# Явление Зверя

Александр Ермаков

Технологическая цивилизация – это скучно. Искатель приключений, миллионер, рейнджер, изобретатель и гений меча Стилл Иг. Мондуэл находит способ транспортировать себя в континуум королевства Нод – мир, где царят вражда кланов, набеги и кровная месть. Там он прославился под именем Сигмонд – Витязь Небесного Кролика. Но в его родном мире коварный генерал Зиберович, всесильный шеф Секретного департамента, поклялся расправится с героем.

# Александр ЕРМАКОВ. ВИТЯЗЬ НЕБЕСНОГО КРОЛИКА

> Примечание [1]

## ДОРОГИ

Дороги, которые мы выбираем,
Дарованы нашей судьбой.
И вновь впереди вражье плещется знамя,
И снова из боя, да в бой.
А конь у крыльца Снова роет копытом,
Хоть плащ не просох у бойца.
Дороги, дороги, вы пылью покрыты,
Дорогам не видно конца.
Дорогам не видно конца.

И лишь раз в году мы рассядемся кругом За круглым Артура столом.
И друг наконец снова встретится с другом,
И мы за удачу нальем.
Эй, сер Ланселот,
Расстелите попону,
Пора на дорогу присесть.
Дороги, дороги, вы наши законы,
Зовет сюда рыцаря честь.
Зовет сюда рыцаря честь.

И ведомо мне, что из дальних скитаний,
Вернется не каждый из нас.
Дороги, дороги, покрыты крестами,
Кресты ожидают и нас.
Но конь у крыльца Снова роет копытом,
Хоть плащ не просох у бойца.
Дороги, дороги, вы кровью политы,
Дорогам не видно конца.
Дорогам не видно конца.

Стилл Иг. Мондуэл.

## ВСТУПЛЕНИЕ

Много веков назад, а если быть точнее, то июля месяца четвертого числа 1054 года от Р. Х., засияла на небе звезда с блеском доселе невиданным и светила она настолько ярко, что была заметна и днем при солнце, а ночью затмевала другие звезды. С удивлением взирали растерянные люди на это тревожное явление, суеверно полагая в нем особое знамение, предвестие грядущих бед. Но со временем стала та звезда меркнуть и вскоре совсем погасла, а никаких особых, окромя обычного недорода, моровой язвы, да погромов, бедствий так и не случилось. Понемногу стали люди, своими делами захлопотанные, забывать это бесполезное чудо. И совсем забыли, сохранились только записи в подробных хрониках хитромудрых китайских монахов. Да только никто их не читывал. Ведь живали китаезы в своей Поднебесной, от всего прочего мира отгородившись и Стеной Великой и жаждой Гобийской пустыни и острыми пиками Тибетской заоблачной вечноснежности и всепобеждающим учением Конфуция, кое если верно, то за пределами Стены имеет быть одна лишь ненадобность мусорная.

И только в 1844 году Уильям Паркинсон, третий граф Росс, обнаружил в ночном небе небольшую газовую туманность, формой напоминающую краба. Так туманность и назвали – Крабовидная. А почти век спустя – в 1928 году Эдвин Хаббол, в астрономической науке много сведущий, утрудив себя чтением писаний китайских, заприметил, что туманность эта, как раз на том самом месте в созвездии Тельца и туманит, где светила волшебная звезда. Нашлось, не без эйнштеиновской зауми, и объяснение дескать в те далекие времена произошел взрыв сверхновой – его то и видели изумленные люди, а облако – это остатки звездного вещества, разбросанные в результате давней космической катастрофы.

Да только все это одно баловство да лукавство. На самом-то деле вовсе не так дело было.

Не так. Ох, совсем не так.

## Глава 1. МЫРЛОК КРЫСИЙ ХВОСТ

Мырлок, по прозвищу Крысий Хвост в придорожном кабаке чувствовал себя много уютнее, нежели в ночном лесу. Ну, куда ни шло, на бивуаке возле костра посидеть, в кругу обозных палаток в компании маркитанток, кашеваров и каптенармусов. Когда далекие голоса перекликивающихся караульных создают ощущение покойной безопасности. Когда после сытного ужина можно пропустить чарку-другую, поговорить, перекинуться в кости, а потом залезть в телегу на сено и тепло укрывшись сладко до утра спать. Был он псом войны, наемным ратником. Но война – войною, а по лесу шастать, как волчине серому, нет не по душе, не с руки это ему.

Да, хоть был бы лес, как лес. А то этот чертов Блудный Бор. Место гиблое, поганое. Честному люду здесь днем с огнем делать нечего, а уж ночью и подавно. Дурная молва ходила про это место и ходила недаром.

Густ и темен был дикий бор. Из-под разлапистых столетних елей нехорошо тянуло гнилостной сыростью. То тут то там торчали кроваво-красные, обсыпанные мертвецки бледными, как обрывки савана лоскутами, шапки дурных грибов. Зеленым туманом стлались хвощи, густо раскинулись резные ветви – листья папоротников. Глуп будет тот, кто попрется в эту чащобу искать папоротников цвет. Сгинет, как пить дать, и следов не сыскать.

Как сгинул сумасбродный лорд Питер из Кроустемхолла. Понесло его на охоту в Блудный Бор, так его и видали, да вместе с егерями, охотничими и прочей челядью. Ни кони, ни собаки борзые, ни ястребы ученые, так и не вернулись в замок, словно и не было никакой охоты. А только много лет спустя, собирался со свитою новый владетель Кроустемхолла, внучатый племянник пропавшего лорда, на соколиные забавы. Влетел вдруг в открытые ворота замка вороной конь старого Питера. Страшную ношу вез он на своей спине – в ветхом седле сидел, облаченный истлевшим камзолом, скелет червями источенный. Сжимал он костлявой рукой лордовский рог охотничий, а на плечах его по обе стороны мертвой головы примостились ворон с ястребом. Хотели было кроустемхольцы коня поймать, да предать земле останки старого лорда – узнали того по платью. Да куда там. Страшно заржал одичавший скакун, ударил копытом о каменную мостовую, аж искры посыпались. Взлетели птицы с рамен покойника, заклекотал ястреб и с размаху клюнул герб древний, над дверями доджона висящий. А ворон, того хуже – воскаркнул хрипло и нагадил прямо на знамя, специально по случаю охоты из парадных залов вынесенное, славное кроустемхольдское. Рванулся конь к воротам, сшибая кинувшихся было к нему конюхов и вихрем умчался со двора, воротился со своим седоком в Блудный Бор, и птицы за ним вослед.

Поняли все, что не к добру это знамение было. Так оно и стало.

Страшной смертью погиб молодой лорд и многие люди его, а сам Кроустемхолл в одночасье сгорел до тла. Боле там никто не селился и стоят дики и пустынны почерневшие остовы некогда богатого замка.

И по сей день редкие путники, осмеливаясь проходить опушкой Блудного Бора нет-нет, да и услышат в глубине леса звук охотничьго рога да далекий собачий лай. Видать все еще охотится проклятый лорд Питер из погибшего Кроустемхолла.

А еще поговаривали, что лунными ночами слетаются на лесные поляны ведьмы и правят там свои Черные Мессы. Бсстыже оголяя места срамные, водят хороводы, от которых потом горелые круги на мятой траве остаются. Пьют сок дурных грибов и взасос целуют блудливого козла прямо под хвост, скопом с ним делами непотребными занимаются. Да мало в это Мырлоку верилось – ну зачем, скажи на милость им этот Блудный Бор, долго ли, ведьмам – то, на Лысую Гору слетать, разве только какие ведьмы местные, захудалые. Да, страшен был Блудный Бор. Одним боком он вскарабкивался на сумрачные утесы Проклятых гор. Люди старые, знающие говорят, что несметные богатства схоронены в горах этих. И рудных залежей там много и самоцветных каменьев бессчетно, злата-серебра немеряно. Да где оно, добро это, людям не ведомо. А ведомо народу гномов подземных, да те не говорят, хранят свои сокровища, пользуют с толком по-маленьку. А вот рудознатцы в те края не хаживают, зело много живет там всякой нечисти. И ежели встретится на дороге злобный грязный тролль к смертоубийству душевно расположенный, – то это еще не самое страшное – бывает в тех местах и похуже.

Другим боком упирался Бор в Черновод-реку, где водяные русалок портят. И тянулся так, аж до самого Гнилого Болота, вотчин кикиморовых.

И вот в эти то места гиблые, в Блудный Бор занесла Мырлока злая судьба подколодная. Думалось ему еще по светлому миновать окраину дурного леса, да не зная пути не на ту дорогу свернул и вот уже ночь, а Бору все края нет и нет. Тяжело шел Мырлок – на голодное брюхо то, небось, скоро не пошагаешь. А тут еще эта дохлятина, тащи ее. Мырлок привычной рукой залепил оплеуху своей спутнице, которая спотыкаясь брела следом за ним, горбясь под тяжестью дорожной сумы. Вел он ее на поводу, как собаку, чтоб часом не сбежала девка. Ударил еще раз, но облегчения это не принесло.

Пугала Мырлока темень чащобы непролазной, что теснила лесную, давным-давно заброшенную дорогу. А пуще страшила тишина ночная, жуткая и неуловимые шорохи, потрескивания, пощелкивания воздушной ходы бездушной нечисти лесной. Пособи Бугх – и осенял себя священным знаком тригона, когда из высот мрачных вершин засохших деревьев раскалывал хрупкое безмолвие издевательский хохот совы, злое уханье филина. Эко развопилась погань, сгинь! Но затихали звуки недобрых этих голосов и опять тишина смыкалась над дорогой. Только пружинистый мох поскрипывал под ногами, да липко чавкала грязь луж.

– Ох, ты! – Захолодело в пустом желудке – мелькнуло что-то над головой Мырлока. Даже не что-то, а так, одно движение бестелесное.

Опять, прямо в лицо, и верхом пронеслось. И снова и снова ломанное порхание нетопырей, беззвучное и неуловимое, как полет тени.

А темень все наглее сжимала и без того никудышнюю дорогу, все труднее угадывался правильный путь. Только ошибись, оступись за край, хоть и худой, да людьми все же проложенной тропы, зайди в лесную дебрь – возврата не будет. Не зря назван бор Блудным. Заблудиться в нем легче легкого, леший только того и ждет, что неосторожного путника, заведет в самые чащи еловые, непроходимые. Много таких загубленных душ меж деревьев бродит.

Вот серость неба над дорогой перечертила птица, или что похуже. Не ведьма ли – пугался Мырлок – сегодня небось полнолуние, а вдруг не врут люди – то про шабаши лесные. – Ох, худо получилось, никак заблукали.

Вдруг, когда совсем уже невмоготу стало Мырлоку, сквозь лесную стылую серость потянуло речной свежестью, а вместе с ней и дымком костра и , уж вообще несусветно – но запахло Мырлоку мясом жаренным, вкусным, сочным, аж в животе забурчало. Неожиданным таким ароматом пришпоренный, прибавил Мырлок ходу и вскоре через ветви кустов увидел огонек костра и мужчину возле него.

Мужчина у костра не ведал, что находится в поганом Блудном Бору.

Он безмятежно сидел на гребне сухого песчаного барра, привалившись спиной к древнему дубу. Тело приятно ощущало надежную крепость древнего дерева. Внизу у песчаного склона, по вечернему лениво, плескались темные воды речных омутов. Вот серебряными стрелами чиркнула по темной глади реки стайка рыбьей мелочи. Раз, другой, а сзади бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ии бурунил воду хищник покрупнее. Плеснула стайка веером, сверкнула тусклым серебром, в середке тяжело плюхнуло. О, видать окунь мелюзгу гоняет, заел кого-то – подумал мужчина.

У того берега отблескивали плоскости листьев речных кувшинок, качался остриями стрелолист. Дальше тянулась, уже невидимая за поднимающимся туманом зыбь обширной болотистой поймы. Оттуда доносился лягушачий хор.

– Чего раскричались бестолковые? Лучше бы комаров ловили. А то вон их сколько, да голодных, ипошли, что-ли.

Человек у костра наблюдал за двумя фигурами, движущимися из лесу.

Первым шел жилистый мужчина в истертой длинной кожаной куртке с нашитыми, поржавевшими металлическими пластинами. Нескольких пластин не хватало. Через плечо была надета перевязь, на которой болтался тяжелый меч а видавших виды ножнах, за поясом поблескивала рукоять кинжала. Ее богатое убранство контрастировало с потрепаным обликом хозяина.

Его волосы были длинны и нечесаны, спутанная бороденка торчала колом.

В руке он держал поводок, обвивавший грубой петлей шею его спутницы. Это была худенькая замурзанная то ли девушка, то ли девчонка в каком-то рубище, обутая в ветхие опорки. Столь же, как и у ее странного компаньона волосы были неопрятны и вероятно, в тусклом свете костра различить было трудно, рыжие. Если рыжая, то глаза могут быть зелеными – почему-то подумал мужчина. За спиной она тащила сумку и , казалось, валилась с ног от усталости.

Мырлок, в свою очередь с интересом рассматривал незнакомца. Рассматривал не любопытства празного ради – соображал пес войны, не зашибить ли того, раз уже рядом. Шансы свои прикидывал. Расклад получался не в его пользу. Здоровый мужик, крепкий, морда гладкая, как у младенца, а сам, чай не пацан уже – знать сыто живет.

Но даже не мощь фигуры незнакомца, а небрежность тигриной свободы движений, уверенность быстрой силы зверячей останавливала Мырлока, говорила, что встретился он с хищником покрупнее, много опаснее. А особо пугали глаза незнакомца, взгляд их зло-равнодушный.

Безбородый, как торговые гости из восточных краев, одного такого купца порешил Крысий Хвост, да у тех борода вовсе не растет – не из них он. Бывает бароны поморские в знак своего высокородного чина бороды выдергивают, да зачем из такой то дали в Блудный Бор барону припереться, да еще в одиночку. На русалок разве поглядеть, так, говорят, в ихних краях тех русалок пруд пруди, только морских, сиренами называются.

Да и есть щетина на роже незнакомца, – пригляделся в свете костра Мырлок, только тот видно соскабливает ее ножем. Делают так, говорят, сам то он их слава Бугхку не встречал, темные монахи храмовники-тамплиеры. Живут они за Проклятыми горами в своих монастырских крепостях, мерзостями колдовскими занимаются. Не схожи они с монахами-рукоблудцами из местных аббатств. Грозные воители эти тамплиеры, жестоки и коварны. С такими лучше не встречаться, обойти дальней дорогой. Да не похож этот безбородый на храмовника, тех легко распознать – знак тригона кверху задом левой рукой ложат. Нет, не монах он, а кто такой, сам Старый Ник не разберет.

Ну, а одет, в каких краях такие наряды бывают? Сапоги короткие и с веревочками по середке, штаны, во, широкие, бесстыдно кильт не носит, всему миру являет откуда у него ноги ростут. Куртка ничего, кожи хорошей, а все же странная куртка. Мешок походный заплечный материалу блестящего, высокий, со многими ремешками нашитыми, цепляет ими мужик свой скарб и приторочен сверток узкий, но длинющий, в рост человека.

Чудная вещь, одно слово – не тутошная.

– А рази тя гром! На кой ляд мне сдалось кто он есть. Предложил, придурошный, мяса пожрать, раздельть трапезу и то ладно будет. – Подумал Крысий Хвост и сел к огоньку поближе.

– Мырлок я, а кличут Крысим Хвостом. – Представился.

– Рад познакомиться. – С равнодушной вежливостью отозвался мужик, имени своего, подлец, однако не назвавши. При этом так поглядел своим взглядом дурацким, что Мырлок решил: – Ну не хочешь говорить, так и леший с тобой.

Незнакомец посмотрел на спутницу Мырлокову, потом неспешно возвратил долгий свой взгляд снова на него.

– Ну, чо уставился, как упырь? – Подумал Мырлок и поежился от своего сравнения – а вдруг и вправду? Однако, зачем вурдалаку жаренное, не едят они такое, знать не вурдалак этот мужик. Помялся, потом мотнув в сторону девчонки головой сказал:

– А ее Гильдой зовут, трофей мой клятый. – И зло сплюнул в костер.

– Рад познакомиться. – По-прежнему ответил безбородый и добавил совсем уж некстати: – Очень приятно.

Тем временем мясо подоспело.

– Не найдется ли у вас хлеба? – Спросил незнакомец. Не хотелось Крысьему Хвосту хлебом делиться, поерзал, но под противным взглядом мужика чудного полез нехотя в свой дорожный мешок, на ощупь выбрал меньшую горбушку, вынул, отломил кусок, протянул. Незнакомец хлеб то взял, а разделав жаренную тушку большущий кусок, гад эдакий, в сторону отложил, остальное на части разрезал.

Ну и нож, однако! Обоюдоострый, длинный, тонкий, а на том месте, где обычно кровоток бывает – пусто, нет ничего. Будто ленивый кузнец по пьяному делу две пластины железные склепал с одного конца, а с другого всунул в рукоятку. Резал этот чудной нож однако неплохо.

Незнакомец ножик свой обтер о хлебную горбушку, обратно за халяву сапога засунул. Потом себе один кусок оставивши, протянул два других Мырлоку с Гильдой.

Крысий Хвост, ясное дело, Гильдину долю забрал сразу. Обойдется девка и куском хлеба, а ты, безбородый, один кусок жри, раз дурак такой, сразу на двоих делить надо было. Эх, хорошо мясо пошло, а то весь слюной изошел.

Съев половину довольно рыгнул, потянулся. Как-то веселей стало, не так уже Блудный Бор пугал. Подобрев вытащил флягу, потряс, там еще оставалось. Хлебнул и предложил безбородому. Тот отказался, и то славно, еще хлебнул.

– Слышь, а чо мы жрем-то? – Пришло в голову спросить.

– Кролика. – Равнодушно ответил незнакомец.

– Чево говоришь?

– Говорю – кролика мы едим.

– Кролика? – Удивленно повторил Мырлок. – Не слыхал о таком, а чо за тварь?

– Кролик, как кролик, вроде зайца, только в норе живет.

– Да че, ты – то кролик, то заяц, ничо не пойму. По-человечески растолкуй.

– Кролик, это такой зверь, – стал объяснять незнакомец, странно поглядывая на Мырлока с Гильдой. – Небольшой такой, хвост маленький, уши большие, прыгает.

– Ну, ты смотри, в жисть такого не видывал, это ты его где заохотил?

– Да, – незнакомец почему-то замялся, видать не хотел чужому человеку свои охотничьи угодья открывать. – Да вот здесь. – И неопределенно головой покрутил.

– Иш, ты, чо только в этом Блудном Бору не водится. – Мырлок было даже запереживал – не ядовит ли этот невиданный зверь из поганого леса? Но незнакомцу тот видно был хорошо знаком, он с удовольствием наминал жаренное, Крысий Хвост успокоился и громко чавкая принялся за второй кусок.

Закончили кушать. Незнакомец вытащил из кармана тряпку, вытер ею рот, спрятал обратно. Потом достал коробочку маленькую, вынул из нее белую палочку, засунул в рот, к другому концу поднес уголек, потянуло табачным дымком. – Ишь,ты, Мырлок и себе кисет вынул, трубку набил крепкой махрой. Затянулся. Подсобрался, и подзадрав ногу, пустил ветры.

– О, работаить утроба ишо, а то я думал, совсем ужо охлял. – И снова пустил ветер гнилостный.

Большой был затейник Мырлок. Мастерски эту шутку шутил, неизменно до слез потешая своих сотоварищей походных. Рассмешить незнакомца однако не получалось.

– Во, отмороженный, сидит как сыч, ну да и ляд с ним. – Думал Мырлок, однако настороения сытого, благодушного не утратил, хотелось покалякать.

– А как в твоих краях жисть, то?

– Да жизнь, как жизнь, обычная, скучная. – Сухо отозвался неразговорчивый незнакомец.

– Эко беда, скучная. Во, а у нас то жисть ну чисто собачия. Никакого те умиления. Трудиси, трудиси, пупок надрываешь, а все за зря, толку то – фигу. – Мырлок нечистыми пальцами показал, что поимел от жизни.

– Я вот, браток, поднарядился было воевать к лорду Глодскому. Ну чин чинарем договорились за заработок, по рукам ударили, выпили как положено. Ну, не с самим лордом, конечно, а с евойным вельделяем[2].

Скоро пошли походом. Идем, идем, а фигу тебе не деньги, и харч такой, прямо тебе скажу дрянной больно. А пиво, так вообще кисляк один, протухло, как я еще сопливым бегал. Ну вот идем мы, гутарит сотник, мол возьмем крепость Сол, так поживы будет, всем хватит. Крепостенка эта я те, браток, скажу дрянная. Не стены, одни развалины, какя там к черту пожива, думаю. И прав был, ни хера то там, окромя черепков битых и не было. Едно что – во, кинжалом обогатился. А намордовались мы то крепость бирючи, ужасть как. Народ там дикий сидел, не хотел сдаваться.

Дрались как черти. Моему корешу Лысому Эрлоку так камнем по башке зарядили, шлем снять не смогли. Так его в каске и закопали. Во дела какие.

Мырлок попыхтел трубкой, поглядел на незнакомца ожидая встретить понимание, сочуствие жизни его собачей. Но тот сидел уставившись в костер и то-ли слушал, то-ли нет, было непонятно. Крысий Хвост еще хлебнул из фляги и сыто рыгнув продолжал.

– Ну крепостенку то мы эту взяли. Кого на стенах порубили, кого в конюшне эакрыли и спалили к чертям собачьим. Во, а денег шиш.

Ну дальше идем воевать. Наши то основные силы далеко ушли, пока мы под той развалюхой вожжались, ну, а какая тебе дорога да опосля всего воинства. Что те не сожрали, то селяни, черти хитрые, попрятали и сами по лесам схоронились. Куды тут прохарчиться. Хош бы петуха какого поймать. Куды там, ну помирай прямо тут с голодухи.

Ну, думаю, дойдем до лагеря лорда Глодского, там разговеемся, а как возьмем городишко супротивника нашего – барона Цимерхофа, так и отоварюсь. Да все по другому обернулось.

Гляжу, бегут наши навстречу, словно им факелом зады поподпаливали. Так оно и было. Побил нас барон и погнал вспять. Не, думаю, неча мне здесь делать. Обратно той дорогой голодной, да еще с конницей барона на хвосте удирать – не, такого уговору не было. Дай– ка, думаю, уделаю я хвинт. Ну и не пошел я с нашими в отступ, а запрятался в лесу, жду барона Цимерхофа. Ну, как войско евойное показалось, я по дороге, как бы с другого боку и вышел. Говорю – слыхал, мол, что славный барон бъется с паршивым лордом Глодским, так не надобно ли ему, барону, на службу воина знающего. Ну, вестимо дело, поспрашали меня – не служил ли у герцога, а то много его недобитков здеся ошивается. Я отнекиваюсь – мол, де токи во с товойного боку пришел, никакого герцога в глаза не видывал. Ну взяли меня в войско, к обозу приставили. В обозе, так в обозе, оно и сподручнее до котла дотянуться. Ну идем мы обратно, сиречь барон-то вперед, а я вроде бы взад. Ну, чаю, разговеюсь ужо. А – дзуськи! Как стали через речку переправляться, тут лорд как вдарит! И пошел бить и пошел! Ну, чо тут будешь делать? И помирать не охота и в полон идти не с руки. Поспрашает лорд-то с меня, чо это я делал-то в войске евойного супротивника. И пожалует хоромами, да с перекладиной. Одно помирать. А тут еще моему вельделяю стрела в грудь попала, свалился он и просит: Оттащи ты меня в лагерь, а то потопчут меня конники лордовы, я уж тебе отплачу. Ах ты, старый хрыч, думаю – че ты мне отплатишь, когда все в кабаках с девками прогулял давно. А на грудь тебе поссать. Пшел ты говно к черту, оставайся околевать, у меня своя забота, самому бы ноги унести. Побег я к своему обозу, забрал мешок свой, трофей ценный и деру. Оборотился, а возле возов уже вовсю секутся, ну я тут и припустил, так вот и шагаю. Мыслю податься на юг, там места жирные, небось ратники надобны, там и пристроюсь.

– Эх, жисть! – Мырлок опять сплюнул, рыгнул, затянулся трубкой. —

Отвоевалси, маялси, маялси а за че? За ентот трофей? Тьху! – Мырлок привычно дал Гильде подзатыльник.

– Эт я, браток, в обозе то баронском сел с мужикими кости бросать.

Эх, поперло мне в тот раз, да как на грех, у тех– то мужиков в кошельках пусто, как и у меня. Ну выиграл у них то да се, играть охотца, а уж не на что. Тут один и говорит: Во девка у нас есть, из высокорожденных, сенешалева дочь, большой выкуп за нее взять можно. Я дурак и поставил и выиграл. А толку-то? Обманули меня те мужики, узнал я, что папашу то ее – сенешаля давно уж ухлопали, а крепостенку спалили. И никому эта девка без надобности, гроша ломанного никто не даст. Эх, невезуха!

Поскучнел Мырлок, поковырялся пальцем в носу, потом вдруг оживился – Слышь, браток, а может ты купишь, возьму не дорого? Девка то знатная, всяким штучкам обучена, я те говорю. Ты не смотри, что тощая, зато выносливая – вон шестерых перетерпела и седьмого выдюжила. А? – и больно ткнул пальцем Гильду под ребро.

Незнакомец по-прежнему смотрел безразлично.

– Ну не хочешь, твое дело. Я вот дойду до южных краев, сам в войско какое получится устроюсь, а ее купцам продам. Говорят покупают там девок для борделей южных городов, хорошую цену дают. Глядишь и я чевой-то выторгую, разбогатею.

Ладно, спать пора. – Сказал незнакомец и стал укладывать по-удобнее свой мешок. Подергал куртку, позвенел кошелем. Мырлок метнул быстрый взгляд – кошель был большой и набит туго. Незнакомец мырлоков взгляд перехватил. Посмотрел на того бесстрастно, пугая пустым взглядом. – Даже и не думай. – Сказал и, завернувшись в плащ, завалился спать.

Мырлок и не думал вначале. Он примостился с друой стороны костра и даже заснул. Но ночью проснулся. Костер едва тлел, луна стояла высоко в небе освещая поляну, дуб и спящего под ним человека. Соблазн был велик. Делов то – раз шагнуть да рубануть, вот и вся недолга. А то умен больно, сволочь. Тихо, чтобы не разбудить вынул под плащем меч из ножен. Рукоять привычно, мило легла в руку. Ну и добро будет.Не долго этому осталось жить-то. Медленно, как ему показалось бесшумно, приподнялся, незнакомец похрапывал.

О, сука, сны видишь. Сейчас я пошлю тебя в мир вечных снов. Долго спать будешь. Мырлок занес меч, прыгнул вперед и со всей силы ударил.

Но меч не скрипнул по коже куртки, не затрещали перерубаемые кости – лезвие шурша воткнулось в песок. На прежнем месте незнакомца уже не было. А стоял он вооруженный двумя мечами шагах в трех от Мырлока. Лицо его не выражало ни гнева ни страха, глаза были пусты, как глазницы черепа. Мягко, как колышет ветер траву он развел мечами – левый вперед вверх, правый завис над головой острием вперед. И встал он как-то странно – просто распластался по земле на согнутой левой ноге, отведя выпрямленную другую далеко назад.

О, тысяча чертей – как не хотелось Мырлоку затевать поединок но другого выбора проклятый незнакомец ему не оставлял. Впрочем сейчас, изготовленный к бою, тот не казался уже таким грозным противником. Даже наоборот, такой дурацкой позиции Мырлок еще не видел. Как этот придурок собирался обороняться, почти на земле сидючи, было непонятно.

Наверное он ничего не понимал в воинском деле. Еще одно, последнее в многогрешной жизни удивило Крысиного Хвоста. – мечи незнакомца были с двумя лезвиями, но, как и нож, без середины. И блестели чудные клинки не по стальному, больно уж ярко и чисто. Сломать такое оружие казалось было проще простого.

У, сука! – Взревел Мырлок и раскручивая свой тяжелый меч над головой бросился на противника. И свет в его глазах померк.

Незнакомец, как пыльный вихрь по дороге, скользнул навстречу и замер в зеркальном отражении свой прежней стойки. Только его правый меч был глубоко погружен в грудь противника. Потом он легко оттолкнул левым мечем оружие и враз ослабевшие руки Мырлока. Клинок сверкнул и голова Крысиного Хвоста покатилась, покатилась и плюхнулась с откоса в реку. Незнакомец мгновенье простоял не двигаясь, потом с той же плавностью вынул меч из безжизненной груди. Обезглавленное тело кулем свалилось к его ногам.

Гильда, расширенными от ужаса глазами смотрела на этот короткий поединок. Незнакомец по-прежнему с мечами в руках шагнул к ней.

– Нет, не надо! – Она стояла на коленях и протягивая к воину руки взмолилась. – Не убивай меня доблестный витязь, ноги твои целую, господин мой. Всю жизнь верной рабой твоей буду. Пощади именем великого Буха заклинаю тебя!

Витязь подходил ближе, девчонка сжалась и в ужасе закричала. Воин протянул меч, холодный металл, замазаный липкой Мырлоковой кровью коснулся шеи. Гильда поняла, что пришел ее смертный час смирилась с неизбежностью и закрыв глаза взмолилась Бухге. Незнакомец плавно дернул мечем, лезвие легко рассекло кожаный ошейник и отодвинулось.

Слава благостному Бухгте, спасена, витязь показал свою мощь и власть над ней, а разрезав ненавистный ошейник грязного негодяя Мырлока показал, что власть того окончена. Теперь всецело Гильда должна принадлежать этому могучему воину, чей меч скор на расправу с врагами, как змей чешуйчатый.

– Мясо, – говорил витязь, акуратно вытерая замазаные лезвия, – подогрей на углях, они еще не остыли. У покойника в сумке хлеб, больше он ему без надобности. Поешь, а то небось оголодала с этим Аникой-воином.

И сказав такие слова завалился спать, словно и не было схватки жаркой, победы славной, словно и нет здесь девушки Гильды его преданной рабыни, которая собралась было уже запеть, как пристало, Песнь о Ночной Битве Победной.

## Глава 2. ПОЛКОВНИК ПРИХОДЬКО ( ИНЦИДЕНТ )

Начальника охраны Дубненского Исследовательского Центра полковника В.П. Приходько внеурочный вызов к начальству обрадовать не мог. С давних казарменных времен курсантской юности он неукоснительно руководствовался мудрым солдатским правилом – быть ближе к кухне и подальше от начальства. Вся его карьера подтверждала правильность с молодости выбранной жизненной установки.

Вчера у полковника был выходной и сегодняшние служебные дела скользили по поверхности сознания не оставляя заметных следов. Да, как обычно два прапорщика напились на службе, три бойца ходили в самоволку, но уже вернулись, сторожевой пес Буран, наверное, увязался за бродячей сучкой, до сих пор не вернулся – словом обычная нудная рутина. Кастрировать этого Бурана, чтоб не бегал с объекта, но будет-ли тогда способен к сторожевой службе? А-а-а, потом разберемся. Лениво послушал сплетни – и это было обычно и неинтересно – что-то там поломалось в секретной лаборатории К-7Б, а, там всегда ломается. Да секретарша директора, рога шефу наставила, так это дело наживное, Зоя баба такая – на передок слаба, зато крепка в заду.

Нет, после вчерашнего, заниматься всей этой ерундой не хотелось. Полковник, свободно рассевшись в кресле, полугрезил, ощущая приятное покалывание в низу живота. Клубнично вспоминалось сладкое давешнее.

С утра прошлого дня встал он неспешно, по привычке сделал легкую зарядку, неторопливо плотно покушал завтрак, а тут и служебная машина подъехала. Виктор Петрович буркнул своей дуре, что вот мол, и в выходной служба в покое не оставит, и уехал. Дура-то знала, что ее супруга и в будни служба особо не беспокоит, но заострять не стала. Машина споро завезла его в райский уголок за оградой и под названием «Зона отдыха ДНЦ». Этот уголок был построен под маркой «оздоровления персонала, работающего во вредных для человека условиях». Практика эксплуатации этой здравницы показала, что в ДНЦ во вредных условиях трудится очень ограниченый контингент, бысторо сплотившийся в крепкое братство закрытого типа. Виктор Петрович вполне в это братство вписывался, так-как всегда и с удовольствием поставлял своих бойцов для проведения разных хозяйственных работ.

Сама зона представляла собой участок ухоженного девственного леса с песчаным кристально чистым озерцем посередине. Стараниями персонала в озере водилась рыбка, и рыбка очень даже неплохая. Были и мостки удобные для ужения. Но рыбалка хороша, когда идешь в ночную. А ночная сегодня была, согласно договоренности,для оздоровления других членов крепкого братства зарезервирована.

Сегодня полковника интересовала банька – вот и она, крепко и просторно срубленная на бережке того-же озера. Из трубы, нет, не дымок, нечего дымку уже идти – истопник Семеныч службу знает, горячий воздух маревом дрожит. С любовью, добротно, по старинке банька-то сложена, без всяких там современных штучек электрических, дровишками дубовыми топится.

А в предбаннике уже и коллектив крепкий весь собрался. – Здравия желаем, Петрович! – Кричат, – опаздываешь, брат, штрафную положенно! – Весело кричат, видать все опоздали, все по штрафной приняли, а может и не по одному разу. Штрафную приносит дамочка новенькая, вроде бы не помнит ее Петрович, не было ее еще в баньке.

– Виктор Петрович, познакомься – это наша новая шифровальщица Катерина Семеновна. – Представил новенькую начштаба. На то майор и допущен ходить со своим командиром в баньку, что имеет организационный талант подобрать правильный контингент писарей, связисток и прочего личного состава женского пола. Вот она гвардия, ядрена корень!

Приятно было видеть Катерину Семеновну. Лицом красива, глаза веселые, задором женским блещут, приманывают. Да фигурка вроде хороша, ну да там разберемся, что по чем.

Принял на грудь штрафную, хорошо пошло, мягко легло на утренний завтрак. Похрустел традиционным огурчиком.

Попарившись и в озере после того искупавшись, обмотались простынями и сели за стол. Выпили, закусили, завели музыку. Не этот современный скрип, под который нынешняя молодеж вихляет, а старый добрый рэп. Девчата, может в особом восторге от него и не были, но виду не подавали, а даже наоборот, предложили танцевать. Танцевать в полотенцах было не с руки, выплясывали без них. Хорошо плясали, особо приглянулась Виктору Петровичу новенькая Катерина. Хороша баба, все при ней, что с заду, что с переду, любо глянуть, самый сок. Ну запыхались, присели еще чуток дерябнуть. Катя рядом села, ляжкой прислонилась. Стала у Виктора Петровича косточка его офицерская, банькой пропаренная, заметно выделяться.

– Ух ты, какой боровичек! – Сладко смеялась Катька – Дай я тя сорву. – И потянувшись ухватила за шляпку. Выдергивать взаправду не стала, а только так, чуть-чуть, но под шаловливым этим рукоблудством уж совсем заматерел гриб-боровик, соком налился.

– Да чо там рвать-то, я сам-то его в твой кузовок запихаю. – Похохатывал Виктор Петрович.

– Да куды такого здоровенного, у меня кузовок то ма-а-ахонький, – кобенилась Катька, бесстыже глазами косила. – Я такого богатыря и не видала. – И тулилась плотнее к обладателю чудодейного гриба.

Хе, хе, а мы попробуем, проведем эксперимент. – Балагурил, расцветая душей Виктор Петрович. Гордился он этим своим боровиком, щедро был он награжден природой и этот дар не пропадал в туне, не скрывал его Приходько от народа, по мере сил щедро дарил людям радость. И себе тоже.

Тут заметил Виктор Петрович, что не много уже людей за столом сидит и предложил Катерине провести экскурсию по уникальной этой баньке. А банька таки была уникальной, по странной прихоти архитектора кроме собственно парилки и предбанника, имелись в ней отдельные кабинетики , как раз топчанчик у стены помещался и пройти можно было. Особенности архитектуры и дизайна очень заинтересовали Катерину Семеновну. Особенно ее привлекал топчанчик – хорошо ли сденан, крепок ли. Топчанчик оказался вполне качественным.

Показалось тут полковнику вполне уместным приступить к активным действиям и начал он разведку оборонительных бастионов Катькиной крепости по всему периметру. Бастионы были великолепны! Туги и упруги, свежей сауновской гладкости и благоухания. Оценив по достоинству неприятельскую цитадель, заслал вначале полковник диверсанта к центральным воротам крепости, а потом решил применить главную доктрину военную – глубокую стратегическую операцию и двинул в прорыв армию вторжения. Прошел танковый клин сквозь первые редуты, и, казалось уже торжествовал полковник легкую победу, и начал было развивать первый успех, но тут подверглись его передовые части, далеко ушедшие от своих тылов, фланговым контратакам противника. И так умело была проведена операция окружения и взятия в клещи, что полковник понял, что столкнулся не с необученным рекрутом, но с закаленным многими баталиями ветераном, знатоком тактических и стратегических приемов. Понял, что предстоит ему не избиение младенцев, но схватка с равным противником. А окруженные его части вели неравный бой, как триста спартанцев в теснинах Фермопильского ущелья. И сдавленная превосходящими силами, трещала танковая броня, вытекало горючее из распоротых баков, и все потонуло в пламени сдетонировавших боекомплектов.

Подавленные и сгорбившиеся отступали части первого удара, но полковник, едва прийдя в себя от оглушающего катаклизма, провел тотальную мобилизацию и бросил в бой второй стратегический эшелон. Напитанные свежими силами, армии вторжения переформировались, пополнились новой матчастью. А хитромудрый их полководец проведя лихую передислокацию зашел в тыл противника. Но и мощьные округлости дотов тыла были готовы к схватке и снова бой разгорелся с удвоенной силой.

Истребители шли на таран. Танковые колонны с марша разворачивались в атаку. Земля тряслась от артподготовок. Пехота шла плотными цепями но падала под кинжальным огнем. И крики сражающихся были ужасны. Мелькали чьи то ноги и руки, тела сплетались в бескомпромисном единоборстве, и было не понятно, кто-же берет верх.

Полковник провел отвлекающий маневр вдоль седловины стратовулканов Савских то двигаясь в атаку, то притворно отстутая назад, пока не прорвался к новому желанному бастиону. Но и там он натолкнулся на хорошо организованное сопротивление, на встречный удар подвижной группировки и фланговые сжимающие надолбы. И были высосаны все силы агрессора до последней капли. Обессиленные грандиозным сражением отступили обе стороны на исходные позиции к столу.

Там опять выпили и закусили, собой довольные весело переглядывались с садящимися за стол парами. И за тем весельем глядя на Катерину, пришел опять в полковничью голову старый вопрос – отчего это у младших офицеров такие сексопильные жены, а у старших всякая нечисть? Неприятно вспомнилась своя дура, и как он умудрился на ней жениться? Провда с молоду была она ничего, фигурка симпатичная, физиономия не страшная, вот только супружеских ласк побаивалась, забивалась в угол кровати и только жалобно попискивала. Но с годами стала не обростать мясом, а худеть до невероятности. И глядя на свою старую вешалку удивлялся Виктор Петрович – не затрахал ли я ее так в доску? А у этой доски шершавой , как на зло, вдруг объявились сексуальные намерения, совсем теперь кажущиеся ее супругу неуместными. Пусть сквозняк с тобой трахается, я здесь причем? – Сердился Приходько.

Между тем веселый коллектив продолжал развлечения. Пели хором заводные куплеты «Из-за леса, из-за гор показал мужик топор», а женская половина отвечала «Девки спорили на даче». Катерина все чаще и чаще Виктора Петровича касаться стала, призывно глазами постреливала.

– Да что, красавица моя, разве мало было? – Не без гордости спрашивал Приходько.

– Да не мало. – Отвечала ненасытная красавица. – Но много то-же не бывает. – И с нахальной жалостью смотрела на некогда такой славный гриб-боровик. – Совсем мол, скукожился, или как?

На обоюдную радость оказалось «или как», так, что выдающиеся стратеги еще раз сходили на полигон с тапчанчиком и провели такой Аустерлиц, что казалось рухнет весь мир вместе с банькой. Банька все-же устояла и мир пока тоже.

И вот этот вызов к начальству неприятно прерывал сладостные воспоминания. А ведь сигнал был! Был вчера, в его выходной день звонок. Звонил дежурный офицер и доложил, что интересовались полковником из директорской канцелярии. Однако говорил офицер как-то неубедительно, кто интересовался и зачем толком сообщить не мог. Приходько решил канцелярский интерес близко к сердцу не брать и велел дежурному отрапортавать наверх, что мол начальника тот не застал и где начальник свой выходной проводит ему, дежурному, не ведомо, а при нужде они, канцелярия, могут вызвать начальника караула. Но для подстраховки всеже велел, ежели дело обернется серьезно, то перезвонить снова. Звонков болеее не последовало и Виктор Петрович провел остаток дня в неге на диване у головизора.

И вот этот вызов. Теперь-то явно вырисовывалась связь между давешним канцелярским интересом и сегодняшним вызовом. А вот вчера не распознал полковник всю серьеэность ситуации. То-ли дело в младоофицерские годы чуял он жопой откуда, с какой командирской вершины завеет стужей начальственный гнев. Чуял и вовремя укрывал свою бесценную. А теперь, сам в чины вышедши, обрыхлел, заленился на синекурном посту. Чуткий орган заплыл свежим жирком, былую чувствительность утерял. Притупил бдительность. Сейчас очко играло, да уж поздно. Ох, и намылят же его, да вместе с шеей.

А что зовут его шею мылить говорило уже то, что не телефоном призывают его на директорские очи. Так было бы легко свинтить – послать зама к примеру. Ан нет, своей собственной персоной заявилась в Приходькинский кабинет личная секретарша директора Центра, крутобедрая Зоя.

– Владимир Петрович, – Вас вызывает Илья Кузьмич, срочно – с ходу в карьер обломала Зоя благодушное полковничье настроение.

– Зоинька, – начал было по инерции шеф охраны, но по выражению секретаршиных глаз понял, что действительно срочно и никакие отмазки тут не помогут. Приходилось принимать фронтальное сражение. Надо сменить дружески– игривую улыбочку – традиционный атрибут общения ответственных работников Центра с секретаршей босса на деловое, компетентно-ответственное выражение официальной физиономии.

Требуемая замена сноровисто произведена, фуражка надета и по-уставному сцентрирована. Сложнее обстояло дело с верхней пуговицей. Третья звездочка добавила Виктору Петровичу весу не только социального, но и к сожалению сугубо материалистического, в килограммах. Чувство долга побороло соблазн скрыть разгильдяйство за галстуком. Виктор Петрович застегнулся, подтялулся и строевым шагом отправился, в этом уже не было сомнений, на ковер.

По дороге мудрее было молчать. Этот нехитрый психологический этюд все-же себя оправдал. Не прошли они еще и половины дороги, как Зоя не выдержала.

– Виктор Петрович, Зиберович приехал. – Выдала она секретным шепотом.

– Как?! – Шаг полковника утратил строевую четкость. – Как это Зиберович приехал? И меня не предупредили с вахты! Не доложили! – Мысли полковника потеряли связность. Ну я их! – А мозг рождал картины децимации, шпицрутенов и других, незаслуженно забытых форм дисциплинарных взысканий.

– Он сам приехал, в цивильном. – Продолжала искренничать Зоя.

– Час отчасу! – Вот кого уж желал видеть Виктор Петрович еще меньше, чем свою тещу, так это генерала Мойшу Зиберовича. А уж одного, без свиты, да еще и в гражданке! Бр-р-р! Полковник отер холодный пот. Очко вовсю разыгралось, от таких вестей затряслось.

Генерал Мойша Зиберович личностью был легендарной. Шеф контрразведки в струкуре безопасности Альянса Северных Демократий[3] отличался нравом крутым, умом дотошным.

Бывший выпускник Тамбовского танкового училища лейтенант Зиберович быстро утратил вкус к прямолинейной политике танковых клиньев и посвятил себя деятельности более утонченной. Первый успех не заставил себя долго ждать. Он своевременно обнаружил сокровенное желание правителя Персии обьявить неверным священную войну газават. Гениальный мозг Зиберовича породил нестандартный ход. Всячески поддерживая это благочестивое начинание свежеиспеченный агент МОСАДа сумел внушить шаху, что самый естественный враг сунитов – это шииты, погрязшие в богопротивной ереси. Шаху идея пришлась по душе и вскоре в самом стратегическом сердце Коалиции Южных Деспотий разразился обширный инфаркт затяжной, малопонятной непосвященным, внутриусобной резни. Далее, уже в качестве одного из руководителей МОСАДа он отличился в полицейской акции против алжирских пиратов. Свой переезд в Брюссельский генштаб АСД Зиберович отметил династическими войнами в улусах татаро-монгольских танковых кочевников.

Такой человек просто так в Дубненский центр ездить не будет.

В директорском кабинете несло густопсовой местечковостью. Помимо самого директора там были научный руководитель Центра профессор и нобелевский лауреат, и, почему-то заведующий суперсекретной лабораторией К-7Б. В теневом углу примостился Зиберович. Одет он был в засаленый кургузый пиджачишко и полосатую, линялую брючную пару. Из нагрудного кармана торчали кончики портновского швейного метра. Из под ермолки свисали пейсы. Он кособоко примостился на самом краюшке стула, ножки калачиком, ладошки сложены между колен. Вид он имел как портной, которого позвали снять мерку для свадебного костюма, а на самом деле всучивают в ремонт потертую кацавейку.

Директор выглядел обосранным и надутым, как лягушка с соломинкой в жопе.

Завлаб – вызывающе недовольным.

Научный руководитель выглядел как рассудительный человек. А полковник, как полковник перед жопонамыливанием.

Позднее в своем классическом жизнеописании Мойши Зиберовича «Подвиг разведчика» (изд-во Милитари Артис Пресс, Гонкуровская премия) Рувим Ольсон так прокомментировал эту встречу:

"Жизнью было предопределено раббе Мойше встречаться с несметными толпами гоев, но даже в его жизни редко когда в одном помещении одновременно собирались столь разные типажи. Чтобы быть понятным читателю, опишу гипотетическое отношение персонажей этого сейшена к гусю.

Мойшу Зиберовича гусь мог заинтересовать, как обьект потенциально перспективный в структуре стратегической обороны АСД, как некий биоморфный сенсор систем раннего обнаружения.

Для завлаба исключительно самоценным являлся сам процесс познания сложной биосистемы «гусь». Исследование – все, конечный результат, да ну его к дьяволу – в этом суть его жизненного кредо.

Директора ни гусь, ни процесс в отдельности интересовать не могли. Его интересовало, чтобы процесс гусеведения протекал согласно проекта и в отведенные сроки утвержденного план-графика НИР [4].

Научного руководителя интересовало, как гусем можно заинтересовать Зиберовича.

Полковника Приходько гусь интересовал вкусом мяса." Т.5, гл. 39.

Скрюченная фигурка легендарного генерала пугала полковника больше чем десяток краснорожих, орущих маршалов.Не столько силой воли, и силы и воли у полковника оставалось мало, а вошедшими в плоть и кровь требованиями строевого устава, приодолев гипнотическое воздействие полного волоокой грусти Зиберовического взгляда, он со всей возможной четкостью промаршировал на середину кабинета и щелкнув каблуками вытянулся во фрунт.

– Начальник охраны Дубненского– начал было отдавать рапорт Приходько, но внезапно был прерван настойчиво мягким голосом из затененного угла.

– Ой вей! Ну скажите пожалуста – кому нужен весь этот гевалт. Ми же тут все свои, не правда ли, Виктор?

Правдой тут и не пахло. Своих в этом кабинете полковник Приходько в упор не видел. Генералу Зиберовичу своим мог быть разве что тамбовский волк.

– Так точно! – За неименеем лучшего выпалил полковник, очень однако неприятно смущенный таким фамильярным обращением.

– Вот я же за это и говорю. Виктор, ви знаете потрясающую новость? Глаза Мойши излучали доброжелательный интерес.

Полковник Приходько не знал, так и ответил:

– Никак нет!

– Вай-нет? Да что ви мине говогите? Ви не знаете за последнюю новость? Ее же знает весь Брюссель. – Мойша удивленно тряс накладными пейсами. – Там все только за это и говорят. А говорят в Брюсселе только за то, что на Шпицбергене открывается новая секретная база. Это же замечательно! – Мойшины глаза лучились профессионально поставленным искренним счастьем. Он зателодвигался так, словно сегодня праздник Пурим и он кинется сейчас в обнимку с офицерами отплясывать хава-нагиву. Из системы вентиляции потянуло фаршированным фишем.

Офицеры, однако, хореографический порыв Зиберовича отнюдь не поддержали. Начальник охраны выпучив глаза даже отступил на шаг, а директор заметно сдулся.

Замечательного в этой новости они ничего не усматривали. А усматривали одну только подлость темного шпионского разума. Секретные базы плодились как белые мыши в вивариуме и так же внезапно исчезали. Естественно никто и никакими циркулярами руководящий состав Дубненского Центра об этом не уведомлял. Но ход мысли Зиберовича показался офицерам чемто уловимо неприятным.

– Я как то имел в тех краях один маленький гешефт. – Продолжал ласково откровенничать Мойша. – Ви знаете, мине там понравилось, даже больше чем в Сахаре. Ви спросите почему? Я вам отвечу – там очень даже трудно умереть от жары. И с кем я не говорил за эту тему, все били со мною согласны. Это значит что я прав! – Мойша улыбался, словно на шару завладел кошерной курицей. – И потом, там столько снега! Если хочется освежиться, всегда можно его немножечко натопить, жаль только, что не всегда это есть чем сделать.

Мойшины излияния все меньше и меньше нравились административной части участников совещания. Полковник Приходько огорчительно убедился, что его, помимо воли, пристегнули в одну с директором упряжку, а кучер Зиберович гонит ее по непотребному азимуту. Даже сбросив с хвоста кучера, что само по себе было маловероятно, полковник оставался тет-а-тет со своим коренным. Директор еще припомнит ему сегодняшние скачки.

– Ви конечно можите мине не повегить, но я вам все равно скажу, – со свойственной разведчикам откровенностью чистосердечничал Мойша. – Там на небе иногда такое горит! Это почти так красиво, как неоновые лампочки над Дерибасовскими борделями, только когда ви на ето смотгите надо тегеть себе нос. А то был один поц, но поленился это делать. Ви будете смеяться, но он тепегь ходит без носа, как будто вишел из этих самых Дерибасовских борделей. Ну тех, которые раньше держала тетя Софа. Это такая замечательная женщина! Но ее муж получил повышение по службе и сейчас работает на Сицилии. И тетя Софа должна била туда поехать, оставить свою родную Одессу. И теперь Дерибасовская совсем не лучше всякого там вшивого Бродвея, там осталась одна шпана. – Мойша, как в воды Понтиды, погружался в лазурные воспоминания.

– Во разошелся пархатый, чтоб тебя! – Зло думал директор, природно отторгавший от себя идеи демократического интернационализма. Глубины его великодержавной офицерской души тяготели к исконному жидоборству. Завлаб, как интеллигентный человек, естественно антисимитом быть никак не мог, но представить себе Энштейна, жующим мацу, категорически отказывался.

Полковник Приходько по простоте свойе широкой степной души, не был лишен некоторых предрассудков. Но касались они не столько этнических начал, скорее половых. Был он мужским шовинистом, а что до национального вопроса – знавал он нескольких жидовочек, очень даже ничего себе, славные были бабенки.

Научный руководитель неизменно воспарял значительно выше такого рода житейских нестыковок, в кулуарных беседах доверительно пошучивал: все мы, мол, господа, родом из Одессы, все мы не без прожиди.

– Да, но если ви ничего не слыхали за эту базу, – не унимался настырный Мойша, – значит ви вообще ничего не слыхали?

– Так точно! – К месту, не к месту гаркнул полковник.

– Ви знаете, – Мойша обратился к директору, – я не хочу сказать, что я такой умный, как раббе Голдхер, ну тот, что раньше жил на Брайтон Бич, а потом эмигрировал в Одессу и делал там на Дерибасовсой обрезания маленьким еврейским мальчикам. – Мойшины глаза затуманились сентиментальной нежностью детских воспоминаний. – Он и мне сделал обрезание. Да, я не такой умный, но всеже иногда кое-что слышу.

– Ты слышишь до хреновой матери сколько много, порхатая твоя морда! – Подумал директор, но вслух своего мнения о степени информированности шефа контрразведки не высказал. Сам нашивая генеральские погоны он от Зиберовича зависел, знал того немного, слыхал о нем много больше. Виденное и слышанное особого оптимизма не прибавляло. Ну погоди, гад! – Зло смотрел он на начальника охраны, который на излияния пархатого повторил сакраментальное:

– Так точно!

– Вот! – В очередной раз обрадовался Мойша, – я за это и говорю. Я имел слышать такую интересную вещь, будто бы на этой базе до сих пор должность начальника ВОХРы имеет быть вакантной. На это место почему-то нет ни одного претендента. Видимо молодые люди, те, которые сейчас кончают военные училища не мечтают о романтике! А как ви относитесь к романтике?

Вопрос был подленький и смысл его был до прозрачности гнусен.

– Я…, – затянул было полковник.

– Головка от противогаза! – Вдруг генеральски взревел Зиберович, более не похожий на обманутого местечкового портного. Грудь раздулась, как индючий зоб, ручищи сжатые в кулаки твердо упирлись в начальственно рассавленные колени.

Воздух в кабинете внезапно сгустился до консистенции казармы, порядком призабытой офицерами отежелевшими на околонаучных харчах. Кисло воняло портянками.

Завлаб, принципиально не приемлющий солдафонщины, укрылся за определением правомерности дельта трансформаций в постримановских пространствах.

Научный руководитель прикидывал величину обратнопропорциональной зависимости между дальнейшей карьерой директора и увеличением финансирования НИР. Предварительные результаты обнадеживали.

– Ожирели тут бля! – Тяжелый генеральский взгляд словно орудийный прицел переходил от директора на начальника охраны. – Ишь, животы поотращивали, как беременные мандавошки на мокром конце. Во, кони здоровые, хреном через копну сена быка свалят, а сами коту хвоста завязать не могут. Я с вас папахи то посрываю! Я вам дам попаху, и по морде дам! – В генеральском голосе грозно гудела сталь танковой брони. – Вы думаете я вас не вытрахаю? Поставлю раком и вытрахаю! – Генерал на ходу расширял дисциплинарный устав. – У вас диверснты как клопы прыгают, а вы водку тут пьянствовать! Иш носы красные, как огурец. Ты, – его палец, как жерло танкового орудия уставился в грудь Приходько. – Больно хитрожопый, приказал вчера дежурному себя не найти, занят был больно, с блядями парился! Учти на всякую хитрую жопу у меня есть хрен с винтом. Ты у меня будешь белых медведей пасти. С пингвинами строевой заниматься!

Полковник Приходько возалкал летального инфаркта.

## Глава 3. ГИЛЬДА

Гильде очень хотелось кушать, но было боязно. Витязь – то сказал – ешь, а что у него на уме, поди догадайся. Видала она весельчаков, которые голодного пса подманят куском свежатины, а как сунется мордой псина – ей сапогом под ребра и ну гоготать. Любили ратники такие шутки шутить. И не только с собаками. Но больно уж голодна – откушу кусочек – решила. Откусила, сочное мясо было так вкусно, так давно не едено, что не удержалась Гильда еще откусила и еще, так косточки одни на утро и остались.

– А и впрямь вкусный этот, как его витязь назвал-то, а – кролик, – подумала Гильда. Потом стыдно и боязно стало, что не сдержалась, все съела, корила себя, да поздно уже было. – Ничего, чтоб только витязь с утра не сердился, а уж она, как рассветет, постарается промыслить что-нибудь на завтрак, чего-чего, а грибов в этом лесу должно быть предостаточно, голодны не будем. И прикорнув у костра, обернулась плащем Мырлока, но несмотря, что устала за день по буреломам брести, тяжелую сумку тащить, не спалось.

И вспоминался Гильде отчий дом, та крепость, где, уважаемый всеми, правил ее отец, нес нелегкое бремя сенешаля. Любил ее отец и баловал безрассудно. Вспоминалась и дальновидная строгость материнская и нежная забота старой кормилицы. Ой папа, мама, далеко вы нынче, не докрикнешь, не разбудешь. Вечным сном спят порубанные мечами вражескими у крепостных ворот. Гадким дымом невозвратно улетели счастливые юные годы, когда легко приходят пустые детские печали и легко уходят, когда радостно и светло на сердце. Пала крепость радительская, кого поубивали злые недруги, кого в полон взяли. Мало кому довелось спастись, да где они, бедные скитаются, неведомо.

Вот и Гильду пленил солдат наемный, как все псы войны нечистый, слову неверный, и тогда начались ее горести не шутейные, взрослые. Начался страх дня сегодняшнего и ужас перед днем завтрашним. Мыкалась от одного хозяина к другому, каждый горше прежнего, пока не попала в лапы к Мырлоку Крысиному Хвосту, который и среди наемников особой подлостью отличался, грозился на юг продать. Слыхала она про долю женщин в борделях полуденных стран. Рабыни дешевы, в избытке и особо не ценились, не береглись, пользовались до изнеможения, пока гостям захожим казались привлекательны, а как приведут купцы караваны с новыми невольницами, так старых, потрепанных продавали на рисовые поля, откуда возврата не бывает, одна дорога – в могилу. От зари до зари под палящим солнцем или проливным дождем по колени в грязи то сажать, то полоть проклятые злаки. Будут потом лоснящиеся кругломордые баи пальцами в рот пихать кашу рисовую с мясом, называемую пилавом. А на болотах тех, что у них заместо полей раскинуты, работа неподьемная, нескончаемая. Управляющий урок каждый день задает и спрашивает строго. Бьют за недоработки нещадно, привязав к столбу, бичами буйволиной кожи. На ночь, как скотину в сарае к стенам цепями привязывают, двери запирают на засовы, что бы не убежали. А которые бегут, тех собаками травят, и если не загрызут на смерть псы злые, на рабов натасканные, то поймав привязывают к кресту, оставляя на мучительную смерть. Не долго живут там в голоде, да комариных тучах.

Губительна работа на рисовых болотах, а все-же страшнее доля тех, кто попадает в походные войсковые бордели, для солдатни предназначенные. Злы и жадны там мадамы-хозяйки. Падки до денег, а девок своих подневольных в грош не держат. Псы войны, натурой своей кобелячей на тело бабье падки, неразборчивы, а вот казной бедны. Так мадамы не ценой берут, но количеством желающих. И не только по ночам на привале идет прибыльная их работа, но и днем в походе не дают девкам покоя.

Едут повозки, а в них по трое – четверо лежат несчастных, а многие желающие, доспехов не снявши, только и лезут в повозку. Это уже не по слухам, своими глазами видела Гильда. Видела она, как мадама учила свою девку, в лености и нестарательности уличенную. Уж та молила хозяйку отпустить ее душу на покаяние, или дать хоть полчасика передохнуть, да немилосердна была бордельерша, не трогали ее плачь и слезы нерадивой работницы. Напустила на нее ораву озверевшую. С битьем и насилием накинулись, долго страшно кричала бедная, к утру крики стихать стали, покидали ту последние силы. А как засветало, вытащили утомленные наемники безжизненное тело и кинули в канаву, служившую воинству отхожим местом. Запомнила Гильда эту науку и крики несчастной. Потому в той истории, что Мырлок поминал, крепилась изо всех сил, боялась озлобить кобелей похотливых, старалась как могла пока не сомлела.

Тогда все обошлось, жива осталась, а вот кто ее новый хозяин, что ждет ее с ним? Таких людей не видела Гильда ни в крепости отцовской, ни в войсковых обозах. Иной раз даже глядеть на него, безкильтового, совестно. Но чувствовала сердцем, что лютый зверь к недругам, витязь зря не обидет. Ведь мог же Мырлока враз, как тот подошел, в капусту изрубить, но не тронул, позвал их трапезу свою разделить, местом у огня поделился.

Люто ненавидела она Мырлока, только страх, да с детства воспитанное уважение к мужчинам не позволями ей плюнуть в его противнючую харю, когда лез он на нее. Да и мужик он был никудышний, слабосильный, только и умел, что подзатыльники давать. Нет, не такой этот славный, хотя и без кильта, витязь. Совсем не такой, обнадеживала себя Гильда. С тем незаметно и уснула.

* * *

Место для лагеря было выбрано удачно. Утренее солнце вставало со стороны поймы и, ничем не загораживаемые, его лучи осветили поляну, отгоняя в лесные дебри ночную тень, рассеивая предутренний сон. Мужчина проснулся, обвел еще по-сонному затуманеным взглядом лес, дуб, реку, словно видел все это впервые, дико взглянул на обезглавленное тело, помотал головой, задумчиво зевнул потянувшись и отправился, акуратно обходя останки Мырлока, к реке умываться. Тотчас же, словно пружиой подброшенная, вскочила Гильда. Плохо получалось, заспалась она, а собиралась, ведь, подняться раньше витязя. Пока мужчина плескался в реке, разгоняя остатки сна, а потом скоблил ножем щетину на щеках и шее, Гильда засуетилась по хозяйству. Принесла охапки хвороста, раздула костер, потом сбегала к близкому ручью и вскоре вернулась оттуда с мелкими рыбками в подоле, почистила и выпотрошила их и надев на прутья поставила над свежими угольями жариться. После метнулась в лес и вернулась неся в подоле уже несколько грибов. Нанизав часть из них на очередные прутья, поставила жариться рядом с рыбой. Затем достала из Мырлокова мешка медный котелок, набрала в него воду и начала над оставшимеся грибами колдовать. Какие-то просто покрошила, да в воду кинула, с каких вначале кожицу сняла, от одного гриба одну только ножку положила, а шляпку выбросила, от другого кусочек малый отрезала, последний гриб отложила – как вода забурлит надо будет на минутку опустить в кипяток и вынуть. Потом добавила специально сломанных веточек и сорваных листьев. Стала на огонь примащивать, да несподручно было, не хотел котелок становиться. Витязь своим мечем чудным быстро и ловко вырубил две рогульки, затесал с одного конца и воткнул в песок по обе стороны костра. Потом срезал молодое деревце, от веток очистил, поставил перекладиной. Поглядел на старый затрапезный котелок Мырлоков неодобрительно. К своему мешку нагнулся, вынул чистую посуду. Вот так котелок! Не иначе мастер ловкий, искусности невиданной, такое смог сработать. Заморский мастер, ну как бы смог наш кузнец отковать посудину квадратную, да тонкостенную, ровную? И металл незнакомый, на серебро похож, да не серебро и не сталь, легкий такой, но прочный. Все-то у витязя чудное, неведомое.

Пока завтрак готовился, Гильда отстегнула Мырлоков пояс с перевязью и ножнами. Меч на место засунула, отложила кинжал, сняла кильт, куртку, застирала от крови на быструю руку. Приглядывалась к сапогам, да больно рваные, оставила на ногах покойника. Тело подтянула к обрыву и сбросила в омут. Поглядела в воду, на берега песчаные и пожалела:

– Эх, надо было вчера его на угольях подпалить, да на плес к воде кинуть – во раков-то было бы!

Тяжело посмотрел на нее витязь.

– И кто же меня за язык вечно дергает – испуганно сжалась Гильда, – все не привыкну, что не сенешалева дочь уже, вот витязь сейчас рассердится, и даст по шее. И за дело. Чего сейчас языком молоть, вчера надо было ей и снесть Мырлока к реке да раков наловить.

Витязь по шее не дал, но глядел странно.

Вот и завтрак подоспел. Сняла Гильда с углей жаренное, с огня котелок, перед витязем поставила. Сама робко топталась в сторонке, не знала как ей быть. Но витязь позвал к трапезе и рукой указал напротив него сесть. Начали кушать, витязь рыбу наминает, а на грибы и варево косится, спрашивает – сьедобны ли и разбирается ли в грибах Гильда. У той даже дыхание сперло от обиды да горечи. Да чтоб она в грибах не разумела? Не смердов выплодыш, высокорожденная дочь сенешаля, битая, перебитая за грибной наукой благородной, давно уже все премудрости изучила, к приготовлению допущена. А может не верит витязь в ее происхождение, обидно. Только и нашлась, что головой покивать.

Мужчина, видя расстроенный Гильдин вид, молчаливым ответом удовлетворился и попробовал грибов. Вкусные, на куриное мясо похоже, а с виду такие неказистые были. Запили все варевом из котелка. Напиток был горьковат на вкус и явно имел тонизирующее воздействие.

Покушав вынул витязь из своей коробочки табачную палочку, закурил. Обвел долгим взглядом округу, дымок пускал. Потом на Гильду свой взор обратил, глядел долго, но не рассматривая, а свое что-то думая. Гильда сжалась под бездушным этим взглядом, глаза опустила, пальцами край платья перебирать начала.

– Ну, что, Гильда? – Наконец прервал тяжелое молчание витязь. – Покушали, поночевали, пора и честь знать. Мне идти надо. Я пожалуй вверх по реке двинусь, ну а ты, как знаешь, я тебя не держу.

Обомлела Гильда от этих слов, руки задрожали.

– Витязь великий, славный, да за что же ты меня от себя гонишь, что я дурного тебе сделала? Если кролика твоего съела, так не вели, больше есть не буду. Не гони меня только.

– Да не в том дело, съела – и правильно сделала. Куда я с тобою пойду? Нет уж. Я своею дорогой, а ты своей. Так лучше будет.

Гильда совсем расстроилась, на глаза навернулись слезы и медленно покатились по замурзанным щекам.

– Благородный витязь, до гроба верной рабыней твоей буду, на кого ты меня бросаешь? Ну, не прогоняй, пожалуста.

– Да куда же я тебя возьму, я и сам не знаю, куда пойду.

– А я с тобою вместе, мешок твой нести буду, пищу готовить, я все умею.

– Не приставай, Гильда, да зачем ты мне, что я с тобой делать буду?

– А делай что захочешь. – Бесстыдно ответила Гильда, преданно глядя в глаза витязя, телом напряглась, подалась вперед, вот мол – вся твоя.

Мужчина от такого оборота смущенно почесал в затылке. – Да уж, простота средневековая, да по тебе наверное, вирусов полчища бегают.

Чудно говорил витязь, Гильда сама ученая была, грамоту знала, но таких речей премудрых не слыхала. Однако хоть и не дословно, но общее направление мыслей воина поняла правильно и ответила стыдливо потупясь.

– Да, чтоб там, так нет, а на голове есть маленько. Но ты не бойся, я средство знаю верное, мигом изведу.

– Вот час от часу не легче! Ну зачем ты мне такая – подъискал слово – блохастая нужна. Иди уж лучше себе.

Гильда не знала, как уже умилостивить сурового воина. совсем расплакалась. – Я тебе, витязь, грибы буду готовить, Песни слагать о твоих славных подвигах, хочешь, сейчас спою о Ночной Битве Победной? – Использовала Гильда свой главный козырь.

Никакими угрозами, никаким битьем не смог бы заставить ее Мырлок воспевать его, Мырлоковы, доблести. Тот и сам это понимал, как понимал и то, что не заслуживает такого права быть героем торжественной Песни. А тут Гильда, сенешалева дочь, сама предлагает витязю такой почет, такое уважение выказвает.

Витязь, однако остался к такому предложению безучастным.

– Нет, Гильда, нам лучше разойтись. Гильда совсем расплакалась и только твердила ломая руки и всхлипывая:

– Не-е на-д-до, не-е г-гони-и.

Мужчина снова обвел взглядом все вокруг, опять посмотрел на Гильду, на ее хрупкую фигурку, острые в синяках коленки, торчащие из под рваного старья, на заплаканные глаза. Да, действительно зеленые, правильно догадался вчера вечером, и задумался. Действительно идти ей одной было некуда, разве до первого Мырлока какого-нибудь. Жалко девчонку, хотя она не девчонка, скорее среднее между подростком и молодой девушкой, а по здешним понятиям, наверное, уже взрослая женщина. Да и неплохо в путешествии иметь компаньона, особенно местного, знающие обычаи. И с языком есть у него проблемы. Это просто чудо, что здесь говорят по-варяжски. Учил он его когда-то. Притом изучал он, вероятно, более позднюю форму, а этот архаичный и до чрезвычайности засорен диалектизмами. Но живой язык разительно отличался от учебника, от классических текстов. Тут он и половины не понимает – наверное сленг. А она и в пути обузой не будет – вот как ловко все с утра приготовила. Может оказаться полезным помошником, если только, мужчина про себя улыбнулся, не посчитает целесообразным пустить меня на рачью приманку.

– Ну ладно, горе ты луковое, идем вместе.

Гильда не чаяла уже, что возьмет ее витязь с собой, кинулась в ноги, целовала сапоги и клялась в верности.

– Ой, феодальная твоя душа, вставай. Нашла чему радоваться, тебе бы, девочка в школу ходить, уроки дома делать, бегать на дискотеки, да с подружками шептаться, а не таскаться по лесам. Пойди лучше, физиономию умой, пора собираться.

Гильда всего не разобрала, но поняла, что не ругает ее витязь, а даже вроде как жалеет, сквозь слезы начала улыбаться, но с колен не встала.

– А как мне тебя звать-величать, витязь?

Тот опять молчаливо оглядел округу, посмотрел на Гильду. – Зови меня Сигмондом – сказал.

Счастливая Гильда побежала к реке, поплескала на лицо водой, подолом обтерлась и бегом в лагерь, приказ хозяина исполнять.

Начали в дорогу готовиться. Сигмонд скатал подстилку, к рюкзаку приторочил, по бокам два свои меча засунул. Гильда Мырлоков мешок вытрясла, малую долю, совсем уж хлам, выбросила, остальное обратно сложила вместе с курткой, плащем, котелок в руках повертела и тоже взяла. Меч с ножнами и перевязью прятать не стала. Думала витязь возьмет, его-то мечи больно тонкие, да Сигмонд почему-то отказался, а видя, что приглянулся Гильде богатый кинжал отдал ей. Сложила и оружие в сумку. Сигмонд говорил вообще мусор Мырлоков бросить, не обворовывать же ему мертвеца, да осмелевшая Гильда не согласилась. Мол, не ты, а Мырлок на тебя подло напал, а ты победил его в честном бою и теперь все это твое по праву. Жалко было Гильде с добром расставаться, столько уже таскала этот мешок, теперь пригодиться продать. А про себя, тишком уже попробовав тяжесть витязиной сумки, думала, осилит ли все это снести. Решила – осилит, авось сильно торопиться не будут. А оказалось, что витязь сам рюкзак свой неподъемный на плечи богатырские надел, пожалел Гильду. Хотел, смеясь, и мешок взять, но Гильда не дала.

В очередной раз устыдившись бесстыжего вида Сигмонда, Гильда решилась.

– Витязь, вот остался кильт Мырлоков, тебе подойдет, надел бы.

– Да зачем мне эта тряпка? – Искренне удивился Сигмонд.

– Да больно срамно уж без кильта. – Резала, будь что будет, правду-матку.

Сигмонд помолчал, посмотрел своим странным взглядом. – Ну если срамно, тогда одену.

Натянул витязь на себя еше мокрый после стирки кильт, примерился, как в нем будет. А Гильда, витязевым подарком полосу с низу от кильта отрезала, себе на шею повязала, чтоб всем ясно было, что не сама по себе она, а при витязе славном.

Подтянул витязь рукав, на его запястье был надет красивый браслет с кулоном посредине, да как Гильда заметила, немного побитый. Взглянул Сигмонд на кулон, посмотрел на солнце, приложил браслет к уху. Покрутил что-то, опять к уху приложил. – А черт! Сломались. – И сняв с руки без сожаления кинул в реку.

– Вот чудной витязь, такой красивый браслет выбросил, мне бы лучше отдал. А то и продать выгодно можно было, даром, что побит маленько. – Удивлялась Гильда своему господину. – Уж не блажной ли витязь? Да на юродивого не похож. Где это видано, чтоб юродивые так головы рубили. Но чудной, ох, какой чудной.

Сигмонд было уже двинулся в дорогу, но вдруг остановился, вернулся к тому месту, где костер был, оглядел землю кругом. Заметил выброшенную шкурку кролика, нагнулся, поднял и подчиняясь непонятному чувству, отрезал переднюю лапку, обвязал веревочкой, повесил себе на шею. Пусть будет, как память.

Собравшись, двинулись в путь по малой тропе над берегом реки-Черноводы. Вскоре лес закончился, не так далеко от края был их ночной лагерь. Вывела тропинка на поле, а вскоре и наезженная дорога обнаружилась. Окончилось безлюдье Блудного Бора, видны стали редкие дома поселян. Знать эту местность миновали войны и взгляд Сигмонда радовали идилические картины крестьянского быта времен почти натурального хозяйства. Квадраты полей с колосящимися злаками – Сигмонд не был уверен, что сумеет отличить пшеницу от ржи или ячменя, сенокосы с акуратными копнами собранного сена, зеленеющие свежей травой – отавой, пасущихся животных. Нравились дома поселян, добротно сложенные из крупных бревен, с верандами и островерхими крышами, тоже деревянными из дранки. Крыши украшались резными, в виде змеиных голов коньками и высокими грубого камня трубами. По теплому времени они не дымили, курились летние кухни. Возле домов густо зеленели огороды, работающие там поселяне не обращали внимания на людей, движущихся по дороге. Там стали встречаться и пешие и конные, многие ехали на повозках и крестьянских телегах. Все двигались в одну сторону, как выяснилось в недалекое отсюда село на ярмарку. Туда Сигмонд с Гильдой и подались.

Сигмонд коротал дорогу и с пользой для дела расспрашивал Гильду об обычаях страны, куда он попал. Та отвечала наредкость толково, не в пример косноязычному Мырлоку, языком грамотным, временами даже книжным, что Сигмонда вполне устраивало, так он понимал большую часть ее рассказа.

Как выяснилось, оказался он в герцогстве Бореанском, королевства Нодд. Сейчас находились они на самой окраине государства. Севернее них за Блудным Бором простирались непроходимые топи Гнилого Болота, далеко за ними, в дремучих пущах, жили варвары, дикари лесных кланов. Ходили они в шкурах, железа почти не знали, сражались каменными топорами, молились таинственным божествам. Ставили на глухих полянах у темных лесных озер свои мрачные капища. Вместо алтаря складывают огромные валуны, pядом деpевянные идолища pасполагают. Укpашают болвана pогами и шкуpами, pасписывают тело соком ядовитых ягод. На валунах складывают чеpепа жеpтвенных звеpей и не только звеpей. Правят там шаманы обряды стародревние, страшные, нехорошие дела сотворяют.

К западу протянулась громада Проклятых гор, за которыми живут воинственные монахи храмовники-тамплиеры. Когда-то эти земли принадлежали королевству, но Гарольд Недоумковатый разрешил там поселиться клятвопреступному ордену. Поначалу тамплиеры делали вид, что верны короне, но в силу войдя, отстроив замки и крепости, подати платить перестали, а нынче объявили себя Великим Приоратом и вовсе вышли из под королевской власти. Что в их владениях творится, особо не известно. Живут уединенно, гостей не жалуют. И хотя откровенной вражды с ними не было, соседи друзьями не казались, ожидали от них подвоха.

На восточном побережье жили поморские бароны. Понемногу торговали, но чаще приходилось им отражать набеги грозных варягов. Варяги эти, хоть и были с ноддовцами одной крови и на одном с ними языке говорили, но представляли вечную угрозу побережью. Приплывали на стругах-драконах воины безжалостные, бесстрашные. Творили разор и насилие, жгли замки баронские, грабили села, не щадили ни малых ни старых. Сведующие в ратном деле, стойкие в битве отряды морских пиратов редко поражения знали, чаще победно возвращались с добычей в свои суровые полуночные края. Особой лютостью прославился Альт Бездонная Бочка, которого даже соплеменники объявили вне закона, за то, что презрев древние законы содержал на стругах неуемных берсеркеров более обычного, да и одел, к тому же, их в доспехи. Потому, не имея на родине зимних убежищ, находились его отряды в постоянных походах, далеко на юг заплывали и от их набегов страдали побережья и Галлии и даже, говорят, страны семитов.

Южнее pасполагаются дpугие геpцогства, там же стоит и столица коpолевства. А еще южнее, за Дикой Степью, в полуденных кpаях pаскинулись владения баев. Ведут туда каpаванные пути, выгодна тоpговля в тех богатых кpаях, но и оттуда, из-за Дикой Степи неpедки набеги степной конницы. Вpываются на окpаины коpолевства Нодд оpды на маленьких мохнатых лошаденках, гpабят, а больше в полон уводят, пpодают ясыpь на своих невольничьих pынках.

Основу общества королевства Нодд составляли кланы. Небрежные земледельцы, в основе своей были кастой профессиональных воинов, вассально и кровно связанных со своим лордом – высшим властелином, военноначальником и вершителем правосудия. Текущими же делами занимался выборно-наследственный предводитель клана.

Разростаясь, бывало, клан распадался на несколько родственных кланов. Связь между ними не прерывалась. Объединенные во фратрию, под началом старшего лорда, кланы хоть и раздельно хозяйничали, совместно выступали против общего врага.

Естественно, вершину общественной пирамиды составляла высокородная знать – королевская семья, герцоги, потом лорды и поморские бароны. Ниже их находились малопоместные, а то и вовсе безземельные дворяне, часто служившие сенешалями крепостей или воеводами у своих более процветающих родственников. Так и Гильдин отец, будучи лордом небольшщго числом клана, сенешальствовал в крепости главы фратрии.

Серьезно земледелием занимались свободные поселяне, пла тившие дань местному сеньеру. Меньше было смердов, полу-рабов, полу-крепостных крестьян. В pедких, малых гоpодах жили pемесленники, оpганизованные в кланово-цеховые общины. Были конечно и купцы, монахи и пpочие, сословия, но особого веса в обществе не имеющие.

Госудаpственных коpолевских служб по всей стpане отpодясь не бывало, а тепеpь пpи пpавлении юнного Сагана и подавно. Поpядок и законность поддеpживалась местной владетельной знатью, или довеpялась сенешалям замков и кpепостей. Но сейчас началось вpемя смутное, словно злые духи вселились в высокоpодные семьи. Стаpые лоpды позабыли пpисяги вассальные, сеньерам своим измены творят. А молодые, те вообще пpисягать не ездят, вpоде как и незаконно лоpдствуют. Да и ездить, пpаво, нынче опасно, да и быстpо меняются лоpды, войнами косимые. Не до пpисяг стало. Не успел удельный тpон занять, а уж и убит в очеpедной междуусобице. Не обошло дуpное поветpие и сенешалей. Те тоже от своих сюзеpенов отвоpачиваться стали, самовольно поназывались лоpдами, обpоки и подати в свой каpман стали класть. А самое гоpшее, что начались между кланами непpимиpимые войны, кровавые файды, и уже многих высокоpодных семей, с дpевности в коpолевстве Нодд известных, нет уже. Земли их поделены тоpжествующими вpагами, или совсем в запустеньи стоят. И много высится обгоpелых остовов некогда славных замков. И много сожженных деpевень, еще недавно заполненных зажиточными, веселыми поселянами.

Как кpысы на помойке множились псы войны – наемные pатники. Нанимались они к знатным сеньоpам или на постоянную службу, или, чаще на вpемя очеpедной военной кампании. Этот класс pекpутиpовался из pазличных слоев населения. Гильда, пpотив воли, сведя с близкое знакомство с этой шатией, наемников люто ненавидела, пpезиpала их за невеpность, клятвоотступничество. В бою не стойкие, ни себе чести, ни лоpду славы не искали псы войны, но только поживы легкой, pазвлечений низкопотpебных. В военном мастеpстве малоискусны, пpедпочитали бpать навалом, побеждатьбольшинством численным. Хотя и пpизнавала Гильда, что не всегда так было. Ранее это были люди почтенные, действительно псы войны. Да нынче не осталось таких.

А требовалось наемников все больше и больше. Не хватало уже лордам своих кланщиков. Да и как хватать будет? Распpи не только лоpдов косят, но в пеpвую голову их дpужины. А дpугим сеньоpам, соседей побивших и их земли понахватавших, и еще большие pазбои замысляющих, пpежней дpужины мало, сам-десят возpосли их войска, и все за счет наемной силы.

А окромя тех бед, да оно дело ясное, коли в королевстве порядку нет, дурным цветом обсыпало землю воровство да ушуйничанье. Собираются разбойники большими ватагами, озоруют, от них целые села и даже замки страдают. Вот в Сатановской пустоши свирепствует неубиенный Бурдинхерд Шакалий Глаз. Тем летом был он жестоко разгромлен лордом Стокком, пэром Короны. Так, на тебе, опять обьявился, жив-здоров. Собрал немал немалую дружину, с ним и приспешник его – Шакаленок. Старый разбойник людей режет, а малый и вовсе лютует. Душегубничает как свет невидывал.

Разговаривая так, Сигмонд машинально рукав поддернул, поглядел на запястье. Потом вспомнил, огоpченно головой покачал.

– Вот неудачно как получилось, часы разбил. Гильда, в селе время можно узнать, бывают там часы?

Гильде тоже жалко было витязевого браслета, но по другой причине. А о чем сокрушался витязь, о чем спрашивал было непонятно.

– Ты, витязь, не кори свою глупую рабу, да мне не ведомо, о чем ты спрашиваешь.

– Время говорю, как узнать, часы ведь у меня разбились. – И странным своим взглядом посмотрел на сжавшуюся девчонку.

– Да я б узнала, вот только, как оно, это время, выглядит. – Робко отвечала Гильда, пугаясь странного витязевого взгляда.

– Эге. Ну вот, есть день и ночь, верно?

– Верно, витязюшко, верно.

– А между днем и ночью?

– Так утро, блогородный витязь. – Гильда совсем смешалась от такого допроса.

– А от утра до вечера, что будет?

– Полдень, мой господин.

– Ну, а между утром и полднем?

– Так ведь день это.

– Нет, день это с утра до вечера, а между утром и полуднем?

– День это, день. – Расплакалась, окончательно сбитая с толку Гильда.

– Ну ладно, не плачь, горе ты луковое.

Не плачь-то не плачь, да страшен пустой взглад ее повелителя, темен резон его вопросов. Каб не прибил за ответ бестолковый. Да господин, вроде, и не сердит вовсе, улыбается.

– Как интересно. – удивлялся витязь. – Значит вы времени не знаете? – И еще – хотел поспрашивать, но видя, что слезы снова наворачиваются на зеленые Гильдины глаза, заговорил о другом. Теперь пришел черед удивляться Гильде. Спрашивал витязь вещи всем известные, откуда мол у Мырлока табак, и откуда индюки взялись.

– Из Эрики это все. Того заморского конца света, что открыл Эрик Рыжий. Много оттуда разных полезных вещей привезено, не только табак и индюки, но и картошка и кукуруза, да мало ли чего еще.

Удивленным выглядел витязь, и Гильда удивлялась: – И откуда это он приехал, что про Эрику не слыхал? Что там за люди живут, что такие замечательные вещи делать умеют, а о простых вещах не знают?

Разобpался Сигмонд и со своей неловкостью в отношении гpибов. Как оказалось, в коpолевстве Нодд пpоизpостала их тьма-тьмущая. В отличие от миpа Сигмонда, виды их были многообpазнее, начиная от совеpшенно съедобной сыpоежки, до каких-то жудких мухомоpов, одно пpикосновение к котоpым таило в себе немалую опасность. Поэтому непосвященным в лес по гpибы ходить не стоило. Использовались же гpибы очень шиpоко. Они служили для пpиготовления многих блюд и пpипpав в сыpом, ваpеном, жаpеном, сушеном и соленом виде, из них, что было Сигмонду удивительно, изготавливались напитки, ваpенья, джемы. Из гpибов даже гнали самогон и ваpили пиво. Гpибным соком кpасили матеpии, из сушеных шляпок изготовлялись невесомые, но пpочные таpелки, а из ножек – стаканы, из одних гpибов делали клей, их дpугих бактеpицидные бинты. И не только бинты, а много лекаpств, ядов и пpотивоядий.

Колдуньи, естественно, пpименяли гpибы в мистических целях – для заговоpов, пpивоpаживающего зелья, наведения поpчи, воpожбы и пpочих магий. Но в пpиличных домах на эти аспекты гpибной науки внимания не обpащали.

Гpибное дело являлось пpеpогативой женской части населения коpолевства, но только у высших классов оно было возведено в pанг высокого искусства. Секpеты мастеpства пеpедавались от матеpи к дочке. Пpи этом каждый клан обладал своими секpетами, впpочем существовал и обмен – пpиходя в семью мужа, молодая женщина иногда пpиобщалась к тонкости pецептов свекpови, что было знаком особого pасположения и эту честь надо было заслужить.

Обучение было долгим и сложным. За всякое наpушение кулинаpных пpедписаний сpазу следовало жестокое наказание. Опpеделенный pезон в этом имелся – только неукоснительное соблюдение многовековых pецептуp пpедохpаняло молодую хозяйку замка, чтобы пpиготовленное ею обеденное блюдо не оказалось смеpтельной отpавой, лекаpства – бесполезными, а яд не опаснее pодниковой воды.

Выдеpжавшая стpогий экзамен заметно поднималась по иеpаpхической леснице, пеpеходя из детей во взpослые члены клана.

Помимо гpибной науки двумя дpугими столпами обpазования было сложение Песен и упpавление замковым хозяйством. В отличие от низших классов, где мужчины занимались семейной казной, в высокоpодных домах эта pоль пpинадлежела стаpшей по положению даме. Фиpст-леди была и экономкой и счетоводом и кассиpом, младшие женщины помагали ей в этом, набиpались опыта, чтобы в свое вpемя, если удастся, с честью занимать этот высокий пост хозяйки замка.

Не освоив эти науки, девушка, сколь бы высокоpодна и богата она ни была, не могла и помыслить о замужестве и достойном положении в обществе. Гильде эти пpемудpости давались на удивление легко, не в пpимеp ее pохле – кузине. Впpочем сейчас это уже и не важно.

Так узнавал для себя Сигмонд много интеpесных вешей, как вдруг за холмом раздались звуки схватки. Сигмонд, как подхваченный ветром взлетел на вершину и затаился за камнем, наблюдая. У обрывистого подножия холма пять здоровых мужиков в кожаных доспехах и шлемах наседали на двоих, плохо одетых людей. Один из обороняющихся выглядел стариком, а второй был совсем юношей. Несмотря на неравное соотношение сил эти двое яростно сопротивлялись и даже одного из нападающих сумели ранить. Но было ясно, что конец их предрешен, долго им не продержаться.

– Что это за герои, что впятером двоих не боятся?

Скоренщики, режут людей из клана Серой Волчицы. – прокоментировала подоспевшая Гильда. – Скоро порешат.

– А что это за клан волчий?

– Да остались без лорда и без земель, вроде как вне закона. Вот их Скорена и истребляет, сам-то на их землях сидит.

– О, гад! Надо его ребятам пыль с ушей постряхивать. – И, не слушая уговоров Гильды, с мягкой бесшумностью барса спустился к обрыву и прыгнул на землю за спинами нападающих.

Двое из людей Скорены, услыхав движение позади себя, повернули свои мечи против нового врага, но преуспеть в своем начинании не сумели. Сигмонд не стал тратить времени доставая мечи. При приземлении присевший, выхватил из-за пояса два кинжала и, распрямившись, прыгнул, в полете метнул с обеих рук. Бросок был точен – два ножа, два пробитых горла и противников осталось только трое. Видя внезапную подмогу двое волков от обороны перешли в яростную атаку и только один из врагов смог обернуться против Сигмонда, уже обнажившего свои клинки и принявшего оборонительную позицию. Подпустив набегающего врага на дистанцию боя, легко уклонился от удара, выбил лихим махом ноги его меч и, сверкнув клинками, молниеносно скрестил их на плечах противника. Потом свел руки и, как ножницами, отрезал тому голову.

Оставшиеся нападающие, устрашенные такой смертью их товарища поняли, что воинское счастье внезапно их покинуло. Они не стали брать пример мужества со своих первых противников, решили бежать от неминуемой гибели. Но Сигмонд снова прыгнув послал вдогонку их спинам свои мечи. Промаха опять не было, если ранения и не были смертельными, то юноша со стариком довели все до логичного конца.

Старший поклонился в пояс, младший земно.

– Славен будь благородный витязь. Явил нам еси свою мощь, ворогов лютых смертию поразил, аки лев рыкающий. Я, Ингренд, предводитель клана Сыновей Серой Волчицы, приветствую тебя на сем поле бранном. Пусть дни твои будут долги, как дороги степные, а потомство несчетно, как звезды на небе. – И снова поклонился.

Сигмонд немного заколебался, потом решился и в тон старику поклонившись, ответствовал: – Славен будь Ингренд, предводитель клана Сыновей Серой Волчицы. И ты ворогов лютых язвил мечем своим. Я, Сигмонд, приветствую тебя. Пусть мирными будут дни твои и твоего клана.

Ответная речь несомненно произвела впечатление на Волков. Гильда стала на колени и начала:

Собирались в небе тучи Из далеких стран полночных, Из краев холодных, мрачных, Там, где каменные скалы Валуны в морщинах трещин От дождливой непогоды, От ветров холодных,диких Укрывают свои плечи Мантией из трав и моха, Возвышаясь у протоков Меж болот пустынных, топлых, Где морошка заморочит Уведет в трясину зыби Потерявшего дорогу Одинокого скитальца, Где покой навеет вереск Сон глубокий неразбудный.

Сыновья Волчицы казались несколько удивленными, но уважительно, с одобрением посмотрели на Гильду и, несмотря на свои раны и усталость, явно намеревались со всей серьезностью внимать этим бессмыслицам. Сигмонда же вовсе не радовала перспектива рядом с пятью трупами слушать малопонятные вирши и он прервал Гильдино вдохновение. И попрощавшись со случайными соратниками стал собираться в дорогу.

– О высокородный витязь. – Сигмонд удивился, что его статус в глазах Волков так внезапно вырос. – Пусть дорога твоя будет легка. Мы еще послушаем эту прекрасную Песнь, а теперь прощай, раз на то твоя воля.

## Глава 4. ГЕНЕРАЛ ЗИБЕРОВИЧ ( ИНЦИДЕНТ 2 )


Весь этот гевалт, выражаясь в терминах раннего Зиберовича, как оказалось имел под собой весьма и весьма серьезную подоплеку. Вчера, на тщательно охраняемую территорию Дубненского Научного Центра проник посторонний. Мало того, он умудрился пробраться в супер-секретную лабораторию К-7Б и там беследно исчез. В результате преступного рейда погорела одна из силовых подстанций (что смахивало уже на диверсию), был нарушен график работ и нанесен ущерб престижу секретных служб АСД. Личность нарушителя и его задачи выяснены не были.

– Вчера мы, как обычно, проводили плановые эксперименты, – прервав к вящему своему неудовольствию чарующие ритуалы дельтатрансформаций, – с вызывающей бесстрастностью докладывал завлаб. – При работе возникают опасные излучения, поэтому экспериментальный зал разделен на две части освинцованной ширмой, которая и служит экраном. Одна половина занята опытной установкой «Рай-1», где во время активной фазы эксперимента персоналу находиться категорически запрещено. Все управление и сбор информации осуществляется во второй половине зала. Для визуального контроля предусмотрен монитор. Но штатным расписанием, увы, не предусмотрена единица, которая целый рабочий день будет пялиться на экран. Потом в этом и нет особой необходимости – все системы многократно продублированы. Вот и параллельно с передачей информации на монотор, производится видеозапись.

– Да, конечно, запись велась, но к сожалению среди материально ответственных лиц получило развитие пагубное убеждение, что строго лимитировнная видеопленка предназначена исключительно для записи порнухи. Весь младший технический персонал на казенной аппаратуре смотрит на похищенных пленках всяческие половые непотребства и, заметьте себе, в рабочее время. Тогда как, настоящие исследователи вынуждены экономить на самых необходимых вещах. – Говорил завлаб, многозначительно указуя перстом в гору.

– Ну, насчет хищений, – это он зря, – думал научный руководитель – хижой Зиберович быстро возьмет на карандаш, а вот о скудости материально-технического обеспечения НИР – это хорошо, правильно замечено.

Зиберович на карандаш конечно взял, но виду не подал. – Ну, так вы записывали вчера, или нет? – Сегодня этот вопрос интересал Зиберовича больше, чем мелкое воровство служащего люда.

Выяснилось, что таки записывали. Руководству лаборатории удалось конфисковать несколько похищенных касет. – Но перезапись, сами понимаете, качество низкое. И потом, – целомудренно замялся завлаб, – смотреть ее лучше без звука.

Кассету включили, но по неукоснительной просьбе Зиберовича звук оставили.

В плоской раме экрана директорского головизора сформировалась, похожая на большой аквариум камера, но без передней стенки. Качество изображения и вправду было не очень. Некоторое время картинка оставалась без изменения. Потом из ниоткуда выплыли руки в белых рукавах и лабораторных перчатках и положили в камеру кролика. Кролик видимо спал, бока его ритмично вздымались, при этом он приахивал прокуренным сопрано. В его обертонах явственно прослушивалось сладострастие.

– Крольчиха – заметил директор, удовлетворенный собственной проницательностью.

– Кролик. Самец. – Порывшись в журнальных записях поправил его завлаб.

– Ты смотри, никогда бы не подумал. – Крайне удивился директор.

Пока на экране никаких значительных событий не происходило. Кролик по-прежнему мирно лежал, разве что задышал громче и даже начал постанывать.

– Обратите нимание, в правом верхнем углу цифры – это основные показатели работы «Рай-1». – Объяснял завлаб. – Сейчас, пока установка входит в рабочий режим, они меняются медленно. По мере приближения к акту транспортировки изменения увеличиваются, а в момент перехода скачкообразно возрастут.

Цифры перемигивались в ускряющемся темпе. Кролик уже громко стонал. Его партия дополнилась басовитым мужским сопением.

– Во, это диверсант. – Убежденно изрек директор.

Завлаб густо покраснел, научный руководитель благосклонно улыбнулся, как взрослый дядя в детском садике. Зиберович сосредоточенно смотрел на голограмму.

Кролик заорал дурным голосом, басок за кадром ухал с придыханием, словно сваи заколачивал, экспериментальная камера ритмично скрипела, цифры рябили, картинка затуманилась.

– Началась транспортировка. – Утвердительно-вопросительно произнес Зиберович.

В голограмме внезапно объявилась мужская фигура с рюкзаком за плечами и длинным футлятом в руке, и запрыгнув в камеру к кролику под оглушительное крещендо душераздирающих воплей, стонов и рева растворилась в сгустившемся псевдотумане. Цифры мигнули и замерли, алея аварийной ситуацией. Псевдотуман рассеялся, камера была пуста. Транспортировка осуществилась.

– Я же просил, без звука. – Расстроенно заметил аварийно-алый завлаб.

– Чего там. Так много лучше, мне понравилось. – Ответил директор.

– Попрошу обходиться без лишних комментариев. – Осадил обоих Зиберович. – Введите меня, пожалуста, в ход Ваших экспериментов, – продолжал он, обращаясь уже к одному завлабу.

– Настоящяя программа, – оживился завлаб, – реализует всем известные – тут ученый явно преувеличивал, – фундаментальные уравнения Ван-Больца, основанные на экспериментальных данных Михацевича (завлаб оседлал любимого конька), которые открывают огромные перспективы для решения неопределенностей четвертого рода Курского-Ренхема (завлаб пошел рысью) и, учитывая с одной стороны квазисиметрические позиции в матрице Ли Сяня, и с другой стороны дельта трансформированные сложные множества Зоненшейна с точки зрения стохастической детерминантности в постановке (он переходил на галоп)…

– Ради Бога, – попытался прервать его Зиберович, но был бесцеремонно отметен вошедшим в раж завлабом, который разбрасываясь слюной и руками продолжал бешенным наметом.

– Мак-Пека, то неискушенному взгляду может показаться, что все сводится к тривиальному решению классической задачи Иол-Вейтзебра, методом пентамерных преобразований Гугенштейна, приведенное в частности у Мируби, которое, впрочем, оставляет место для некоторых сомнений в корректности постановки…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

КРОЛИК домашний, млекопитающее семейства зайцев отр. грызунов. Родоначальник К. домашнего – дикий кролик, предок многочисл. пород К. Домашний К. отличается скороспелостью, плодовитостью, интенсивным ростом, разводится для получения мяса, меховых шкурок, пуха. Размножаться может круглый год. Продолжительность жизни К. 7-10 лет, период хозяйственного использования 2-3 года. Лучшие шкурки К. – осенне-зимние, после линьки. Мясо имеет диетич. значение. Убойная масса откормл. К. зависит от его величины и упитанности и составляет 47-60% живой массы. В мире разводят ок. 60 пород К., к-рые по характеру волосяного покрова подразделяются на меховые, и пуховые. (БСЭ).

2

Вельделяй – воинское звание, происходящее от фельдфебель.

3

Альянс Северных Демократий (АСД) – добровольный союз государств Северной Америки, Европы, Росийской Азии, Австралии, Великого Судейства Израиля и Иудеи, вольных колоний Великих Держав и др. народов, сделавших свой исторический выбор в пользу гуманизма и прогресса, ставяших своей светлой целью утверждение во всем мире мира, демократии и свободы. Общество основано на общечеловеческих приоритетах, простому человеку там жить становится с каждым днем все лучше, все веселее. На его светлом знамени начертано «Каждому – свое». АСД противостоит Коалиция Южных Деспотий – мракобесные, исторически обреченные на гибель антисоциальные формации. Их антинародные правительства, оттягивая неизбежный конец, проводят жизнь в роскоши и непотребствах. Агонизирующее общество, пораженное постоянными кризисами, раздирают антогонистические противоречия. Трудящиеся, лишенные всяческих прав, влачат нищенское существование, выступают со справедливыми требованиями, поднимаются против своих угнетателей. В их героической борьбе, светлым идеалом являются державы АСД. На грязном флаге тираний намалевано: «Чэлавэк чэлавэку – ишак, он иво сиктым».

4

НИР – научно-исследовательские разработки, стандартная абревиатура