Мэри Хиггинс Кларк
Дети не вернутся

Памяти моей матери, Норы К. Хиггинс, с любовью, восхищением и благодарностью

ПРОЛОГ

Из щелей ощутимо сквозило. Он неуклюже встал и побрел к окну. Потом взял лежавшее рядом толстое полотенце и заткнул им гниющую раму.

От сквозняка в полотенце тихонько засвистело, но этот свист ему даже нравился. Он смотрел в туманное небо и разглядывал пенные барашки на гребнях волн. С этой стороны дома часто был виден Провинстаун на другом берегу залива Кейп-Код.

Он ненавидел Кейп. Ненавидел его ноябрьское уныние, однообразную серость воды, флегматичных людей. Здесь мало говорили, зато глядели в оба. Ненавидел он Кейп и единственным летом, которое тут провел. Особенно бесил его наплыв туристов. Они валялись на пляжах, карабкались по крутой набережной к этому дому, таращились в окна первого этажа, загораживая ладонями свет, чтобы заглянуть внутрь.

Он ненавидел большую вывеску «Продается», которую Рэй Элдридж установил спереди и позади большого дома. Вдобавок ко всему Рэй и работавшая на него бабенка начали приводить в дом людей. Эти бесконечные осмотры он тоже ненавидел. В прошлом месяце ему просто повезло: он приехал, когда все только начиналось. Просто повезло: он успел занять верхний этаж, прежде чем они убрали телескоп.

Время на исходе. Рано или поздно кто-нибудь купит этот дом, и он больше не сможет его снять. Вот почему он написал в газету. Он хочет быть здесь и вдоволь насладиться ее разоблачением перед всеми… особенно теперь, когда она, должно быть, почувствовала себя в безопасности.

Надо было сделать еще кое-что, но не вышло. Уж очень внимательно следит она за детьми. Но больше он не может ждать. Завтра…

Он беспокойно зашагал по комнате. Спальня на верхнем этаже была просторная. Да и само здание немаленькое – исковерканный многочисленными реставрациями старый капитанский дом. Построенный в семнадцатом веке на скалистом гребне, откуда был виден весь залив, он являл собой вычурное свидетельство извечной людской потребности быть настороже.

Но жизнь не такая. Она – сплошь разрозненные кусочки. Айсберги, у которых видны лишь верхушки. Ему это хорошо известно. Он потер руками лицо – стало вдруг жарко и неуютно, хотя в самой комнате прохладно. Уже шесть лет он арендует этот дом на конец лета и осень. За это время тот практически не изменился: почти таким же увидел он его в первый раз. Поменялось немногое: телескоп в комнате, одежда на особый случай и кепка. Кепку он надвигал на лоб, и она отлично скрывала лицо.

Во всем остальном квартира осталась прежней: старомодный диван, сосновые столы, тканый ковер в гостиной, кленовый спальный гарнитур. Этот дом и квартира идеальны для его цели. Но этой осенью Рэй Элдридж сообщил, что активно занимается продажей дома под ресторан и согласен сдать его лишь при условии, что съемщик разрешит показывать дом покупателям в любое время.

Рэйнор Элдридж. Мысль об этом человеке вызвала улыбку. Что подумает Рэй, когда завтра прочтет статью? Нэнси вообще говорила ему, кто она такая? Наверное, нет. Женщины подчас такие коварные. Хотя, если Рэй не знает, оно даже лучше. Вот бы увидеть его лицо, когда он развернет газету! Ее приносят в одиннадцатом часу утра. Рэй будет у себя в офисе. Возможно, какое-то время он и не взглянет на нее.

Он с нетерпением отвернулся от окна. Его толстые, как стволы, ноги были обтянуты блестящими черными брюками. Как приятно будет немного сбросить вес. Его ждут очередные ужасные голодовки, но он справится. Он уже проходил через это, когда было нужно. Лысина слегка зудела, и он беспокойно потер ее. Как приятно будет снова отрастить волосы! Виски всегда были густые и теперь, наверное, совсем поседели.

Он медленно провел рукой по брючине и нетерпеливо зашагал по квартире, остановившись наконец у телескопа в гостиной. Телескоп отличался особой мощностью – в обычном магазине такое оборудование не купишь. Даже во многих полицейских участках таких еще нет. Правда, всегда найдутся способы раздобыть нужную вещь – стоит только захотеть. Он наклонился и, прищурив один глаз, заглянул в окуляр.

Было пасмурно, в кухне горел свет, и можно было четко разглядеть Нэнси. Она стояла у окна над раковиной. Может, собирается что-нибудь приготовить на ужин и поставить в духовку. Хотя нет, на ней теплая куртка, значит, она уходит. Женщина стояла молча – просто смотрела на воду. О чем она думает? О ком она думает? О детях – Питере?.. Лизе?.. Узнать бы.

Во рту пересохло, и он нервно облизал губы. Сегодня она выглядит очень молодо. Волосы убраны с лица. Она красит их в темно-коричневый цвет. Кто-нибудь непременно узнал бы ее, останься они рыже-золотыми. Завтра ей исполнится тридцать два. Но она до сих пор не выглядит на свой возраст. Есть в ней что-то волнующее и молодое – мягкое, свежее, шелковистое.

Он нервно сглотнул. Во рту стало сухо, как при температуре, но ладони и подмышки остались влажными и теплыми. Снова сглотнул, громко, один раз, другой и низко хохотнул. Все тело затряслось от веселья. Телескоп дрогнул. Образ Нэнси расплылся, но он не стал заново его фокусировать. Сегодня ему больше неинтересно на нее смотреть.

Завтра! Он уже представлял гримасу, которая появится на ее лице завтра в это же время. Вот она стоит, разоблаченная перед всем миром. Оцепенела от волнения и страха. Пытается ответить на вопрос… тот же вопрос, который снова и снова задавала ей полиция семь лет назад.

«Да бросьте, Нэнси, – опять примутся увещевать сыщики. – Признайтесь. Расскажите нам правду. Вы же знаете, вам не удастся избежать наказания. Скажите нам, Нэнси, где дети?»

1

Спустился Рэй, на ходу завязывая галстук. Нэнси сидела за столом с еще сонной Мисси на коленях. Майкл, по своему обыкновению, неторопливо и задумчиво завтракал.

Рэй потрепал сына по волосам и, наклонившись, чмокнул Мисси. Нэнси подняла голову и улыбнулась. Она чертовски красива. Вокруг голубых глаз уже появились тонкие морщинки, но и сейчас ни за что не скажешь, будто ей тридцать два. Рэй старше всего на несколько лет, но он всегда ощущал бесконечную пропасть между ними. Может, все дело в этой ужасной ранимости. Корни ее темных волос отливали рыжиной, он не мог этого не заметить. Дюжину раз за последний год ему хотелось попросить жену их отрастить, но он не осмеливался.

– С днем рождения, милая, – тихо сказал он. Она побледнела на глазах.

Майкл явно удивился.

– Сегодня мамин день рождения? Ты мне не говорил.

Мисси встрепенулась и села прямо.

– Мамин день рождения? – радостно переспросила она.

– Да, – ответил Рэй. Нэнси смотрела в стол. – И сегодня вечером мы его отпразднуем. Я привезу большой торт и подарок, и мы пригласим на ужин тетю Дороти. Верно, мамочка?

– Рэй… не надо, – тихо, умоляюще произнесла Нэнси.

– Не спорь. Помнишь, в прошлом году ты обещала, что на этот раз мы…

Отпраздновать – неверное слово. Он не мог его сказать. Но давно знал, что однажды им придется по-другому проводить ее дни рождения. Поначалу она совершенно от него отдалялась и бродила по дому или гуляла по пляжу, словно молчаливый призрак, уйдя в себя.

Но в прошлом году она наконец-то заговорила о них… о двух своих других детях.

– Они были бы уже такие большие… десять и одиннадцать, – сказала она. – Я все пытаюсь представить, как бы они сейчас выглядели, но даже этого не могу… Те дни для меня как в тумане. Будто кошмарный сон.

– Так и есть, – постарался успокоить Рэй. – Оставь это позади, милая. И даже не думай о том, что случилось.

Это воспоминание только укрепило его решимость. Он наклонился к Нэнси и похлопал ее по волосам – покровительственно, но в то же время нежно.

Нэнси взглянула на него. Мольба на ее лице уступила место неуверенности.

– Не думаю, что… Но ее перебил Майк.

– Сколько тебе лет, мамочка? – деловито спросил он.

Нэнси улыбнулась – искренней улыбкой, чудесным образом снявшей напряжение.

– Не твое дело, – ответила она.

Рэй глотнул кофе из ее чашки.

– Молодец, – похвалил он. – Знаешь что, Майк, днем я заберу тебя из садика, и мы вместе съездим за подарком маме. А сейчас мне пора. Приезжает один человек, хочет осмотреть дом Ханта. Надо привести в порядок бумаги.

– А разве он не сдан? – спросила Нэнси.

– Сдан. Этот Пэрриш снова снял квартиру. Но он знает, что мы имеем право показывать дом в любое время. Это отличное место для ресторана, даже переделывать особо не придется. Если я продам его, получу хорошенькие комиссионные.

Нэнси поставила Мисси на пол и проводила Рэя до двери. Он весело чмокнул жену на прощание, но ее губы дрогнули. Неужели он так огорчил этим разговором о дне рождения? Невольно захотелось сказать: «Давай не будем ждать до вечера. Я останусь дома, мы возьмем детей и сгоняем в Бостон».

Но вместо этого он сел в машину, помахал, сдал назад и выехал на узкую грунтовую дорогу, которая петляла через акр леса и упиралась в шоссе, ведущее к центру Адамс-порта и офису Рэя.

Рэй прав, думала Нэнси, неторопливо возвращаясь к столу. Пора прекратить жить вчерашним днем и лишь вспоминать – пора смотреть только в будущее. Но она-то знает: часть ее души по-прежнему скована льдом. Она знает: память набросила защитную завесу на мучительные воспоминания – но ведь дело не только в этом.

Как будто вся ее жизнь с Карлом – расплывчатое пятно… Трудно вспомнить дом на территории колледжа, поставленный голос Карла… Питера и Лизу. Как они выглядели? У обоих темные волосы, как у Карла. Оба слишком тихие… слишком подавленные… Таково влияние ее неуверенности… А теперь их нет – обоих.

– Мамочка, почему ты такая грустная? – Майкл смотрел на нее открытым взглядом, как у Рэя. И спрашивал напрямую, как Рэй.

Семь лет, подумала Нэнси. Жизнь – череда семилетних циклов. Карл говаривал, что за это время человеческое тело полностью меняется. Обновляется каждая клеточка. Настало время смотреть в будущее… Забыть.

Она оглядела большую веселую кухню со старым кирпичным камином, широкими дубовыми половицами, красными занавесками с оборками, ничуть не мешавшими виду на гавань. А потом взглянула на Майкла и Мисси…

– Я не грустная, дорогой, – сказала она. – Честно.

Она крепко обняла Мисси – такую теплую, сладко-липкую.

– Я думала о твоем подарке, – заявила Мисси. Ее длинные светлые волосы, отливавшие рыжиной, вились мелкими кудряшками вокруг ушей и лба. Иногда люди спрашивали, откуда у нее такие прекрасные волосы – кто в семье рыжий?

– Замечательно, – отозвалась Нэнси. – Но лучше подумай о нем на свежем воздухе. И поторопись. Скоро пойдет дождь и станет холодно.

Дети оделись, и она поправила их ветровки и шапки.

– А вот и мой доллар, – довольно заявил Майкл, запустив руку в нагрудный карман куртки. – Я точно знал, что он остался тут. Теперь я смогу купить тебе подарок.

– У меня тоже есть денежки. – Мисси гордо показала всем пригоршню мелочи.

– Нет, лучше не берите деньги на улицу, – посоветовала Нэнси. – Вы только их потеряете. Дайте-ка сюда, пусть они побудут у меня.

Майкл покачал головой.

– Если я их отдам, то могу забыть о них, когда пойду с папой в магазин.

– Я тебе напомню, обещаю.

– Мой карман закрывается на «молнию». Видишь? Я положу их туда. И Миссины подержу.

– Ну, если так… – Нэнси пожала плечами и решила больше не возражать. Она отлично знала, что Майкл свой доллар не потеряет. Он – вылитый Рэй, такой организованный. – Идите, Майк, я пока наведу в доме порядок. А ты следи за Мисси.

– Ладно, – весело отозвался Майкл. – Пойдем, Мисси. Покачаемся на качелях. Ты – первая.

Качели для детей соорудил Рэй. Они висели на ветке огромного дуба за домом у самого леса.

Нэнси надела Мисси варежки – ярко-красные, с вышитыми на тыльной стороне улыбающимися пушистыми рожицами.

– Только не снимай, – велела она, – а то ручки замерзнут. Становится зябко. Я даже не знаю, стоит ли вас вообще отпускать на улицу.

– Ну пожалуйста! – И у Мисси задрожали губы.

– Хорошо, хорошо, не начинай, – торопливо отрезала мать. – Но только на полчаса.

Нэнси выпустила их во двор через черный ход; внутрь ворвался ледяной ветер. Она вздрогнула, захлопнула дверь и начала подниматься по лестнице. Они жили в доме с двускатной крышей, сохранившемся еще со времен колонизации, и лестница была почти вертикальной. Рэй говорил, будто в первых колонистах было что-то от горных козлов – такими крутыми они строили свои лестницы. Но в этом доме она любила все.

Нэнси до сих пор помнила, какое чувство покоя и радушия охватило ее, когда она увидела его больше шести лет назад. Она приехала на Кейп после того, как обвинение сняли. Окружной прокурор не стал требовать нового суда: Роб Леглер, его главный свидетель, исчез.

Она бежала сюда, на другую сторону континента, – как можно дальше от Калифорнии, как можно дальше от знакомых, от своего дома, колледжа и всего академического сообщества. Она больше не хочет видеть их – друзей, которые оказались вовсе не друзьями, а злобными чужаками, без умолку твердившими о «бедняге Карле». Недолго думая они повесили на нее и его самоубийство.

Говорили, будто народ в Новой Англии и на Кейп-Коде – немногословный, сдержанный и чурается посторонних. Поэтому она и приехала сюда. Ей нужно было спрятаться, найти себя, во всем разобраться, продумать случившееся. А главное – вернуться к жизни.

Она обрезала волосы и покрасила их в черно-коричневый цвет. Этого оказалось достаточно: теперь ее ни за что не узнаешь по прежним фотографиям. Во время судебного процесса ими пестрела каждая передовица по всей стране.

Не иначе как судьба подсказала ей выбрать агентство недвижимости Рэя. Решив снять домик, Нэнси назначила встречу с другим риелтором, но по наитию заглянула сначала к нему – очень уж ей понравились написанная от руки вывеска и горшки с желтыми и кремовыми хризантемами под окнами.

Она подождала, когда он закончит беседу с другим клиентом – морщинистым стариком с копной густых вьющихся волос, – и восхитилась его совету не продавать недвижимость. Рэй пообещал ему найти жильца в квартиру – рента покроет часть расходов.

После того как старик ушел, она сказала:

– Может, я пришла как раз вовремя. Я хочу снять дом.

Но Рэй даже не показал ей жилище старого Ханта.

– Дозорная Вышка – слишком большой и слишком уединенный для вас дом. Да и сквозняки там – просто жуть, – пояснил он. – Но я тут узнал, что сдается домик времен колонизации. Он в отличном состоянии и полностью меблирован. Его можно даже купить, если он вам понравится. Сколько места вам нужно, мисс… миссис?..

– Мисс Кирнан, – представилась Нэнси. – Нэнси Кирнан. – Невольно она назвала девичью фамилию матери. – Немного. У меня не будет ни компании, ни гостей.

Ей понравилось, что он ни во что не вмешивался. Даже виду не показывал, что ему любопытно.

– Кейп – хорошее место, чтобы побыть наедине с собой, – согласился Рэй. – Будете гулять по пляжу, любоваться закатом, даже смотреть из окна по утрам – и одиночество вам не грозит.

Потом Рэй привез ее сюда, и она сразу поняла, что останется. Большая столовая располагалась в прежней гостиной – самом сердце дома. Особенно ей понравилось, что перед камином стояло кресло-качалка, а стол – у окон: можно за едой любоваться гаванью и заливом.

Она переехала сразу. Если Рэй и удивился, почему у нее всего два чемодана, которые она сняла с автобуса, то не подал виду. Нэнси сказала, что ее мама умерла, она продала их дом в Огайо и решила перебраться на восток. Она просто опустила шесть лет, разделявшие эти события.

В ту ночь, впервые за много месяцев, она спала до самого утра – глубоким сном без сновидений. Она не слышала, как ее зовут Питер и Лиза, не стояла в зале суда под градом обвинений Карла.

В свое первое утро в новом доме она сварила себе кофе и устроилась у окна. Был ясный, погожий день – безоблачное лилово-синее небо, неподвижная гладь залива. Только морские чайки парили близ рыбацких лодок.

Обхватив чашку, она потягивала кофе и смотрела в окно. От горячего напитка по всему телу разлилась приятная теплота. Солнечные лучи грели лицо. Длинный сон без сновидений принес ей покой, а безмятежный пейзаж расслабил еще больше.

«Успокоение… пошли мне успокоение, – молилась она во время суда, в тюрьме. – Помоги мне научиться принимать». Это было семь лет назад…

Нэнси вздохнула: она все еще стояла у подножия лестницы. Как легко затеряться в воспоминаниях! Вот почему она изо всех сил пытается жить настоящим… не смотреть ни в прошлое, ни в будущее.

Она начала медленно подниматься. Как можно обрести покой, зная, что, если Роб Леглер вдруг объявится, ее снова привлекут к суду за убийство, увезут от Рэя, Мисси и Майкла? На миг она закрыла лицо руками. Не думай об этом, прошептала она самой себе. Это бесполезно.

На последней ступеньке она решительно тряхнула головой и быстро прошла в главную спальню. Она распахнула окна и вздрогнула: ворвавшийся ветер хлестнул ее шторами. Небо затягивало облаками, на волнах в заливе появились пенные барашки. Температура быстро понижалась. Нэнси уже достаточно пожила на Кейп-Коде и знала: такой холодный ветер – к шторму.

Но пока солнце, пусть дети погуляют. По утрам они проводили как можно больше времени на свежем воздухе. После обеда Мисси дремала, а Майкл отправлялся в детский сад.

Нэнси начала снимать простыни с большой двуспальной кровати и вдруг засомневалась. Вчера Мисси хлюпала носом. Может, спуститься вниз и запретить ей расстегивать воротник куртки? Это одна из ее любимых уловок. Мисси всегда жалуется, будто ее одежда слишком узкая в горле.

Миг Нэнси поразмыслила, а потом сдернула белье с кровати. У Мисси свитер с высоким воротником. Даже если она и расстегнет пуговицу, горло останется закрытым. Да и снять белье, постелить новое и включить стиральную машину займет всего минут десять-пятнадцать.

Десять минут – самое большее, пообещала себе Нэнси, стараясь унять мучившую ее тревогу. Что-то настойчиво подсказывало выйти к детям сейчас.

2

Иногда по утрам Джонатан Ноулз ходил за утренней газетой пешком. В другие дни ездил на велосипеде. По пути в магазин он всегда проходил мимо дома старины Никерсона. Его-то и купил Рэй Элдридж, женившись на обитавшей в нем красотке.

Во времена старого Сэма Никерсона дом обветшал, но теперь выглядел уютным и крепким. Рэй сделал новую крышу и покрасил стены, а у его жены имелся бесспорный талант к садоводству. Желтые и оранжевые хризантемы под окнами придавали веселой теплоты даже самому хмурому дню.

В хорошую погоду Нэнси Элдридж часто с раннего утра копалась в саду. Она всегда радушно его приветствовала, а потом возвращалась к работе. Эта черта в женщинах особенно восхищала Джонатана. Он знал родителей Рэя, когда те приезжали сюда на лето. Разумеется, Элдриджи помогли заселить Кейп. Отец Рэя поведал Джонатану семейную генеалогию вплоть до предка, приплывшего на «Мейфлауэре».[1]

Рэй любил Кейп, даже решил вести здесь дела, и Джонатану это казалось достойным подражания. На Кейпе есть озера и пруды, залив и океан. Лес, в котором можно гулять, и суша, где строить дома. Хорошее место, чтобы растить детей. Чтобы выйти на пенсию и прожить остаток жизни. Джонатан и Эмили всегда проводили здесь отпуска и с нетерпением ожидали дня, когда смогут остаться на весь год. Они почти дождались. Но только не Эмили.

Джонатан вздохнул. Это был крупный мужчина с гривой густых седых волос и широким, слегка обрюзгшим лицом с толстыми складками. Он всю жизнь проработал юристом, и бездействие его угнетало. Зимой много не порыбачишь. Да и гулять по антикварным магазинам и полировать мебель без Эмили уже не так забавно. Но на второй год жизни на Кейпе он начал писать книгу.

Сначала это было всего лишь хобби, но со временем превратилось в увлекательное ежедневное занятие. Однажды на выходных друг Джонатана, издатель, прочел несколько глав и вскоре прислал ему контракт. Книга представляла собой сборник громких судебных процессов по делам об убийствах. Джонатан трудился над нею пять часов в день с половины десятого утра, семь дней в неделю.

Злой ветер колол щеки. Старик поправил шарф и взглянул на залив, щурясь от бледного солнца. Кусты подстригли, и воду было отлично видно. Вид портил только дом старого Ханта на высоком утесе – дом, который прозвали Дозорной Вышкой.

Джонатан всегда смотрел на залив именно отсюда. В то утро он снова прищурился и, едва заметив на воде предвещающие бурю пенные барашки, с раздражением отвернулся. Парень, арендовавший дом, должно быть, поставил в окно что-то металлическое. Какая досада, черт возьми. Может, попросить Рэя намекнуть ему об этом, подумал Джонатан, но тут же с сожалением отбросил эту мысль. Жилец может запросто предложить, чтобы он, Джонатан, любовался заливом в другом месте.

Он невольно пожал плечами. Перед ним стоял дом Элдриджей. Нэнси сидела за столом у окна и разговаривала с мальчиком, держа на коленях маленькую девочку. Джонатан торопливо отвернулся – он чувствовал себя лишним и не хотел встречаться с ней взглядом. Ладно-ладно, он возьмет газету, приготовит свой одинокий завтрак и сядет за стол. Сегодня он начнет работу над делом Хармон – похоже, это будет самая интересная глава из всех.

3

Рэй распахнул дверь своего офиса – ему никак не удавалось избавиться от ноющего беспокойства, пульсировавшего где-то внутри, словно смутная зубная боль. Что с ним такое? Дело не только в том, что он заставил Нэнси объявить о своем дне рождения и отважиться на связанные с ним воспоминания. Как ни странно, держалась она довольно спокойно. Он знал ее достаточно хорошо и чувствовал, когда из-за той, другой жизни росло напряжение.

Такое напряжение мог вызвать темноволосый мальчик с девочкой – ровесники ее других детей – или обсуждение убийства малышки, которую в прошлом году нашли мертвой в Кохассете. Но сегодня утром Нэнси была спокойна. Тут иное – его мучило дурное предчувствие.

– О нет! Что это значит?

Вздрогнув, Рэй поднял взгляд. Дороти сидела за своим столом. Ее каштановые, с проседью волосы небрежно обрамляли приятное лицо. Практичный бежевый свитер и коричневая твидовая юбка отличались почти нарочитой немодностью и свидетельствовали о безразличии своей владелицы ко всяким рюшам.

Когда Рэй открыл свое агентство, Дороти стала его первой клиенткой. Нанятая им девушка так и не объявилась, и Дороти согласилась выручить его на несколько дней. С тех пор они работают вместе.

– Вы осознаете, что трясете головой и хмуритесь? – поинтересовалась она.

Рэй застенчиво улыбнулся.

– Наверное, просто утренний мандраж. Как у вас дела?

Дороти немедленно превратилась в деловую женщину.

– Отлично. Все бумаги по Дозорной Вышке в порядке. В котором часу вы ждете человека, который хочет ее осмотреть?

– Около двух, – ответил Рэй и склонился над ее столом. – Где вы раскопали эти планы?

– В библиотечном архиве. Не забывайте, этот дом начали строить в 1690 году. Из него получится изумительный ресторан. А если потратить деньги на его реставрацию, выйдет просто конфетка. Да и расположен он у самого берега – лучше не придумаешь.

– Насколько я знаю, мистер Крагопулос и его жена построили и продали несколько ресторанов, они готовы тратиться на хорошее дело.

– Я не встречала грека, который не преуспел бы с рестораном, – заметила Дороти, закрывая папку.

– Да, все англичане – гомики, у немцев нет чувства юмора, а пуэрториканцы – то есть мексиканцы – сидят на соцобеспечении… Терпеть не могу ярлыки! – Рэй вынул из нагрудного кармана трубку и сунул ее в рот.

– Что? – Дороти взглянула на него в замешательстве. – Я не навешивала никаких ярлыков или, может, навешивала, но вы не так меня поняли. – Она повернулась к нему спиной и убрала папку, а Рэй удалился в свой кабинет и захлопнул за собой дверь.

Он обидел ее. Глупо, незачем. Да что с ним такое, черт побери? Дороти – самый порядочный, справедливый, непредвзятый человек из всех, кого он знает. А он наговорил ей гадостей. Вздохнув, Рэй потянулся к коробке табака, стоявшей на столе, и набил трубку. Минут пятнадцать он задумчиво пускал кольца дыма, а потом набрал добавочный номер Дороти.

– Да, – ответила она сдержанно.

– Девочки уже вернулись?

– Да.

– Кофе готов?

– Да. – Дороти даже не спросила, хочет ли он выпить чашечку.

– Может, принесете чашку для себя и для меня? И попросите девочек минут пятнадцать не пропускать звонков.

– Хорошо. – И Дороти повесила трубку.

Рэй встал, открыл ей дверь и, когда она вошла с дымящимися чашками в руках, аккуратно затворил ее.

– Мир? – покаянно предложил он. – Мне ужасно стыдно.

– Верю, – ответила Дороти. – Я не сержусь. Так в чем дело?

– Садитесь, пожалуйста, – Рэй указал на рыжеватое кожаное кресло у стола, отошел к окну и угрюмо глядел на сереющий пейзаж. – Как вы смотрите на то, чтобы сегодня прийти к нам домой на ужин? – спросил он. – Мы отмечаем день рождения Нэнси.

Услышав ее громкий вдох, он резко обернулся.

– Думаете, это ошибка?

Дороти была единственным человеком на Кейпе, который знал о Нэнси. Сама Нэнси рассказала ей и спросила ее совета до того, как согласилась выйти замуж за Рэя.

– Я не знаю, Рэй, – ответила Дороти. Ее голос и глаза были задумчивы. – Зачем праздновать?

– Да затем, что нельзя притворяться, будто у Нэнси не бывает дней рождения! Разумеется, дело не только в этом. Дело в том, что Нэнси должна порвать с прошлым, перестать прятаться.

– А она может порвать с прошлым? Может перестать прятаться с вечным страхом перед вероятным судом по обвинению в убийстве?

– Вот и я о том же. Вероятным. Дороти, вы понимаете, что о человеке, который свидетельствовал против нее, не слышали более шести лет? Бог знает, где он сейчас, да и жив ли вообще. Насколько нам известно, он тайком пробрался обратно в Америку, взял себе другое имя и, как и Нэнси, не желает начинать все сначала. Не забывайте, официально он считается дезертиром из армии. Если его поймают, его ожидает довольно суровое наказание.

– Это, наверное, правда, – согласилась Дороти.

– Не наверное. Это и есть правда. Но это не все. Идем дальше. Ответьте мне честно: что жители города думают о Нэнси? Например, девушки в моем собственном агентстве?

Дороти помялась.

– Считают ее очень красивой… восхищаются тем, как она умеет носить одежду… говорят, что она всегда такая обходительная… и думают, что она много скрывает.

– Хорошая формулировочка. А я слышал, что моя жена, мол, думает, «будто слишком хороша для здешних ребят». В клубе мне уже проходу не дают: почему в гольф играю один я и не приведу свою прекрасную женушку? На прошлой неделе звонили из садика Майкла и спрашивали, не желает ли Нэнси вступить в какой-то там комитет. И так понятно, она им отказала. В прошлом месяце я все-таки заставил ее пойти на банкет для риелторов, но, когда делали общую фотографию, она оказалась в дамской комнате.

– Она боится, что ее узнают.

– Конечно. Но неужели вы не понимаете, что со временем шансов становится все меньше? Даже если кто-то и скажет ей: «Вы – копия той девицы из Калифорнии, которую обвиняли…» Ну, вы знаете, о чем я, Дороти. Для большинства этим дело и кончится. Сходство. И точка. Помните того типа, который снимался в рекламе виски и банков? Вылитый Линдон Джонсон. Я служил в армии с его племянником. Люди бывают похожи друг на друга. Это же просто, как дважды два четыре. И вообще, если будет еще один суд, я хочу, чтобы Нэнси чувствовала поддержку местных жителей. Я хочу, чтобы они приняли ее, чтобы она знала, что они на ее стороне. Ведь, когда ее оправдают, ей придется вернуться сюда и снова начать жить. Мы все так сделаем.

– А если будет суд и ее не оправдают?

– Я не желаю даже рассматривать эту возможность, – отрезал Рэй. – Ну так как? Придете вечером?

– Мне бы очень хотелось прийти, – ответила Дороти. – И я согласна с большей частью того, что вы говорите.

– Большей?

– Да. – Она пристально посмотрела на него. – Думаю, вы должны спросить себя, откуда у вас это внезапное желание нормальной жизни. Отчасти ради Нэнси. Но ведь у вас есть и другие мотивы.

– О чем это вы?

– Рэй, я была здесь, когда госсекретарь штата Массачусетс предложил вам заняться политикой. Мол, Кейп должны представлять молодые люди вашего калибра. Я слышала, как он обещал оказать вам любую помощь и поддержку. Довольно трудно не поймать его на слове. Но в данных обстоятельствах вы просто не можете этого сделать. И вы это знаете.

Дороти вышла из комнаты, не дав ему ответить. Рэй допил кофе и сел за стол. Гнев, раздражение и напряжение утихли, и он почувствовал себя подавленным. Ему стало стыдно. Она права, конечно. Он и впрямь хочет притвориться, будто над ними не висит угроза, будто все путем. К тому же он сам пошел на это. Он знал, во что ввязывается, когда женился на Нэнси. Если бы он не знал, она наверняка бы ему сама растолковала. Она сделала все, чтобы его предупредить.

Рэй смотрел невидящим взором на почту на столе и думал о том, сколько раз за последние несколько месяцев он ни за что обижал Нэнси. Как сегодня обидел Дороти. Как он повел себя, когда она показала ему акварель их дома. Она непременно должна учиться живописи. Уже сейчас она могла бы участвовать в местных выставках. Тогда он сказал: «Очень красиво. И в каком же чулане ты ее спрячешь?»

Нэнси была такой ошеломленной, беззащитной. Ему захотелось откусить себе язык. «Милая, прости, – спохватился он. – Просто я так тобой горжусь. Я хочу, чтобы ты ее показала всем».

Сколько таких вспышек вызвано его усталостью от постоянной изоляции?

Он вздохнул и начал просматривать почту.

В четверть одиннадцатого Дороти распахнула дверь кабинета. Ее здоровый розовый цвет лица сменился болезненной сероватой бледностью. Он бросился к ней. Качая головой, она закрыла дверь и протянула ему газету, которую прятала подмышкой.

Это были еженедельные «Новости Кейп-Кода». Дороти развернула их на второй секции – там всегда печатались интересные истории про людей – и бросила на стол.

Вместе они смотрели на большую фотографию – без сомнений, Нэнси. Этого снимка Рэй никогда не видел: она была в твидовом костюме, с зачесанными назад волосами, уже перекрашенными. Под фотографией тянулся заголовок: «Будет ли этот день рождения счастливым для Нэнси Хармон?» На втором снимке Нэнси покидает зал суда: невыразительное окаменевшее лицо, спадающие на плечи волосы. На третьем – копия моментального снимка Нэнси с двумя маленькими детьми.

Первая строка статьи гласила: «Сегодня Нэнси Хармон где-то празднует свой тридцать второй день рождения и седьмую годовщину смерти детей, в убийстве которых суд признал ее виновной».

4

Главное – верно рассчитать время. Сама вселенная существует благодаря расчету до доли секунды. Он тоже рассчитает верно. Он торопливо вывел свой универсал из гаража. Было так пасмурно, что даже в телескоп почти ничего не было видно, но он уверен: Нэнси надевала на детей куртки.

Он ощупал карман. Шприцы на месте – полные, готовые к использованию. Одно нажатие – и наступает забытье, глубокий сон без сновидений.

Он начал потеть под мышками и в паху. Большие капли пота выступали на лбу и скатывались по щекам. Плохо. Сегодня холодно. Нельзя выглядеть взволнованным или нервным.

Он потратил несколько драгоценных секунд, чтобы промокнуть лицо старым полотенцем, лежавшим на переднем сиденье, и глянул через плечо. Такие брезентовые плащи хранят в машинах многие местные, особенно в сезон рыбалки. И из заднего окна торчат удочки. Но этот плащ достаточно большой, чтобы накрыть двух маленьких детей. Он взволнованно хихикнул и повернул машину к шоссе 6А.

Магазин Уиггинса находился на пересечении этой дороги и шоссе 6А. На Кейпе он делал покупки только там. Разумеется, приезжая надолго, он привозил большую часть нужных вещей с собой. Слишком рискованно выходить надолго. Можно наткнуться на Нэнси. А она-то узнает его, как бы он ни менял внешность. Это чуть не произошло четыре года назад. Он находился в супермаркете в Хайаннис-порте и вдруг услышал ее голос за спиной. Он тянулся к банке кофе, и ее рука взметнулась рядом. Она сняла банку с той же полки и сказала: «Подожди минутку, Майк. Я хочу взять кое-что». Он замер, она прошла мимо и, слегка задев его, пробормотала: «Извините».

Он не посмел ответить – просто стоял к ней спиной, – и она пошла дальше. Он был уверен, что она даже не взглянула на него. Но после этого он никогда не рисковал. Правда, ему приходилось время от времени наведываться в Адамс-порт – когда-нибудь пригодится, если люди станут воспринимать его появления и исчезновения как должное. Вот почему он всегда покупал молоко, хлеб и мясо в магазине Уиггинса около десяти утра. Нэнси никогда не выходила из дома раньше одиннадцати, да и то обычно ходила в магазин Лоури, в полумиле от дома. А Уиггинсы встречали его, как постоянного клиента. Что ж, он будет там через несколько минут, точно по расписанию.

Прохожих не было. Промозглый ветер, наверное, убивал всякое намерение выйти на улицу. Он почти добрался до шоссе 6А и остановился.

Невероятное везение. Машин нет в обе стороны. Он нажал на газ, универсал пересек главную улицу и понесся по дороге вдоль владений Элдриджей. Дерзость – вот и все, что понадобилось. Любой дурак может придумать надежный план. Но чтобы придумать такой простой план, что и планом-то его не назовешь – расписание, продуманное до секунды, – тут нужен гений. Добровольный риск – искусно миновать дюжину ловушек так, что, когда все будет кончено, никто даже не взглянет в вашу сторону – вот в чем секрет.

Без десяти десять. Дети, наверное, уже минуту как на улице. Конечно, всякое может произойти. Кто-то из них вернется домой в туалет или попить воды, но вряд ли, вряд ли. Целый месяц он ежедневно наблюдал за ними. Если не шел дождь, они выходили играть. Нэнси приходила проверять их только через десять-пятнадцать минут. За эти десять минут они ни разу не возвращались в дом сами.

Без девяти минут десять. Он свернул на грунтовую дорогу на их земле. Газету доставят через несколько минут. Статья выйдет сегодня. Отличный мотив для Нэнси взорваться, прибегнуть к насилию… вот какую роль она сыграла… жители города будут шептаться, проходить мимо этого дома, таращиться…

Он остановил машину в лесу. С дороги ее не видно. Из дома тоже. Он быстро вылез и, прячась за деревьями, поспешил к детской игровой площадке. Листья давно опали, зато сосен и других вечнозеленых растений оказалось предостаточно. Они-то и скрыли его приближение.

Сначала он услышал голоса детей, потом увидел их самих. Вот мальчик: он немного запыхался – наверное, качает сестру на качелях…

– Мы спросим папу, что купить маме. Я возьму свои и твои деньги.

Девочка рассмеялась.

– Ладно, ладно. Толкай выше, Майк.

Он подкрался к мальчику сзади. Тот услышал шаги в последнюю секунду. Мелькнули испуганные голубые глазки и округлившийся от ужаса ротик, но вот он зажал их одной рукой, а другой воткнул иглу в шерстяную рукавицу. Мальчик попытался вырваться, замер и бесшумно сполз на землю.

Качели возвращались.

– Толкай, Майк, толкай! – кричала девочка. Он поймал качели за правую цепь, остановил их и обхватил маленькое извивающееся тельце. Аккуратно заглушил тихий вскрик, воткнул вторую иглу в красную варежку с улыбающейся кошачьей рожицей. Миг – и девочка вздохнула и обмякла.

Он не заметил, что одна рукавичка зацепилась за качели и соскользнула с ручки. Он без труда поднял детей на руки и побежал к машине.

Без пяти минут десять они уже лежали под брезентовым плащом. Он двинулся задним ходом по грунтовой дороге и вырулил на мощеное шоссе за владениями Нэнси. Вдалеке показался маленький «Додж»-седан, и он ругнулся. Машина слегка сбросила скорость, пропуская его в нужный ряд, и он отвернулся.

Чертово везение. Проезжая, он искоса глянул на водителя и увидел длинный нос и заостренный подбородок под бесформенной шляпой. Водитель «Доджа», кажется, даже головы не повернул.

На миг он показался ему знакомым: наверное, кто-то с Кейпа. Правда, мужчина вряд ли обратил внимание, что универсал, ради которого пришлось сбавить скорость, почему-то выехал с узкой грунтовой дорожки Элдриджей. Люди обычно такие невнимательные. Через несколько минут этот человек, наверное, даже не вспомнит о том, что притормозил, чтобы пропустить другой автомобиль.

Он следил за «Доджем» в зеркале заднего вида, пока тот не исчез вдали. Удовлетворенно хмыкнув, он повернул зеркало так, чтобы оно отражало брезентовый плащ сзади. Обыкновенный плащ, наброшенный на рыболовное снаряжение. Успокоившись, он вернул зеркало в первоначальное положение и больше в него не смотрел. А если бы посмотрел, то увидел бы, что машина, за которой он только что следил, притормозила и дала задний ход.

В десять часов четыре минуты он вошел в магазин Уиггинса и, пробормотав приветствие, достал из холодильника кварту молока.

5

Нэнси спустилась с крутой лестницы, стараясь не уронить охапку полотенец, простыней, пижам и нижнего белья. Сама не зная почему, она вдруг решила постирать вещи и вывесить сушиться на свежем воздухе, пока не разыгрался шторм. Зима стоит у двора, срывая последние мертвые листья с деревьев. Грунтовая дорога уже затвердела, как бетон, а залив стал дымчатым, серо-синим.

Собирался шторм, но солнце еще слабо светило – надо этим воспользоваться. Нэнси любила свежий запах простыней, высушенных на воздухе, любила натягивать их на лицо, засыпая. Они впитывали легкий аромат клюквы и сосны и солоноватый запах моря – как отличается этот запах от грубой, резкой вони сырого тюремного белья. Она отогнала эту мысль.

Спустившись, Нэнси повернулась было к черному ходу, потом остановилась. Глупости. С детьми все нормально. Они гуляют всего пятнадцать минут, и эту безумную тревогу – ее извечную злую спутницу – надо перебороть. Мисси все чувствует и уже начинает сопротивляться излишней опеке. Она включит стиральную машину, а затем позовет их в дом. Пока дети будут смотреть детскую передачу по телевизору, которая начинается в половине одиннадцатого, Нэнси выпьет вторую чашку кофе и заглянет в еженедельные «Новости Кейп-Кода». Поскольку сезон уже закончился, на продажу могут выставить несколько хорошеньких антикварных вещиц, и вовсе не по туристским ценам. Нэнси хотела прикупить старомодный диванчик в гостиную – с высокой спинкой. Такие диванчики в восемнадцатом веке еще называли «скамья-сундук».

В подсобке, примыкавшей к кухне, где стояла стиральная машина, она разобрала белье, загрузила простыни и полотенца в барабан, насыпала порошка и отбеливателя, нажала кнопку. Цикл начался.

Вот теперь пора звать детей. Но у парадной двери Нэнси передумала. Только что принесли газету – разносчик как раз исчезал за поворотом. Она подняла ее и, поежившись от порывистого ветра, поспешила в кухню. Она включила конфорку под еще теплым кофейником и, сгорая от нетерпения, быстро пролистала до второй секции, где была ее любимая рубрика.

Ее глаза впились в кричащий заголовок и фотографии – все фотографии: и ее, и Карла, и Роба Леглера, ее с Питером и Лизой… Они всегда так доверчиво жались к ней. В ушах загудело, она ясно вспомнила момент, когда сделали этот снимок. Их фотографировал Карл.

«Не обращайте на меня внимания, – сказал он. – Представьте, что меня здесь нет». Но дети знали, что он здесь, и прижались к ней, а она смотрела на них сверху вниз. Ее руки лежали на их шелковистых темных головках.

– Нет… нет… нет… нет!..

Ее тело выгнулось от боли. Она протянула трясущуюся руку, задела кофейник, опрокинула, механически поставила на место, не обращая внимания на жгучие брызги.

Нужно сжечь газету. Майкл и Мисси не должны ее увидеть. Вот решение. Она сожжет газету, чтобы никто ее не прочел. Нэнси бросилась к камину в столовой.

Камин… он больше не веселый, не теплый, не уютный. Потому что нет ей пристанища… и никогда не будет. Она скомкала газету и дрожащей рукой взяла коробок спичек с каминной полки. Облачко дыма, язычок пламени – и газета вспыхнула. Нэнси засунула ее между поленьев.

Все на Кейпе читают эту газету. Они ее узнают… все ее узнают. На этой фотографии ее ни с кем не спутаешь. Она даже не помнит, видел ли ее кто-нибудь после того, как она отрезала и перекрасила волосы. Газета уже ярко горела. Нэнси смотрела, как пылает, обугливается и морщится фотография с Питером и Лизой. Оба они мертвы, и лучше бы ей быть с ними. Ей негде спрятаться… или забыть. Рэй позаботится о Майкле и Мисси. Завтра в детсаду дети будут смотреть на Майкла, шептаться, тыкать в него пальцами.

Дети. Она должна спасти детей. Нет, забрать детей. Вот что. Они простудятся.

Шатаясь, Нэнси побрела к черному ходу и открыла дверь.

– Питер, Лиза! – позвала она. Нет, нет! Майкл и Мисси – вот ее дети. – Майкл, Мисси! Идите сюда. Сейчас же в дом! – ее крик сорвался на визг. Где же они? Она выскочила во двор за домом, не замечая холода, кусавшего сквозь легкий свитер.

Качели. Они, должно быть, слезли с качелей. Наверное, пошли в лес.

– Майкл, Мисси! Майкл! Мисси! Не прячьтесь! Идите сюда немедленно!

Качели еще двигались – их качал ветер. А потом она увидела варежку. Варежку Мисси, застрявшую в металлических звеньях цепи.

Вдалеке раздался какой-то звук. Что это за звук? Там дети.

Озеро! Они, должно быть, у озера. Им не разрешается ходить туда, но они могли и пойти. Их найдут. Как и других. В воде. С мокрыми, распухшими, застывшими личиками.

Она схватила рукавичку Мисси – рукавичку с улыбающейся рожицей – и, не разбирая дороги, кинулась к озеру через лес, снова и снова выкрикивая их имена. Вот и песчаный берег.

Там под водой что-то блестело. Неужели что-то красное… вторая варежка… ручка Мисси? Нэнси вбежала в ледяную воду по плечи и наклонилась. Там ничего не было. Обезумев, Нэнси сцепила пальцы, провела руками в воде. Опять ничего – только ужасный холод, от которого все коченело. Она посмотрела вниз, стараясь разглядеть дно, наклонилась и упала. Ледяная вода хлынула в ноздри и рот, обожгла лицо и шею.

Каким-то чудом она поднялась и выбралась на берег прежде, чем мокрая одежда снова потянула ее вниз. Она упала на покрытый коркой льда песок. В ушах гудело. Сквозь туман перед глазами она взглянула на лес и вдруг увидела его – его лицо… Чье лицо?

Пелена окончательно заволокла глаза. Звуки стихли: скорбные крики морских чаек… плеск воды… Тишина.

Там ее и нашли Рэй и Дороти. Нэнси лежала на песке: ее била дрожь, волосы слиплись, одежда облепила тело, бессмысленный, непонимающий взгляд устремился в одну точку, покрасневшие волдыри вскочили на руке, прижимавшей к щеке маленькую красную варежку.

6

Джонатан старательно вымыл и сполоснул тарелку после завтрака, выскреб сковородку от омлета и подмел пол на кухне. Эмили была аккуратной по природе, ей ничего не стоило поддерживать порядок, и за долгие годы их совместной жизни он научился ценить комфорт опрятности. Он всегда вешал одежду в шкаф, клал грязные вещи в корзину для белья и убирался на кухне сразу после еды. Он даже зорко подмечал мелочи, которые пропускала его уборщица, и по средам после ее ухода доделывал всяческие пустяки: мыл жестяные коробки и безделушки, полировал мебель, которая оставалась матовой от воска.

В Нью-Йорке они с Эмили жили на Саттон-Плейс, на юго-восточном углу 55-й улицы. Их дом тянулся от магистрали ФДР до края Ист-Ривер. Иногда они сидели на своем балконе на семнадцатом этаже, смотрели на огни мостов и говорили о том времени, когда выйдут на пенсию, поселятся на Кейпе и будут любоваться озером Маушоп.

– Но тогда у тебя не будет Берты, – поддразнивал он ее.

– К тому времени, как мы переедем, Берте будет пора на пенсию. Своим новым помощником я возьму тебя. Нам понадобится лишь уборщица раз в неделю. А ты как? Разве ты не будешь скучать по машине, которая забирает тебя у подъезда в любое время, когда пожелаешь?

Джонатан ответил, что решил купить велосипед.

– Я бы катался на нем и сейчас, – признался он Эмили, – но, боюсь, некоторые наши клиенты могут огорчиться, если поползут слухи, будто я приезжаю на работу на велосипеде.

– А еще ты должен непременно попробовать себя в литературе, – подсказала Эмили. – Иногда мне хочется, чтобы ты просто рискнул и сделал это уже давным-давно.

– Никогда не мог себе этого позволить, особенно с такой женой, – отозвался он. – Война одной женщины против экономического спада. Вся Пятая авеню получает прибыль, когда миссис Ноулз идет по магазинам.

– Это все ты виноват, – возразила она. – Сам же велишь тратить твои деньги.

– Мне нравится тратить их на тебя, – сказал он. – И я не жалуюсь. Мне повезло.

Если бы только они прожили здесь вместе хотя бы несколько лет… Джонатан вздохнул и повесил кухонное полотенце на крючок. С тех пор как утром он увидел в окне Нэнси Элдридж и ее детей, он был немного подавлен. Может, все дело в погоде или наступающей долгой зиме, но он был обеспокоен, встревожен. Что-то мучило его. Такой же зуд изводил его, когда он готовился к выступлению в суде, а некоторые факты никак не согласовывались.

Что ж, сейчас он сядет за стол. Ему не терпелось начать работу над главой про Хармон.

Мог бы досрочно выйти на пенсию, подумал Джонатан, медленно идя к своему кабинету. Как выяснилось, именно это он и сделал. Потеряв Эмили, он продал их квартиру в Нью-Йорке, написал заявление об уходе, рассчитал Берту и, как собака, зализывающая раны, приехал в этот дом, который они вместе выбирали. Когда первая гнетущая волна горя схлынула, он нашел некое успокоение.

Теперь написание книги превратилось в интересное и увлекательное занятие. Когда у него возникла мысль ее написать, он попросил Кевина Паркса, дотошного свободного исследователя и старого друга, приехать на выходные и в общих чертах изложил ему свой план. Джонатан выбрал десять противоречивых уголовных дел и поручил Кевину собрать весь доступный материал по этим процессам: протоколы заседаний, показания, газетные отчеты, фотографии, сплетни – все, что можно найти. Джонатан тщательно изучал каждое досье, а потом решал, как писать главу – либо согласиться с вердиктом, либо опровергнуть его, указав свои причины. Книгу он назвал «Вердикт под сомнением».

Три главы он уже написал. Первая называлась «Дело Сэма Шеппарда». Его мнение: невиновен. Слишком много лазеек, слишком много сокрытых улик. Джонатан соглашался с мнением Дороти Килгаллен: присяжные признали Сэма Шеппарда виновным в супружеской измене, но не в убийстве.

Вторая глава называлась «Дело Капполино». Мардж Фарджер, по его мнению, самое место в тюремной камере вместе с ее бывшим дружком.

Только что законченная третья глава называлась «Дело Эдгара Смита». С точки зрения Джонатана, Эдгар Смит был виновен, но заслужил свободу. Сегодня от пожизненного заключения прошло четырнадцать лет, а он исправился и учился в жуткой камере смертников.

Джонатан сел за свой массивный стол и вытащил из картотечного ящика толстые картонные папки, прибывшие почтой накануне. Все они были помечены: «ДелоХармон».

К первому конверту была приколота записка от Кевина:

Джон, ты наверняка с удовольствием примешься за это дельце. Подсудимая оказалась легкой добычей для прокурора, даже ее муж сломался и практически обвинил ее перед присяжными. Если когда-нибудь найдут пропавшего свидетеля обвинения и снова привлекут ее к суду, лучше ей придумать историю поправдоподобней, чем в прошлый раз. Тамошняя окружная прокуратура знает, где она сейчас живет, но молчит. Где-то на востоке – вот и все, что мне удалось из них вытянуть.

С колотящимся сердцем – он всегда волновался, сталкиваясь с очередным интересным делом, – Джонатан открыл досье. Он не позволял себе много размышлять, пока не соберет весь материал, но удивился, как хорошо помнит это дело, рассматривавшееся в суде шесть или семь лет назад. Он вспомнил, что тогда одни лишь свидетельские показания оставили множество вопросов… Вопросов, на которых он хотел сосредоточиться сейчас. Уже тогда ему показалось, что Нэнси Хармон не рассказала всего, что знала об исчезновении своих детей.

Он открыл папку и начал раскладывать на столе тщательно помеченные листы и фотографии Нэнси Хармон, сделанные во время судебного процесса. Хорошенькая девушка с длинными волосами до пояса. Согласно газетам, на момент совершения убийств ей было двадцать пять. Хотя выглядела она даже моложе – почти подросток. Платья, которые она носила, были такими юношескими… почти детскими… они лишь усиливали эффект. Вероятно, это ее адвокат посоветовал, чтобы она выглядела как можно моложе.

Забавно, но с тех пор, как он начал планировать книгу, ему казалось, что он где-то видел эту девушку. Он пристально разглядывал фотографии. Ну, разумеется. Она похожа на жену Рэя Элдриджа, только помоложе! Вот что не давало ему покоя. Выражение лица совершенно иное, но ведь мир тесен – не состоят ли они в родстве?

Его взгляд упал на первую страницу печатного текста – краткая информация по Нэнси Хармон. Родилась в Калифорнии и выросла в Огайо. Что ж, значит, возможность того, что она – близкая родственница Нэнси Элдридж, исключена. Семья жены Рэя жила по соседству с Дороти Прентисс в Вирджинии.

Дороти Прентисс. При мысли о симпатичной женщине, работавшей с Рэем, ему сразу стало как-то приятно. Джонатан часто заглядывал к ним в агентство около пяти, когда ходил за вечерней газетой – бостонским «Глоуб». В свое время Рэй предложил ему несколько интересных земельных инвестиций, и все они оказались успешными. А еще он убедил Джонатана заняться активной общественной деятельностью, и в результате они стали хорошими друзьями.

И все же Джонатан понимал, что ходит в агентство Рэя чаще, чем необходимо. Рэй говорил: «Вы пришли как раз вовремя – пора выпить в конце рабочего дня», – и звал Дороти.

Эмили любила дайкири. Дороти всегда пила любимый напиток Джонатана – «Роб Рой» с цедрой.

Втроем они просиживали в кабинете Рэя по полчаса или около того.

Ему очень нравилось ее острое чувство юмора. Семья Дороти занималась шоу-бизнесом, и она рассказывала потрясающие истории о путешествиях с ними. Сама она тоже планировала актерскую карьеру, но после трех маленьких ролей в небольших театрах вокруг Бродвея вышла замуж и поселилась в Вирджинии. После смерти мужа Дороти переехала на Кейп – хотела открыть фирму по оформлению интерьера, но потом сработалась с Рэем, да так у него и осталась. Рэй говорил, будто Дороти – прирожденный агент по недвижимости. Она умела помочь людям представить, что можно сделать с тем или иным домом, каким бы убогим он ни казался на первый взгляд.

Все чаще и чаще Джонатан подумывал, а не пригласить ли Дороти поужинать. Воскресенья такие длинные, и несколькими воскресными вечерами он уже начинал набирать ее номер, но потом смущенно вешал трубку. Он не хотел торопиться связываться с человеком, с которым постоянно виделся. А еще он просто не был уверен. Может, она слишком сильная для него. После стольких лет жизни с Эмили – олицетворением женственности – он был не совсем готов к близкому общению с чрезвычайно независимой женщиной.

Боже, да что с ним такое? С какой стати на него напала этакая мечтательность? Почему он позволяет себе отвлекаться от дела Хармон?

Он решительно закурил трубку, схватил папку, откинулся в кресле и неторопливо взял первую стопку бумаг.

Прошел час с четвертью. Ничто не нарушало тишину, кроме тиканья часов, ветра, шумящего в соснах и становящегося все сильнее, и периодического недоверчивого фырканья самого Джонатана. Наконец, сосредоточенно хмурясь, он положил бумаги на стол и медленно прошел на кухню, чтобы сварить кофе. Чем-то попахивает во всем этом процессе по делу Хармон. Судя по тем судебным протоколам, что он успел прочесть, здесь явно что-то нечисто… что-то упущено – ну не вяжутся факты, и все тут.

Он вошел в безупречную кухню, рассеянно налил половину чайника и, пока тот грелся, прошлепал к парадной двери. «Новости Кейп-Кода» уже лежали на пороге. Сунув газету под мышку, он вернулся на кухню, высыпал в чашку ложку растворимого кофе, долил кипящей воды, размешал и, потягивая напиток, принялся неторопливо листать страницы.

Он почти допил кофе, когда добрался до второй секции. Рука с чашкой остановилась на полпути ко рту, а взгляд замер на фотографии жены Рэя Элдриджа.

Миг озарения, и Джонатан с грустью принял для себя два неопровержимых факта: во-первых, Дороти Прентисс солгала ему о том, будто знала Нэнси ребенком в Вирджинии, во-вторых – он юрист, хоть и на пенсии, и обязан доверять интуиции. Подсознательно он всегда чувствовал, что Нэнси Хармон и Нэнси Элдридж – одно лицо.

7

Как холодно! Во рту остался привкус песка. Откуда? Где она?

Она слышала, как ее зовет Рэй, чувствовала, как он склоняется над ней, ласково прижимает к себе, словно младенца, качает на руках.

– Нэнси, что случилось? Нэнси, где дети?

Она слышала страх в его голосе. Попыталась поднять руку, но почувствовала, как та безвольно падает. Попыталась заговорить, но язык не слушался. Рэй здесь, но она не может ему ничего объяснить.

Она услышала, как Дороти сказала:

– Поднимите же ее, Рэй. Отнесите в дом. Надо позвать на помощь, одни мы детей не найдем.

Дети. Они должны их найти. Нэнси хотела сказать Рэю, чтобы он отправился их искать. Ее губы скривились в попытке что-то произнести, но тщетно.

– О боже мой! – голос Рэя сорвался.

Она хотела сказать: «Оставь меня, оставь. Ищи детей». Но не могла говорить. Она почувствовала, как он поднимает ее и прижимает к груди.

– Что с ней случилось, Дороти? – спросил он. – Что с ней такое?

– Рэй, надо позвонить в полицию.

– Полицию? – Нэнси смутно услышала неприязнь в его голосе.

– Разумеется. Нам нужна помощь, чтобы найти детей. Рэй, скорее! Дорога каждая секунда! Разве вы не видите, что теперь уже не можете защитить Нэнси? Все узнают ее на этой фотографии.

Фотография. Нэнси почувствовала, как ее куда-то несут. Она, в общем, понимала, что дрожит, но не об этом ей надо думать. Надо думать о своей фотографии в твидовом костюме, который она купила после отмены приговора. Ее забрали из тюрьмы и привезли в суд. Повторно судить не стали. Карл мертв, а студент, свидетельствовавший против нее, исчез. Ее выпустили.

Прокурор сказал ей тогда: «Не думайте, что все кончено. Пусть я потрачу на это всю оставшуюся жизнь, но я найду способ добиться вашего осуждения». Эти слова звенели в ушах, когда она вышла из зала суда.

После, получив разрешение покинуть штат, она постриглась, перекрасилась и отправилась по магазинам. Она терпеть не могла одежду, которую выбирал ей Карл, и купила костюм-тройку и коричневый свитер с высоким воротом. Пиджак и брюки она носила до сих пор – надевала их в магазин только на прошлой неделе. Вот и еще одна причина, почему фотография так узнаваема. Фотография… ее сделали на автобусной станции. Вот где она была.

Она не знала, что ее фотографируют. Она уехала на последнем вечернем автобусе в Бостон. Народу было мало, и никто не обращал на нее внимания. Надо же, она и впрямь думала, будто может улизнуть и начать все сначала. Но кто-то просто ждал, чтобы снова заварить эту кашу.

Я хочу умереть, думала она, я хочу умереть.

Рэй шел быстро, прикрывая ее своей курткой. Ветер жалил сквозь мокрую одежду. Рэй не мог ее защитить, даже он не мог ее защитить. Слишком поздно… может, всегда было уже слишком поздно. Питер и Лиза, Майкл и Мисси. Их всех нет… Слишком поздно для них.

Нет. Нет. Нет. Майкл и Мисси. Они были здесь совсем недавно. Играли. Качались на качелях, да и варежка тут. Майкл не оставит Мисси. Он так к ней внимателен, так заботится о ней. Все как в прошлый раз. Прошлый раз… И их найдут так же, как нашли Питера и Лизу, – с мокрыми водорослями и обрывками полиэтилена на лицах и в волосах, с распухшими телами.

Они, наверное, в доме. Дороти открывала дверь и говорила:

– Я позвоню в полицию, Рэй.

Нэнси почувствовала, как вокруг сгущается темнота. Она начала ускользать в небытие… прочь от реальности… Нет… нет… нет…

8

Что за суета. Они снуют вокруг, как муравьи, – толкутся вокруг ее дома и во дворе. Он с волнением облизнул губы. Такие сухие, хотя все тело влажное – руки, ноги, пах, подмышки. Пот струился по шее и спине.

Подъехав к большому дому, он внес детей, поднялся по лестнице и положил их в комнате с телескопом. Здесь он сможет присматривать за ними, разговаривать с ними, когда они очнутся, трогать их.

Может, искупает девочку, вытрет ее мягким полотенцем, посыплет детской присыпкой, поцелует. У него целый день, чтобы провести его с детьми. Целый день – прилив начнется только после семи. К тому времени уже стемнеет, никто ничего не увидит и не услышит – поблизости нет ни души. Пройдет много дней, прежде чем их тела вынесет на берег. Все будет как в прошлый раз.

Насколько же приятнее прикасаться к ним, когда он знает, что их мать в этот момент уже допрашивают. «Что вы сделали со своими детьми?» – спросят ее.

Он смотрел, как по грунтовой дороге в ее задний двор мчались полицейские машины. Правда, некоторые проезжали мимо. Почему так много машин едут к озеру Маушоп? Ну конечно. Они думают, что она отвела детей туда.

Он был страшно доволен. Отсюда он мог видеть все, что происходит, без риска, в полной безопасности, да еще и с комфортом. Интересно, Нэнси плачет? Во время суда она ни разу не заплакала. Только в самом конце, когда судья приговорил ее к газовой камере. Она начала всхлипывать и закрыла лицо руками, чтобы никто не услышал. Судебные приставы надели на нее наручники, длинные волосы упали вперед и спрятали залитое слезами лицо и глаза, обреченно смотревшие на враждебные лица.

Он помнил тот первый раз, когда увидел ее в колледже. Его сразу потянуло к ней – развевающиеся на ветру рыжевато-золотистые волосы, изящные черты лица, маленькие ровные белые зубы, прелестные голубые глаза, серьезно смотревшие из-под густых темных бровей и ресниц.

Раздалось всхлипывание. Нэнси? Конечно же, нет. Это хнычет девочка. Дочь Нэнси. Он отвернулся от телескопа и возмущенно взглянул на нее. Но стоило ему вглядеться, как злобная гримаса сменилась улыбкой. Эти влажные кудри на лбу, крошечный прямой носик, светлая кожа… вылитая Нэнси! Она уже начала приходить в себя и заплакала. Что ж, пора: действие наркотика заканчивается – они пробыли без сознания почти час.

С сожалением он оставил телескоп. Дети лежали на разных концах затхлого велюрового дивана. Девочка плакала уже навзрыд. «Мама… Мама…» Ее глаза были крепко зажмурены, рот открыт… Ах, какой же розовенький у нее язычок! Слезы бежали по щекам.

Он посадил ее и расстегнул «молнию» на курточке. Она отпрянула от него.

– Тише, тише, – залепетал он. – Все хорошо. Мальчик шевельнулся и тоже очнулся. В его глазах сквозил страх – как и во дворе. Он медленно сел.

– Кто вы? – спросил он, потер глаза, тряхнул головой и огляделся. – Где мы?

Грамотный малыш… правильно говорит… голосишко у него ясный. Это хорошо. С воспитанными детьми легче справляться. Они не суетятся, не паникуют. Взрослые уже научили их уважению к старшим, и они обычно сговорчивые. Совсем как те, другие. В тот день они спокойно за ним пошли. Он сказал, что они разыграют маму, и они безропотно сели на корточки в кузове машины. Даже ничего не спросили.

– Это игра, – сказал он этому мальчику. – Я – старый друг вашей мамы, и она хочет поиграть в день-рожденную игру. Вы знали, что сегодня – ее день рождения? – Говоря, он ласково гладил девочку. Какая она нежная и приятная на ощупь!

Мальчик – Майкл – явно сомневался.

– Мне не нравится эта игра, – твердо сказал он. Шатаясь, встал на ноги, оттолкнул руки, гладившие Мисси, и обнял ее. Она прижалась к брату. – Не плачь, Мисси, – успокаивал он. – Это просто дурацкая игра. Сейчас мы поедем домой.

Ясно, так просто его не проведешь. Лицо у него открытое, как у Рэя Элдриджа.

– Мы не будем играть в ваши игры, – отрезал он. – Мы хотим домой.

Но у него есть чудный способ заставить мальчишку слушаться.

– Отпусти сестру, – велел он. – Дай ее мне. – Он вырвал девочку, другой рукой схватил Майкла за запястье и подтащил к окну. – Ты знаешь, что такое телескоп?

Майкл неуверенно кивнул.

– Да. Это как папины очки. Он делает вещи больше.

– Верно. Ты очень умный. А теперь загляни-ка сюда. – Мальчик приблизил глаз к окуляру. – Ну-ка скажи мне, что ты видишь… Нет, другой глаз зажмурь.

– Он смотрит на мой дом.

– И что ты там видишь?

– Там много машин… полицейских машин. Что случилось? – Голос мальчика зазвенел от тревоги.

Он с удовольствием взглянул на взволнованное личико. За окном раздался слабый шум. Это начался дождь со снегом, и ветер с силой забарабанил льдинками по стеклу. Скоро видимость ухудшится так, что и в телескоп ничего не разглядишь. Зато он чудесно проведет время с детьми – целый длинный вечер. И он знает, как заставить мальчика подчиняться.

– Ты знаешь, что такое умереть? – спросил он.

– Это значит отправиться к Богу, – ответил Майкл.

Он одобрительно кивнул.

– Верно. И сегодня утром твоя мама отправилась к Богу. Вот почему приехали полицейские. Твой папочка попросил меня приглядеть за вами и сказал, чтобы ты вел себя хорошо и помогал мне заботиться о сестре.

Казалось, что Майкл тоже сейчас заплачет. Его губы задрожали, и он сказал:

– Если моя мама отправилась к Богу, я тоже хочу. Гладя Майкла по волосам, он покачивал хныкавшую Мисси.

– Так и будет. Сегодня вечером. Обещаю.

9

Первые отчеты попали на телеграфные аппараты в полдень: как раз вовремя, чтобы успеть в сводки новостей по всей стране. Жадные до сенсаций дикторы последних известий ухватились за них и послали своих помощников в архивы – искать записи по судебному процессу Нэнси Хармон.

Издатели нанимали самолеты и отправляли ведущих журналистов по уголовным делам на Кейп-Код.

В Сан-Франциско новости слушали два помощника окружного прокурора.

– Разве я не говорил, что эта сучка виновна? – сказал один другому. – Я будто своими глазами видел, как она убивает детей. Говорил, а? Ей-богу, если на нее не повесят убийство, я возьму отпуск и лично прочешу земной шар, чтобы найти этого придурка Леглера, и притащу его сюда. Пусть свидетельствует против нее.

В Бостоне доктор Лендон Майлз наслаждался обеденным перерывом. Миссис Маркли только что ушла. Через год интенсивной терапии она наконец стала довольно сносно в себе разбираться и несколько минут назад сделала забавное замечание. Они обсуждали эпизод из ее детства – тогда ей было четырнадцать лет.

– Вы хоть понимаете, что благодаря вам я прохожу через подростковый возраст и климакс одновременно? Вот это да!

Еще несколько месяцев назад она не шутила.

Лендон Майлз любил свою профессию. Для него психика представлялась тонким сложным феноменом – тайной, которую можно раскрыть только бесконечно малыми откровениями… одно медленно, терпеливо перетекает в другое. Он вздохнул. Десятичасовой пациент находился на ранней стадии анализа и был крайне враждебен.

Он включил радио у стола и вовремя: передавали полуденную сводку новостей.

Тень старой боли промелькнула на его лице. Нэнси Хармон… дочь Присциллы. Прошло уже четырнадцать лет, а он так ясно помнит Присциллу: стройное, грациозное тело, гордая осанка, улыбка, подвижная и живая, словно ртуть.

Она начала работать на него через год после смерти мужа. Тогда ей было тридцать восемь, на два года младше его. Часто они засиживались на работе допоздна. Он почти сразу стал приглашать ее ужинать и скоро понял, что впервые в жизни женитьба показалась ему логичной и даже необходимой. Пока он не встретил Присциллу, ему хватало работы, учебы, друзей и свободы. Просто он еще не встречал человека, из-за которого ему бы захотелось изменить положение дел.

Постепенно Присцилла рассказала ему о себе. На втором курсе колледжа она вышла замуж за летчика гражданской авиации и родила ему ребенка, дочь. Судя по всему, брак оказался счастливым. Потом, во время поездки в Индию, ее мужа свалила вирусная пневмония, и через двадцать четыре часа он умер.

– Мне было трудно это принять, – сказала ему Присцилла. – Дэйв пролетел больше миллиона миль, сажал самолет в бураны. А потом случилось неожиданное… Я и не знала, что люди по-прежнему умирают от пневмонии…

Лендон никогда не встречался с дочерью Присциллы. Вскоре после того, как Присцилла устроилась к нему на работу, девочка уехала учиться в Сан-Франциско. Присцилла четко изложила причины, почему отослала ее так далеко:

– Она слишком привязалась ко мне. Бедняжка так тяжело пережила смерть отца. Я хочу, чтобы она была счастлива, чтобы жила, как все девушки, чтобы уехала от горя, которое сгустилось над нами. Я училась в Оберли и встретилась с Дэйвом там. Нэнси ездила со мной на встречи выпускников, так что место ей знакомо.

В ноябре Присцилла взяла несколько отгулов и отправилась навестить Нэнси. Лендон сам отвез ее в аэропорт. Несколько минут они стояли у терминала, ожидая, когда объявят посадку.

– Ты, конечно, знаешь, что я буду очень по тебе скучать, – сказал он.

Она была в темно-коричневом замшевом пальто, подчеркивавшем ее аристократическую белокурую красоту.

– Надеюсь, – ответила она, и ее глаза затуманились. – Я так волнуюсь. В последнее время письма Нэнси такие печальные. Я так боюсь. У тебя когда-нибудь возникало чувство, что над тобой нависло нечто ужасное?

Он пристально взглянул на нее, и оба расхохотались.

– Вот видишь, почему я не осмелилась упомянуть об этом раньше, – сказала она. – Я знала, ты решишь, будто я спятила.

– Напротив, я научился ценить догадки, только называю их интуицией. Но почему ты не сказала, что так беспокоишься? Может, мне следовало поехать с тобой. Жаль, что я не познакомился с Нэнси до ее отъезда.

– Нет, нет. Наверное, я просто веду себя как наседка. В любом случае я примусь капать тебе на мозги, как только вернусь.

Незаметно их пальцы переплелись.

– Не волнуйся. Все дети заблуждаются, а потом сами же и исправляются, но если там что-то серьезное и я тебе понадоблюсь, то прилечу на выходных.

– Зря я тебя беспокою…

Из динамиков раздался безличный голос:

– Производится посадка на рейс пять-шесть-девять до Сан-Франциско…

– Присцилла, ради бога, неужели ты не понимаешь, что я люблю тебя?

– Я рада… Кажется… Я знаю… Я тоже тебя люблю. Их последняя минута вместе. Начало… зарождение любви.

Она позвонила ему на следующий вечер. Сказала, что волнуется и должна с ним поговорить. Она ужинала с Нэнси, но перезвонит, как только вернется в гостиницу. Он будет дома?

Этого звонка он ждал всю ночь. Но не дождался. Она не вернулась в гостиницу. На следующий день он узнал об аварии. Рулевой механизм машины, которую она взяла напрокат, сломался, и автомобиль слетел в кювет.

Наверно, ему следовало поехать к Нэнси сразу. Но когда он наконец дозвонился им, к телефону подошел Карл Хармон, профессор, и сообщил, что они с Нэнси собираются пожениться. По голосу он казался умным и очень ответственным человеком. Нэнси не возвращается в Огайо. Да, они рассказали ее матери о своих планах за ужином. Миссис Кирнан переживала, что Нэнси еще очень молода для замужества, но это естественно. Ее похоронят тут, вместе с мужем; в конце концов, их семья прожила в Калифорнии три поколения, пока не родилась и не подросла Нэнси. Нэнси держалась хорошо. Он считал, что будет лучше немедленно устроить тихую свадьбу. Нэнси не должна оставаться сейчас одна.

Лендону ничего не оставалось делать. Да и что он мог сделать? Сказать Нэнси, что они с ее матерью полюбили друг друга? Скорее всего, она просто обозлится на него. Кажется, этот профессор Хармон – хороший человек, да и Присцилла, несомненно, просто волновалась о том, что Нэнси делает такой шаг, хотя ей едва исполнилось восемнадцать. Конечно же, он, Лендон, никак не сможет изменить ее решения.

Он с радостью согласился на предложение преподавать в Лондонском университете. Вот почему его не было в стране и о судебном разбирательстве по делу Хармон он узнал только после того, как оно закончилось.

В Лондонском университете он познакомился с Эллисон. Она преподавала там, и потребность быть с кем-то, которой научила его Присцилла, не позволила вернуться к размеренной, холостяцкой – эгоистичной – жизни. Время от времени он ломал голову, куда исчезла Нэнси Хармон. Последние два года он жил близ Бостона, и она была лишь в полутора часах езды. Возможно, теперь ему удастся каким-то образом искупить вину перед Присциллой.

Зазвонил телефон. Мгновение спустя замигала лампочка внутренней связи. Он поднял трубку.

– Миссис Майлз на телефоне, доктор, – сообщила его секретарь.

– Дорогой, ты случайно не слышал новости об этой девушке, Хармон? – обеспокоенно спросила Эллисон.

– Да, слышал. – И он рассказал Эллисон про Присциллу.

– И что ты собираешься делать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Мейфлауэр» – корабль, на борту которого в 1620 г. в Северную Америку прибыла первая группа английских колонистов.

Вернуться