, было уже около восьми часов. Из-за занавесей косо падали яркие лучи солнца. Он снова лег и, закрыв глаза, вспоминал предыдущую ночь.

Вскоре после его встречи с дочерью герцога Калверстилла они с Брэддоном отправились в игорное заведение. Когда Шарлотта возвратилась из дамской гостиной, ее окружила толпа смеющихся и негодующих кавалеров, которым она обещала танец. Минуту-другую Алекс наблюдал, как она отмахивается от их умоляющих жестов. «Мой Бог, – подумал он, – она по-настоящему красива».

Шарлотта раскраснелась. Она сразу же почувствовала его присутствие. Она знала: он наблюдает, и ей становилось жарко, и она дрожала от возбуждения. Даже сейчас она чувствовала прикосновение его руки, когда он растирал ей ушибленную поясницу. В тот момент, может, и не обратила внимания на это, но сейчас чувствовала, как горит ее кожа. Мысли о его прикосновении вызвали целый поток воспоминаний. Ее переполняло желание снова почувствовать его руки – так, как это было три года назад. Но какое унижение! Он просто забыл эту встречу, даже не заметил, кто в ту ночь был в его объятиях! Разрываемая гневом и желанием, она едва могла думать о чем-либо, хотя ни один из окружавших ее мужчин не заподозрил ее в отсутствии к нему внимания.

Неожиданно Алекс показался себе неуклюжим юнцом, стоящим у стены и с вожделением следящим за первой красавицей лондонского общества. Он с отвращением выпрямился и повернулся. Он знал, где живет герцог Калверстилл; незачем утруждать себя состязанием с роем мошек, вьющихся вокруг его дочери. Алекс вытащил из-за карточного стола Брэддона и вызвал свою карету.

К концу вечера, проведенного у Брукса, Алекс оказался на целых семьсот фунтов богаче.

В три часа ночи в комнате, которую Брукс именовал бархатной, догорали свечи. Темно-зеленые бархатные драпировки, закрывавшие стены, предназначались для того, чтобы день здесь не отличался от ночи и игроки чувствовали себя в некоем вневременном пространстве. Алексу игра скоро наскучила.

Он оглядел комнату. Ее заполняли аристократы, удобно расположившиеся в креслах, расставленных вокруг игорных столов. Из всех присутствующих лишь один только слуга, менявший свечи в настенных подсвечниках, выглядел таким же свежим, как и в пять вечера, когда открылись двери заведения. Игроки ослабили сложные узлы своих галстуков или совсем сорвали их в порыве отчаяния. Растрепанные, измученные, они лихорадочно бросали кости или сжимали в руках карты.

– Ну что же, милорд, – раздался с другого конца стола голос с ярко выраженным акцентом, – сегодня вы играли великолепно.

Алекс повернул голову и спокойно встретил взгляд Люсьена Боша, французского маркиза, живущего в Англии. Бош играл с безрассудным азартом и проигрался.

Бош наклонился вперед, опершись ладонями о зеленое сукно ломберного стола.

– Вам очень… везет, – с сарказмом произнес он.

Алекс пристально посмотрел на него: ломбер – игра, основанная на умении, а не на удаче.

– Я верю, месье, – ровным голосом ответил Алекс, – что вы ничего не подразумеваете под своим замечанием. Я мог бы охотно допустить, что мой выигрыш – результат… везения.

Последовала короткая пауза. Глаза Боша вспыхнули гневом; он был так рассержен, что едва мог дышать. Он скривил губы.

– Милорд, – наконец смог ответить он, – я готов в любое время поставить свое везение в картах против вашего… в любви.

В комнате повисла тишина. Игроки за тремя из четырех столов замолчали, напряженно прислушиваясь. Все знали, что сыновей покойного графа Шеффилда и Даунза выслали из Англии из-за пристрастия разрешать все споры кулаками. Александр, кажется, повзрослел, но какой мужчина оставит без ответа подобное оскорбление?

Сердце Алекса билось спокойно. Он наклонился вперед – оба мужчины оказались стоящими лицом к лицу, разделенные лишь небольшим пространством. Алекс улыбнулся.

– Может быть, месье, – тихо произнес он, – вы завидуете моему успеху у женщин и потому рискуете своей жизнью?

Люсьен ответил ему только взглядом. Он чувствовал себя ужасно: он уже совершил непоправимую ошибку. Охваченный азартом, в пылу игры он поставил на кон драгоценность, которую всегда хранил у своего сердца, – кольцо, подаренное ему женой в день их свадьбы.

– Милорд, – хрипло произнес он, не обратив внимания на угрозу Александра, которую слышали все. – Я глупец, потому что проиграл кольцо моей жены. А она… ее больше нет, и я должен вернуть его. Не сыграете ли вы со мной еще раз?

Алекс отпрянул. В потемневших глазах Боша он увидел отчаяние. Алекс опустил руку в карман и достал кольцо тонкой работы, украшенное сапфиром.

– Что на нем написано? – спросил он, поворачивая кольцо к канделябру.

Сапфир засверкал, отражая упавший на него свет. «Ом должен стоить тысячу фунтов», – подумал Алекс.

– «Toujours a moi», – тихо ответил Бош.

– «Навсегда мой», – перевел Алекс.

Он бросил острый взгляд на Боша: он видит его сегодня впервые.

– Давно вы живете в этой стране? – вдруг спросил он.

– Восемь лет, милорд.

Должно быть, маркиза погибла под ножом гильотины, подумал Алекс. Он подбросил кольцо и, поймав его, бережно положил перед Бошем.

– Вот оно, старина, возьмите. – Под возобновившийся гул мужских голосов он сгреб со стола остальной выигрыш и направился к выходу.

Чья-то рука остановила его. Это был Бош: он обошел вокруг стола и теперь стоял перед Алексом – худой, высокий, одетый в черное.

– Милорд, – медленно произнес он, – я глупец, оказавшийся у вас в долгу на всю жизнь. Я глуп, но не беден. Пожалуйста, позвольте мне выкупить кольцо.

Алекс заметил, что Бош не так молод, как казалось, – вероятно, ровесник ему.

– Нет, – коротко ответил он.

Бош, выпрямившись, застыл перед ним. «Боже, – подумал Алекс, – французская гордость!» К тому же этот человек ему очень нравился.

– Не желаете ли выпить со мной бренди? – предложил он.

Губы Боша сжались, но затем он взял себя в руки.

– Хорошо, милорд, – сказал он со вздохом. – Как я понимаю, дурак не может выкупить себя из собственной глупости.

Устроившись в библиотеке с чашками кофе, щедро разбавленного бренди, они не упоминали любовь, кольца и жен, а дружески обсуждали последние дебаты в палате лордов. Будучи французским изгнанником, Бош, разумеется, не принимал участия в политической жизни Англии, но проявлял к ней живой интерес, особенно к угрозе голодных бунтов.

– Хотелось бы знать, – говорил он, – могли бы мы предотвратить недавние события во Франции, если бы имели молотилки – такие, как вы начинаете применять здесь? Могло бы это предотвратить гнев крестьян?

– Видите ли, – осторожно заметил Алекс, – зерна было достаточно, но его не давали крестьянам. Другими словами, продовольствие припрятывали богатей.

– Да, это правда, – задумчиво согласился Люсьен. – Я говорил отцу… – Он на секунду умолк. – Мы стали самодовольны, а это большой грех. Мой брат, в частности, понимал опасность. Он купил землю в Англии. – Люсьен поднял глаза на Алекса. – Вот почему я не нищий в отличие от большинства моих соотечественников, живущих здесь. Он был очень умен, мой брат. В течение нескольких лет он дважды в год приезжал в Англию и постепенно переправил большую часть имущества сюда, в наш дом, Алекс молча отметил, что брат Люсьена тоже умер.

– Вы любите фехтование? – спросил он, меняя тему разговора.

– Очень люблю, – ответил Люсьен повеселевшим голосом.

– Не желаете ли завтра пофехтовать? – спросил Алекс. – Как раз перед отъездом из Италии я начал обучаться французской системе фехтования и был бы рад случаю попрактиковаться в этом искусстве.

– Почту за честь, – церемонно ответил Люсьен. – Завтра у Бридхейвена?

Алекс вдруг вспомнил о Пиппе Он не мог встретиться с Люсьеном, пока она бодрствует, потому что ей нельзя войти в фехтовальный зал Бридхейвена, где бывают только мужчины.

– Я бы предпочел встретиться в Шеффилд-Хаусе, если вы не против, – без объяснений предложил он.

В глазах Люсьена мелькнуло удивление.

– Конечно, милорд, – сказал он:

С чего бы человеку вздумалось фехтовать в собственном доме, а не на фехтовальном корте? Он поднялся. Он был необычно высок для француза, одного роста с Алексом. Они будут превосходными партнерами, с удовлетворением подумал Люсьен.

Он протянул руку, и Алекс без колебаний пожал ее.

– Увидимся утром, милорд, – сказал Люсьен. Он смущенно улыбнулся: – Я больше не буду брать с собой в игорное заведение мое кольцо: мало кто проявит такую же доброту, как вы. – Он низко поклонился. – Я искренне вас благодарю.

– Зовите меня Алекс. – Поглощенный беседой с образованным человеком, он совсем забыл об инциденте с кольцом.

Бедный Брэддон, за последние годы он стал таким скучным. Алекс снова подумал об этом, когда вытаскивал Брэд-дона из-за ломберного стола: Брэддон выиграл пятнадцать фунтов и проиграл целых две сотни, к тому же он был пьян и нетвердо стоял на ногах.

– Осторожно, – с раздражением сказал Алекс, когда Брэддон пошатываясь направился к двери. Боже, ему должно быть, по меньшей мере тридцать, почему же он до сих пор не научился пить? Александр с грустью наблюдал, как Брэддон забирается в карету. Была ли светская жизнь три года назад так же скучна? Конечно, тогда с ним был Патрик. Но что они с братом делали по ночам? Играли, пили и ввязывались в драки.

Шлепанье босых ножек в спальне прервало воспоминания Алекса.

– Папа! – радостно воскликнул тоненький голосок.

Алекс открыл глаза: Пиппа со счастливой улыбкой ухватилась за тяжелую золотую парчу полога его кровати.

Он наклонился и привлек маленькую дочь к себе. Она засмеялась и вцепилась ручками в черные волосы на его груди. О Господи! Он старался не забывать о своей пижаме, зная о привычке дочурки пробираться по утрам в его спальню. Она казалась крохотной, но хватка у нее была крепкая, и она любила дергать его за волосы.

– Эй! – сказал он с притворной строгостью.

Пиппа устроилась у него под мышкой и смотрела на него выжидательно.

– Кокка, – произнесла она нетерпеливо. – Мне, мне!

Алекс перегнулся через нее и дернул сонетку, висевшую у кровати. Он издавна ненавидел эту привычку пить в постели горячий шоколад. Но разве мог он представить, что когда-нибудь у него в постели окажется годовалый ребенок.

В дверях появился Китинг с серебряным подносом в руках. На подносе стояли две широкие кружки, наполненные горячим шоколадом лишь наполовину. Когда Алекс с Пиппой только вернулись из Италии и он расшифровал слово «кокка», на поднос ставились две чашки тонкого веджвудского фарфора, до краев наполненные горячим шоколадом. Теперь же, после ряда неприятных случайностей, Алекс со стойкостью философа пил чуть теплый шоколад из кружек прислуги.

Пиппа пила шоколад, одновременно напевая свою утреннюю песню, которой ее научила, должно быть, Мария. Алеке полагал, что это детская итальянская песенка (или была ею когда-то), но бог знает, что эти звуки должны были выражать. Пиппа еще плохо говорила, хотя «папа» произносила очень ясно.

Вдруг, проливая шоколад, на простыни, она схватила его за руку.

– Нет! Нет, папа, нет! – запротестовала она.

Алекс выхватил у нее кружку, поставил на столик у кровати и, прижав ее к груди, зашептал на ухо:

– Пиппа, все хорошо, помнишь? Все хорошо. – Он гладил ее по спине. – Успокойся, Пиппа. Ты знаешь, Пиппа, папа тебя не оставит. Я обещал, помнишь?

Наконец он поднял глаза. В дверях с выражением ужаса на лице стояла новая гувернантка Пиппы, которую наняли накануне.

– Милорд, – сказала мисс Вирджиния Лайонз и замолкла.

Изогнутые брови Алекса поднялись еще выше.

– Да?

– Милорд, что здесь делает леди Филиппа?

Алекс удивленно посмотрел на нее.

– А почему она не должна быть здесь? – спросил он. – Я ничего не имею против. И здесь она не плачет.

Мисс Вирджиния открыла рот, но снова ничего не сказала. Она не представляла себе, как должно отвечать на такой простой вопрос.

– Детей, – наконец изрекла она, – никогда не должно быть слышно, а видеть их следует лишь в определенное время и в определенном месте. Почти всегда они должны находиться в детской.

– Она в детской кричит, – сказал Алекс. – Я вам объяснил это вчера. Она так громко кричит, что ее слышно в подвале, а детская – на третьем этаже. И она топает ногами. Я не могу этого терпеть, – невозмутимо добавил он и, слегка сдвинув брови, взглянул на покрасневшую мисс Вирджинию. Затем махнул рукой, отпуская гувернантку.

Но та не собиралась сдаваться:

– Леди Филиппа сейчас же должна пойти со мной. Ей не место в комнате мужчины…

Алекс оборвал ее:

– Мисс Вирджиния, если я и мирюсь – с некоторыми оговорками – с присутствием моего ребенка в этой комнате, то я не собираюсь распространять данную привилегию на остальных. Мы присоединимся к вам в детской после завтрака. – И он дружелюбно улыбнулся мисс Вирджинии, чье лицо стало огненно-красным. Она попятилась к двери и вышла.

— Нехорошо с нашей стороны, – прошептал он в волосы Пиппе.

Сейчас, когда опасность (так Пиппа воспринимала всех нянек) миновала, девочка весело напевала и пыталась снова завладеть своей кружкой. Алекс решительно усадил ее рядом с собой и отдал ей кружку с остатками шоколада. Его собственный шоколад остыл безнадежно. Содрогнувшись, Алекс выпил его залпом.

Он еще раз убедился: ему нужна жена. Мужчинам не положено купать младенцев и нанимать гувернанток – он явно подбирал их не очень-то удачно: мисс Вирджиния была уже пятой за две недели. Он подхватил Пиппу на руки и направился в детскую.

В этот день часа в два пополудни притихшим Калверстилл-Хаусом правил Кэмпион. Герцог с герцогиней уехали на открывшуюся выставку итальянской мраморной скульптуры. Шарлотта, занимавшаяся все утро живописью, теперь принимала ванну и одевалась. Через полчаса ожидался приезд барона Холланда, который должен был сопровождать ее на пикник. В доме с тайным интересом следили, насколько часто барон Холланд сопровождает Шарлотту. Нельзя сказать, что все придерживались в его отношении единого мнения.

Миссис Симпкин, экономка, была ярой сторонницей барона Холланда.

– Он… он такой романтичный, – говорила она, прижимая руку к пышной груди. – Он настоящий джентльмен, мистер Кэмпион, он всегда так прекрасно одет…

– Это не доказательство, миссис Симпкин, – сурово возражал Кэмпион. – Вопрос в том, джентльмен ли он по духу! Подумайте, почему у него нет денег? Потому, что, вполне вероятно, он играет. А перестанет ли он играть, получив деньги от Шарлотты? Я вас спрашиваю!

– Нам не известно, что он играет, – стояла на своем миссис Симпкин. – Может, он потерял наследство при пожаре?

– Не похоже, – сказал Кэмпион. – Весьма не похоже, миссис Симпкин. Потому что, случись такой пожар, мы прочли бы о нем, не так ли? А мы не читали. Значит, он играет.

– Он ее любит, – без всякой логики заявила миссис Симпкин. – Он ее любит; я это вижу по его глазам!

– Его глаза, – с отвращением заметил Кэмпион, – это тоже вопрос. Слишком уж голубые. Ни у одного мужчины нет таких голубых глаз.

Их препирательства прервал стук тяжелого медного молотка в дверь. Кэмпион величественно распахнул ее, готовый напустить страху на камердинера барона Холланда, который одновременно выполнял и обязанности лакея.

Но на пороге стоял лакей с крепким подбородком, облаченный, в богато расшитую ливрею. Кэмпион с первого взгляда определял положение человека в обществе: перед ним стоял слуга знатных господ.

– Чем могу быть полезен? – спросил Кэмпион низким голосом (он сам тоже являлся слугой человека с высоким титулом).

– Граф Шеффилд и Даунз просит леди Шарлотту Дэйчестон оказать ему честь своим присутствием на пикнике сегодня после полудня, – сказал лакей с крепким подбородком.

К этому времени Кэмпион уже успел заметить элегантную позолоченную карету, ожидавшую возле дома. Конечно, ему следовало бы объяснить, что леди Шарлотта уже приглашена и пусть этот лакей идет своей дорогой. Но может быть, стоит сначала доложить наверх. Граф все-таки. Не так уж их много.

Ни один мускул не дрогнул на лице Кэмпиона, пока он принимал решение.

– Я узнаю, дома ли леди Шарлотта, – сказал он, закрывая массивные двери Калверстилл-Хауса.

Лакей вернулся на свое место на запятках кареты Алекса. Целых пять минут на Албемарл-сквер стояла тишина. Неожиданно дверца кареты распахнулась, и из нее вышел Алекс с Пиппой, довольно ненадежно устроившейся на его плече. Он решительно поднялся по ступеням и коротко постучал дверным молотком.

Кэмпион покинул свой пост, и поэтому вместо него дверь открыла горничная – робкая девушка, лишь недавно получившая повышение до прислуги верхних этажей дома. Она не могла противостоять настоящему графу, желавшему видеть леди Шарлотту. Она присела перед ним так низко, что ее колени стукнулись друг о друга, и побежала наверх.

– Леди Шарлотта, – заикаясь доложила она. – Он… здесь… сейчас… внизу… в зеленой комнате… здесь…

Шарлотта изумленно смотрела на горничную. Она сидела перед туалетным столиком, в то время как ловкие руки Мари заканчивали ее прическу. На Шарлотте было розовое шелковое платье для прогулок, оставлявшее открытыми ее тонкие руки; Мари пропускала через ее локоны ленту в тон этому платью.

Шарлотта прекрасно поняла, кто такой граф Шеффилд и Даунз. Ее сердце забилось. Ей очень хотелось броситься к его карете, но она обещала Уиллу Холланду, а леди не нарушают своих обещаний по первому капризу. Руки Мари дрожали от волнения: газеты, в которых печатались сплетни, были полны историй о красивом графе и его недавнем возвращении из Италии.

Тем временем Кэмпион твердо положил руку на плечо растерянной горничной, что предвещало наказание за бестолковый доклад хозяйке. Он сам поучал всего неделю назад прислугу нижнего этажа: «Слуг никогда не должно беспокоить то, что происходит в доме».

Безусловно, в Калверстилл-Хаусе не происходило ничего, что могло бы встревожить слуг, но Кэмпион сурово воспитывал своих подчиненных. Никогда не знаешь, чего ждать от этих младших слуг: они в любой момент могут уйти и поступить в дом, где полным-полно подозрительных личностей или просто пьяниц. Своими наставлениями он намеревался подготовить их так, чтобы они вели себя безупречно, в каких бы обстоятельствах ни оказались.

Под успокаивающей рукой Кэмпиона, которую она чувствовала на своем плече, горничная (ее звали Лили) взяла себя в руки и присела перед Шарлоттой.

– Граф – внизу, и я проводила его в зеленую комнату, – довольно толково сообщила она. – И он не один: с ним маленький ребенок.

Шарлотта встала. Ее сердце стучало словно тяжелый молот.

– Спасибо, Лили, – сказала она. – Я сама приму его.

Она спустилась по лестнице, голова кружилась. Он не может быть женат или может? Ее сердце готово было вырваться из груди.

Шарлотта остановилась на пороге зеленой комнаты. Это был он. Он стоял к ней спиной, но она сразу узнала его широкие плечи. Она окинула его взглядом: элегантный серый сюртук, хорошо сидевший на его крупном теле; обтягивающие панталоны сизо-серого цвета; высокие сапоги. Она задержала взгляд на его ногах. На полу возле него сидело одно из самых очаровательных пухленьких существ на свете, каких она еще никогда не видела. На маленьком личике, выглядывающем из-за сапог графа, горели круглые щечки с ямочками и выделялись отцовские летящие брови.

Шарлотта улыбнулась. Лицо девочки помрачнело, и она издала оглушительный вопль. Шарлотта невольно отступила назад – как раз в тот момент, когда Алекс обернулся. Глядя на нее, он многозначительно поднял бровь, и затем, с легкостью подняв ребенка себе на плечо, погладил его по головке.

– Ш-ш, – тихо сказал он. – Это не няня, это леди Шарлотта. Ш-ш.

Шарлотта кашлянула. Она не знала, что и сказать. Она никогда не была представлена этому человеку; она только что узнала его имя от своего дворецкого. Ничто из того, чему учили в школе для девочек леди Чаттертон, не готовило ее к подобной ситуации.

Алекс, успокаивавший свою дочь, посмотрел на Шарлотту и улыбнулся. Когда он улыбался, уголки его темных глаз приподнимались. Шарлотта почувствовала жар внутри – теплота разлилась по всему ее телу.

Он сделал шаг вперед, удерживая дочь на плече, выставил – согласно этикету – правую ногу вперед и низко поклонился. Пиппа засмеялась – неожиданное качание привело ее в восторг.

– Разрешите мне представить вам леди Пиппу Макдоно Фоукс, дочь Александра Макдоно Фоукса, графа Шеффилд и Даунз, – торжественно произнес он.

Шарлотта усмехнулась.

– Леди Пиппа, – послушно произнесла она, делая реверанс.

– Пиппа, – обратился Алекс к дочери, – будь внимательна. Я представляю тебя леди Шарлотте Дэйчестон, дочери герцога Калверстилла.

Пиппа снова засмеялась. Смех у нее был заразительный; Шарлотта засмеялась в ответ.

– Сейчас я опущу тебя на пол, Пиппа. Ты видишь, леди Шарлотта никак не может быть няней, поэтому я больше не желаю слышать твои вопли.

Пиппа, казалось, поняла его. По крайней мере, когда он опустил ее на пол, девочка подползла к дивану и принялась дергать полосатые кисточки, украшавшие сиденья.

Алекс сделал еще один шаг вперед и остановился перед Шарлоттой. Она слегка покраснела. Ее сердце так сильно билось, что она боялась, как бы он не заметил этого.

– Знаете, – словно невзначай сказал он, – я впервые встречаю женщину, которую мне все время хочется поцеловать.

Шарлотта посмотрела ему в глаза. На сей раз она не собиралась вести себя как бессловесная индюшка! Она насмешливо улыбнулась:

– Осмелюсь заметить, что это чувство не взаимно.

– Неужели? – спросил Алекс.

Внезапно он наклонил голову и легко – словно перышком – провел губами по ее рту. От столь нежной настойчивости Шарлотта невольно разжала губы. Она почувствовала его дыхание, и поцелуй вдруг стал страстным: его губы то молили, то приказывали, то убеждали, то требовали. Шарлотта обмякла, и, если бы он не удержал ее своими большими руками, взяв за оголенные плечи, она могла бы упасть.

Этого оказалось достаточно, чтобы она опомнилась. Злясь на себя, она отпрянула. Алекс с удивлением смотрел на стоявшую перед ним женщину. Он едва владел собой. Эта леди с черными локонами и розовыми губами волновала его как никто прежде. Единственной мыслью, мелькнувшей у него в голове, было: схватить ее в объятия и отнести на диван.

Он с удовлетворением отметил, как лихорадочно пульсирует жилка на ее шее: Шарлотта тоже была к нему неравнодушна.

– Следует ли мне позвать вашего дворецкого, – спокойно проговорил он, – или достаточно того, что мы столкнули друг друга с лестницы?

Шарлотта прикусила губу, чтобы не расхохотаться.

– Сэр, – начала она.

Но в этот момент двери комнаты распахнулись, и в них появилась внушительная фигура Кэмпиона.

– Барон Холланд, – торжественно доложил он.

«О Боже!» – подумала Шарлотта. Но Алекс, услышав голос Кэмпиона, поднял голову.

– Уилл! – воскликнул он и пошел навстречу.

Шарлотта обернулась и увидела, как мужчины хлопают друг друга по спине. Шарлотта взглянула на Пиппу: ей было интересно, встречает ли она истерическими криками всякого, кто входит в комнату. Но Пиппа продолжала играть диванными кисточками, не обращая внимания на Уилла.

Алекс перехватил взгляд Шарлотты.

– Нет, она различает пол. Она не выносит только женщин. – И поспешил добавить: – Пока, разумеется.

Уилл Холланд пытался разобраться в ситуации. Его карета ждала возле дома, нагруженная деликатесами, предназначавшимися для пикника с Шарлоттой. Более того, в его кармане лежало маленькое изысканное кольцо с бриллиантами, принадлежавшее когда-то его матери. Это кольцо он намеревался надеть на палец Шарлотты. Но Шарлотта оказалась наедине (если не считать маленького ребенка) с его старым другом, который, как полагал Уилл, все еще находится в Италии! И у нее был такой вид, как будто они целовались: губы покраснели, а на щеках – румянец. Глаза Уилла сузились от вспыхнувшего подозрения. Меньше всего ему хотелось бы соперничать с графом, упаси Боже!

Хотя, как и все в Лондоне, он знал, что жена Александра расторгла брак на основании импотенции мужа, Уиллу, сохранившему яркие воспоминания о ночах, проведенных в лучших борделях Лондона в компании Александра и его брата Патрика, было трудно в это поверить. Он отлично помнил, как однажды в «заведении для избранных», которое содержала женщина, известная под именем Серена, он по ошибке открыл не ту дверь, – в тот момент Алекс определенно не страдал бессилием.

– Леди Шарлотта, – непринужденно сказал он, подавая руку Шарлотте, – вы готовы отправиться со мной на наш пикник?

– Надо же, – притворно огорчился Алекс, – а я приехал сюда именно по этому случаю. И леди Шарлотта пожаловалась на свою плохую память: она случайно пообещала поехать с нами обоими.

Шарлотта подавила смех.

– Я решила, – осуждающе посмотрела она на Алекса, – принять приглашение барона Холланда, поскольку его приглашение было первым.

– О нет, – весело заявил Алекс. – Мы с Уиллом старые друзья. Правда, Уилл?

Уилл неохотно кивнул.

– Так что мы поедем все вместе, – продолжал Алекс. – У меня две кареты – ждут у дома. В них достаточно еды для пикника, и еще там няня. Почему бы нам всем не встретиться на восточной стороне Гайд-парка, у статуи Евы? Уилл, ты, надеюсь, сможешь сопровождать леди Шарлотту?

Уилл кивнул, голова у него шла кругом. Какого черта они едут на пикник все вместе? Если Алекс добивается руки Шарлотты, то почему он так беспечно поручает Шарлотту ему? Уж Алекс-то должен знать, что карета – самое лучшее место свиданий наедине.

Шарлотта возмутилась. Она не была так наивна, как Уилл Холланд. Она понимала, что ее перехитрили. После столь страстных поцелуев она вряд ли получит большее удовольствие в карете – в обществе Уилла. Без сомнения, именно на это и рассчитывает Александр, или Алекс, как зовет его Уилл.

«Посмотрим!» – подумала она мстительно.

И когда они оказались в карете и Уилл нежно обнял ее за плечи, она, не сопротивляясь, прижалась к нему и подставила лицо для поцелуя так просто и естественно, что надежды Уилла стремительно возросли. Он со знанием дела поцеловал ее, проведя языком по ее губам, осторожно заставляя их раскрыться.

Голова Шарлотты оставалась совершенно ясной. Она испытывала лишь легкое удовольствие. Не было ничего, что заставило бы дрожать ее колени или распространяло по всему телу внезапный жар. Даже когда рука Уилла опустилась ниже и он крепче прижал ее к себе, ничто не затрепетало у нее внутри.

Уилл тоже не заблуждался: Шарлотта оставалась совершенно холодной. Он сразу же отодвинулся и улыбнулся ей.

– Думаю, нам следует перейти к светской беседе, – предложил он, – как и положено благовоспитанным людям. Знаете, я, кажется, вчера видел в магазине «Пантеон базар» вашу подругу Сесилию Коммонвилл. Она вроде бы покупала четырнадцать плюмажей ярко-фиолетового цвета. Как вы думаете, такое возможно?

Шарлотта хотела рассмеяться, но вовремя спохватилась.

– Перья в большой моде, – заметила она, не зная, каким образом можно оправдать дурной вкус Сисси.

– О, неужели? – насмешливо спросил Уилл. – И скоро Лондон увидит леди Шарлотту, разукрашенную как лучшая королевская лошадь?

Шарлотте казалось, что они добираются до Гайд-парка ужасно долго. Дело было в том, что Уилл приказал своему кучеру, прежде чем остановиться, дважды объехать вокруг парка. Он надеялся провести это время, страстно целуя свою будущую невесту.

Но в карете Холланда говорили не о свадьбе. Уилл и Шарлотта дружески обсуждали последние направления моды и недавние выходки наследного принца. Бриллиантовое кольцо, когда-то принадлежавшее матери Уилла, покоилось в кармане.

Глава 6

Когда карета наконец остановилась, Шарлотта быстро огляделась вокруг, после чего, скромно опустив глаза, притворилась, что ее не интересует, где находится граф Шеффилд и Даунз. Очевидно, его карета еще не прибыла. Уилл воспрянул духом. Может быть, Алекс все-таки дает ему шанс? Он осторожно повел Шарлотту к заросшему ивами берегу пруда, оставив слугу подготовить все к пикнику. Шарлотта тщетно пыталась сосредоточить внимание на том, что говорил ей Уилл. Ей страшно хотелось, чтобы Алекс (граф, напомнила она себе) появился здесь, и одновременно она злилась на себя за это желание. Почему она должна искать его? Он ее даже и не помнил!

– Шарлотта, – выжидательно спросил Уилл, ибо он повторял свой вопрос уже во второй раз, – что вы думаете по поводу золотых каблуков принца?

Шарлотта вопросительно взглянула на него, отчаянно смутившись:

– Золотых каблуков принца?

– Да, – подтвердил Уилл, выжидающе посмотрев на нее.

– Простите, – смиренно призналась Шарлотта. – Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Знаю, – с ироничной улыбкой ответил Уилл. – Потому что я нес несусветную чушь, а вы очаровательно кивали и соглашались со всем, что я говорил.

– Ох, – выдохнула Шарлотта.

Уилл решительно повлек ее к ближайшей скамье. Они сидели и смотрели на двух печальных лебедей, ищущих пищу. Над прудом нависли японские ивы; их ветви, как пряди мокрых волос, лежали на воде.

Шарлотте хотелось вернуться в свою тихую студию и закончить портрет Софи. Она поместила Софи, как она сама призналась, в самое невероятное окружение – в лес голубых колокольчиков, и рисовать эти исчезающие вдали колокольчики оказалось бесконечным занятием. Если она иногда и скучала в студии, там ей по крайней мере не приходилось бороться с желаниями или краснеть от неожиданного унижения.

И вот она на пикнике – одна, в сопровождении красивого молодого человека, кажется, в нее влюбленного, а она не может сосредоточиться! Густые светлые волосы Уилла и его голубые глаза не могли заставить ее сердце биться чаще. Все, что ей оставалось, – это помнить, что скоро она увидит Алекса. И при одной этой мысли все ее тело до кончиков пальцев охватывала дрожь.

– Шарлотта, – серьезно произнес Уилл, положив ей руки на плечи и поворачивая к себе. – Я бы хотел, чтобы вы оказали мне честь быть моей женой.

– О, – чуть не задохнулась Шарлотта.

Она недели напролет отказывала женихам, а тут вдруг забыла все ставшие уже привычными слова.

Уилл не стал дожидаться ответа, он просто наклонился и поцеловал ее. В голове Шарлотты сразу же прояснилось, и она почувствовала досаду. Что такое с этими мужчинами? Они, похоже, считают, что могут прилипать к ее губам, как только того пожелают! Она резко повернулась и встала.

– Барон Холланд, – спокойно сказала она. – Мы с вами уже обсуждали вопрос о моем замужестве, и я отказала вам.

На мгновение Уилл застыл на скамье, глядя на нее. «Так то же было до», – подумал он. До того, как она остригла свои волосы, до того как сменила свои туалеты, до того, как стала неотразимой. Но как признаться женщине, что на этот раз он действительно говорит правду? Как он мог сказать, что раньше охотился за ее приданым, а не за ней самой? Он поднялся и взял ее руки в свои:

— Шарлотта, я…

Но он не сказал ничего из того, что собирался. Взгляд Шарлотты устремился куда-то мимо его плеча, и чуть заметная, но радостная улыбка показалась на ее лице. Несколько мгновений Уилл в изумлении смотрел на нее, затем обернулся назад… и обреченно опустил руки. Через лес к ним быстрым шагом приближалась компания элегантно одетых людей, в том числе и Александр Фоукс, граф Шеффилд и Даунз. Он снова нес на плече маленькую дочь.

Уилл взглянул на свою даму. С порозовевшим лицом она смотрела на приближавшегося графа. Казалось, она совершенно забыла о присутствии Уилла. У барона опустились плечи. Он был неглуп. Шарлотта потеряна для него… если только… знает ли она о несостоятельности Алекса? На одно мгновение Уилл представил себе, как он сам сообщает ей об этом и утешает, когда она в отчаянии бросается в его объятия. Безумие! Как, черт побери, он сможет сообщить такую вещь благовоспитанной молодой леди! Да она, наверное, и не поймет, о чем речь. И это заставит ее возненавидеть Уилла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания