# Другая жизнь

Елена Купцова

Любовь к красавцу англичанину, чью страсть, нежность и верность не в силах убить ни время, ни расстояния, ни сама Судьба...

Она лежала в густых зарослях папоротника, совсем близко от дороги. Ее остренькая, веснушчатая, обычно такая подвижная мордочка откинулась назад на неестественно выгнутой тонкой шейке. Выпученные, закатившиеся глаза, распухший язык, багровые в черноту отметины на шее не оставляли никаких сомнений в причине ее смерти. Удушение.

Участковый Сидоркин скользнул взглядом по ее телу. Юбка задрана до подмышек, никаких следов белья, широко раскинутые ноги, следы спермы на лобке. Значит, еще и изнасилование.

Сидоркин шумно вздохнул. Если, конечно, можно говорить об изнасиловании применительно к Таньке Мухе. Ее только ленивый не имел. Или, может, импотент какой.

Она появилась здесь с год назад. Оборванная маленькая бродяжка, дитя улицы. Никто и имени-то ее настоящего не знал. Да она сама его не помнила или не хотела вспоминать. Танька и Танька. Танька Муха. Это за чернявость да вертлявую повадку.

Откуда она взялась, он, как ни бился теперь, вспомнить не мог. Может, с поезда ссадили за безбилетный проезд или дальнобойщики за ненадобностью выкинули.

Она пристроилась жить в заброшенном сарае за станцией. Натаскала туда ящиков и всякого тряпья. Чем не жилище? Он, как узнал, сразу туда явился. Стал расспрашивать, кто такая да откуда.

Лукаво кося карим глазом, она, ничуть не смущаясь его формы и сурового вида, поведала свою нехитрую историю. Родителей совсем не помнит. Маленькая еще была, когда они ее бросили. С тех пор побиралась на вокзалах, крутилась как могла. Потом подобрал ее старик какой-то, профессиональный нищий.

– Только он плохой был, дяденька, воровать учил. А это – грех.

– Ты-то откуда знаешь? – усмехнулся в усы Сидоркин.

– Люди добрые объяснили.

– Много ли ты добра от людей видела?

– Видела. Тут у вас тоже добрые люди. Бона какую кофту мне дали.

Она стремительно вскочила на ноги и закружилась перед ним, демонстрируя обнову. Латаная-перелатаная вязаная кофта с облупленными пуговицами доходила ей почти до колен. Из-под нее виднелись грязная юбка и немыслимые, растрескавшиеся от времени ботинки.

Сидоркин повнимательнее вгляделся в ее лицо, напоминавшее мордочку какого-то шустрого, быстроглазого зверька. На вид лет тринадцать-четырнадцать, а там кто знает.

– Собирайся, в отделение пойдем.

– Чево ты, чево ты, дяденька, – залопотала она. – Нету такого закона, чтобы сироток бездомных забирать.

– Вот и найдут тебе дом.

– Я в такой не пойду. Там дерутся.

Она подскочила к нему, схватила за руку, умоляюще заглянула в глаза. Пальчики у нее были тонюсенькие, невесомые, серые от грязи. Он поспешно отвел глаза, чтобы не видеть страха, исказившего ее лицо.

– Не надо, а, дяденька? Я уже большая, я работать могу. Честное слово.

– Работать? – Вот этого он совсем не ожидал от нее услышать. – Работать? А лет-то тебе сколько?

– В точности не знаю. Но пятнадцать наверняка есть. Ты не смотри, что я ростом не вышла.

Он тогда дал слабину, не смог твердость проявить. Разнюнился, дурак старый, взял грех на душу. Словно не за руку, а за сердце она его взяла тогда своими прозрачными пальчиками.

Насчет работы она не соврала. Пробавлялась на рынке да у коммерческих палаток. То товар разгрузить поможет, то за хозяйку у прилавка постоит, пока та в кустах облегчается. И ни разу не украла ничего. А он за ней присматривал дай Бог. Ни разу не поймал.

Ее уж и знали все. Прозвище дали – Танька Муха. Привыкли, вроде как своя стала. Одно плохо. Мужики к ней так и липли. Да она никому и не отказывала. Трахалась направо и налево.

– Ну чё ты, дяденька Федор? Я ж никому не во вред. Им хочется, прямо мочи нет, и мне приятно.

И глаза такие невинные, чистые, как у блаженной. Зиму она у него перезимовала, в баньке. Приходила тишком, как стемнеет, исходила затемно. Он ее в дом звал, не пошла.

– Нельзя тебе, дяденька Федор. Ты здесь человек известный. Еще подумают чего.

Вроде как заботилась, и ему это было внове. Странно и приятно. Он жил бобылем, ни жены, ни детей, ни родственников. Пусто в доме и на сердце пусто. А тут Танька. Он ей еду в баньке оставлял, ботинки новые. Ничего, носила. Один раз деньги на лавку положил. Вернула.

И заметил он, что стали посещать его непрошеные мысли, одна другой чуднее. Удочерить Таньку, отмыть как следует, в школу отдать. Потом замуж. Ох, размечтался, старый, кто ж ее возьмет, непутевую. Она и так не сегодня-завтра в подоле принесет. А что, тоже неплохо. Будет у него ребеночек, вроде как внучок. Будет кого любить, кому дом этот оставить.

Вот об этом и думал сейчас участковый Сидоркин, глядя на распятое в папоротниках Танькино тело, и чувствовал, как желчь подступает к горлу. По ее белой ноге, обутой в купленный им ботинок, медленно ползла муха. А это красиво, муха на коже. Ох, и придет же в голову. Он нервно сглотнул.

Пропади оно все пропадом! У какого подонка рука на нее поднялась? Почему? За что? Он присел на корточки и, стараясь не смотреть на ее обезображенное лицо, внимательно осмотрелся.

В траве что-то блеснуло. Обрывок цепочки. Он потянул. Из ее неплотно сжатого кулачка выскользнул крестик. Сидоркин поднял его. На обратной стороне были выцарапаны буквы «КМК», средняя выше остальных.

У Таньки креста не было. Видно, сорвала с шеи убийцы, а он не заметил. Простой металлический крест, ничего особенного. Вот только буквы эти. Инициалы или что еще?

Сидоркин поднялся на ноги и положил крест в карман. Надо еще осмотреть все вокруг, хотя это вряд ли что-нибудь даст. Ни на кого из местных он и подумать не мог. Он их знал всех наперечет. А приезжих тут пруд пруди. Набедокурил, и ищи-свищи.

«КМК». Что же это все-таки может значить?

Свежий апрельский ветерок легко покачивал голые еще ветви деревьев. Вадим с наслаждением подставил лицо солнцу. Вот оно, свершилось наконец. Он стоит на своей земле. Неописуемое чувство.

Он очень долго искал подходящее место для строительства загородного дома, вел изнурительные переговоры с местными властями, решив никому не передоверять это дело, потратил кучу времени и денег и добился-таки своего. Впрочем, как всегда.

Завершилась вся эта многомесячная эпопея в апреле. В Апрелеве в апреле. Любопытное совпадение. Так или иначе, он получил права на приличный участок земли и теперь мог приступить к строительству.

Раньше на этом месте располагалась помещичья усадьба. Полуразрушенный двухэтажный дом с проваленной крышей и растрескавшимися колоннами еще стоял, зияя пустыми глазницами окон. Прежде здесь располагалась ремонтная бригада, пока ее не перевели в более современное помещение поближе к деревне.

Старинный парк с вековыми дубами и липами одичал и зарос. Кругом царило полное запустение. Узенькая тропинка, петляя, сбегала с холма к сверкающей на солнце речке. Чудесное какое местечко, подумал Вадим. Надо только руки приложить. И деньги.

Помещик Вадим Петрович Северинов. Забавно звучит. Вадим усмехнулся своим мыслям. Он был сугубо городским жителем и лишь перешагнув тридцатилетний рубеж почувствовал, что Москва с ее бешеными ритмами, вечным скоплением людей и чудовищной загазованностью начинает действовать ему на нервы. Захотелось иметь убежище подальше от городского шума, куда всегда можно было бы сбежать, когда нагрузка становится нестерпимой.

Все возвращается на круги своя. Когда-то, еще до Первой мировой войны, старший брат его деда за один вечер просадил в карты их родовое имение. Изрядный был кутила и игрок. Неувядающая семейная легенда. Только спустя несколько лет Севериновы поняли, что это был спасительный перст судьбы. В революцию они вступили рядовыми гражданами, и это помогло им выжить.

– Вадим. Петрович!

Мужской голос вывел его из задумчивости. Он и забыл, что был здесь не один. Двое мужчин стояли около старого дома, оживленно переговариваясь. Поодаль маялся от безделья его шофер Сева. Вадим неторопливо приблизился.

– Все более или менее ясно, – сказал один из мужчин, который постарше. Вячеслав Михайлович Зверев, довольно известный в Москве архитектор. – Дом будем ставить прямо здесь, на месте старого. Лучшего места не сыскать. – Он со вкусом потер ладони. – Умели, умели в старину строить, ничего не скажешь. Вид-то какой! – Широким жестом он указал на поросшие лесом пологие холмы за речкой. – Виктор обещает расчистить площадку за несколько дней. А там и к строительству приступить можно.

Виктор, коренастый парень в кожаной куртке и кепке, выдохнул колечко дыма и, затоптав каблуком сигарету, согласно кивнул.

– Ну что ж, отлично. – Вадим бросил взгляд на часы. – Значит, можем возвращаться. Нам еще с вами, Вячеслав Михайлович, предстоит определиться с окончательным вариантом проекта. Сколько времени, по-вашему, понадобится для завершения работ?

– С подводом коммуникаций и внутренней отделкой месяца три-четыре. Скажем, четыре, чтобы наверняка. Так что на август можете планировать новоселье.

Они направились к машине. Сева предупредительно распахнул дверцы.

– Стойте! Подождите!

Все как по команде обернулись на невесть откуда раздавшийся голос. От дома к ним бежала девушка, поминутно спотыкаясь и оскальзываясь на влажной земле.

Она остановилась перед ними, нерешительно переводя взгляд с одного на другого. Ни мешковатая куртка, ни высокие, сплошь облепленные грязью резиновые сапоги с заправленными внутрь джинсами не могли скрыть изящных линий ее молодого тела. Пышные, собранные высоко на затылке каштановые волосы растрепались от быстрого бега и теперь окружали ее лицо золотистым ореолом. Она напоминала олененка, стремительно выскочившего из леса и застывшего при виде незнакомых двуногих существ.

– Вы… Вы хотите все здесь сломать? – спросила она, тяжело переводя дух. Ноздри ее тонкого, с легкой горбинкой, носа трепетали. Свой неожиданный вопрос она обратила к Вячеславу Михайловичу, решив, видимо, что он здесь главный.

– Не понимаю, почему вас это беспокоит, моя милая, – покровительственно проговорил он. – В любом случае вопрос не ко мне. Вадим Петрович теперь здесь хозяин. Его и спрашивайте.

Она стремительно повернулась к Вадиму и повторила свой вопрос одними глазами. Глаза у нее были красивые, лучистые и очень взволнованные. Занятная девчушка.

Вадим согласно склонил голову.

– Хочу построить здесь большой дом.

– Но… Но для этого… – Она растерянно развела руками. – Для этого нужно сломать старый.

– Совершенно верно.

– Вы не можете этого сделать. Это… – Девушка запнулась. – Это – историческая ценность.

– Мне ничего об этом не сообщили при продаже, – заметил Вадим.

– Да что они понимают! Здесь с середины восемнадцатого века было имение потомков воеводы Богдана Апрелева. Наполеон в этом доме останавливался на пути в Москву. Тогда дом устоял, а теперь погибнет от вашей руки. Геростратова слава!

Вадим с удивлением посмотрел на нее. Необычный лексикон для сельской жительницы.

– Вы, я вижу, хорошо знакомы с историей здешних мест. Чем вы занимаетесь?

– Я библиотекарь. И еще учительствую в начальных классах.

– А зовут вас как?

– Маша Антонова. Мария Павловна, – поспешно поправилась она.

– И вы, Мария Павловна, настаиваете, чтобы я ничего здесь не трогал?

– Настаивать я не имею права. Я могу только просить. Она сказала это с таким достоинством, что Вадим с невольным уважением посмотрел на нее.

– И как вы это себе представляете?

– Вы могли бы отреставрировать его. Воссоздать в первозданном виде. Это же проще, чем ломать и потом строить заново.

– Вы же ровным счетом ничего в этом не понимаете, моя милая, – вмешался Вячеслав Михайлович.

– Меня зовут Мария Павловна.

– Да, конечно, – поморщился он. – В любом случае вы в этом не разбираетесь. Восстановительные работы очень трудоемки. Кроме того, мы не знаем, как выглядел этот дом… хм… в лучшие времена.

– Я могу найти для вас рисунки.

– Это вряд ли что-либо изменит. Проект уже готов и…

– А это, пожалуй, интересная мысль, – перебил его Вадим. – Когда вы сможете достать рисунки?

– Вадим Петрович!

Но он проигнорировал негодующий возглас архитектора.

– Так когда?

– Хоть завтра. Я живу в Апрелеве. Отсюда десять минут на машине.

– Знаю, знаю. Я там бывал, и не раз. Завтра, часа в два, к вам подъедет мой человек. Вам это удобно?

– Вполне. Я живу на улице Пушкина, 15.

– Значит, договорились. Не скрою, вы заинтересовали меня. В связи с этим у меня к вам будет просьба.

– Я слушаю.

– Не могли бы вы собрать для меня побольше информации об этом имении? Я, естественно, заплачу.

– В этом нет необходимости. Я буду рада сделать это для вас.

– Мы еще вернемся к этому вопросу. Вас подвезти?

– Нет, спасибо. У меня свой транспорт. – Она весело тряхнула головой и пояснила: – Велосипед. Остался там, на дороге.

– Ну, как хотите. До свидания.

– До свидания.

Маша стояла и смотрела, как машина, буксуя в грязи, с трудом выруливает на дорогу. Как славно все получилось, даже не верится. А этот Вадим Петрович ничего, совсем не такой напыщенный индюк, как она думала. Не то что этот второй. «Моя милая». Разговаривал с ней как с горничной. Хорошо, что не он здесь хозяин.

– Вадим Петрович, вы же не серьезно? – говорил тем временем Вячеслав Михайлович, вальяжно откинувшись на сиденье.

– Вполне серьезно.

– Но почему мы должны слушать какую-то деревенскую дурочку?

– Потому что она права.

Всполохи. Багровые всполохи перед глазами. Он зажмурился. Это демоны снова одолевают его. Ничего, он хорошо изучил все их уловки. Его так просто не возьмешь.

Все зло мира ополчилось против него. Оно принимает самые разные обличья, опутывает по рукам и ногам, пытается сбить с толку. Похитило у него его светлого жавороночка и норовит замести следы. Водит по кругу, как леший в лесу.

Подослали к нему эту дьяволицу со станции. Прикинулась агнцем Божьим, а сама косит на него карим глазом. Весело так. Не подозревала, что он сердцем видит.

– Ты чево, парень, грустный такой? Пойдем, приласкаю тебя, все и забудется.

И ручкой своей тоненькой его за руку взяла. Он и вправду чуть не забыл обо всем, когда она обхватила его своими горячими ногами. Стонала, извивалась под ним, змея подколодная. Он тогда не скоро опомнился.

Ничего она ему не сказала, хотя он видел – знает, все знает. Так он и не узнал, где прячут от него его лапушку, даже когда стиснул пальцами ее горло. Только захрипела, глаза закатила, дернулась пару раз и обмякла. А он все спрашивал, спрашивал, сжимал пальцы и спрашивал.

Тишина. Багровые всполохи перед глазами.

Маша толкнула калитку и вошла. В глубине участка за стройными рядами грядок блекло зеленел потрескавшейся краской маленький деревянный домик с верандой. Под ногами закрутилась, завиляла хвостиком маленькая мохнатая собачка.

– Привет, Ганнибал! – Маша нагнулась и потрепала песика по белому шелковистому уху. – Веди к хозяину.

Ганнибал дружелюбно мигнул черными блестящими пуговками глаз и неторопливо затрусил к дому.

На крыльце показалась крошечная женщина в фартучке и с полотенцем в руках. Круглое лицо в уютных морщинках, пучок седых волос на затылке, полная фигура. Она вся состояла из окружностей. Ни одного острого угла.

– Софья Николаевна, это я, Маша.

– А я-то думаю, кто это к нам пришел? – близоруко щурясь, проговорила Софья Николаевна. – Опять очки засунула куда-то. Заходи, Маша. У нас как раз самовар подоспел.

– Самова-а-ар? По какому случаю такая экзотика?

– Мой с утра затеял ступеньку чинить. Я с нее уже несколько раз падала. В последний раз чуть ногу не сломала. Целую доску извел. Не знаю, выйдет ли ступенька, но щепочки получились очень милые. Не пропадать же им. – Софья Николаевна улыбнулась. Это у нее вышло очень симпатично, озорно и лукаво, как всегда, когда она рассказывала о подвигах своего мужа. – Петя! – позвала она. – Иди скорей. У нас гости.

Из-за дома показался высокий поджарый мужчина со стриженными ежиком седыми волосами. В одной руке он нес пилу, в другой – обрезок доски. Его крупное волевое лицо раскраснелось, челюсть воинственно выехала вперед. Он составлял немыслимый контраст со своей женой, которая, лишь поднявшись на цыпочки, доставала ему до подмышки.

– А-а, Маша. Ты очень кстати. Сейчас Сонечка будет потчевать нас чаем из самовара и ватрушками собственного изготовления.

– Да я ненадолго.

– И не вздумай отказываться. Сейчас только прикину. – Он опустился на колени и принялся прилаживать доску. – Моя третья попытка. Если и эта мимо, пойду на поклон к Степану.

Доска подошла идеально.

– Ну вот, кажется, челом бить не придется. – Он встал, отряхивая руки, и гордо посмотрел на женщин. – Не наступайте только. Потом прибью.

Софья Николаевна уже хлопотала у стола.


– Садись, Машенька. Вот сюда. А ты, Петя, умойся пока. По веранде плыл сладковатый ванильный запах свежей выпечки. Маша с наслаждением втянула в себя воздух.

– Как пахнет! Чудо! Вы просто волшебница, Софья Николаевна.

– Станешь тут волшебницей, с таким-то мужем. Знаешь, сколько надо у плиты простоять, чтобы прокормить его?

– Я себе представляю.

– Не представляешь. Вот выйдешь замуж, тогда поймешь. А скоро ли?

– Замуж? Не думаю. Рано еще.

Софья Николаевна, прищурившись, всплеснула руками.

– Рано? Замуж никогда не рано и не поздно, если встретишь подходящего человека. Я вот за Петю в восемнадцать лет вышла. И с-тех пор ни разу не расставались.

– Ни разу?

– Ни одного. Вся жизнь как один день. – Она прикрыла глаза. На губах блуждала мечтательная улыбка. – Я, как ты, ничего не умела. Трудно было поначалу, да вот, видишь, научилась. Хочешь, и тебя готовить научу?

– Конечно, хочу. Но только я вся в маму, кулинарка аховая.

Тут вошел Петр Алексеевич. Чай был изумительный, приправленный дымком, ватрушки и того лучше. Самовар важно восседал на столе, поблескивая золотыми боками. Разговор тек неспешно. Тикали часы на стене.

Вот оно, истинное счастье, подумала, глядя на них, Маша. Вся жизнь как один день.

– Как твой помещик? – спросил Петр Алексеевич, прихлебывая чай.

– Строится. Я его самого не видела с того раза. Но работа кипит. Флигель уже готов. Начали фасад кирпичом выкладывать. Красиво.

– Уже? Вот это темпы! – удивился Петр Алексеевич. – Они что, и по ночам работают?

– Наверное. Петр Алексеевич, вы не забыли про мою просьбу?

– Не забыл и даже нашел кое-что. Негусто, но, как говорится, чем богаты.

Он скрылся в комнате и вскоре вернулся с небольшой коробкой в руках.

– Почитай на досуге. Тебе будет интересно. Когда мы с Сонечкой только-только сюда приехали, здесь старушка одна жила. Помнишь, Сонечка, Марфу Тихоновну?

– Еще бы! – отозвалась та. – Мы у нее комнату снимали. Замечательная была старушка, чистюля, умница, столько всего помнила. А лет ей тогда было уже за девяносто.

– То-то, что помнила, – проворчал Петр Алексеевич. – А я, молодой дурак, даром что учитель истории, слушал ее вполуха. Думал, что история это где-то там, далеко, а она тут ведь, под боком. Да и умерла она вскоре. Остались только эти письма. Она у Апрелевых в имении работала, в господском доме. Как они к ней попали, ума не приложу.

Маша заглянула в коробку. Стопка пожелтевших бумаг, исписанных выцветшими чернилами. Люди, которые писали это, давно уже истлели в могиле. О чем поведают ей эти письма, свидетели давних событий? Какие мысли и чувства доверяли бумаге их авторы? Ей вдруг захотелось поскорее уйти, унести их с собой и читать, читать, читать.

Петр Алексеевич будто угадал ее мысли.

– Что, не терпится? Забирай. Только поосторожнее с ними.

– Не беспокойтесь, Петр Алексеевич. Я их скоро верну.

– Не надо. Это мой тебе подарок. Сама все поймешь, как прочтешь. – Он задумчиво покачал головой. – Странные вещи происходят иногда в этой жизни.

Мышцы затрепетали, напряглись, вот-вот лопнут. Вадим в последний раз свел ручки тренажера и в изнеможении откинулся назад. По спине побежали струйки пота. Кровь забилась, запульсировала в висках. Еще один подход, и тренировку на сегодня можно считать законченной.

Он приезжал сюда каждое утро в те неповторимые часы, когда воздух еще чист и прозрачен и город только-только пробуждается в преддверии нового суматошного дня. В тренажерном зале отеля «Олимпик-Пента» он обыкновенно был один, и это ему нравилось. Ничто не отвлекало. Чистое единоборство с железом, сосредоточенное преодоление.

Вадим неторопливо подошел к зеркалу, вытирая полотенцем пот со лба и шеи. Мельком взглянул на свое отражение. Неплохо, неплохо. Почти сто килограммов тренированных мышц. Надо будет увеличить нагрузку. Потом душ, короткий заплыв в бассейне – и в банк.

Он уже не мог представить себе жизни без этих каждодневных часовых тренировок. Если что-то мешало, он весь день ходил сам не свой, чувствуя, как накапливается в нем негативная энергия, распирает, мечется в поисках выхода. Друзья подтрунивали над его увлечением, мол, лавры Шварценеггера покоя не дают. Он отшучивался.

Не станешь ведь объяснять всем и каждому, что нашел единственно возможный для себя способ выживания в этом сумасшедшем мире, где отстрел банкиров стал обыденным делом. Февральский банковский кризис до сих пор напоминает о себе противным холодком под ложечкой. Тогда все обошлось, но сколько их еще будет? Одному Богу известно.

Мелодичное журчание радиотелефона нарушило тишину спортзала. Вадим поднес трубку к уху.

– Северинов.

– Вадим?

Знакомый голос с придыханием на «а». Лиля. Странно, не ее время. Ночной зверек. Обычно открывает свои хорошенькие глазки не раньше одиннадцати.

– Да, Лиля, это я. Что-нибудь случилось?

– Ничего. А что могло случиться?

– Не знаю. Просто так спросил.

– Я хотела тебе напомнить кое о чем, пока ты в пределах досягаемости. А то потом ищи тебя по твоим офисам. Ты не забыл, что у Арсена сегодня день рождения? Он ждет нас вечером в «Паласе».

Арсен. Конечно. Очередная размашистая тусовка.

– Помню. Я уже послал ему поздравление.

– Зачем? Мы что, не идем?

– Нет, конечно. Мы же договорились ехать в Апрелево на весь уик-энд. Флигель уже готов. Надо посмотреть.

– Какое может быть Апрелево? – В голосе Лили послышалось раздражение. – К Арсену нельзя не пойти.

– Отчего же? Можно. У нас просто другие планы. Он поймет.

– Но я хочу пойти.

Он мысленно перенесся в ее спальню, которую покинул всего два часа назад. Лежит небось, свернувшись калачиком, на кремовых простынях. Кукольное личико в обрамлении белокурых волос. Пышные грудки, тоненькая талия, ленивая кошачья грация. Маленькая секс-бомбочка, украшение гарема. Женщина, созданная для любовных утех.

Она плавно перетекала от одного любовника к другому, от богатого к еще более богатому, пока не повстречалась с Вадимом. Ее невозможно было себе представить работающей, чистящей картошку или меняющей подгузники у орущего младенца.

Насколько Вадим знал, она вообще ни минуты в своей жизни не работала. Училась когда-то в университете, на филологическом. На третьем курсе бросила, вышла замуж за партнера своего отца, довольно преуспевающего бизнесмена. Их брак продержался чуть больше двух лет. По словам Лили, скука была смертная. Он все пытался уговорить ее завести ребенка и ревновал ко всему, что движется. Контролировал каждый ее шаг. Дни напролет она сидела дома в окружении дорогих вещей, отвечала на его бесконечные звонки и изнывала от безделья.

Ей казалось, что она попала в золотую клетку, откуда нет выхода. Жизнь проходила мимо, никак не затрагивая ее. Целыми днями она слонялась по квартире и чистила перышки перед зеркалом, достигнув в этом небывалого совершенства. Ей удалось создать из себя истинное произведение искусства. Беда в том, что некому было по достоинству оценить ее усилия.

От нечего делать она завела роман со своим шофером, по совместительству телохранителем. В буквальном смысле слова соблазнила его. Неизбежный финал, если запертыми в четырех стенах оказываются молодой, пышущий силой мужчина и скучающая красивая женщина. Муж, естественно, ни о чем не подозревал.

Имя этого мужчины безвозвратно затерялось в закоулках памяти, осталось только прозвище, которым она его наградила. Мой Бычок.

Забавно, но он действительно напоминал молодого бычка. Коренастый, широкоплечий, весь вздувшийся мощными буграми мышц. Короткий бобрик белобрысых волос над простодушным круглым лицом, вырастающим прямо из плеч.

Поначалу она воспринимала его как нечто почти неодушевленное, неизменный предмет меблировки, что ли. Он всегда был рядом, распахивал перед ней дверцу машины, подносил сумки с покупками, даже варил и сервировал кофе, ловко управляясь с хрупкими чашечками и блюдцами, что было необычно для человека его комплекции. Верная, преданная тень. И как всякую тень, Лиля не замечала его.

Однажды он долго возился с машиной и явился на ее зов весь перепачканный маслом, сконфуженный и озадаченный. На тот день никаких выездов не намечалось.

– Мы едем покупать мне новые туфли, – безапелляционно заявила Лиля. – И немедленно. Вчерашние никуда не годятся.

Он растерянно развел руками, сплошь покрытыми жирными коричневыми разводами.

– В ванную! – скомандовала Лиля и отправилась за полотенцем.

Когда она вернулась, он стоял перед зеркалом и стаскивал через голову футболку. При виде его могучего торса у нее что-то екнуло и заколотилось внутри. Перед глазами встала щуплая фигура мужа с отвислым животиком и тонкими волосатыми ногами. Вдруг безумно захотелось ощутить на себе тяжесть этого молодого налитого тела, упиться его мужественной силой и узнать наконец, что значит быть настоящей женщиной.

Он сдернул с себя футболку, выпрямился и тут только увидел ее. Их взгляды скрестились в глубине зеркала. Он сразу все понял, в глазах мелькнул испуг. Огромные ручищи затеребили смятую футболку, беспомощно прижали ее к груди, будто он хотел прикрыться от Лилиного горящего взгляда.

Сознание собственной власти над этим большим, сильным мужчиной опьянило ее. Она шагнула к нему, на ходу расстегивая пуговки платья, обхватила руками за талию, прижалась щекой к спине. Он стоял как изваяние.

– Не бойся, – шепнула она. – Он ни о чем не узнает.

Она нащупала язычок «молнии» и потянула. Под ее руками пульсировало что-то огромное, безумное, своевольное. Он попытался помешать ей, остановить, но лишь помог.

Лиля опустилась на колени, стягивая с себя и с него остатки одежды. Прямо перед ее лицом закачался гигантский, дымящийся от вожделения член. Лиля жадно припала к нему губами.

Он издал горлом странный клокочущий звук, и она поняла, что победила. Он набросился на нее, как дикий, изголодавшийся зверь, и аромат ее духов смешался с запахом машинного масла, чтобы навсегда стать для нее запахом страсти и неутолимого желания.

Она открыла в себе непреходящий вкус к сексу. Судорожные любовные упражнения, которые в любой момент могли быть прерваны неожиданным звонком или, того хуже, приездом мужа, перестали ее удовлетворять. Хотелось большего, полной свободы.

И она пришла с разводом. Лиля расцвела и с головой окунулась в светскую жизнь. В деньгах особого недостатка не было. Отец никогда не мог ни в чем ей отказать. Он только вздыхал, глядя на то, как она прожигает свою жизнь, и утешал себя тем, что она еще молода. Вот перебесится и будет как все.

Однако бурный период затягивался. Ей шел уже двадцать шестой год, и она впервые начала задумываться о будущем. Молодость пройдет, а что дальше? Вокруг было много мужчин, но ни один из них не соответствовал ее представлению о спутнике жизни. И тут появился Вадим.

Молодой, красивый, богатый, с роскошной фигурой атлета. Такое сочетание в ее кругу нечасто встретишь. Он сразу подкупил ее теплотой своей улыбки, легким чувством юмора и еще тем, что ни разу не сделал попытки прибрать ее к рукам. Он как-то сразу ее понял и принял такой, какая она есть. С ним она не чувствовала себя дорогой игрушкой. Вот только эта глупая затея с загородным домом…

– Алло! Вадим, ты слышишь меня? Я хочу туда пойти.

– Иди.

– А ты?

– Я поеду в Апрелево.

В наступившей тишине он слышал ее легкое дыхание. Сладкая, неуемная Лиля. Он хотел отвезти ее в деревню, показать свой строящийся дом, попытаться объяснить, почему он вдруг стал ему так дорог. Глупая фантазия. Лиля и деревня – две вещи несовместные. И отчего ему вдруг в голову взбрело, что она сможет разделить с ним его радость, понять его? Они слишком разные, и ничего с этим, видно, не поделаешь. Она не из тех, кто находит удовольствие в прогулках по саду при луне.

– Ты отпустишь меня одну?

– Почему бы и нет? Арсен будет рад тебя видеть.

– Даже слишком.

Он сразу понял, что она имеет в виду. Арсен, его давний друг, был влюблен в нее. А кто не был? Не так давно, когда они обедали вместе, Арсен, вытирая платком обширную не по годам лысину, вдруг спросил:

– Как у тебя с Лилей?

– Нормально. А что?

– Старик, тебе ведь не надо ничего объяснять, верно? Сам знаешь, как я к тебе отношусь. И как к ней. Ты собираешься на ней жениться?

– Не знаю. Мы еще не говорили об этом.

– Еще или вообще?

– Да говорю тебе, не знаю.

– Между прочим, это уже ответ.

Вадим задумался. А ведь он, пожалуй, прав.

– Об одном прошу, по старой дружбе, скажи мне первому, чтобы я знал, что мне делать дальше. Не хочу перебегать тебе дорогу.

Этот разговор накрепко засел у него в памяти. Арсен случайно облек в слова то, что подспудно бродило в нем. Настало время решать.

– Ты точно не поедешь со мной?

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу деревню. Куда я там – на своих каблуках.

Это точно, усмехнулся про себя Вадим. Со шпильками она не расставалась, только что не спала в них. Компенсировала недостаток роста. Как будто это имеет какое-то значение.

– Значит, так тому и быть. Счастливо тебе повеселиться. Привет Арсену.

– Вадим!

Но он уже дал отбой.

Ступеньки тихо поскрипывали под ногами. Маша поднялась к себе в «скворечник», в уютную маленькую комнатку под крышей и, стараясь не шуметь, пододвинула стул к столу. Внизу свет уже погас. Значит, мама легла спать. Ее милая, усталая, красивая мама. В последнее время астма все больше мучила ее, она быстро уставала, задыхалась от малейшего резкого движения.

Это не всегда было так. Когда они еще жили в Можайске и отец был с ними, жизнь была совсем другая. Мама была весела, легка, все напевала что-то, как птичка. Лишь по весне, когда начиналось цветение деревьев, она слегка затуманивалась, подкашливала и подшучивала над собой. «Опять мой органчик завелся», – говорила она, прислушиваясь к тихим хрипам в груди. У мамы внутри органчик. Как необычно! Если послушать повнимательнее, можно услышать фугу Баха. Для Маши это было как занимательная игра.

Ее отец был художником. Писал картины для местного Дома культуры, оформлял демонстрации, рисовал плакаты. В заказах недостатка не было. Маша хорошо помнила его, высокого, красивого, всегда такого уверенного в себе.

Потом в стране грянули перемены. Как-то разом перестали заказывать портреты и плакаты, и он оказался не у дел. Было несколько предложений оформить ресторан или кафе, но он каждый раз гневно отказывался. Как это он, Павел Антонов, станет писать для питейного заведения? Неслыханная наглость!

Она до сих пор вспоминала их приглушенные разговоры на кухне, когда они думали, что она уже спит. Мама все уговаривала его согласиться, мол, ничего унизительного в этом нет. И его вдруг незнакомый, взлаивающий голос в ответ:

– Что ты, женщина, понимаешь в искусстве?

– Но, Паша, пойми, туда же люди будут приходить. Им хочется, чтобы было красиво.

– Дура, разве это люди?!

Он никогда раньше не разговаривал с мамой так. И Маша понимала, что он опять пьян. Он и прежде любил выпить, иногда помногу, но всегда со вкусом. Никогда не становился гадок и груб.

Теперь все изменилось. Будто черная волна накатывала. Лицо его становилось неузнаваемо, страшное, багровое, с ненавидящими мутными глазами. Сейчас, став постарше, Маша знала, как это называется. Отчаяние. А тогда лишь терялась в догадках, холодея от ужаса.

Он пытался писать, почему-то все время лошадей. Так же мутно и невразумительно, как и жил. Продолжал считать себя Художником, ни за что не желая взглянуть правде в глаза. А правда, она ведь неумолима, ее не обманешь и не купишь.

Она хорошо помнила ту страшную ночь, когда проснулась от оглушительного звона разбитого стекла и маминого приглушенного крика. Выскочила на кухню в чем была. Перекошенное, невидящее лицо отца. Разбитая бутылка в руке ощетинилась острыми краями. Белые, в голубизну, щеки мамы. Беспомощно вздрагивающее горло, дикий страх в глазах.

– Я – Ван Гог. Ван Гог. И никто меня не понимает. Маша бросилась между ними и застыла, раскинув руки, пытаясь закрыть собой маму, защитить, уберечь. Свободной рукой он схватил ее за плечо. Дернул что было силы, но она стояла твердо.

– Прочь с дороги, соплячка! Не доросла еще. На родного отца…

– Уходи! – От крика заломило уши. – Уходи! Не мучай нас больше.

Он вдруг как сдулся. Рухнул на стул, спрятал лицо в ладони.

– И ты, Машка, – бормотал он. – И ты как все. Предала меня.

– Почему ты не хочешь лечиться? Почему не хочешь жить?

– Лечиться? А я здоров. Здоров, так вас всех и разэтак. Речь его становилась все бессвязнее. Наконец он позволил отвести себя в постель.

Маша вернулась на кухню. Мама собирала осколки с пола. Обе молчали, не зная, что сказать друг другу. Маша первая собралась с силами.

– Мам… – Голос ее прозвучал тоненько и беспомощно, совсем по-детски. – Мам, мы не можем так больше жить. Ты же сама видишь.

Ей было безумно жалко отца. Страшно испытывать к отцу только жалость. Он всегда был такой сильный и надежный, куда все исчезло? Но еще больше было жаль мать. За последнее время она постарела лет на десять. И куда только подевались ее песенки? В их доме, всегда таком светлом, поселилась вязкая, страшная муть.

– Ему надо найти врача, хорошего врача. И все будет как прежде.

– Машенька, милая ты моя девочка. – В голосе матери была безнадежность и еще усталость. Страшная усталость. – Я уже была у врача. Нарколога. В Москву специально ездила, и не раз.

– Ты ездила? И ничего мне не сказала?

– Зачем? Ты молодая. Живи хоть ты.

– Но сейчас же лечат кучей разных способов. Гипноз, кодирование, что там еще? Раскрой любую газету – так и пестрят объявлениями.

– Знаю, все знаю. Проблема только в одном: он должен сам захотеть вылечиться. А он даже больным себя не считает.

– Может быть, мне попробовать уговорить его? Вдруг послушает?

– Попробуй. Я уже ничего не могу.

Маша взялась за дело со всем пылом молодости. Тогда ей казалось, что ничего невозможного в мире нет. Она подолгу говорила с отцом, просила, умоляла, угрожала, но скоро поняла, что все бесполезно. Он жил как под стеклянным колпаком, в нереальном, выдуманном мире. Он даже не боялся потерять их.

– И когда вы только оставите меня в покое, и ты, и твоя мать? Художник должен быть один. Как я раньше не понимал этого? – твердил он ей.

Ей так и не удалось пробиться к нему. Он ничего уже больше не слышал и не воспринимал. После нескольких кошмарных сцен она смогла убедить мать подать на развод.

Передышка была недолгой. Вскоре произошло нечто, что заставило их продать квартиру в Можайске и переехать в Апрелево. Тихо, скрытно, обрубив все концы. Только своей лучшей подруге Ларисе и обмолвилась она, куда они так поспешно переезжают. Бегство, иначе не назовешь. Но она не любила вспоминать об этом.

Маша никогда не думала, что ей понравится жить в деревне. Решение было вынужденным, и она ехала сюда скрепя сердце. В Можайске она успела окончить педагогическое училище и поэтому без труда устроилась работать в сельскую школу учительницей младших классов. Кроме этого, она получала ставку школьного библиотекаря, ведь на зарплату учителя вдвоем не проживешь. Здоровье матери было серьезно подорвано, она еле-еле справлялась по дому.

Маше всегда нравилось возиться с детьми. Милые, лукавые мордашки, широко распахнутые глаза, такие жадные до всего нового, неожиданно смешные вопросы, которыми они засыпали ее. С ними она оттаивала душой.

Места здесь были красивые, не сильно испорченные цивилизацией. Кудрявые холмы, березовая роща, речка. С самого первого дня Машу не оставляло чувство, что она все это уже видела, особенно когда приходила в старую заброшенную усадьбу.

Она замучила мать вопросами, но та лишь качала головой, смотрела удивленно. Нет, они никогда здесь раньше не были.

Стараясь подавить охватившее ее волнение, Маша открыла коробку, которую дал ей накануне Петр Алексеевич, и бережно выложила на стол драгоценные письма. Из стопки пожелтевших листков выскользнула маленькая тетрадка в пурпурном сафьяновом переплете.

Маша открыла ее, вгляделась в выцветшие буквы. «Дневник Марии Павловны Апрелевой. 18 мая 1860 года. Сегодня мне осьмнадцать лет, а в мире ничто не переменилось».

У Маши сжалось сердце. Такие знакомые слова. Именно об этом и подумала она, когда проснулась ранним утром в день своего восемнадцатилетия. Она очень хорошо помнила этот день, помнила, как в нетерпении подбежала к окну в надежде увидеть… Что? Она не знала. Может быть, хрустальный дворец, по мановению волшебной палочки возникший за ночь, или золоченую карету с прекрасным принцем, поджидающим ее внизу. Но все было как прежде. Те же голуби не торопясь разгуливали по крышам, те же водопроводные трубы сбегали вниз по углам домов. Острое чувство разочарования охватило все ее существо. Это несправедливо! «Сегодня мне осьмнадцать лет, а в мире ничто не переменилось».

## 1860 год

Маша стремительно сбежала по ступенькам в сад, поправляя на ходу шляпку, ловко сидевшую на ее золотисто-каштановых локонах. Бордовая амазонка плотно охватывала гибкий стан, мягкими складками спадала к крошечным ножкам, обутым в мягкие кожаные сапожки.

– Маша! Куда ты в такую рань?

Маша обернулась. Маменька, в капоте и кружевном чепце, смотрела на нее с верхней ступеньки лестницы, ладонью прикрывая глаза от разгорающегося утреннего солнца.

– С добрым утром, маменька. Хочу до завтрака прогуляться на Звездочке. Такое нынче солнышко ласковое. Не усидеть дома.

– Только не уезжай далеко. Я всегда волнуюсь, когда ты на ней. Больно норовистая.

– Не бойтесь, маменька. Она меня любит.

Маша помахала матери рукой и побежала по дорожке к конюшне, вдыхая свежий аромат цветов и утренней росы.

Конюх Николай, молодой невысокий парень с круглым курносым лицом и странными белесыми глазами, возился у входа.

– Николай, голубчик, оседлай мне Звездочку, – попросила Маша.

Некоторое время он молча смотрел на нее, теребя в руках хлыст.

– Сию минуту, барышня, – пробормотал он наконец и скрылся в конюшне.

«Почему мне всегда так неуютно под его взглядом? – подумала Маша. – Все дело, наверное, в его бесцветных глазах. Смотрит прямо как вурдалак».

Николай появился, ведя в поводу красивую лошадку мышиной масти с изящными белыми бабками и яркой белой звездочкой во лбу. Ей она и была обязана своим именем. Она легко перебирала тонкими ногами, будто вовсе не касалась земли.

Маша подбежала к своей любимице, поцеловала в теплые, трепещущие ноздри.

– Здравствуй, моя красавица! Поскачем?

Лошадь косила на нее влажным вишневым глазом и прядала головой, будто соглашаясь. Поскачем!

Николай уже держал ей стремя. Маша легко вскочила в седло и тут же почувствовала прикосновение его твердых пальцев к своей ноге, чуть выше сапожка. От изумления она чуть не потеряла равновесия. Что, что это значит? Он совсем лишился рассудка.

Хлыст взметнулся над головой. С трудом преодолев жгучее желание исхлестать его бессмысленно улыбающееся лицо, Маша вместо этого опустила хлыст на шею ничего не подозревающей Звездочки. Не ожидая такого начала, та вскинулась на дыбы, скакнула, одним молниеносным прыжком преодолела изгородь и понеслась между деревьями.

Стремительная скачка, ветер в лицо успокоили Машу.

– Прости меня, Звездочка, – прошептала она. – Прости.

Надо будет обо всем рассказать отцу. Нет, нельзя. Он выйдет из себя, неизвестно, чем все кончится. Лучше просто попросить отослать его обратно в деревню и взять другого конюха. Отец бывал крут с дворовыми. Его побаивались.

За размышлениями Маша и не заметила, как отъехала довольно далеко от дома. Вправо и влево, насколько хватало глаз, раскинулись вспаханные поля. Впереди темнела дубрава. Туда-то и направила Маша бег своей Звездочки.

Это было ее любимое место, уединенное, таинственное. Хрустальный ручей, журча, пробивался между камнями. Она любила помечтать под лепетание его струй. Здесь никто не мог ей помешать.

Маша отпустила поводья и предоставила Звездочке самой выбирать дорогу. Под деревьями было сумрачно и прохладно. Мягкий серебристый мох оплетал корни деревьев. Маша подняла голову, вглядываясь в кроны деревьев. Вдруг увидит какую-нибудь зазевавшуюся дриаду?..

Резкое ржание разорвало тишину. Треск веток, будто пистолетные выстрелы. Звездочка от неожиданности вздрогнула всем телом и скакнула в сторону. Стремительное движение выбило Машу из седла. Она упала на землю, подвернув ногу. От резкой боли слезы выступили на глазах. Сквозь их пелену она увидела, как из зарослей выехал всадник, спешился и направился к ней.

– Вы ушиблись? – озабоченно спросил он, опускаясь рядом с ней на колени. – Что с вами?

– Нога, – простонала Маша.

– Покажите.

Щеки Маши зарделись. Что значит «покажите»? Каков нахал! От ярости она забыла о ноге и попыталась встать, но тут же со стоном опустилась на траву.

– Не надо меня бояться, – мягко проговорил незнакомец. – Простите, сударыня, я забыл представиться. Вадим Петрович Серебряков. Приехал погостить в «Дубравы» к Хомяковым. Это в шести верстах отсюда.

Маша кивнула. Хомяковы были их соседи. Они изредка наезжали друг к другу в гости. С младшим Хомяковым, Арсением, они даже были дружны в детстве. Длинные языки уж и сватали их, да как-то все со временем утихло.

Она уже без страха и раздражения, а скорее с любопытством разглядывала незнакомца. Светлые волнистые волосы, голубые глаза искрятся улыбкой. Довольно милая ямочка на подбородке. Ей вдруг показалось, что она его уже где-то видела.

Будто отвечая ее мыслям, он сказал:

– А я вас уже видел однажды. Давеча на балу в Дворянском собрании. Вы были в голубом, как незабудка. Принцесса бала, хотя голубое и не слишком вам идет.

Маша нахмурилась, но тут же улыбнулась, вспомнив, что сама не любит голубой цвет и поехала в этом платье, лишь уступая настояниям матери. Однако каков! С ней никто еще так не говорил.

Вадим заметил ее улыбку и улыбнулся в ответ:

– Я прав? Вы согласны, верно? Однако займемся вашей ногой. Я в этом немного понимаю.

Он говорил с ней так легко и непринужденно, что Маша и думать забыла о щекотливом своем положении. Совершенно беспомощная, в глухом месте, в обществе незнакомого мужчины. Есть чем озаботиться. Но Маше все это и в голову не пришло. Осторожно, двумя пальчиками приподняла она край амазонки, обнажив прелестную стройную ножку.

Вадим невольно залюбовался ею. Удивительная девушка Никакого жеманства, кокетства, этого несносного «Ах, оставьте меня, право…». Никаких ужимок, которые так бесили его в петербургских барышнях.

Он осторожно стянул с нее сапожок и пробежал длинными чуткими пальцами по нежной ступне.

– Здесь болит?

– Нет.

– А здесь?

– О-о-о, да.

– Простите. Еще немного.

Он продолжил свои манипуляции, затем выпрямился и ободряюще улыбнулся ей.

– Никакой угрозы для жизни. Просто небольшое повреждение связок. Необходим ледяной компресс, и как можно скорее. – Он огляделся. – Я слышу где-то журчание воды.

– Здесь недалеко есть ручей.

– Прекрасно. Ничего лучше и придумать нельзя. Вы сможете дойти? Я помогу вам.

– Попробую.

Маша попыталась подняться, но это оказалось выше ее сил. Боль была слишком сильна. Она со стоном опустилась на землю и беспомощно посмотрела на Вадима.

Он шагнул к ней, подхватил за талию и под колени, поднял, как пушинку, и понес к ручью. Она чувствовала силу его напрягшихся мышц под тканью охотничьей куртки, его дыхание на своей щеке, незнакомый терпкий запах одеколона на его коже. Неведомое доселе волнение охватило ее. Она впервые ощущала мужчину так близко, и это кружило ей голову.

Вадим осторожно опустил ее на траву у ручья.

– Подержите ногу в воде сколько сможете, – сказал он и, отходя, бросил через плечо: – Чулок лучше снять.

Маша оглянулась. Он стоял к ней спиной, привязывая лошадей. Она улыбнулась про себя, оценив его деликатность, быстро стащила с себя чулок и опустила ногу в прозрачную воду. Леденящий холод пронзил ее до самого сердца. Маша чуть было не взвизгнула от неожиданности, но, закусив губу, решила терпеть. Не может же она оскандалиться перед ним, таким большим и сильным. Что он подумает о ней?

Боль постепенно прошла. Нога онемела от холода и тихо постанывала, будто жалуясь. Чтобы немного отвлечься, Маша повернулась к нему.

– Вадим Петрович, отчего вы не спросите, кто я?

– Оттого, что я вас знаю. Мне, Мария Павловна, Арсений все уши о вас прожужжал.

– Извините, не знала, что уже успела вам надоесть.

– Уверяю вас, что я был самым благодарным слушателем. Он очень высоко вас ценит. Настолько, что наотрез отказался представить меня вам тогда, на балу.

– Отчего же?

– А вот об этом вы лучше у него спросите при случае.

– Теперь этот случай не скоро представится, – уныло сказала Маша, указывая на свою ногу, угрожающе синеющую в холодной воде.

– Осмелюсь не согласиться с вами. Не успеете оглянуться, как будете отплясывать на балу у генеральши фон Шелленбаум.

– Но это же уже через неделю.

– Вот-вот. Только, ради Бога, не в голубом.

– Дался вам этот голубой цвет. Я сама его не терплю, но маменька…

– Она, верно, считает, что это самый подходящий цвет для юной барышни, только начинающей выезжать в свет?

– Увы!

– Так проявите твердость. Вам же ее не занимать, верно? Он подошел и опустился рядом с ней на колени.

– Пожалуй, довольно. Теперь надо бы перевязать.

Он огляделся по сторонам в поисках подходящего материала, похлопал себя по карманам и, ничего не обнаружив, стянул с шеи белый шелковый шарф.

– Если вы не возражаете, то это заменит нам бинт. Он плотно замотал ей ногу и отвязал своего вороного.

– Вам лучше ехать на Цезаре. Он отменно выучен.

– Но Звездочка… Она не подпускает к себе чужих.

– Позволила же она себя привязать. Я думаю, мы с ней поладим.

Уверенной рукой он потрепал Звездочку по шелковистой холке, подсадил Машу, вскочил в седло сам.

Весь обратный путь они проделали шагом, но Маше показалось, что не прошло и минуты, как вдали показалось Апрелево.

– И как только женщины ездят на таких седлах? – проговорил Вадим, озабоченно вглядываясь в приближающиеся контуры усадьбы.

– То же самое я могу спросить и про мужчин, – отозвалась Маша.

Она думала совсем о другом и почему-то знала, что Вадим думает о том же.

– Мария Павловна, – сказал он вдруг, накрыв ее руку своей. – Могу ли я надеяться, что через пять дней, когда вы уже забудете о постигшей вас неприятности, я снова увижу вас в то же время и на том же месте?

Маша молчала, глядя прямо перед собой.

– Умоляю вас, ответьте мне.

Маша повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Это имеет для вас какое-то значение?

– Более того. Я мечтал бы об этом.

Тишина. Только слышно, как лошади перебирают копытами. Ресницы Маши затрепетали, отбросив длинные тени на нежную округлость щек.

– Я буду там.

Участковый Федор Иванович Сидоркин тихо страдал. Сидевшая перед ним бабка в цветастом платке уже в десятый раз рассказывала ему свою историю и, похоже, совсем не собиралась уходить. Он тяжело вздохнул, отогнал от лица надоедливую муху и от нечего делать принялся разглядывать коричневые узловатые руки посетительницы. Нелегко, видать, дается ей ее редиска.

– Товарищ участковый, – плаксиво протянула она. – Что же это делается, а? Пока посодишь ее, да прополешь, да польешь, сто потов сойдет. Бывает, и спину не разогнешь с устатку. Каждая редисочка, поди, потом полита-сдобрена.

– Да я разве не понимаю, – он скосил глаз на свои записи, – Ольга Даниловна. Я все понимаю.

– Вот и сделайте что-нибудь. Вы же власть. Вас специально здесь от супостатов поставили.

Сидоркин вытер пот со лба и полез в стол за сигаретой. Пачка была пуста. Бабка аж привстала, будто решила, что он сейчас и вытащит из ящика стола ее украденную редиску. Поняв, что чуда не произойдет, она вытерла глаза кончиком платка. Сидоркин скомкал пачку и выбросил ее в мусорное ведро.

– Я все записал. Все возможные меры будут приняты.

– Уж вы постарайтесь. Я ведь и отошла-то всего на минутку. Товарок попросила присмотреть, да где там! Как корова языком слизнула.

Сидоркин прекрасно понимал, что искать похитителей редиски бесполезно. Скорее всего они давно уже торгуют ею на ближайшей станции. Она ж не проштампована. Жалко бабку, но что поделаешь?

– То ли дело, когда Танька Муха здесь была. Всегда выручит, если что. Так ведь пропала. Небось блядствует с мужиками, непутевая.

Сидоркина всего аж перекосило. Еле сдержался.

– Убили ее, Таньку-то, – сказал он тихо.

– Уби-и-и-ли? – тоненько заголосила бабка. – Убили болезную? У какого ж змея рука на нее поднялась?

– Ищем, – выдавил из себя Сидоркин.

Бабка быстро стрельнула на него глазами и, кряхтя, поднялась.

– Пойду пока. В конце дня загляну.

– Ага, вот именно, в конце дня.

Дверь в приемную распахнулась, и на пороге возникла высокая стройная девушка. Сидоркин сразу узнал ее. Маша Антонова, учительница из Апрелева.

– Федор Иванович, можно к вам? – Увидев, что он не один, запнулась. – Ой, извините, я не знала, что вы заняты.

– Заходите, заходите, Мария Павловна. Мы как раз закончили.

Маша проводила глазами бабку и, когда дверь за ней закрылась, понизив голос, спросила:

– Вы извините, Федор Иванович, я как раз за дверью стояла. Вот и услышала. Кого убили?

Сидоркин опять полез было в стол, но, вспомнив, что сигареты кончились, в сердцах захлопнул ящик. Маша вздрогнула.

– Может быть, мне не стоило спрашивать?

– Да нет, чего там. Девушка тут одна была, на рынке пробавлялась. Татьяной звали, а по-простому Танькой Мухой.

– Так я же ее знаю. Я зимой малышей своих в Москву в кукольный театр возила, так она мне помогала их развлекать, пока электричку ждали. Хорошая была девчушка, только несчастная очень. Одна совсем. Я ее все в Апрелево к нам звала, в школу, но она не захотела.

Маша печально покачала головой.

– Страшная какая жизнь. Как это случилось?

– Изнасиловал какой-то подонок и задушил. Бросил в кустах. Никаких следов.

– Что, совсем никаких?

– В том-то и дело, что нет. Вот только это.

Он нащупал в кармане крестик на обрывке цепочки, вытащил и показал Маше.

– У нее в кулачке нашел. Отпечатки пальцев не идентифицируются.

Он не стал ей объяснять, почему оставил крест у себя, а не передал следователю. Все равно там это дело всерьез раскручивать не будут. Мало ли нынче погибает бездомных. Спишут со временем, и делу конец. А он все ходил, расспрашивал людей исподволь, вдруг что и всплывет, хотя сам прекрасно понимал, что надежды нет.

Маша взяла крестик, повертела в руках, поднесла к глазам. «КМК». Странные, кривые буквы.

– Что это может означать?

– Да все что угодно. Константин Михайлович Кротов. Кинули меня козлы.

– Кровь моя кипит.

– Вот-вот. А что это на самом деле – кто знает? – Сидоркин устало провел рукой по лицу, будто стирая налипшую паутину. – А герой ваш у меня. В соседней комнате дожидается.

Маша встрепенулась. Из-за страшного рассказа Сидоркина она совсем забыла о причине своего визита.

– Как он там?

– Ничего. Держится молодцом. Мы с ним поговорили по-мужски, обещал подождать пока. Может, что и выяснится, дай Бог.

Машин ученик, Вася Пименов, накануне сбежал из дома, оставив записку, что уезжает в Чечню на поиски пропавшего без вести брата. Сидоркин засек его на станции, отвел к себе и известил Машу.

– Вы себе не представляете, Федор Иванович, что это было. – Голос Маши дрогнул. – Мать его как прочла записку, так за один вечер поседела вся. Одного сына уж и не чает увидеть, а тут другой пропал.

– Беда – она и есть беда. Вы уж его не ругайте. И так натерпелся.

– Что вы, Федор Иванович! Счастье-то какое, что нашелся! Если бы не вы, уж не знаю, что бы и было. Спасибо вам.

– Ладно, ладно, чего уж там. Работа моя такая. – Он смущенно пожевал губами. – А вы, Мария Павловна, того, поосторожнее. Не ходите одна. Всякое может случиться.

Сырой воздух предрассветного утра просочился сквозь неплотно занавешенное мешковиной оконце сарая и разбудил его. Накануне вечером ветер нагнал тучи, погода испортилась. Дождь лил не переставая всю ночь, барабанил и барабанил по крыше, и ему снилось, что за ним пришли. Он просыпался, дико вращая глазами, оглядывался по сторонам, с трудом понимал, где он, и засыпал снова, чтобы вновь проснуться в холодном поту.

Неровно настланные доски пола впивались в ребра, не давая расслабиться. Проснулся он совсем разбитым. С хрустом потянулся, пытаясь вернуть подвижность рукам и ногам, попытался сесть. Это ему удалось лишь с третьей попытки.

Апрелево уже совсем рядом. Заветное место, конец его пути. Там ждет его жавороночек, томится в неволе у злых людей, приберегает для него свои песенки. Они думают, что хорошо спрятали ее. Пусть думают.

Они еще поплатятся. Все как один. Как та, на станции, или еще другая, курносая, до нее. Он умеет быть беспощадным.

Курносую он подстерег в подъезде. Одна возвращалась, дурочка. Не знала, видно, что он уже несколько дней наблюдает за ней. Поднялись к ней. Она, конечно, не хотела, но что ей оставалось? У него аргументы веские.

Как она прикидывалась шлангом, одно удовольствие было посмотреть! Знать, мол, ничего не знаю. Уехала, а куда, не сказала. Так он ей и поверил.

Как порезал на ней платье в лоскуты, так она по-другому запела. Металась по квартире, как морская свинка. В ванной пыталась от него запереться. Да разве там замки? Смех один.

Он как увидел, что она перед ним на коленях ползает, так чуть в штаны не кончил, еле успел ширинку расстегнуть. Она еще девкой была. Тугая вся, упругая, дрожащая. Живая. Пока. Это он сразу понял, когда увидел на своем члене кровь. Она, видно, тоже поняла. Ластилась к нему, все умаслить хотела. Хорошо у нее это получалось, будто всю жизнь только этим и занималась. Бабы – они бабы и есть. Припрешь слегка, и все как одна шлюхи. Не то что его жавороночек.

Когда он достал нож, она вся как окаменела. Расширенными, черными, как омуты, зрачками следила за приближением сверкающего острия к своему лицу. Он провел тонкую линию от уха к уголку рта, легко, почти не нажимая. Из-под ножа сразу побежали струйки крови. Красиво было поначалу, не то что потом. А она все смотрела на него, не отрывая глаз, как загипнотизированная.

– Говори, сука, где она? В лоскуты порежу, слышишь?

– И так ведь порежешь, разве нет? – спросила она, с трудом разлепляя губы. – И ее тоже, если найдешь…

– Нет! – Он в ужасе мотнул головой. – Ее – нет.

– Порежешь, – убежденно прошептала она. – Куда ты от себя денешься?

От этих ее слов будто что-то замкнуло внутри. Огненная вспышка обожгла мозг. Он как с цепи сорвался, кромсал, резал, колол направо и налево. От ее страшных криков гудела голова.

– Убей меня! Убей поскорее!

– Где! Где прячешь ее? Где?

– Апреле… – Она вдруг дернулась и затихла.

– Где! Где! Где?!

Он не сразу понял, что кричит он один. Рухнул на пол рядом с ее неподвижным истерзанным телом, спрятал лицо в колени. Кровь, везде кровь, даже под закрытыми веками.

Апреле… Где это? Апрелевка, Апрелевское, Апрелево. Сколько их по всей России…

Поднялся, пошатываясь, опираясь спиной о стену. Как был, в одежде, встал под душ. Бурая вода, свиваясь в водоворот, стекала в дырочку ванны. Кровь, много крови. Он долго стоял под душем, а вода все не светлела. И тогда он понял, что никогда с себя эту кровь не смоет. Она всегда будет на нем.

Тихо, по-собачьи подвывая, он выбрался из квартиры и побрел вниз по лестнице, оставляя за собой темные следы. Они теперь всегда будут кровавыми.

– Притормози-ка, Сева, поменяемся.

Вадим перебрался за руль. Сева пристроился рядом. Его ничуть не удивила просьба шефа. Вадим Петрович любил иногда «порулить» за городом, на открытой дороге. По обе стороны бескрайние поля, и можно дать себе волю. Проветрить мозги, забыть на время о нескончаемой мышиной возне оставшегося за спиной огромного города.

Уже начало смеркаться. Вадим утопил педаль газа. Хотелось добраться до усадьбы до наступления темноты и своими глазами увидеть, что там и как.

Он внимательно выслушивал еженедельные доклады архитектора Зверева, изучал фотографии, которыми тот его регулярно снабжал. Но одно дело снимки, а другое – увидеть все самому в естественном антураже, красках, запахах, ощутить себя в этом новом-старом доме и понять наконец, нужно ему все это или тут очередная блажь, простое вложение капитала и утеха пустого тщеславия.

Впереди на дороге замаячила одинокая фигура пешехода. Он замахал рукой, но, вовремя разглядев; что тачка-то навороченная, отвернулся и зашагал дальше, засунув руки в карманы потрепанных джинсов.

Неожиданно для самого себя Вадим затормозил, что было решительно против правил.

– Спроси, может, его подвезти? – повернулся он к Севе. Тот изумленно вылупил на шефа глаза. Что-то новенькое.

– Вадим Петрович!

– Спроси.

Сева не решился более возражать и приспустил стекло.

– Эй, парень, тебе куда? Может, подбросить?

Тот повернул к ним круглое курносое лицо с растерянной и какой-то даже испуганной улыбкой и замотал головой. Вадима поразили его глаза, блеклые в белесость, почти прозрачные.

В какую-то минуту ему даже показалось, что у парня и вовсе нет глаз.

– Далеко еще до Апрелева?

– Далековато. К ночи только дойдешь.

Парень удовлетворенно кивнул, как будто именно этой информации и ждал, развернулся и, ссутулившись, потопал дальше.

– Странный парень. Вроде как не в себе, – сказал Сева. Вадим только пожал плечами. Эта случайная встреча почему-то оставила на душе неприятный осадок.

Машина летела вперед почти бесшумно, плавно подскакивая на выбоинах. Мимо проносились деревни, дачные поселки, потом пошли леса, холмы. Вот и знакомый поворот. Слегка притормозив, Вадим резко вывернул руль.

Тут он увидел, что машина несется прямо на неизвестно откуда взявшегося велосипедиста. Нога непроизвольно легла на тормоз, утопив педаль до самого пола. С раздирающим уши скрежетом и визгом машина вынеслась на противоположную сторону дороги, дернулась и встала.

Вадим в мгновение ока выскочил из машины и бросился туда, где еще вращались колеса перевернутого велосипеда. Седока с дороги не было видно. Вадим с пыхтящим ему в спину Севой добежали до обочины и заглянули в кювет.

Неподвижная, распластанная на земле фигурка. Бледное лицо в облачке разметавшихся каштановых волос. Девушка.

Вадим с размаху опустился рядом с ней на колени, вгляделся в запрокинутое лицо. Длинные ресницы дрогнули и порхнули вверх. Глаза в быстро сгущающихся сумерках казались огромными. Это была она, та самая девушка, которая так неожиданно появилась в усадьбе и перевернула все его планы относительно дома. Он совсем забыл о ней, остался только смутный образ нежного цветка на длинном стебельке, освещенного весенним солнцем. Он даже не помнил, как ее зовут.

– Вы? – изумленно выдохнул Вадим и, просунув руку ей под голову, помог сесть – Как… как вы себя чувствуете?

Вопрос этот прозвучал настолько нелепо, что она даже улыбнулась дрожащими губами.

– Неплохо, насколько это возможно.

– Голова не кружится?

– Н-нет. Вот только нога болит.

– Покажите где.

Джинсы на коленке были разорваны, сквозь дыру сочилась кровь.

– Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Я немного разбираюсь в этом.

Она еле заметно вздрогнула.

– Сева, аптечку, быстро. И бутылку минералки из багажника.

Вадим достал из кармана перочинный нож.

– Извините, но джинсами придется пожертвовать, – сказал он, взрезая ткань. – Превратим их в модные шорты, а джинсы за мной.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания