Сиба Рётаро.
Последний cёгун

Глава I

Иногда жизнь человека начинает напоминать роман: в ней отчетливо проступает основная тема.

Вряд ли можно назвать другую личность, которая бы в первую половину своей жизни так отвечала ожиданиям эпохи, как человек по имени Ёсинобу[1], пятнадцатый сёгун Токугава[2]. В этом, наверное, и состояла главная тема его жизни.

По происхождению Ёсинобу не принадлежал к сёгунскому дому. Он родился в семье Токугава из Мито – боковой ветви сёгунской фамилии Токугава. Самурайский дом Мито считался одним из «трех знатных домов», к которым относились также дома Кисю и Овари[3].

Мито был беднее остальных «знатных домов». То же и в чинах: если главы двух других фамилий носили придворные звания Старших советников, то глава Мито – всего лишь Среднего советника. Если у сёгуна не было наследника, то его брали либо из Кисю, либо из Овари, но не из Мито. Словом, клан Мито всегда стоял на ступеньку ниже двух других.

Но были у Мито и свои привилегии: так, глава этого дома мог постоянно проживать в своем особняке в Эдо и не оставлять семью в заложниках[4].

Поскольку глава дома Мито, как и сёгун, постоянно проживал в столице, то его стали называть «заместник сёгуна державы». Впервые так почтительно жители Эдо назвали известного своей образованностью Мито Комон[5]. Конечно, такой должности, как «заместитель сёгуна» в правительстве не было, и кажется странным, что бакуфу, которое обычно даже боковым зрением отслеживало критику государственной системы управления, на удивление бесстрастно реагировало на это прозвище, родившееся, скорее всего, в кругах образованных жителей Эдо. Наверное, таким прихотливым образом правительство давало дому Мито дополнительные привилегии.

Вот в таком клане и родился Ёсинобу.

Его отцом был Рэцуко Нариаки.

В старости Нариаки пользовался безграничным уважением и любовью «людей долга» – сторонников императора. Они почти боготворили его, утверждая, что «стоит нашему старику из Мито только на пороге показаться, как исчезнет чужеземная напасть и Япония обретет спасение». Разумеется, это была одна из химер, порожденная духом того необычайного времени. В действительности Нариаки не был столь всесилен, но зато на самом деле был беззаветно храбр, его советниками были многие знаменитые самураи, например, Фудзита Токо, и именно в клане Мито возникла «школа Мито»[6], ставшая на закате сёгуната идейной опорой политики спасения страны. По всей вероятности, Рэцуко Нариаки действительно обладал сильными задатками вице-сёгуна, которые он со всей твердостью демонстрировал и в замке Эдо. Так что легенда о нем как о герое из героев, на которого только и могут уповать «люди долга» из низших слоев общества, имела свое веское основание.

Однако в жизни Рэцуко Нариаки был далек от идеала. Он, например, был весьма вульгарен и грубо вел себя женщинами. Эта грубость доходила буквально до болезненного состояния, так что он чуть ли не бросался с кулаками на придворных дам, прислуживавших сёгуну в его внутренних покоях. В свою очередь, фрейлины сёгунского замка в Эдо терпеть его не могли и относились к нему, как к омерзительной гусенице. Дворцовым дамам не нравилось в Нариаки решительно все, даже его политическая деятельность.

При всем при том Нариаки был ярым сластолюбцем и отцом 21 мальчика, не считая множества девочек. Правда, совершеннолетия достигли только двенадцать сыновей и шесть дочерей, но все равно Нариаки с его 18 наследниками был счастлив в семейной жизни.

Законная жена Рэцуко Нариаки родилась в Киото и происходила из семьи Арисугава, принца императорской крови. После замужества она получила имя Томиномия Ёсико. Когда в положенное время зашла речь о замужестве принцессы, то в поиске кандидатов весьма деятельное участие принял император Нинко, который даже изволил отметить:

– Мито – это, можно сказать, воины из воинов, сей дом из поколения в поколение почитает императора; лучшей партии для Томиномия и быть не может.

Вскоре было получено высочайшее благословение на брак.

В доме Мито было известно, что при императорском дворе высоко ценят ясный ум и красоту Ёсико. Но Нариаки, радуясь красоте жены, более всего думал о будущем ребенке:

– Красота-то угаснет, а вот ум ничем не заменишь. Надеюсь, что жена родит мне умного сына! – У Нариаки уже был сын от наложницы, но наследовать дом мог только ребенок от законной жены. Им стал Цурутиё, будущий Ёсиацу, десятый глава клана Мито. С годами он все больше и больше походил на мягкого и изнеженного киотосца; в слабохарактерном Цурутиё не было ничего от его воинственного отца.

– Что делать, – разочарованно говорил Нариаки, – наверное, на этот раз победила жидкая придворная кровь…

Потом сыновья рождались один за другим, и не обязательно от законной жены Ёсико. Имена им, не мудрствуя лукаво, давали по порядку: Дзиромаро (Второй Сын), Сабуромаро (Третий Сын), Сиромаро (Четвертый Сын), Горомаро (Пятый Сын), Рокуромаро (Шестой Сын)… Второго и Пятого сыновей родила Ёсико. Второй сын рано умер, Пятый же еще подростком отличался красотой облика и вскоре приобрел тонкие придворные манеры.

– Да, опять киотосская кровь оказалась сильнее, – говорил Нариаки. Придворная кровь снова одолела самурайскую. По велению Нариаки Горомаро должен был стать приемным сыном в другом самурайском доме. Вскоре его усыновил глава дома Икэда из клана Тоттори в провинции Инаба. Позднее Горомаро возглавил этот клан под именем Икэда Ёсинори…

В конце концов Ёсико родила и будущего сёгуна Ёсинобу, или Кэйки, который при рождении получил имя Ситиромаро (Седьмой Сын).

– А этот – самурайских кровей или придворных? – размышлял полный надежд Нариаки, что называется, с пеленок внимательно наблюдая за сыном.

У князя было много странностей, и одна из них – любовь к воспитанию детей, которой он отдавался со всем пылом. Это рвение было связано с тем, что сам Нариаки в детстве просто ненавидел ходившую за ним кормилицу.

– Мужчин должны воспитывать мужчины, – с такими словами он однажды пришел за поддержкой к своему отцу, и тот не только уволил кормилицу, но и назначил ребенку двух дядек из числа самых крепких самураев клана.

Так что в отличие от остальных даймё[7] Нариаки был очень озабочен судьбой своих наследников…

Сыновья крупных феодалов всегда росли в особняках кланов в Эдо. Таков был приказ правительства: сёгунат считал детей даймё важным человеческим материалом и не выпускал их из поля зрения.

Однако по особой просьбе Нариаки и тут для клана Мито было сделано исключение из этого правила. Дети клана рождались в Эдо, но еще в младенчестве их увозили оттуда и отдавали на воспитание неотесанным провинциальным самураям: в Мито боялись, что они заразятся изнеженными столичными манерами.

С Ёсинобу тоже поступили согласно законам клана и воспитывали его так, чтобы он стал не жителем сёгунской столицы Эдо, а настоящим самураем из Мито. Поэтому когда младенцу исполнился год, его увезли от родителей, из эдосского особняка в Коисикава, в замок Мито в провинции Хитати.

В следующий раз отец увидел повзрослевшего сына только через десять лет, когда вернулся в свою провинцию.

– Нет, это особенный ребенок, – словно гадатель, говорил Нариаки, обращаясь к своим старым верным вассалам. В сыне не было столичной манерности.

– Молодец! Добрый вояка будет… Но все же если им не заниматься – отобьется от рук, – рассуждал он. Нариаки хотел, чтобы сын стал вторым Токугава Иэясу – основателем сёгунского дома[8].

– Получше смотрите за ним! – постоянно наставлял он самураев, воспитателей, служанок. Скоро ожидания, которые Нариаки связывал с сыном, передались всем воинам клана.

– Даймё должен быть сильнее обычных самураев, – считал Нариаки – и соответственно этому шло воспитание мальчика. Чем больше надежд возлагалось на Ёсинобу, тем строже с ним обращались.

– Самурай должен спать в правильной позе, – часто говорил Нариаки и заходил в спальню Ёсинобу посмотреть, как тот спит. Ёсинобу спал неправильно.

– Не подобает воину лежать вот так, расслаблено раскинувшись… Поставить у изголовья Седьмого Сына пару острых мечей! – приказывал отец, и с той ночи Ёсинобу спал на подушке, по бокам которой, точно рога, торчали два острых, как бритва, клинка. Теперь он должен был лежать тихо, чтобы не поранить себе голову и лицо, ворочаясь во сне.

– Настоящие воины изволят почивать на правом боку, положив под него правую руку, – изводил мальчика придирками его воспитатель Иноуэ Дзиндзабуро. Иноуэ считал, что сильную правую руку нужно обязательно держать снизу. – Ежели во время сна на Вас набросится супостат и отсечет Вам левую руку, то вы сможете биться сильной правой, – говаривал он. В результате Ёсинобу до самой старости спал только на правом боку, положив под него руку.

«А для чего все это нужно?!» – Такой вопрос даже не приходил мальчику в голову. Нариаки был уникальным даймё. В других самурайских домах и представить себе не могли, в какой строгости он воспитывает своих детей. Одежду и постельное белье для них шили из пеньки или хлопка, шелковыми вещами совершенно не пользовались. Распорядок дня был очень строгий: дети вставали с зарей, обливались холодной водой, затем под присмотром приближенных самураев читали вслух половину свитка из «Четверокнижия» или «Пятикнижия»[9] и только потом завтракали. После завтрака до десяти часов утра шли занятия каллиграфией, после чего молодые господа вместе с остальными учениками направлялись в «Зал Расширенного Пути» – школу клана. Потом – обед, после которого дозволялось немного поиграть. Послеобеденное время посвящалось воинским искусствам. Вечером, после ужина, изучали оставшуюся после утренней читки часть классического произведения – и день заканчивался. Ни малейшего отклонения от этого расписания не допускалось.

Ситиромаро-Ёсинобу, конечно, тоже подчинялся таким суровым методам воспитания и строгому распорядку дня, но не следовал им беспрекословно. Нариаки же требовал именно беспрекословного повиновения. Ситиромаро очень любил укреплявшие его тело занятия воинскими искусствами, но не выносил чтения книг и всячески от него отлынивал. Не зная, как быть, наставник-самурай постоянно повторял: «Отказываетесь читать – будем Вам прижигать пальцы моксой!»[10] и, в конце концов, однажды действительно столь сильно прижег большим пучком моксы указательный палец ученика, что с него даже слезла кожа.

Однако Ситиромаро молча вытерпел боль и хвастливо заявил, что лучше терпеть боль от моксы, чем читать книги. В результате он получил еще несколько ожогов моксой, которые, в конце концов, воспалились, и палец распух. Но Ситиромаро оставался непреклонен в своем упрямстве. Растерявшийся воспитатель обратился за помощью к Нариаки.

Отец распорядился немедленно отправить нарушителя под домашний арест. Тотчас же был сооружен карцер: в одном из углов гостиной отгородили ширмой участок комнаты размером не более одного цубо[11], обвязали ширму веревкой и заперли там Ситиромаро. Еды осужденному не давали… Мальчик вроде бы покорился и начал демонстрировать показное смирение, однако к учебе по-прежнему относился с прохладцей. Интерес к наукам у него появился только после двадцати лет, а до того он вел жизнь, о которой его наставник Кавадзи Тосиакира критически отзывался так: «Он посвящает семьдесят процентов времени воинским искусствам и только тридцать – наукам. Между тем если не следовать правилу „половина на половину“ – настоящим воином из Мито не станешь!»

Ситиромаро с легкостью хитрил в играх и вообще не был тихим прелестным мальчиком. Женская половина дома его недолюбливала. Старший брат Горомаро, напротив, рос тихим и спокойным, любил помогать наряжать кукол к празднику девочек[12]. Как-то в комнату, в которой шли приготовления к празднику, ворвался Ситиромаро и с криком «Брат Горо, не занимайся ерундой!» сбросил стоявших на полке кукол на пол и все их изломал.

– Как же дурно поступает братец Ситиро! – перешептывались между собой подруги Горо…

Нариаки связывал с сыном большие надежды еще и потому, что у мальчика были выдающиеся способности к каллиграфии – в то время считалось, что стиль письма выражает саму сущность человека.

«И все-таки, кем же он станет?» – снова и снова спрашивал себя Нариаки. Нельзя исключать, что уже тогда в глубине души отец лелеял надежду, что судьба когда-нибудь улыбнется Ёсинобу, и он займет место наследника в сёгунском доме…

Как-то, когда Ёсинобу был еще совсем мал, из клана Кисю в Мито пришла просьба дать мальчика на усыновление. Лучшего дома для породнения, наверное, и пожелать было нельзя, но когда проводивший переговоры Фудзита Токо обратился к Нариаки, тот сказал, как отрезал:

– Только не Ситиромаро! – Нариаки берег его на случай, если что-то произойдет с его наследником Цурутиё. – Вон пусть Горомаро пойдет, – продолжал Нариаки. – Он любит в куклы играть, и вообще парень ни то, ни се, но для приемыша – сойдет.

Так что Нариаки не отдал сына даже в дом Кисю – ведущий из «трех знатных домов». Это заставляет думать, что он не просто следовал старинному правилу «наследника не отпускай из дома», а имел в отношении Ситиромаро другую, тайную задумку. Впрочем, по каким-то сторонним причинам дом Кисю не усыновил и Горомаро; позднее его отдали в семью Икэда.

А Ситиромаро-Ёсинобу ждала другая участь…

В четвертом году Кока (1847 год), когда мальчику исполнилось одиннадцать лет[13], Абэ Масахиро, высокопоставленный член сёгунского совета старейшин и правитель провинции Исэ, вызвал в свою резиденцию господина Накаяма, главного вассала клана Мито и правителя провинции Бинго, и сказал ему:

– Во Внутреннем Дворце полагают, что господин Ситиромаро станет приемным сыном в доме Хитоцубаси.

Слова «во Внутреннем Дворце» ясно свидетельствовали о том, что это приказ Иэёси, двенадцатого сёгуна династии Токугава. Однако Накаяма неожиданно ответил:

– Да ведь, наверное, это может быть и другой сын, не обязательно Ситиромаро! – И сослался на то, что Ситиромаро заменяет наследника и просто так его не отпустят.

«Болван этот Накаяма, – подумал Абэ. – Не понимает, что ли, всей подоплеки дела?»

В последние годы сёгуната Токугава советник Абэ Масахиро пользовался в правящем доме репутацией человека выдающегося ума и редкой проницательности. Он остро чувствовал своеобразную притягательность опасного человека по имени Нариаки из Мито, которого недолюбливали и в правительстве, и в сёгунской фамилии, и имел тайный замысел заполучить его в союзники, чтобы таким образом преодолеть трудности, возникшие в управлении государством. Эти трудности были связаны с обороной морских границ страны. Хотя до наступления взрывоопасной ситуации – прихода кораблей Перри[14] – оставалось еще несколько лет, у побережья Японии там и сям уже начинали появляться западные суда, что приводило правящие круги страны в трепет. Абэ полагал, что Нариаки из Мито, крайне воинственный противник иностранцев, с его смелостью, умом и популярностью был бы в этой ситуации незаменим. Но вслух он этого сказать не мог: Нариаки с отвращением относился к нравоучительной правительственной риторике и жил в своем особняке в Коисикава фактически под домашним арестом.

«А Нариаки… И ядом можно вылечить. Нужно только знать, как… Торопиться в этом деле не надо… Отложим именины сердца до другого раза! – размышлял осмотрительный Абэ Масахиро. – Может быть, хоть породнение с домом Хитоцубаси порадует этого привередливого, тяжелого характером человека?»

Проницательный Абэ как в воду глядел…

– Ну да о таких делах лучше долго не толковать! Возвращайтесь домой и в точности расскажите все господину Среднему советнику (Нариаки), – с этими словами Абэ отпустил самурая из Мито.

Нариаки в своем особняке в Коисикава внимательно выслушал доклад о пожеланиях обитателей Внутреннего Дворца. Умение читать в людских душах не подвело Абэ: Рэцуко немедленно согласился с его предложением. Причина была проста:

«Ситиромаро может стать сёгуном!» – К такому выводу Нариаки пришел в результате тонкого анализа наподобие того, который проделывает за шахматной доской мастер, предугадывающий позицию на много ходов вперед.

Действительно, нынешний сёгун Иэёси слаб здоровьем и, наверное, долго не проживет. Но и Иэсада, который должен наследовать Иэёси, от рождения немощен. Здоровья у него – в половину от обычного, идет молва, что из-за особенностей телосложения он не может иметь дело с женщинами. Так что, видно, не только самому Иэсада судьбой уготована короткая жизнь, но и наследника у него не будет.

Если так, то наследником сёгунского дома должен стать приемный сын. Его могут взять либо из «трех знатных домов» (Мито, Овари, Кисю), либо из «трех благородных домов» – семейств Хитоцубаси, Симидзу, Таясу. В дом Хитоцубаси и идет Ёсинобу.

Шанс есть. И шанс очень неплохой. Так, из клана Овари преемника взять сейчас нельзя: они только что сами усыновили мальчика из другого клана и даже думать не могут о том, чтобы предлагать ребенка в сёгунский дом. Наримаса, глава дома Кисю, в прошлом году приказал долго жить, а его наследник, Кикутиё, родился уже после смерти отца; младенцу еще нет и года. Поэтому из «трех знатных домов» никого усыновить невозможно.

Остаются «три благородных дома». Но в Таясу господин Ёсиёри только что сам утвердился как глава дома и еще не успел обзавестись наследником. Дом Симидзу тоже, как говорится, пустует, потому что после смерти Наримаса господин Симидзу Нарикацу покинул дом Симидзу и стал приемным сыном в доме Кисю.

Остается дом Хитоцубаси.

Правда, его тоже преследуют несчастья. Много у них было приемных сыновей, да все странным образом умирали молодыми. Нынешний малолетний наследник, Масамару, которого взяли из дома Овари, сейчас тоже прикован к постели.

И если сёгунскому дому понадобится преемник, то взять его будет неоткуда, кроме как из дома Хитоцубаси. А следующим в дом Хитоцубаси придет Ёсинобу.

«Так может, действительно из дома Мито выйдет сёгун?» – продолжал размышлять Нариаки.

Такого случая не было за всю историю династии военных правителей. Это бы дало Нариаки огромную власть. Как родной отец сёгуна, Нариаки получил бы возможность жить в замке Эдо. И руководил бы правительственными чиновниками. И заставил бы замолчать придворных дам… Да, для Нариаки это значило бы поистине безграничное могущество!

Нариаки был крайне честолюбив, и это, естественно, вызывало непонимание и недовольство членов сёгунского правительства. Но надо признать, что его честолюбие шло от любви к Отечеству и справедливого недовольства положением страны…

Как бы то ни было, теперь именно он, Нариаки, получал возможность взять в свои руки управление японским государством.

– А сэйсю – острая штучка, – оценил даймё действия Абэ Масахиро, правителя Исэ[15].

Выходит, Нариаки плохо знал 29-летнего Абэ, владельца замка Фукуяма в земле Бинго, человека, о котором говорили, что он «награжден умом и провинцией Исэ». Для Рэцуко стало полной неожиданностью, что молодой глава кабинета столь тонким способом протянул ему руку.

Ответ Нариаки, переданный через главного вассала самурайского дома, был короток:

– Согласен!

– Что и требовалось! – Масахиро был очень доволен тем, что ему удалось достичь своих политических целей. При этом он совершенно не представлял, кто такой этот Ситиромаро; он только знал, что Нариаки из Мито возлагает на сына очень большие, доходящие до смешного надежды.

Так что, наверное, можно сказать, что именно ожидания Нариаки породили те слухи, которые, в свою очередь, сделали из Ёсинобу человека невиданной дотоле судьбы.

Глава II

Между тем одиннадцатилетнего Ёсинобу все это, естественно, совершенно не волновало. Получив из Эдо приказ отца спешно выехать в сёгунскую столицу, он покинул замок Мито. Было уже начало осени – шел седьмой лунный месяц.

Ехали верхом. В пути Ёсинобу сопровождали тринадцать самураев во главе с его наставником Иноуэ Дзиндзабуро.

Через три дня процессия въехала в усадьбу клана Мито в Эдо.

Утром первого дня восьмого лунного месяца члены совета старейшин Абэ Масахиро и Тода Тадамаса (глава клана Уцуномия) прибыли в качестве посланников сёгуна в резиденцию Нариаки и формально передали ему указ правителя. Указ гласил: «Прикажите направить наследника в дом Хитоцубаси».

Феодалы Хитоцубаси, получавшие годовое жалованье в 100 тысяч коку[16] риса, не были столь независимы, как даймё «трех знатных домов». Строго говоря, дом Хитоцубаси вообще не являлся самурайским кланом, поскольку у него в подчинении не было своих вассалов, если не считать нескольких личных слуг.

«Три благородных дома» – Хитоцубаси, Симидзу, Таясу – по закону принадлежали к сёгунскому семейству. И они сами, и их немногочисленные слуги считались подчиненными непосредственно сёгуну, что выделяло их из массы остальных самурайских домов.

Система «трех благородных домов» сформировалась во времена восьмого сёгуна Токугава Ёсимунэ[17] и имела своей целью создать, так сказать, запас сёгунской крови. Долг этих семей состоял лишь в том, чтобы поддерживать жизненные силы обитателей сёгунского дома. Других обязанностей у них не было.

Итак, Ёсинобу вошел в дом Хитоцубаси…

– А не слишком ли разбавлена кровь у молодого господина из Мито? – сразу зашептались придворные дамы и члены кабинета. Конечно, и дом Кисю, и дом Овари уже много раз «посылали свою кровь» в дом сёгуна, и теперь это могло бы его ослабить, так что с точки зрения генеалогии здесь все было в порядке, но все же брать ребенка из Мито – такого отродясь не бывало…

Клан Мито основал Ёрифуса, одиннадцатый сын Токугава Иэясу. С тех пор Мито не вступал в родственные связи с сёгунской фамилией, и хотя считался одним из «трех знатных домов», но по крови был связан с Токугава только через основателя сёгуната Иэясу, который жил более двухсот лет тому назад. Поэтому то обстоятельство, что Ёсинобу, самый младший отпрыск этой ветви, мог войти в сёгунский дом, было для тогдашнего общества поистине удивительным событием.

Тем не менее сёгун Иэёси был необычайно доволен. Жена Иэёси тоже происходила из киотосской семьи принца императорской крови Арисугава и приходилась родной сестрой матери Ёсинобу. Таким образом, через супругу сёгуна Ёсинобу доводился Иэёси племянником. А поскольку Иэёси обожал свою жену, то, еще не видя Ёсинобу, он крепко полюбил мальчика:

– Говорят, наш племянник – большая умница!

(И, надо сказать, что даже такие мелочи не могли укрыться от проницательного ока опытного царедворца Абэ Масахиро.)

А уж увидав Ёсинобу воочию, Иэёси был буквально очарован бойким мальчуганом:

– Гёбукё, пора за уроки! – с улыбкой говорил он, называя мальчика официальным, передававшимся по наследству титулом главы дома Хитоцубаси.

Прежний глава дома, малолетний Масамару, заболел и умер незадолго до того, как Ёсинобу вошел в семью Хитоцубаси. Так что вырастить ребенка в благородной семье в те времена было действительно непросто. Впрочем, и сам сёгун Иэёси был у своего отца Иэнари[18] вторым сыном: его брат Такэтиё умер молодым, оставив Иэёси наследником дома. Говорят, что Такэтиё был тихим мальчиком, ни на кого не державшим зла.

Возвращаясь к господину из Мито – Нариаки, надо заметить, что хатамото[19] не были к нему столь близки и дружелюбны, как к семьям Овари и Кисю. И если к последним они относились весьма тепло, как к кровным родственникам, то к Мито питали либо отчужденность, либо прямую враждебность. Причины этого крылись, прежде всего, в том, что в жилах обитателей дома Мито кровь Токугава Иэясу была основательно разбавлена. Немалую роль играло и то обстоятельство, что со времен второго главы дома, Мито Комон, или Мито Мицукуни, этот клан всегда был центром идеологии «почитания императора»…

На протяжении всей своей долгой истории дом Мито тратил большие средства, собирая у себя ученых, оппозиционных сёгунской власти, которые год за годом трудились над составлением «Истории Великой Японии»[20]. Лейтмотивом «Истории» стал лозунг «Почитайте императора, презирайте узурпаторов»; в ней с почтением говорилось об императорском дворе в Киото и с презрением – о военных правителях. Так, например, хотя сёгунат всячески почитал Асикага Такаудзи за ту роль, которую он сыграл в восстановлении власти Гэндзи, с точки зрения историков школы Мито воин Такаудзи оставался всего лишь мятежником[21]. Знаменитого героя Кусуноки Масасигэ историки школы Мито (также в противовес распространенной точке зрения) считали образцом вассальной преданности императору, поскольку он выступал против военных правителей[22].

Поэтому в знатных семействах сёгуната о клане Мито всегда сохранялось мнение как о каком-то «извечно мятежном доме». Более того, среди правительственных мудрецов ходили неясные слухи о том, что в доме Мито из поколения в поколение передают слова, которые сказал когда-то Мито Комон:

«Буде дом Токугава в Эдо и императорский двор в Киото почнут распрю, немедля бросайте оружие и отправляйтесь на службу в Киото».

Наверное, это были не просто слухи, и такое послание действительно существовало – не случайно почти в точности эти слова много лет спустя произнес Ёсинобу.

Словом, от самурайского дома Мито следовало держаться подальше. К тому же его глава, высокомерный и эксцентричный Нариаки, представлял для сёгуната опасность и просто как человек независимо мыслящий…

Естественно, сёгун тоже избегал Нариаки. Однажды в доверительной беседе с Асахина Масатоси, губернатором провинции Каи и начальником сёгунской канцелярии, он даже сказал, что с Нариаки нужно всегда быть начеку. Однако обычно в разговорах с приближенными сёгун отзывался о Нариаки просто как о «человеке выдающемся», имея в виду, наверное, его исключительно важную роль в делах боковой ветви сёгунской фамилии. Оба эти высказывания типичны для Иэёси, для которого был характерен сбалансированный подход к людям и событиям. Как настоящий глава обширного дома Токугава, Иэёси стремился быть объективным и считать, что Нариаки – это Нариаки, а его сын Ёсинобу – это Ёсинобу.

Более того, в глубине души он, похоже, сам надеялся усыновить юного отпрыска дома Мито. Об этом свидетельствует такой случай.

Один из важных постов при дворе сёгуна назывался «Посредник по высочайшим делам в высочайшем окружении» – что-то вроде начальника Тайной канцелярии или личного секретаря. При Иэёси его занимал некто Хонго, правитель провинции Танго. Его друг, уже упоминавшийся выше глава всей сёгунской канцелярии Асахина Масатоси, весьма длительное время находился в дурном расположении духа по случаю того, что никак не мог дождаться причитавшегося ему повышения рисового жалованья. Хонго попытался сказать об этом сёгуну:

– Осмелюсь заметить, что был бы благодарен и счастлив, если бы Вы, Ваше Высокопревосходительство, оказали милость некоему Асахина, наместнику в земле Каи…

У Асахина были веские основания ожидать прибавки к жалованью: он отвечал за подготовку охоты на оленей в сёгунских угодьях. Высочайший гон оленя был старинным обычаем. За время правления каждого сёгуна такая охота проводилась лишь единожды, но позволяла ее организатору сколотить немалый капитал: по традиции ответственному за проведение охоты полагалось увеличение жалованья на 500 коку риса. Однако в отношении Асахина подобного приказа не поступало.

– Нижайше Вас прошу, – завершил свое обращение к сёгуну Хонго. Однако Иэёси неожиданно ответил отказом:

– Нет в том надобности! – заявил он. И многозначительно добавил: – Асахина скоро и так получит повышение!

Скрытый смысл сёгунских слов был очень важен не только для Асахина, но и для Хитоцубаси Ёсинобу. С тех пор, как Ёсинобу вошел в дом Хитоцубаси, Асахина постоянно опекал его. И здесь было одно «если». Если Ёсинобу станет сёгуном, то Асахина получит следующий чин и сам поднимется до «Посредника по высочайшим делам в высочайшем окружении», то есть займет при правителе высший административный пост. Именно в этом был тайный смысл слов Иэёси. Теперь уже речь шла не о повышении жалованья; более, чем об увеличении содержания Асахина, сёгун думал о блистательном будущем, которое он прочил Хитоцубаси Ёсинобу.

– Похоже, Его Высокопревосходительство выдали, наконец, свою тайну, – зашептались придворные замка Эдо…

Среди челяди замка выделялась группа слуг, которых называли «ободзу „ – „монахи“, или «бритоголовые“[23]. Прислуживая в покоях даймё, они одновременно питали гостей сплетнями и тайнами сёгунского двора. Получаемые за это чаевые давали «монахам» неплохой приработок.

Усилиями «монахов» слова, сказанные Иэёси, быстро разнеслись по всем самурайским кланам. Так имя гёбукё – Хитоцубаси Ёсинобу, которому было в ту пору всего лишь десять лет, в мгновение ока приобрело в Эдо большой вес…

Как же прихотливо порой вьется нить человеческой судьбы!

К особняку Хитоцубаси почти что ежедневно стали прибывать даймё, высшие чиновники сёгуната, да и просто охотники за чинами из ведущих семей хатамото. Сняв, по японскому обычаю, обувь у входа, просители буквально набивались в дом, создавая в прихожей невообразимую толчею.

Так посеянные когда-то Нариаки семена надежды дали первые ростки, а его чаяния разлетались по стране все дальше и дальше. Казалось, что Ёсинобу начал оправдывать ожидания своего отца, который видел в нем задатки человека большой судьбы. Надежды Нариаки передавались другим людям и вскоре охватили все общество…

Между тем пока Ёсинобу был всего лишь маленьким мальчиком. Сызмальства больше других дел любил он занятия, укрепляющие тело, например, ловлю рыбы закидным неводом.

Однажды, прогуливаясь в сопровождении свиты, он увидел в заливе Синагава рыбака, ловко забрасывавшего сети.

– Я тоже хочу попробовать! – заявил мальчик, не желавший слышать никаких возражений. В конце концов, он забрался в лодку и под присмотром рыбака попытался первый раз в жизни забросить сеть. Но все его умение в этом деле ограничивалось тем, что он видел, как это делают другие, поэтому сеть из рук Ёсинобу сначала комком взлетела вверх, а затем рухнула в воду.

– Только рыбу распугали! – Рыбак и не догадывался, что перед ним сам молодой господин из дома Хитоцубаси. – Сеть должна в полете раскрываться и плавно садиться на воду, вот тогда это и будет настоящая ловля! А у Вас она – бултых! – и камнем в воду! Да, впрочем, что с новичка взять! Тут надо три года учиться!

– Три года?! – В ответ Ёсинобу выкупил у рыбака сеть и, вернувшись домой, начал упражняться во саду усадьбы. Каждый день, как одержимый, он только и делал, что бросал и бросал сеть, и уже через месяц научился при броске глубоко прогибаться в пояснице, как это делают настоящие рыбаки, в результате чего сеть взмывала высоко в небо, а затем плавно опускалась на лужайку.

– А рыбак говорил «три года»! За месяц не хотите ли! – Уже тогда появились ростки того упорства и настойчивости, которые Ёсинобу проявлял на протяжении всей своей жизни. И действительно, никак нельзя назвать заурядным человеком маленького мальчика, всего за один месяц освоившего искусство, которое только называется забрасыванием сети, а на самом деле представляет собой тонкую технику рыбной ловли, от коей в конечном счете зависит само существование рыбака…

В это время в Японии гремела слава самурая Фудзита Токо из клана Мито. Особенно славился он наблюдательностью и знанием человеческой натуры. Присматриваясь к развитию выдающихся способностей Ёсинобу и опасаясь, как бы они не навредили мальчику, Токо написал письмо Такахаси Таитиро, главному секретарю резиденции клана Мито в Эдо. В письме говорилось:

«Боюсь, как бы выдающиеся таланты и редкостные способности этого юноши не навлекли на него несчастья. За талантами нередко идут протесты, и какая-нибудь группа бездумных людей может выбить почву у него из-под ног. Наставляйте его всегда быть со всеми сдержанным и скромным, а свои таланты впредь, что называется, держать при себе. Самое опасное – это людские наветы!» – писал Токо, демонстрируя редкостное знание человеческой натуры.

Примерно в это же время личный врач сёгуна, военный лекарь Ито Соэки направил секретное послание близкому соратнику Нариаки, самураю клана Мито по имени Амако Нагасабуро. Соэки тайно получал небольшие средства от клана Мито, а взамен сообщал руководству клана секреты сёгунских покоев. Надо сказать, что дом Мито не являлся в этом смысле исключением: так собирал информацию о положении дел в семействе Токугава и военном правительстве практически каждый крупный феодал.

По содержанию письмо Ито было крайне неординарным; фактически в нем излагалась история болезни Иэсада, наследника сёгуна Иэёси.

С тех пор, как Иэёси в возрасте шестнадцати лет женился на принцессе Сатиномия из дома принца крови Арисугава, у него от законной жены и от наложниц за 40 лет родилось 23 ребенка, но почти все они умерли в младенческом возрасте. Выжил лишь четвертый сын – Иэсада. Как наследник, он занимал при сёгунском дворе второй по значимости пост Правого вице-командующего, но не было бы преувеличением сказать, что жизнь в этом слабом 25-летнем юноше едва теплилась. Об этом и писал в своем послании лекарь Ито Соэки:

«Господин из Западного бастиона (Иэсада)[24] неизъяснимо слаб здоровьем. К тому же боюсь, с рождения его вряд ли кто считает мудрым. – Иными словами, его умственные способности не были даже средними. – Если он простужается и требует ухода, то за ним присматривает такое число сиделок, что это не только не помогает, а, напротив, вредит здоровью. При том одна из сиделок находится при нем неотлучно».

Далее лекарь пишет о том, что у наследника нет должного интереса к противоположному полу и отсутствует «детородная сила». «Имея столь слабый интерес к женщинам, юноша вряд ли оставит после себя наследника», – подчеркивает врач, и делает затем важное политическое наблюдение, отмечая, что вельможам, окружающим глупца-наследника, будет гораздо легче влиять на него, чем на его отца – сёгуна Иэёси. «А такие настроения в кабинете есть», – заключает Ито Соэки.

Разумеется, собирая эту информацию, придворный лекарь имел в виду и Хитоцубаси Ёсинобу. Ведь если Ёсинобу станет приемным сыном бездетного Иэсада, то у него появляется шанс стать следующим сёгуном.

Но как этого добиться? Все правительство бакуфу страдает хронической неприязнью к клану Мито, так что и чиновники, и дамы из ближнего круга правителя предпочтут видеть сёгуном не самостоятельно мыслящего человека, а исполнителя чужих советов. Это очевидно. Так что сумеет ли Ёсинобу использовать удачный шанс и стать наследником сёгуна – это еще вопрос…

В Канъэйдзи[25], родовом буддийском храме семейства сёгунов в Уэно, жил один монах по имени Ёсимити, отличавшийся крайней вспыльчивостью. Несмотря на этот недостаток, многие прочили ему в будущем место главы буддийской школы, ибо с молодых лет он преуспевал в буддийском учении и в церемониях, до тонкости знал ритуал. Но, обладая выдающимися способностями, Ёсимити постоянно подтрунивал над глупостью других, высмеивал их взгляды и вообще был крайне несдержан на язык. В конце концов вся братия ополчилась на монаха, и он был сослан в отдаленную обитель. Но тому предшествовали следующие события.

Однажды Ёсимити увидел пришедшего на богомолье Ёсинобу и воскликнул:

– Ой, как он похож на меня! – Остальные монахи замерли: Ёсимити был мастер предсказывать судьбу человека по чертам его лица.

– Нет, властителем он не станет, – продолжал Ёсимити. – И полководцем не станет. А вот домоправитель будет – лучше некуда!

Под домоправителем имелся в виду глава самурайского дома или его управляющий. Другими словами, несдержанный на язык Ёсимити намекал на то, что Ёсинобу, может быть, поднимется до уровня Исида Мицунари при Тоётоми Хидэёси или Хонда Масанобу, хранителя острова Садо, при Токугава Иэясу, но никак не до уровня самих великих объединителей Японии. И Исида, и Хонда были людьми выдающегося ума, но не смогли стать правителями страны[26].

Ёсимити действительно был человек опрометчивый. В конце концов его слова дошли до дома Мито и возымели свое действие: вскоре монах оказался настоятелем крохотного храма в сельской глуши…

Обратимся теперь к судьбе будущего члена правительства бакуфу по имени Хираока Энсиро, известного непоколебимой твердостью своих убеждений.

Как уже говорилось, дом Хитоцубаси получал «на кормление» всего сто тысяч коку риса в год, не был самурайским кланом и не имел в подчинении самураев из других домов. Хитоцубаси были прямыми вассалами сёгуна и должны были все свои шаги согласовывать с сёгунским правительством.

– Нет ли среди сёгунских вассалов твердого в Учении человека на должность личного слуги? – спросил как-то Нариаки, родной отец Ёсинобу, своего самурая Фудзита Токо. Токо и порекомендовал Нариаки взять на службу Хираока Энсиро.

В действительности Хираока носил имя Кэтати, которое писалось двумя иероглифами со значениями «сторона» и «середина». Имя было редким. По старинному поверью, и его обладатель должен был быть человеком необычайным.

Энсиро, четвертый сын прямого сёгунского вассала Окамото, правителя провинции Оми, родился в особняке клана в переулке Нэрибэй района Ситая в Эдо. Поскольку он был только четвертым сыном и потому никак не мог претендовать на наследство в родном доме, его усыновил обедневший хатамото по имени Хираока.

По природе добрый, Хираока Энсиро прилежно учился и вообще был человеком небесталанным, но отличался грубыми манерами и очень не любил общаться с вышестоящими лицами. Посещая дома высокопоставленных чиновников, он даже не кланялся![27]

В это время Хираока служил в Судебной палате на незаметной должности мирового судьи и не имел никаких перспектив выдвинуться.

Получив распоряжение перейти на службу в дом Хитоцубаси, строптивый Хираока поначалу ответил отказом, поскольку сам собирался пойти служить в одно из знатных семейств, в котором, как говорится, «были длинные рукава, да все износились»[28].

Многие удивились этому решению: дело в том, что примкнув сейчас к дому Хитоцубаси, Хираока смог бы в будущем не только достичь высокого положения в обществе, но и вообще исполнить любые желания, которые самурай только может себе представить (если, конечно, случится так, что Ёсинобу станет сёгуном).

Узнав об отказе Хираока, Нариаки выразил восхищение его решимостью, но настоял на своем.

Кроме жалованья, положенного самураю дома Хитоцубаси, для Хираока установили специальную доплату за службу в размере ста соломенных мешков риса в год.

Вскоре Хираока предстал пред очами Ёсинобу. К тому времени прошло уже несколько лет с тех пор, как юноша вошел в дом Хитоцубаси.

Кроме всего прочего, Хираока должен был прислуживать господину за обедом. Однажды во время трапезы он, как обычно, принес своими загрубелыми руками маленькую деревянную кадушечку со свежесваренным рисом, зачерпнул немного зерен ковшиком, взял в руку чашку, но вместо того, чтобы аккуратно наполнить ее рисом, просыпал еду на пол.

– Хираока, ты что, не знаешь, как подавать рис? – с показной строгостью заметил Ёсинобу слуге, который по возрасту был старше него. С этими словами он забрал у Хираока кадушечку, ковшик и чашки и стал спокойно показывать, как именно нужно раскладывать рис. Постороннему человеку в этот момент было бы трудно понять, кто здесь слуга, а кто – господин.

Хираока покрылся холодным потом. Чтобы сам даймё учил слугу, как нужно подавать рис! На это был способен, наверное, только Хитоцубаси Ёсинобу. Природа действительно наградила его многочисленными талантами; похоже, этот человек умел делать все.

Тому есть и другие примеры.

В услужении у Ёсинобу были как люди из семейств хатамото, так и самураи из дома Мито, которые, поступив на службу в дом Хитоцубаси, стали прямыми вассалами сёгуна. Среди последних был младший постельничий Ватараи Рёдзо, самурай из далекого захолустья, совершенно незнакомый с этикетом.

Однажды Ёсинобу и его братья устроили состязания по стрельбе из лука. Луки были не боевые, а небольшие, учебные, размером не более двух сяку восьми сун со стрелами длиной всего лишь в девять сун. В мишень нужно было попадать с расстояния семь с половиной кэн[29]. Стрельба из лука была старинной придворной забавой со своими строгими правилами. Ватараи Рёдзо в состязании доверили одну из главных ролей – его задачей было подавать участникам стрелы. Но провинциальный самурай правила состязаний знал плохо.

– Рёдзо, смотри, как я подаю стрелы и делай так же! – обратился к нему Ёсинобу и несколько раз показал, как нужно собирать и подносить стрелы.

Еще один пример. Худородный самурай по имени Игаи Кацусабуро каждое утро брил Ёсинобу, поддерживая его традиционную прическу сакаяки[30]. Парикмахером Игаи был неважным и чуть ли не ежедневно оставлял на голове своего господина порезы. Но Ёсинобу совершенно не сердился.

– Давай я наконец научу тебя делать сакаяки! – сказал однажды Ёсинобу и, усадив другого слугу на свое место, показал Игаи, как нужно подбривать волосы.

Ёсинобу действительно был на редкость талантлив: несмотря на то, что наследникам даймё строго-настрого запрещалось брать в руки бритву, он и этим инструментом владел в совершенстве, словно заправский городской цирюльник…

Самураи дома Хитоцубаси, конечно, уважали Ёсинобу, но считали его человеком со странностями. Верно говорил монах Ёсимити: если бы Ёсинобу стал управляющим делами клана, то вряд ли кто мог бы с ним сравниться. А родись он в семье горожанина – вообще был бы мастером на все руки…

Каждый день в доме Хитоцубаси был у Ёсинобу до предела занят учебой. Уроки, естественно, давались частным образом. Изучали девять предметов: каллиграфию, китайский язык, родной язык, японское стихосложение, искусство верховой езды, стрельбу из лука, фехтование на мечах, искусство владения копьем, стрельбу из лука с седла. В каждом из предметов Ёсинобу достиг хороших результатов, но не более того. Учился он без интереса и вообще не любил, когда его учили: с большим толком он проявлял свои способности сам. Наверное, именно поэтому проницательный Фудзита Токо прозвал его «наш герой». Позднее даже оппоненты Ёсинобу считали его деятелем масштаба по крайней мере Токугава Иэясу. Неизвестно, впрочем, заходил ли сам Токо в оценках Ёсинобу так далеко…

Сёгун Токугава Иэёси полюбил приемного, чужих кровей, сына так сильно, что даже его ближайшие сподвижники этому удивлялись. Вряд ли его любовь имела политическую подоплеку. Если даже Иэёси как благородный муж[31] и стремился быть мягким и добросердечным, то как политик он был крайне ограничен и полон подозрений, особенно по отношению к Нариаки из Мито. Скорее всего, ему просто по-человечески понравился этот пышущий здоровьем отрок. К тому же Иэёси не мог в полной мере наслаждаться любовью своего родного сына Иэсада, который сильно отставал в умственном развитии, и, скорее всего, именно поэтому выплеснул все свои родительские чувства на отзывчивого, тонко чувствующего Ёсинобу.

«Наверное, властитель все-таки хочет сделать Ёсинобу наследником господина Иэсада!» – изумлялись приближенные сёгуна.

Между тем в двенадцатом месяце пятого года Каэй (январе 1853 года), когда Ёсинобу было шестнадцать лет, произошел следующий примечательный случай.

Среди ежегодных обрядов, в которых принимал участие сёгун, была редкостная соколиная охота на журавля, которая называлась цуру-но хаавасэ – «журавль складывает крылья». Добытую дичь сёгун лично доставлял к императорскому двору в Киото. Обычно эта охота проходила в Микавасима.

– На этот раз я беру с собой Ёсинобу! – неожиданно объявил сёгун начальнику своей канцелярии Асахина Масатоси, правителю провинции Каи. Асахина очень удивился: по традиции на такую охоту сёгуна обычно сопровождал его наследник. Поступить так – это все равно, что открыто объявить на всю страну о своем плане сделать Ёсинобу наследником Иэсада.

Как сторонник дома Хитоцубаси Асахина, естественно, не мог не порадоваться успехам Ёсинобу. Но что на это скажет ближайшее окружение сёгуна и правительство бакуфу? Несомненно, партия врагов Мито будет противиться этому решению и попытается в зародыше пресечь планы выдвижения Ёсинобу. Поразмыслив, Асахина пришел со своими опасениями к главе совета старейшин Абэ Масахиро.

Абэ, которому Ёсинобу очень нравился, сначала тоже порадовался хорошим вестям, но затем глубоко задумался и, наконец, покачал головой. Политическая ситуация складывалась для сторонников Хитоцубаси непросто. Асахина сразу же направился к сёгуну и передал ему мнение Абэ.

– Вот как? Значит, пока рано? – спросил Иэёси. Слово «пока», сорвавшееся с уст сёгуна, ясно свидетельствовало о том, он уже давно решил сделать Ёсинобу наследником. В конце концов эти слова дошли до Мито и немало порадовали Нариаки.

Но никому не дано предсказывать судьбы людские. В шестом месяце следующего, шестого года Каэй (1853 год) Иэёси заболел и двадцать второго числа умер, не успев сделать ничего для того, чтобы объявить Ёсинобу наследником…

Придворные лекари во главе с Ито Соэки посчитали, что «Господин, вероятно, изволил получить тепловой удар». Скорее всего, диагноз был ошибочным – вряд ли от теплового удара Иэёси за три дня сошел бы в могилу…

Двенадцатый сёгун скончался, наверное, в самый драматический период отечественной истории: в Японию уже пришел Перри.

Первого июня (в месяц смерти Иэёси) американский коммодор Перри во главе Тихоокеанской эскадры военных кораблей вошел в залив Эдо и предъявил ультиматум сёгунскому правительству бакуфу, требуя открыть страну. Случай этот взбудоражил не только правительство, но и буквально всю Японию. Именно с этого дня берут свое начало смуты и потрясения, ознаменовавшие конец правления сёгунской династии.

Перри не оставил бакуфу выбора: «Одно из двух: или открытие страны, или война!» Он считал, что до сих пор требования открыть страну для внешнего мира были излишне мягкими, и позиция западных держав в отношении военного правительства Японии должна ужесточиться. Бесполезно пытаться открыть закрытую страну вежливыми увещеваниями – нужна угроза применения военной силы! В зависимости от развития ситуации Перри даже собирался оккупировать архипелаг Рюкю на юге Японии.

Позиция Перри оказала на японцев гораздо более сильное воздействие, нежели ожидал коммодор. В стане японской оппозиции закипели требования выступить с оружием в руках на защиту страны и «изгнать варваров»[32]. Правительство же склонялось к мысли, так сказать, «подняться с колен, склонив голову», то есть признать собственное поражение и пойти на контакты с внешним миром.

Ожесточенная схватка сторонников этих двух подходов и стала тем фоном, на котором пошла к своему концу история сёгуната Токугава.

Что же касается предложения заключить договор о торговле, с которым также выступал Перри, то в кругах японской элиты его единодушно считали неприемлемым:

– Зачем капитулировать до решающего сражения? Нужно сначала вступить в бой, бросить все силы на борьбу, и только в случае поражения пойти на соглашение! – полагали сторонники «изгнания варваров». На западе Японии они группировались вокруг императора Комэй, на востоке страны наиболее рьяным проповедником таких взглядов был Нариаки из Мито…

Так или иначе, в самый разгар сумятицы, вызванной появлением «черных кораблей» коммодора Перри, сёгун Иэёси приказал долго жить.

Сообщая Перри о кончине сёгуна, чиновники правительства бакуфу были вынуждены изобрести новое слово «тайкун „ – „великий господин“: до тех пор, пока в Киото находился император, сёгуна никак нельзя было называть правителем страны. Равным образом нельзя было дословно перевести слово „сёгун“ как „генерал, командующий“: тогда он становился обыкновенным военным, что никак не соответствовало его действительному статусу. Для того, чтобы выйти из этого тупика, в конце концов и было создано не виданное ранее в японском языке слово, которое иностранцы, в частности, французы, поняли и перевели как „император“, «коронованный глава“. И в определенном смысле они были правы: действительно, подлинный властелин этой страны ушел в мир иной, а его место занял умственно несостоятельный наследник.

Глава III

Ёсинобу неоднократно имел аудиенции у сёгуна Иэсада, но когда Хираока Энсиро, ставший его ближайшим помощником, спрашивал господина: «Каков он, верховный правитель?», то Ёсинобу отмалчивался или коротко говорил: «Высших не обсуждают». На самом деле Ёсинобу был блестящим оратором, поток его красноречия часто невозможно было остановить, но когда заходила речь о сёгуне, он молчал, словно глухонемой – видимо, сказывалось конфуцианское воспитание, полученное в Мито.

В действительности он не раз имел возможность удивиться странностям в поведении Иэсада. Однажды, когда тот был еще наследником, Ёсинобу прибыл для аудиенции в его особняк, расположенный в Западном бастионе сёгунского замка в Эдо.

– Кто там? – быстро поднял голову Иэсада. Его глаза бегали, треугольное лицо было бледным. У ног Иэсада стояла позолоченная переносная жаровня, в которой на угольях покоился глиняный горшок. Держа в руке бамбуковые палочки, сёгунский наследник предавался любимейшему своему занятию – жарил бобы. – А, это ты, Ёсинобу? Возьми! – наследник отсыпал гостю горсть бобов.

В это время в замковый сад забрел домашний гусь. Заметив птицу, Иэсада спрыгнул с веранды и с громким криком бросился за ней в погоню. Никак нельзя было поверить в то, что это взрослый мужчина, уже успевший похоронить двух своих жен: сначала он был женат на дочери регента Такацукаса, потом – на дочери канцлера Итидзё. Обе скончались вскоре после свадебных церемоний…

С тех пор, как Иэсада стал сёгуном, все аудиенции Ёсинобу по высочайшему поведению давались в саду[33]. Иэсада был в саду и на этот раз: неровным шагом, словно прихрамывая, он быстро ходил по тропинке вдоль берега пруда, держа в руках европейскую винтовку со штыком. Иэсада очень любил эту винтовку – подарок голландцев – и с криками «Огонь! Огонь!» часто гонялся за своими приближенными, в шутку держа их на мушке. Приближенные смертельно бледнели и не знали, как увернуться от штыка.

Вот и сейчас Ёсинобу прокрался к пруду и, преклонив колени, ждал, когда уляжется вся эта кутерьма. Наконец, Иэсада сообразил, что дожидающийся его человек есть не кто иной, как Ёсинобу. Отбросив в сторону винтовку, он посмотрел на гостя так, словно увидел дьявола:

– Осигэ! Я боюсь! Здесь Хитоцубаси! – чуть не плача позвал он кормилицу. Как член сёгунской фамилии, Ёсинобу не раз встречался с Иэсада, но такой бурной реакции на его появление не было никогда.

Растерявшиеся приближенные сёгуна попросили Ёсинобу удалиться, что он и сделал. Юношу не покидала досада. «Неужели я так похож на чудовище?» – снова и снова спрашивал себя Ёсинобу. Видимо, кто-то подбросил Иэсада эту мысль. А кроме женщин из внутренних покоев сделать это было некому…

Вместе со сменой правителя, естественно, менялся расклад сил в женском окружении сёгуна. При Иэсада внутренний женский круг возглавляла его родная мать О-Мицу. Она была дочерью знатного самурая Атобэ Юдзаэмон и прислуживала предыдущему сёгуну Иэёси еще в те времена, когда он был наследником. О-Мицу, можно сказать, посчастливилось. Покойный сёгун Иэёси, хоть и не был столь ярым сластолюбцем, как его отец Иэнари, но все же успел за свою не очень долгую жизнь вступить в близкие отношения с 50–60 женщинами. Двенадцать из них забеременели от военного правителя, но почти все его дети умерли во младенческом возрасте. Выжил лишь слабоумный сын О-Мицу. Вот это и была улыбка фортуны.

После смерти Иэёси, когда Иэсада стал сёгуном, О-Мицу взяла себе имя Хондзюин[34] и стала по степени влиятельности чуть ли не вровень с самим правителем. Ведь слабоумный Иэсада мог вести доверительные разговоры только со своей матерью или с кормилицей, и поэтому теперь одна лишь О-Мицу могла донести до страны мнение «великого господина» Японии.

О-Мицу до крайности ненавидела дом Мито, полагая, что Нариаки с помощью Хитоцубаси Ёсинобу стремится захватить власть в сёгунском доме Токугава. И, надо сказать, она была не столь уж далека от истины; наверное, в действительности так оно и было.

Ведь если Ёсинобу станет сёгуном, то его родной отец Нариаки займет в бакуфу высокую должность регента. Войдя в замок Эдо вместе с Ёсинобу, Нариаки наверняка перекроит правительство бакуфу и займет жесткую позицию по отношению к зарубежным странам. Собственно, отношения с заграницей О-Мицу не особенно волновали, но ведь этот отвратительный Нариаки наверняка порушит весь внутренний круг сёгуна, и, само собой, первой будет низвергнута сама О-Мицу.

– Сущий черт он, этот советник из Мито! – день и ночь нашептывала О-Мицу своему высокородному сыну. – Да и сынок его, этот господин Хитоцубаси, тоже черт изрядный. Разве не ясно, что будет с Вами, если он станет наследником?

Словно жрица, надувающая бумажную куклу[35], женщина снова и снова нашептывала эти слова своему сыну, самому могущественному человеку Японии…

Озаренный внезапной догадкой, Ёсинобу понял все.

– Так вот оно что! Так вот почему меня ненавидят в Ивовом лагере[36], вот почему не пускают ни в центральную, ни в западную часть укреплений замка! – помрачнел он.

Среди многих природных достоинств самурая из Мито было одно особо ценное: Ёсинобу никогда не терял присутствия духа. Кроме того, он был совершенно лишен честолюбия. Сам он ни секунды не испытывал желания стать ни наследником сёгуна, ни самим сёгуном.

– Но это же глупо! – снова и снова повторял Ёсинобу, лежа вечером в спальне рядом с наложницей по имени Сюка. Каждый раз, когда Ёсинобу произносил: «Глупо!», Сюка вздрагивала, думая, что это относится к ней или к тому, что происходит в спальне между ней и хозяином…

Ёсинобу всю свою жизнь стремился к плотским наслаждениям. Крепкий телом, он рано повзрослел и впервые познал наложницу в неполные семнадцать лет. Естественно, выбирал ее не сам незрелый годами юноша, а его приближенные. Они-то и указали на Сюка, дочь самурая по имени Иссики из дома Мито. Кстати сказать, Сюка не разлучалась с Ёсинобу до самой его смерти.

Вначале, когда девушка только пришла на службу к своему господину, ее тело вызывало у Ёсинобу неподдельный интерес, совсем как когда-то – ловля рыбы закидным неводом.

– Ну все не так, как у мужчин! – Пододвинув бумажный фонарь к самому краю постели, юноша внимательно, словно школьник на уроках, рассматривал тело Сюка.

Впрочем, странности Ёсинобу этим не ограничивались. Однажды он вызвал к себе Хираока Энсиро и со словами «А ты знаешь, как устроено тело у Сюка?» изобразил на роскошной китайской бумаге для рисования что-то вроде раскрывшегося цветка ириса. Хираока пришел в замешательство, однако на лице Ёсинобу не появилось ни тени улыбки. Не зная, как поступить, Хираока только низко поклонился. Но Ёсинобу оставался серьезным. Пододвинув к себе тушечницу, он начал раскрашивать рисунок, детально передавая не только оттенки цветов, но и полутени. Склонив голову, юноша внимательно смотрел, как расплываются по бумаге цветные пятна, и только когда добился того, что цвета стали точь-в-точь, как на теле Сюка, снова обратился к Хираока: «Вот так она выглядит. И что, женщины все так устроены?» Хираока не отвечал: он никогда не смотрел на эту часть тела своей жены.

– Не знаю, – признался, наконец, самурай. Ёсинобу впервые улыбнулся:

– А все потому, что ты в этом деле неумеха!

То ли виной тому было полное отсутствие у Ёсинобу чувства стыда, то ли у Хираока в семье никогда об этом не говорили, но только никогда в жизни верный слуга не был в столь затруднительном положении…

А теперь, обнимая Сюка, Ёсинобу снова и снова повторял «Глупо! Глупо!», так что девушка, в конце концов, взяла его лицо в свои руки и дрожащим голосом спросила:

– Господин, это Вы обо мне?

Только тогда Ёсинобу с удивлением сообразил, что говорит вслух. Он вовсе не хотел, чтобы Сюка поняла, как жалеет он об охлаждении отношений с сёгуном Иэсада и его матерью. Поэтому вслух сказал совсем другое:

– Женщины – страшные существа…

Ведь что будет, если эта Сюка, которая сейчас так изогнулась, принимая его ласки, возьмет да и воспримет его семя и родит сына? Да при том сам Ёсинобу станет сёгуном? Тогда этот сын станет наследником правителя, а Сюка, как сейчас О-Мицу (или, точнее, госпожа Хондзюин), возвысится до того, что сможет влиять на государственные дела!

– Действительно глупо! – спустя некоторое время снова произнес Ёсинобу.

– Господин, Вы это о нас? – Сюка, несмотря на то, что была на два года старше Ёсинобу, никак не могла уследить за прихотливыми изломами мысли юноши. Ёсинобу размышлял уже о другой, трагикомической ситуации: два ничтожных человека, мать и сын, О-Мицу и Иэсада, держат в своих руках все нити власти в японском государстве. И именно сейчас, когда стране грозит беспредельная опасность, когда вот-вот придется отражать агрессию варваров – никто ничего с ними сделать не может.

– А может быть, мне взяться? – подумал Ёсинобу. – Нет уж, увольте!

Записные патриоты всех рангов не случайно так жаждали видеть Ёсинобу сёгунским наследником: используя права Ёсинобу, они могли бы получить реальную власть в стране. Однако сам Ёсинобу этого не хотел. Не по годам развитый юноша в этом вопросе вел себя как умудренный старец, поступая по китайской пословице «держись в тени – и спасешься»…

И здесь в нашем рассказе появляется еще одно действующее лицо.

– Нужно пойти на любые жертвы, но добиться того, чтобы Хитоцубаси Ёсинобу стал сёгуном! Другого пути спасти страну нет! Если этого не сделать – Япония будет раздавлена! – с жаром повторял этот человек. Он начал объединять сторонников Ёсинобу (которые только и ждали такого призыва), собирал деньги и, в конце концов, с головой ушел в новое движение. Естественно, сам Ёсинобу не только не просил его об этом, но и вообще едва знал этого человека. Имя его было Мацудайра Ёсинага, но чаще всего его называли просто «правитель Этидзэн». Позднее, в годы Ансэй[37], когда среди сторонников Ёсинобу прокатились повальные аресты, он также был заключен под домашний арест, во время которого принял имя «Сюнгаку» – «Весенняя вершина»[38]. Под этим именем он и вошел в японскую историю.

Сюнгаку – Мацудайра Ёсинага – возглавлял клан Фукуи в провинции Этидзэн и имел доход в 320 тысяч коку риса в год. Выходец из самурайского дома Таясу, Ёсинага в возрасте восемнадцати лет вошел в качестве приемного сына в дом Мацудайра и стал в нем наследником. Обычно даймё, которые получили свой титул в результате усыновления, были сильнее и активнее наследственных феодалов. И таких активных деятелей за последние триста лет в Японии появлялось немало. Сюнгаку еще до прихода Перри начал в своем клане реформы по западному образцу. В частности, он попытался перевести экономику клана, которая целиком зависела от урожая риса и других зерновых, в другое, производственное русло. Даймё проявил себя также как талантливый и прогрессивно мыслящий администратор. Так, при Сюнгаку всем жителям его клана были сделаны прививки против натуральной оспы, в результате чего смертность от этой болезни заметно сократилась.

По характеру и манерам он походил не на грозного феодала, а скорее на замкнутого школяра или на еще пылающего идеализмом студента, который только-только начал изучать политические науки.

Однако в идеологии, при всей своей образованности, Сюнгаку придерживался взглядов школы Мито, был постоянно озабочен возможностью агрессии иностранных государств против Японии и выступал за полное «изгнание варваров» (правда, впоследствии его взгляды заметно изменились).

Вот такой человек однажды поздней ночью тайно, в женском паланкине, прибыл к дому Ёсинобу. Когда паланкин миновал ворота усадьбы, из него донеслось:

– Хочу встретиться с Его Превосходительством господином гёбукё! – Один даймё без предупреждения наносил визит другому – это было беспрецедентное событие!

– Я же приехал тайно, какие тут могут быть формальности! – с порога крикнул Сюнгаку растерявшимся самураям дома Хитоцубаси, которые не знали, как встречать неожиданного гостя.

– Я из Этидзэн. Мы с Вами как-то виделись во дворце, у отхожего места, помните? – быстро, без предисловий, заговорил Сюнгаку, поминутно требуя подтверждения своим словам и заливаясь тонким смехом, словно женщина.

«Так вот он каков, владетель Этидзэн», – размышлял Ёсинобу, разглядывая гостя. Сюнгаку не был обычным даймё: он носил титул «глава благородного семейства». «Благородные семейства» шли в токугавском табеле о рангах сразу после «трех знатных домов» (Кисю, Мито, Овари) и «трех благородных домов» (Хитоцубаси, Таясу, Симидзу).

– Наверное, Вы уже слышали о том, что я хочу, чтобы Вы стали наследником сёгунского дома и всюду ношусь с этим планом. Но ведь я Вашу милость совсем не знаю, вот и прибыл тайно повидаться, – торопливо продолжал Сюнгаку. Потом он повел речь об опасности, которая угрожает Японии:

– Бороться с ней можно только с помощью старой идеи: «Почитать императора, изгонять варваров». У борьбы три фронта: военные приготовления, создание новых вооружений по заморским образцам и единение духа всей нации. Но даже если поставленных целей удастся достичь, остается еще одно препятствие: сёгун. Должен найтись такой герой, который мог бы заменить сёгуна в переговорах с императорским двором, объединить самурайские кланы и изгнать варваров. И этот герой – не кто иной, как Вы, Ваша милость. Именно уповая на Вас, я начал движение за спасение Отчизны нашей. Если Ваша милость станет сёгунским наследником, то все эти планы можно будет легко осуществить, – развивал свою мысль Сюнгаку… Он целиком посвятил себя новому движению, привлекая к нему самые разные силы: членов правительственного кабинета, женщин из сёгунского замка, умудренных жизнью глав отдельных самурайских кланов… – А некоторым министрам и женщинам сёгуна пришлось даже дать взятки, – уверял даймё. – Однако я до сих пор не имел возможности засвидетельствовать то искреннее уважение, которое питаю к Вашей милости, – заключил он.

– Я Вам глубоко признателен, – только и проговорил Ёсинобу. Казалось, он не был силен в приветствиях.

Проговорив битых два часа, Сюнгаку вдруг спешно собрался и уехал домой. Он остался очень доволен разговором; Ёсинобу оказался даже умнее, чем о том твердила молва. Хозяин же дома остался в тягостных раздумьях:

«Что бы все это значило? – задумчиво размышлял Ёсинобу. Для него эта встреча оказалась совершенно неожиданной. – Конечно, замечательно, что во мне видят будущего сёгуна, но ведь я сам решительно против этого!»

Дело было не только в начинаниях Мацудайра Сюнгаку. На то, что Ёсинобу станет наследником сёгуна, искренне надеялись самые разные люди: и «четыре благородных семейства» (кланы Тоса, Сацума, Увадзима и клан Этидзэн во главе с самим Сюнгаку), и поклявшиеся в верности императору «патриоты», вплоть до самых неотесанных и безродных самураев. Многие из них вполне искренне полагали, что как только Ёсинобу займет этот пост, все несчастья, обрушившиеся на страну, исчезнут, словно утренняя роса под лучами солнца.

Вот еще пример тогдашних нравов. Большинство членов кабинета и дамы из окружения сёгуна люто ненавидели «дьявольские силы», окопавшиеся в Мито, и потому предпочитали Ёсинобу его конкурента, малолетнего главу клана Кисю. Однако один из советников сёгуна, феодал Мацудайра Тадаката, за определенную мзду вроде бы согласился изменить свою точку зрения. Сюнгаку щедро задобрил его деньгами и взял с него слово, что тот будет впредь поддерживать Ёсинобу. Тадаката откровенно лгал, но ослепленный идеей Сюнгаку, словно наивный школьник, поверил его обещаниям. По дороге из замка Эдо, где состоялся разговор с Тадаката, не в силах сдержать переполнявшие его радостные чувства, он заехал в особняк клана Тоса в районе Кадзибаси и поделился этой новостью с Яманоути Ёдо (которого, правда, звали тогда не Ёдо, а Тоёсигэ). Приняв по такому случаю изрядное количество сакэ[39], Ёдо раскрыл веер и пустился в пляс с криками: «Страна спасена! Страна спасена!» И Сюнгаку, и Ёдо почему-то радовались, как дети.

Были у Ёсинобу и более влиятельные сторонники, например, Симадзу Нариакира из клана Сацума, пожалуй, самый образованный и передовой из глав «четырех благородных семейств» – и уже только поэтому он не мог не поддерживать молодого господина из Мито.

Для того, чтобы смягчить неприязненное отношение к дому Мито в женском окружении властителя, Нариакира даже выдал за него замуж свою приемную дочь, полагая, что, став законной супругой сёгуна, она получит некоторую возможность влиять на курс, проводимый слабоумным Иэсада.

– Сёгун – не обычный нормальный человек, – втолковывал Нариакира приемной дочери. – Я понимаю, как тебе трудно. Но подумай о стране нашей! Считай свой брак жертвой, которая необходима родине!..

Девушку звали Кэйко. Как уже говорилось, она не была родной дочерью Симадзу Нариакира, а родилась в семье его родственника Симадзу Аки. Кэйко отличалась редкой красотой лица и тела, да к тому же недюжинным умом, и еще в юном возрасте стала приемной дочерью Нариакира, сумевшего оценить ее достоинства. «Отец» дал ей новое имя Ацухимэ[40], более подобающее дочери знатного даймё, и вскоре девушку удочерил уже сёгунский регент Коноэ. А спустя еще некоторое время красивая дочь регента стала женой правителя Японии. Позднее, в монашестве, она приняла имя Тэнсёин.

Собственно говоря, этот брак был устроен Абэ Масахиро, который в то время фактически возглавлял сёгунское правительство. Абэ был старинным другом и побратимом Симадзу. Они высоко ценили ум и мудрость друг друга – и вместе с тем часто пользовались этими качествами партнера в своих целях.

Заручившись поддержкой Симадзу Нариакира, выходца из южного клана Тоса, Абэ надеялся разрушить еще одно табу, которое почти триста лет соблюдало сёгунское правительство. Дело в том, что в доме Токугава еще во времена Иэясу был разработан план военных действий на случай общеяпонской смуты. План исходил из того, что войска юго-западных кланов Тёсю (которые сейчас возглавлял господин Мори) и Сацума (во главе с Симадзу) выступят на восток, войдут в Киото, получат поддержку императора и объединенными усилиями будут противостоять силам военного правительства. Не случайно в завещании основателя сёгунской династии Токугава Иэясу говорилось: «… а тело мое захороните на горе Куно лицом к западу». Сёгунские замки и крепости тоже строились так, чтобы отражать угрозу с запада. Предполагалось, что потенциальные враги государства – Мори и Симадзу – попытаются захватить земли Санъёдо, поэтому особенно грандиозные укрепления соорудили в Химэдзи, Осака и Нагоя.

И вот такой опасный противник, как Симадзу, задумал объединить усилия с главой сёгунского правительства Абэ Масахиро. Более того, Абэ протянул руку дому Мито (о котором говорили, что это змея на груди благородного дома Токугава) с тем, чтобы использовать его силы для борьбы с иноземным вторжением. Нет сомнения в том, что и женитьба сёгуна на Ацухимэ, и попытки сделать Хитоцубаси Ёсинобу наследником сёгуна находились в русле этой же политики Абэ.

Итак, вскоре после того, как Мацудайра Сюнгаку прибыл в женском паланкине в усадьбу Ёсинобу, Ацухимэ, бывшая приемная дочь Симадзу Нариакира, стала третьей женой сёгуна Иэсада.

– В общем, Ацухимэ будет трудновато, – говорил Сюнгаку юному Ёсинобу. Среди этого «в общем» немаловажную роль играли взаимоотношения обитателей сёгунского дворца. Неспособный на отношения с женщинами, сёгун Иэсада не мог сблизиться и с этой девушкой, которая родилась в далеких от столицы районах юго-западной Японии, и, наверное, не питал к ней ничего, кроме неприязни. Хондзюин – родная мать сёгуна и фактическая хозяйка внутренних покоев – также остерегалась Ацухимэ и делала все возможное для того, чтобы не подпускать ее к правителю.

– Но по крайней мере я буду знать все, что творится во внутренних покоях сёгуна, – говорил Сюнгаку. Между Ацухимэ и резиденцией Симадзу в Эдо началась оживленная тайная переписка. Полученную информацию Симадзу Нариакира сразу же переправлял Сюнгаку…

Ёсинобу пока совершенно не разбирался в государственных делах. И хотя Сюнгаку по-прежнему подобострастно повторял: «Вот возмужаете, господин, и обязательно станете спасителем Отечества», для Ёсинобу было непонятно, откуда столь молодой человек, как он, фактически юноша, только что вышедший из детского возраста, может взять силы для решения этой задачи.

– Не так ли, Хираока? – обратился он однажды к своему верному слуге.

…Должность меняет человека. Если раньше Хираока даже толком не знал, как нужно подавать рис, то теперь в качестве управляющего домом Хитоцубаси стал видной политической фигурой и пользовался уважением многих «патриотов». Хираока, конечно, никогда бы не признался в этом своему господину, но фактически он уже давно находился в самой гуще движения за выдвижения Ёсинобу в сёгуны.

Что для того времени совершенно удивительно – Хираока по просьбе Мацудайра Сюнгаку ежедневно описывал события в доме Ёсинобу и его высказывания на разные темы, собирал их в брошюры под названием «Летопись деяний и речений досточтимого гёбукё» и преподносил Сюнгаку. Писцы Мацудайра снимали с дневников копии, которые Сюнгаку рассылал влиятельным членам бакуфу и главам кланов, стремясь показать всей стране, «какой замечательный человек наш Ёсинобу». Сюнгаку задумал сделать из Ёсинобу национального героя и (с точки зрения Хираока) последовательно продвигался к поставленной цели, успешно проводя свою просветительскую кампанию…

– Господин, – отвечал Хираока, – многие считают, что положение человека может зависеть от того, насколько сам он уверен в себе. Сейчас для Вас уверенность в себе важна как никогда. Беру на себя смелость сказать, что Вы – величайший гений, какого наша страна не знала со времен Токугава Иэясу. Никто, кроме Вас, не сможет защитить страну от иноземных варваров, восстановить прежние мир и процветание и, таким образом, успокоить душу государя, восседающего в Киото.

– Ну, это работа для моего отца, – ответил на это Ёсинобу. Действительно, никто, наверное, не пользовался в стране таким уважением, как Нариаки. Многие «патриоты» его едва ли не обожествляли. Воспитанный в конфуцианских традициях, Ёсинобу, естественно, тоже уважал своего отца, но вместе с тем он начинал смутно осознавать, что на самом деле Нариаки – вовсе не такой человек, каким его представляет молва; его кажущаяся значимость – всего лишь результата усилий Фудзита Токо и его окружения. Словом, постепенно Ёсинобу начинал понимать, что фигура Нариаки создана искусственно, но зачем и с какой целью – он этого и сам пока до конца не осознавал.

– А я в этом участвовать не буду! Увольте! – закончил свою мысль Ёсинобу.

Хираока был несказанно удивлен. Он вдруг отчетливо понял, чего недостает в характере этого молодого человека, обладавшего, может быть, сотнями талантов и способностей. При всем изобилии телесных и духовных сил, которыми природа одарила Ёсинобу, у него напрочь отсутствовало честолюбие, отсутствовало настолько, что его можно было считать в этом смысле чуть ли не увечным. Может быть, это объяснялось его аристократическим происхождением? Обычно самые сильные амбиции демонстрируют те, кто родился в благородном семействе, но не от законной жены, а от содержанки. Матерью же Ёсинобу была именно законная жена Нариаки. От рождения аристократ из аристократов, Ёсинобу с младых ногтей имел огромные привилегии и считал их естественными; в отличии от простых смертных у него не было ни необходимости, ни желания их добиваться. Хираока решил, что эти черты характера господина необходимо исправить.

А в прямодушном, воспитанном в старых конфуцианских традициях Хираока в последнее время, напротив, внезапно пробудились честолюбивые замыслы. Ведь если Ёсинобу станет следующим сёгуном, то он, Хираока, как глава его окружения сможет, наверное, получить в повседневное управление всю Японию! Если даже оставить в стороне удовлетворение от того, что занимаешь такой пост – что может быть лучше для мужчины, чем воплотить в жизнь свои идеи в масштабах всей страны? А для этого нужно добиться того, чтобы Ёсинобу стал наследником сёгуна…

Естественно, не только Сюнгаку вел активные закулисные маневры с целью сделать Ёсинобу сёгунским преемником. В этом был кровно заинтересован клан Мито. Правда, сам Нариаки официально заявлял, что его это не касается, но тайная деятельность Рэцуко развернулась так широко, что ее можно было считать чуть ли не заговором. Нет, недаром дом Мито считался «извечно крамольным»!

На первый взгляд, главными проводниками этой идеи были Фудзита Токо и Тода Тадамаса, но в действительности за ними стоял Нариаки. Вместе они даже разработали специальный шифр для переговоров и переписки. Например, Хитоцубаси Ёсинобу фигурировал в нем под псевдонимом Амииса – может быть потому, что он любил ловить рыбу сетями, по-японски ами. Скажем, фраза «Амииса маиса китити дзато аарэ коко» означала «пришло письмо, написанное лично Хитоцубаси Ёсинобу». Сам Ёсинобу не даже не подозревал, что его имя мелькает в таких посланиях и узнал о существовании тайнописи только тогда, когда увидел, как Хираока Энсиро расшифровывает бессмысленный на первый взгляд набор знаков японской слоговой азбуки катакана, поминутно заглядывая в маленькую записную книжку.

– Эт-то еще что такое? – Ёсинобу отобрал у Хираока блокнот. Тот сначала растерялся, но мигом овладел собой и со значением сказал:

– Изволите ли видеть, тайнопись! Вам, господин, тоже нужно быть готовым ко всему!

– Ну прямо заговорщики какие-то! – брезгливо бросил слегка побледневший Ёсинобу. – «Так вот до чего уже дошло дело!..» – подумал он.

Вернувшись в свой кабинет, Ёсинобу тотчас же сел писать письмо Нариаки: «По стране ходят слухи о том, будто бы я хочу стать наследником сёгуна. Мне они глубоко противны. Если меня действительно собираются сделать наследником правителя, то я покорнейше прошу Вас как отца моего немедленно воспрепятствовать этим планам».

Выбирая посыльного для передачи этого письма, Ёсинобу сознательно остановил свой выбор не на самурае, а на неискушенной в государственных делах женщине по имени Карахаси, полагая, что уж она-то вряд ли посмеет вскрыть послание. Карахаси была дочерью киотосского аристократа. Хотя о ней по большей части вспоминают как о «хозяйке», в действительности в ту пору ей было не более двадцати трех лет. Она в свое время сопровождала Микако, законную жену Ёсинобу, приемную дочь Итидзё Тадака, в ее свадебном путешествии из Киото в Эдо, а потом осталась в доме Ёсинобу на правах экономки. В случае, если Ёсинобу становился сёгуном, ее ждала высокая должность не ниже тюро, что для женщины было равносильно рангу даймё.

Хираока часто предупреждал Ёсинобу, чтобы тот «хранил Карахаси в чистоте». Дело в том, что если бы Ёсинобу «осквернил ее своим прикосновением», то она бы уже никогда не смогла стать домоправительницей сёгуна. Вообще государственные должности могли занимать только «чистые» в этом смысле женщины. Хираока не случайно обращал на это внимание Ёсинобу: тот часто просто ставил его в тупик проявлениями своей неуемной страсти к противоположному полу.

– Силенок много, вот и забавляется! – постоянно ворчал про себя Хираока. Конечно, исстари считается, что для мужчины, а тем более даймё, в этом нет ничего плохого, но обидно то, что у Ёсинобу эти постоянно повторяющиеся вспышки страсти не переходили в политические амбиции. Хираока считал, что Ёсинобу не должен оставаться обычным даймё, который не думает ни о чем, кроме продолжения своего рода.

Когда Хираока напоминал, что нужно сохранить непорочность Карахаси, Ёсинобу снова и снова повторял: «Знаю, знаю!» Но девушка была уж очень хороша собой. Может быть, чуть-чуть высоковата, но зато какие изящные, удлиненные руки, какие красивые пальцы, тонкие, словно палочки для еды! «Как живо она ими перебирает! – думал Ёсинобу. – Какое же у нее, должно быть, гибкое, упругое тело!» Чем дольше смотрел он на Карахаси, тем более интересной она ему казалась.

Это не была любовь: в окружении Ёсинобу вряд ли можно было встретить настоящие чувства. Конечно, такого рода интерес к женщине вполне мог бы стать предвестником любви, но обычно все желания Ёсинобу удовлетворялись уже на стадии простого любопытства, и до любовного томления дело не доходило. Фактически все женщины, ублажавшие плоть Ёсинобу, были не более, чем предметами его любопытства. Хираока считал это распущенностью…

– Пришлите ко мне Карахаси! – обратился Ёсинобу к своей супруге. Именно у нее в услужении находилась девушка, и приказывать ей могла только Микако.

– Карахаси, отнесите это письмо в резиденцию клана Мито в Комагомэ! – Та немедленно выехала из усадьбы Ёсинобу в женском паланкине, украшенном серебряными бляшками…

Вернулась Карахаси поздно вечером и сразу же направилась на доклад к госпоже. С девушкой явно было что-то не так: она прерывисто дышала, часто вздрагивала, а когда госпожа, наконец, догадалась спросить, что случилось – Карахаси опустила голову и разрыдалась, как ребенок…

Поручение Ёсинобу она поняла: письмо никому не показывать, передать господину Нариаки в собственные руки, дождаться, пока он его вскроет и прочитает. Карахаси так и сделала. Нариаки принял ее в чайном домике. Бегло просмотрев письмо, он как-то странно проговорил: «Карахаси, а ты, оказывается, еще такая молоденькая!», внезапно обнял девушку и со словами «Так написано в письме! Делай, что тебе говорят!» буквально на нее набросился.

Уловка оказалась точной. Получалось так, что Ёсинобу решил преподнести девушку своему отцу, написал об этом Нариаки и попросил саму девушку отнести это письмо.

Отвечая на вопросы Микако, Карахаси рассказала, что она пыталась сопротивляться, но все было бесполезно: Нариаки ее изнасиловал. Девушка собиралась было замять этот случай, приписывая его своей женской неосмотрительности, но, уступая расспросам госпожи, была вынуждена рассказать все как есть.

Так, значит, Ёсинобу просто подарил ее отцу, да еще и написал об этом в сопроводительном письме! Выходит, он ее просто предал! «Как же он мог так поступить?!» – повторяла своим мягким киотосским говором оскорбленная до глубины души Карахаси. Ее сотрясали рыдания. А она-то считала господина гёбукё самым чистым человеком на свете, сгорала от тайной любви к нему! Не думала, что он способен на такую подлость!

Когда Микако рассказала все это мужу, настал черед Ёсинобу возмутиться. Странные вещи происходят! Ведь, что ни говори, и он, и его отец – независимые и самостоятельные феодалы-даймё. Конечно, между ними может произойти что угодно. Но чтобы один даймё бесчестил служанку другого – такого от века не бывало!

– Ну и отец! – сокрушался Ёсинобу. – Ладно, страсть есть страсть, но вот так запросто смять девушку, словно сломанную ветку! – Ёсинобу охватило отвращение. Ему показалось даже, что он чувствует запах отцовского семени. Но трезво поразмыслив, он сдержал растущую ненависть к родителю. Если бы Ёсинобу был неотесанным феодалом времен периода воюющих провинций[41], то он, наверное, открыто бы выразил отцу свои чувства. Но Ёсинобу родился в конце эпохи Токугава и воспитывался на конфуцианском учении, основной моральный принцип которого как раз и состоит в безграничном почитании старших. Иными словами, в эту эпоху действия уже определялись более образованием, нежели эмоциями. И Ёсинобу как конфуциански образованный человек укротил свои буйные чувства.

– Отец прежде всего человек военный, стратег, – тщательно подбирая слова, говорил он жене, которая потребовала от него объяснений. – А сейчас, как и во времена воюющих провинций, бывают такие ситуации, когда стратегию нужно ставить выше этики. Значит, так было нужно. Поверь, в письме я вовсе не писал о том, что Карахаси можно попользоваться… – осторожно продолжал Ёсинобу, а сам уже думал о том, что с отцом всегда нужно быть начеку.

И действительно, за Нариаки нужен был глаз да глаз. Получив от Ёсинобу это злосчастное письмо, он в тот же день отписал Тода и Фудзита: «Амииса (Ёсинобу) прислал мне письмо следующего содержания (прилагалась копия). Похоже, что эти слухи дошли уже и до него. Раз так, нам нужно срочно что-то предпринимать. Мы видим, что не только дом Хитоцубаси и часть мастеровых хотят видеть Ёсинобу наследником. Эта идея уже носится в воздухе». Письмо заканчивалось на оптимистической ноте: «И разве не свидетельство тому даже самые нелепые слухи?» – с надеждой писал Нариаки.

Однако в действительности события в сёгунском замке пошли совсем по другому сценарию. Казалось, полностью восторжествовала другая партия, приверженцы которой в обстановке зловещего молчания с самого начала продвигали другого кандидата в наследники сёгуна – Токугава Ёситоми из клана Кисю.

Строго говоря, малолетний Токугава Ёситоми, которому только что исполнилось десять лет, конечно, никак не смог бы эффективно управлять тремя сотнями семейств в раздираемой противоречиями стране. К тому же если бы он встал во главе сёгунского дома, то осиротел бы его родной дом Кисю. Словом, с любой точки зрения Ёситоми не был подходящей фигурой.

Впрочем, многие реалистично мыслившие люди с самого начала говорили, что следующим сёгуном будет Ёситоми – и ни кто иной. Причина проста: те чиновники, которые сейчас держат в своих руках страну, хотели бы и дальше управлять ею через недалекого властителя. Они хотят выжить и в следующую эпоху, и потому сильный правитель им совершенно не нужен – пусть уж лучше это будет тихий отрок. К тому же от Хитоцубаси Ёсинобу отдает сильным политическим душком, точнее, даже не от самого Ёсинобу, а от стоящего за ним дома Мито и, прежде всего, Нариаки. Сторонники Кисю даже дали Нариаки прозвище «злой дракон». И стоит только этому дракону заползти в сёгунский дворец, как вся страна мигом окажется в его пасти!..

Впрочем, окончательное решение вопроса о том, кто будет сёгунским наследником, зависело от желания самого сёгуна Иэсада. А за спиной Иэсада стояла его мать, Хондзюин. Рассказывали, что она постоянно нашептывает сыну: «Если Вы действительно сделаете своим наследником Ёсинобу, я не переживу такого горя и умру. Так хотите, чтобы Ёсинобу стал наследником?» Для мамаши Хондзюин Ёсинобу был ни кем иным, как детенышем «злого дракона».

Однако партия сторонников Ёсинобу имела и определенные преимущества: на ее стороне был глава совета старейшин правительства Абэ Масахиро и его сподвижники.

– Как только найдется подходящий момент, я обязательно поговорю с правителем, – уверял Абэ Масахиро нетерпеливого Сюнгаку. Однако найти «подходящий момент» было трудно: Иэсада почти не понимал нормальную человеческую речь, общался только с матерью и кормилицей, так что было не совсем ясно, о каком моменте говорил царедворец. Тем более, этот момент все никак не наступал…

А потом вдруг скоропостижно скончался сам Абэ Масахиро. Он не сумел пережить Иэсада и оставил этот свет в неполные тридцать девять лет. Произошло это летом четвертого года Ансэй (1857 год), когда Ёсинобу был двадцать один год. Со смертью Абэ он навсегда потерял шанс стать четырнадцатым сёгуном династии Токугава.

Глава IV

Несмотря на неожиданную смерть Абэ, партия сторонников Ёсинобу не теряла надежды и продолжала упорно стремиться к своей цели. Ими двигали не частные интересы, а чистые патриотические чувства сострадания к родине, и уже только поэтому в открытой борьбе соперничавшей партии противопоставить такой позиции было нечего. Ёсинобу пользовался в стране огромной популярностью: его поддерживали молодые чиновники в правительстве бакуфу, на него возлагали большие надежды практически все крупные феодалы-даймё, и даже в императорском дворце в Киото многие знатные аристократы или принявшие монашеский постриг принцы крови нетерпеливо ждали, когда же Хитоцубаси Ёсинобу станет наследником сёгуна.

При этом никто в стране, за исключением, быть может, нескольких его приближенных, никогда и в глаза не видел человека по имени Хитоцубаси Ёсинобу. Ёсинобу был молод, не имел возможности проявить свои способности, и поэтому за ним не числилось никаких громких побед. Так что в действительности все эти надежды и чаяния были вызваны исключительно слухами; их с надеждой повторяли все, и прежде всего – безродные самураи, которые видели в Ёсинобу героя – спасителя Отечества. Слухи множились, слухи плодились, слухи разбредались по всей стране, и, в конце концов, слились в какой-то невиданной, сумасшедшей пляске.

Наверное, никогда не было в японской истории человека, который бы завоевал себе популярность таким исключительно странным способом. Сам Ёсинобу от этого ничего, кроме смущения, не испытывал.

«Ну полный абсурд», – повторял он. Не по годам проницательный юноша понимал все. Япония стоит перед лицом агрессии великих иностранных держав, общество трепещет в предчувствии развала страны; людям хочется переложить на плечи героя-одиночки охватившие их чувства страха и опасности, злобы и возмущения и тем хоть чуть-чуть скрасить свою жизнь. Поэтому все живут иллюзией скорого пришествия героя и случайно отождествили его с Ёсинобу. Созданный людьми фантом зажил своей собственной жизнью.

– Но даже если я действительно стану «великим полководцем, покорителем варваров», это все равно ничего не изменит! – говорил он Хираока Энсиро.

Однако люди из движения сторонников Ёсинобу не обращали никакого внимания на его слова и, несмотря на большие трудности, продолжали расширять свое дело, добираясь в поисках союзников даже до императорского двора в Киото. Одно время сторонники Ёсинобу собирались сделать его наследником сёгуна с помощью специального указа императора, адресованного сёгунскому дому – такого в истории бакуфу еще не бывало!

Между тем ситуация в стране продолжала меняться. В военное правительство Японии вошел Ии Наосукэ, который возглавил так называемый Департамент Чистоты – протокольную службу бакуфу.

Наосукэ, глава клана Хиконэ, был совершенно неизвестен в обществе, что неудивительно: четырнадцатый сын своего отца, он до тридцати с лишним лет уединенно жил в его поместье, получая жалованье в размере трехсот мешков риса в год. Наосукэ долго собирался пойти куда-нибудь приемным сыном, но все никак не мог решить, куда. В конце концов его выбор пал на настоятеля монастыря буддийского течения Чистой Земли[42] в Нагахама, неподалеку от Хиконэ, но и этот план почему-то расстроился.

Для того, чтобы судьба Наосукэ изменилась к лучшему, должны были принять смерть несколько человек. Сначала скоропостижно скончался законный сын главы дома Ии, Ии Наоаки, и Наосукэ неожиданно стал наследником своего старшего брата. Вскоре и этот старший брат внезапно умер, и Наосукэ в возрасте тридцати шести лет нежданно-негаданно превратился в наследника дома Ии в клане Хиконэ с жалованьем 350 тысяч коку риса в год… Поговаривали, что для того, чтобы побыстрее войти в правящие круги Эдо, Ии преподнес члену сёгунского совета старейшин Мацудайра Тадаката тридцать слитков золота.

Поначалу министры бакуфу не воспринимали Наосукэ всерьез, видя в нем лишь праздного выскочку, любителя чайной церемонии[43] и традиционных японских стихотворений. Однако именно этот «любитель» в двадцать третий день четвертого лунного месяца пятого года Ансэй (13 мая 1858 года) внезапным прыжком неожиданно занял главный в военном правительстве пост тайро – старейшины.

На пике своей карьеры Наосукэ оказался тесно связан с кланом Кисю. Вместе с ключевыми фигурами в женском окружении сёгуна и в партии сторонников Кисю он участвовал в разработке секретного плана продвижения на пост сёгуна представителя этого клана Токугава Ёситоми. Еще с тех пор, как Ии возглавлял клан Хиконэ, он недолюбливал людей из Мито, особенно Нариаки. Вообще Наосукэ старался придерживаться сложившихся традиций, полагая, в частности, что Японии не нужен никакой новый «просвещенный правитель». Среди сёгунов далеко не все блистали умом, но тем не менее дом Токугава существует уже двести пятьдесят лет благодаря тому, что и вассалы сёгуна, и киотосские аристократы уважают правителей из этого дома, в жилах которых течет кровь его основателя, Токугава Иэясу. А Кисю Ёситоми ближе по крови к основателю сёгунской династии, чем Хитоцубаси Ёсинобу. Уже отсюда ясно, кто более достоин стать сёгуном: если выдвинуть на этот пост человека с «разбавленной» кровью, то дом Токугава навсегда потеряет уважение и крупных, и мелких феодалов. К тому же Ёсинобу, как говорят, как раз и является «мужем просвещенным», и уже только поэтому в стране может начаться брожение умов, а для правящего дома нет ничего более пагубного, чем допустить, чтобы окружение стало судить о своем господине. «А уж дойти до того, чтобы чернь по своему усмотрению выбирала себе правителя – это прямая дорога к смуте», – полагал Наосукэ.

Итак, Наосукэ поддерживал «вариант Кисю», но старался это не афишировать, предпочитая действовать закулисными методами. Между тем Сюнгаку и его сторонники, не подозревая, что за человек новый тайро, начали с Наосукэ прямые переговоры, надеясь склонить его к поддержке Ёсинобу. Переговоры результатов не дали, оставив у сторонников Ёсинобу впечатление, что они имеют дело не более чем со спесивым и высокомерным обывателем, совершенно не думающем о судьбах Японии.

После вступления в должность тайро Ии часто лично, без свидетелей, приходил на доклад к сёгуну и выслушивал указания правителя по важнейшим делам. Естественно, в ходе этих аудиенций он неоднократно пытался узнать мнение Иэсада о проблеме наследования.

– Скажите, кто Вам больше нравится: господин Кисю или господин Хитоцубаси? – Наосукэ задавал этот вопрос дважды, седьмого и двенадцатого числа пятого лунного месяца, оба раза, конечно, без свидетелей и в такой форме, что его понял бы и младенец. И Иэсада дважды давал на этот вопрос однозначный ответ:

– Кисю люблю, Хитоцубаси – нет, – говорил он.

Выяснив мнение сёгуна, Ии Наосукэ, однако, не стал публично объявлять о решении властителя, а, тщательно все взвесив, вполне осознанно допустил утечку информации о том, что «сёгун уже открыл свою душу» (то есть принял решение) и сделал все для того, чтобы она как можно шире распространилась по всей стране. Одновременно он начал «сдвигать влево», то есть, попросту говоря, понижать по службе чиновников – сторонников Ёсинобу. Среди них оказались и главы многочисленных группировок, благодаря которым в бакуфу только и поддерживался какой-то баланс сил (в частности, Кавадзи Тосиакира, Ёримунэ, правитель Токи и Тамба, и другие). Можно сказать, что эти начинания Ии стали первыми порывами той бури арестов, которая пронеслась над сторонниками Ёсинобу в следующем году[44]…

Между тем судьбы сторонников Ёсинобу тесно переплелись с проблемой подписания японо-американского договора о дружбе и торговле. Именно Ии Наосукэ подписал этот договор девятнадцатого числа шестого лунного месяца (29 июля 1858 года), спустя всего лишь три месяца после своего вступления в должность тайро, причем подписал, не дожидаясь на то санкции императора.

На следующий день Наосукэ, сказавшись больным, не пошел в сёгунский замок и, затаив дыхание, ждал, как откликнется на это событие страна. Узнав, что договор подвергается исключительно сильным нападкам, Ии выждал еще день, после чего наутро прибыл в замок и лично уволил двух членов совета старейшин, объявив их ответственными за случившееся. Одним из них, кстати, был Мацудайра Тадаката, тот самый, благодаря содействию которого Ии вошел в правительство и занял пост тайро. Теперь противники Наосукэ могли сколько угодно говорить о том, что он просто свалил ответственность на подчиненных – дело было сделано.

Впрочем, единственный, кто прямо и резко заявил о том, что Наосукэ поступил подло, был двадцатидвухлетний Ёсинобу из дома Хитоцубаси. Это был первый случай, когда Ёсинобу в открытую выступил против решения властей. Следует отметить, что он действовал вполне в духе теории японского государства, разработанной школой Мито: изначальным главой Японии, властелином страны, является Сын Неба – император, а правительство бакуфу – не более чем доверенное лицо, управляющее государством от его имени…

Конечно, когда Токугава Иэясу закладывал основы сёгуната, он и понятия не имел об этой юридической теории. Ее создали и развили – в частности, и стараниями адептов философской школы Мито – гораздо позже, и лишь в самом конце периода Токугава эти взгляды приобрели большую популярность у представителей воинского сословия.

Наосукэ, считал Ёсинобу, нарушил императорскую волю и заслуживает за это всяческого осуждения. Но дело не только в этом. Решение тайро не просто противоречило воле императора. Наосукэ как глава сёгунского правительства неверно истолковал сами основы существования государства японского! Если теперь на минуту предположить, что этот проступок будет обойден молчанием и останется без порицания, то многие могут посчитать его приемлемым! А это повлечет за собой новые отступления от сформулированных в Мито принципов японского государственного устройства, согласно которым вся власть в стране исходит от государя.

– Я еду в сёгунский замок! Сообщи об этом Ии Наосукэ! – приказал Ёсинобу верному Хираока Энсиро. Тот связался с чиновниками бакуфу и сделал все необходимые приготовления. Визит был назначен на двадцать третье число, то есть на пятый день после подписания договора.

По Ивовому лагерю поползли слухи о том, что Хитоцубаси Ёсинобу хочет высказать Наосукэ открытое порицание за его проступок. Постепенно слухи обрастали все новыми и новыми подробностями. Передавали, что эта новость буквально поразила тайро. Исстари считалось, что «три благородных дома» как представители сёгунской фамилии не должны обременять себя решением текущих политических вопросов и не имеют права голоса в таких делах. Каким же в свете этих обычаев предстанет визит Ёсинобу? Наосукэ растерялся.

В назначенный день Ёсинобу прибыл в сёгунский замок. После отдыха и обязательной чашки чая «монах» вывел его в коридор и проводил в один из залов. Там уже находился Ии Наосукэ, который встретил гостя долгим и глубоким поклоном. Когда он, наконец, слегка приподнял голову, юноша произнес первые, предписываемые протоколом слова:

– Я – Ёсинобу.

Наосукэ еще раз низко поклонился и снова поднял взгляд на гостя. «Да, по виду – большой упрямец», – подумал он.

Ёсинобу, в свою очередь, внимательно изучал крупное, массивное лицо Ии, его непропорционально узкие, раскосые глаза. Наосукэ был больше похож на вожака рыбацкой артели из захолустной деревушки, нежели на сановного вельможу…

Самураи дома Ии были среди первых наследственных вассалов семейства Токугава. Со времен битвы при Сэкигахара[45] и осады Осакского замка[46] во всех сражениях они имели почетное право считаться авангардом войск, верных Токугава. Что же касается их участия в управлении государством, то с основания сёгуната должность тайро, или старейшины, в правительстве бакуфу занимали либо выходцы из Ии, либо представители дома Сакаи. Получивший сейчас эту должность Наосукэ очень быстро, всего за несколько лет, стал главой самурайского дома с невообразимым доходом в 350 тысяч коку риса в год, и потому еще не успел привыкнуть к образу жизни богатого феодала. Он буквально наслаждался собственным могуществом, что, естественно, еще больше подогревало его честолюбивые амбиции. Наосукэ просто переполняла наивная, доходящая до смешного гордость за то, что именно дому Ии – и никакому другому! – поручено защищать семейство Токугава.

«Вот поэтому он и ненавидит дом Мито», – продолжал рассуждать Ёсинобу. Собственно, для Наосукэ было глубоко безразлично, действительно ли Ёсинобу глубоко предан императорскому двору в Киото и строит ли он козни против дома Токугава. Глядя сейчас на Ёсинобу, Наосукэ видел прежде всего стоящий за ним извечно мятежный дом Мито.

«Так вот он каков, их Ёсинобу, – размышлял, в свою очередь, Наосукэ, в упор разглядывая юношу. – Конечно, видна порода. Но ведь совсем еще желторотый юнец!»

Между тем Ёсинобу начал свою речь, и, к удивлению собеседника, начал ее с похвалы деятельности Ии Наосукэ:

– Ваше Превосходительство были недавно удостоены назначения на высокий пост тайро. Отрадно, что в нынешние нелегкие времена это известие вызвало всеобщее одобрение. – Несмотря на формально-высокопарный стиль приветствия, в речи Ёсинобу определенно ощущалась собственная независимость. И в вежливых оборотах, и в модуляциях голоса было что-то от мастерства талантливого актера, вещающего с театральных подмостков.

Согласно предписаниям этикета Ии был вынужден еще раз глубоко поклониться. А Ёсинобу продолжал:

– Искони дом Ии связывают с сёгунской фамилией особые отношения, и все мы тешим себя надеждами, что и Ваше Превосходительство, подобно Вашим досточтимым предшественникам, будет усердно и преданно исполнять свой долг.

Наосукэ с облегчением вздохнул; та преувеличенная радость, с которой он с самого начала смотрел на Ёсинобу, теперь казалась вполне уместной. Вслух же старейшина сказал следующее:

– Я отчетливо представляю себе, сколь велика нежданно возложенная на меня ответственность, чувствую себя предельно обязанным за оказанное благодеяние и сделаю все, что в моих силах, для выполнения этих обязанностей.

Его неприятно поразило то, что Ёсинобу, несмотря на свою молодость, умел мастерски подбирать нужные слова и выражения в приветствиях.

Между тем Ёсинобу подошел к главной теме своего визита, и в интонациях его голоса начал проскальзывать первый осенний холодок. Аргументы юноши отличались строгой логикой, а быстрая речь не давала собеседнику ни секунды передышки. Обвинения сыпались одно за другим. Почему Наосукэ нарушил приказ Его Величества? Мало того, он не только совершил тяжкий проступок, но и, похоже, не чувствует за собой никакой вины! Почему известие о подписании договора было направлено императору в Киото обычной почтой, словно рядовой правительственный документ?

– Вы об этом подумали? Подумали? Нет, едва ли! Не так ли? А? – жестко наступал Ёсинобу.

Речь Ёсинобу была пространной. Он не строил абстрактных фигур, а один за другим выкладывал конкретные факты, поминутно требуя от Наосукэ их подтверждения.

Тайро на все эти обвинения отвечал очень своеобразно – раскачиваясь всем телом, он беспрерывно твердил одно и то же:

– Виноват! Нет мне оправдания! – и не произносил ничего более определенного. Голос Наосукэ разительно не соответствовал его обличью; когда он говорил, то казалось, что где-то далеко мяукает маленький котенок.

Ии Наосукэ был вполне образованным человеком. Он хорошо разбирался в правилах стихосложения и чайной церемонии, неплохо знал классическую японскую литературу. Но в чем он никогда не был силен – так это в искусстве публичных дебатов и логических построений. Наверное, этим и объяснялось его необычное поведение во время разговора с Ёсинобу.

Впрочем, и в этом случае тайро, сравнивая себя с зеленым и неопытным Ёсинобу, приходил к выводу, что он выглядит как более мудрый государственный муж, который близко к сердцу принимает дела и заботы сёгунского дома. Не случайно же он не связывал себя никакими конкретными обязательствами! Ведь за Ёсинобу стоял дом Мито и другие, самые воинственные силы. В таких условиях каждое неосторожно брошенное слово, пусть даже слово оправдания, становилось опасным. Да к тому же стоит ли в чем-нибудь переубеждать такого желторотого юнца, как этот Ёсинобу?

Натолкнувшись на спокойствие Наосукэ, Ёсинобу стал постепенно терять нить изложения, в его голосе появились нотки раздражения, и, наконец, он вообще перешел на другую тему:

– А что касается сёгунского наследника, то… – услышав собственный голос, который произносил эти слова, Ёсинобу даже сам слегка опешил, поскольку тема эта была исключительно скользкой. Но делать нечего – сказанного не воротишь. Собрав все собственное красноречие и тщательно подбирая слова, Ёсинобу звучным голосом продолжал: – то я хочу спросить Вас: принял ли властитель уже какое-либо решение по этому вопросу?

«Как вдруг покраснел тайро!» – отметил про себя Ёсинобу. Казалось бы, такая тема менее всего должна была взволновать старейшину… Однако и в ответ на этот вопрос Наосукэ только низко склонил голову и пробормотал:

– Виноват!

– В чем Вы виноваты? – Ёсинобу впервые за время разговора едва заметно улыбнулся и продолжал: – Конечно, это останется сугубо между нами!

Но Наосукэ снова ответил:

– Виноват!

– Он что, еще не решил? – нарочито холодно продолжал допытываться Ёсинобу. Но Наосукэ в ответ на все вопросы только кланялся и твердил свое: «Виноват! Виноват!» Поняв, что далее его расспрашивать бесполезно, Ёсинобу жестко сказал:

– Я стороной слышал, что будто бы уже определенно принято решение в пользу Кисю.

На это Наосукэ снова поднял голову и, глядя прямо в глаза Ёсинобу, словно следя за его реакцией, впервые за время разговора кивнул в знак согласия:

– Вы совершенно правы.

Для Ёсинобу наступил очень трудный момент, однако он был прирожденный актером и умел собираться в любой ситуации. Мгновенно согнав с лица подступившую было краску, Ёсинобу придал своему голосу самые теплые, задушевные интонации и весьма естественно продемонстрировал нахлынувшую на него несказанную радость:

– Замечательно! Это огромное счастье и подлинное благодеяние для всей нашей страны! В высшем обществе ходили самые разные слухи о будущем наследнике, – продолжал Ёсинобу, – многие из них имели касательство и ко мне, что до чрезвычайности меня беспокоило, и ничто не может принести большее успокоение, чем известие о том, что все так счастливо разрешилось. Это просто великолепно! Правда, поговаривали, что молодой господин из Кисю страдает эпилепсией, но когда я однажды видел его в сёгунском замке, в нем не было и следа нездоровья. Наоборот, он и ростом выше своих сверстников, что, конечно, не может не радовать. Можно, правда, слышать и такие голоса, что он слишком юн и неопытен, но при поддержке такого старейшины, как Ваше Превосходительство, все эти трудности, несомненно, удастся преодолеть. И потому я приложу все свои силы для того, чтобы служить властителю где только возможно, – резко сменил интонацию Ёсинобу и завершил свою речь словами о том, что будет самым верным вассалом властителя из Кисю.

Слушая это напыщенное славословие, Наосукэ даже на секунду забылся, но затем поднял на гостя полное лицо, которое буквально сочилось счастьем, и наконец-то стал обмениваться с гостем хоть какими-то репликами.

В ходе дальнейшей беседы Ёсинобу вскользь спросил, кто станет наследником в доме Кисю; ведь с уходом его главы в сёгунский дом это место будет пустовать.

Весь вид Наосукэ ясно показал, что он, похоже, еще ни на секунду не задумывался об этом преемнике. Однако мгновение спустя старейшина склонил голову набок и многозначительно улыбнулся. Сейчас он напоминал старого хитрющего кота-подлизу. Продолжая улыбаться, он поднял на собеседника свои маленькие глазки. Ёсинобу внутренне напрягся. Эту улыбку, полную лести и раболепия, он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

– А Вы сами не задумывались об этом? – многозначительно проговорил Наосукэ. (Иными словами, нет ли у Вас желания самому стать главой клана Кисю?) Для Наосукэ, который из-за низкого происхождения своей матери первую половину жизни был вынужден жить в нищете и безвестности, предложение, которое он сделал Ёсинобу, казалось исключительно лестным. – А если будет такое желание, то я бы мог и посодействовать! – продолжал Наосукэ. Последние слова советника поставили Ёсинобу в такое унизительное положение, что он на некоторое время даже потерял дар речи.

– Не надо! – собравшись, наконец, с мыслями, резко сказал он. – Я не намерен покидать дом Хитоцубаси! Именно поэтому я отказался стать наследником сёгуна, и уж тем более не собираюсь идти в дом Кисю или какие другие дома! – И с этими словами Ёсинобу покинул сёгунский замок.

Вернувшись домой, он, по своему обыкновению, долго отмалчивался, но Хираока Энсиро столь назойливо донимал его вопросами о том, каким человеком изволит быть Его Превосходительство господин тайро, что Ёсинобу в конце концов сказал:

– Человек он решительный, но не мудрый. – Ёсинобу действительно так думал. Наосукэ мог сколько угодно пускать в ход свою неприкрытую лесть, но юноша хорошо знал, что ко всем, стоящим на служебной лестнице ниже министра, Наосукэ относится исключительно высокомерно и почти что вообще не считает их за людей. А, как говорил Ёсинобу в юные годы его наставник Иноуэ Дзиндзабуро: «Лебезит перед высшими, высокомерен с низшими – нет, это человек невежественный и бесталанный…»

– Я бы даже сказал, что он вообще человек малозначимый, – закончил свою мысль Ёсинобу.

Однако вскоре он получил возможность убедиться в том, что иногда человека приходится оценивать не по идеям или уму, а по той власти, которую он сосредоточил в своих руках. Сразу после разговора Наосукэ с Ёсинобу по всей стране начались повальные аресты – так называемая кампания годов Ансэй. В истории Японии не было более жестоких, ужасных и бессмысленных репрессий по идеологическим мотивам.

Нет, это не были политические репрессии, поскольку они напрямую не соотносились с политическими взглядами жертв. Цель Наосукэ, развязавшего эту травлю, состояла не в подавлении идейной оппозиции. Она была куда проще: окончательно покончить с Нариаки из Мито.

Наосукэ считал, что Нариаки все последние годы вынашивает тайные замыслы свергнуть сёгунский дом и всеми способами стремится претворить их в жизнь. Тайро был в этом убежден совершенно твердо, но без доказательств это убеждение оставалось не более, чем абстрактной гипотезой. Нужен был человек, который смог бы расцветить эту гипотезу буйными красками и тем хотя бы внешне сделать ее хоть немного похожей на правду. Таким человеком стал Нагано Сюдзэн.

Сюдзэн по собственной инициативе долго шпионил за Нариаки. Беззастенчиво приукрашивая факты и беллетризируя свои донесения, он поставлял их служившему под началом Наосукэ самураю по имени Уцуги Рокуносукэ.

Предположения Сюндзэн заключались в следующем.

Во-первых, Нариаки из Мито хочет взять под свой контроль правительство, для чего планирует сделать сёгуном своего родного сына Хитоцубаси Ёсинобу.

Во-вторых, для достижения этой цели планируется привлечь Мацудайра Сюнгаку. В качестве вознаграждения предполагается предоставить ему в военном правительстве крупный административный пост.

В третьих, с целью заручиться поддержкой кандидатуры Хитоцубаси Ёсинобу Нариаки из Мито намеревается воздействовать на императорский двор в Киото, в частности, всеми силами подстрекать к измене близкого к императору принца крови Сёрэнъин. Взамен принцу был якобы обещан императорский трон.

И так далее, и тому подобное. По Нагано получалось, что Нариаки из Мито организовал чуть ли не всеяпонский заговор, и Наосукэ был очень заинтересован в том, чтобы Сюндзэн подкрепил свои соображения хотя бы косвенными доказательствами. В ответ Нагано предложил простой план, который состоял в том, чтобы арестовать в Киото нескольких ронинов[47] – активных сторонников императора, подвергнуть их пыткам и добиться нужных показаний. Он начал с ареста Умэда Умпин, ронина из провинции Вакаса. Однако от стойкого самурая так и не удалось добиться признаний в существовании заговора Нариаки, и пришлось прибегнуть к новым арестам. Постепенно волна репрессий докатилась сначала до вассалов знатных домов и даймё, а затем и до самих аристократов и крупных феодалов.

Похоже, Наосукэ хотел арестовать всех активных «людей долга» (сторонников императора) в Японии. Не был застрахован от ареста и Ёсинобу. Еще за два месяца до задержания в Киото Умэда Умпин Ёсинобу было отказано в посещении сёгунского замка. А ведь прошло всего лишь две недели с того дня, как в том же замке Ии Наосукэ заискивал перед Ёсинобу, словно старый кот! В официальном уведомлении говорилось, что это сделано «по высочайшему повелению», иными словами, по приказу сёгуна. Между тем по сведениям, полученным Ёсинобу, сёгун Иэсада, который уже давно находился при смерти, еще четвертого числа (13 августа), то есть за день до издания этого распоряжения, испустил последний вздох во внутренних покоях замка Эдо. Однако Наосукэ решил не сообщать о кончине властителя и сохранить это известие в полной тайне, опасаясь, что если сообщение о смерти сёгуна выйдет за пределы замка, то Нариаки из Мито может воспользоваться таким благоприятным случаем и воплотить в жизнь свои тайные замыслы. Наосукэ искренне полагал, что заговор действительно существует, и главой его является именно Нариаки, а Мацудайра Сюнгаку – это своего рода Юи Сёсэцу[48], который вместе с киотосским принцем Сёрэнъин играют в этом гигантском фарсе второстепенные роли; недаром в донесениях Нагано принц фигурировал под кличкой «актер».

Ёсинобу понимал, что Наосукэ затеял какое-то крупное дело. Иначе зачем бы ему скрывать смерть сёгуна, выдавать его за здравствующего и от имени покойника издавать всякие указы?

Полученный документ не только преграждал для Ёсинобу дорогу в сёгунский замок. В нем ему запрещалось также пользоваться парадными воротами, черным ходом и хозяйственным въездом в самой резиденции Хитоцубаси. Отныне сюда дозволялось входить только через ворота личного дома Ёсинобу.

– Наверное, и с остальными нашими поступили так же, – смекнул догадливый Хираока и тотчас же послал гонцов из числа мелких торговцев тайно разведать, что происходит в эдосской резиденции клана Мито. Как оказалось, «из соображений безопасности» подобные меры были в тот же день приняты по отношению к Нариаки из Мито и Мацудайра Сюнгаку. Нариаки, в частности, был лишен права руководить кланом и помещен под домашний арест без права переписки в своем особняке в Комагомэ. Другим распоряжением «на покой» был принудительно отправлен и Сюнгаку.

Так в стране развернулись так называемые «повальные аресты периода Ансэй». Они начались с задержания в девятом лунном месяце пятого года Ансэй (октябрь 1858 года) ронинов – сторонников императора и продолжались до конца следующего года (то есть до начала 1860 года по европейскому календарю).

Был обезглавлен Хасимото Санаи, ближайший соратник Сюнгаку. С трудом избежал ареста и вместе со своим другом буддийским священником Гэссё бежал в родные края Сайго Такамори – правая рука Симадзу Нариакира, человек, который активно действовал в интересах сторонников Ёсинобу и в Киото, и в Эдо. На воротах тюрьмы была выставлена голова казненного Угаи Кокити – доверенного лица и посланника Нариаки из Мито. Агенты бакуфу вели слежку даже за такими людьми, как Ёсида Сёин из Тёсю, который вообще не имел никакого отношения к партии сторонников Ёсинобу. Общее же число самураев, обезглавленных в Эдо, казненных в других местах и сосланных на далекие острова, просто не поддавалось исчислению.

Среди пострадавших от репрессий были не только ронины, монахи и самураи разных кланов, но и девять придворных аристократов, десять даймё и четырнадцать хатамото. Самое тяжкое обвинение было, естественно, выдвинуто против Нариаки из Мито. Первоначальный приговор – домашний арест в Эдо – был вскоре заменен на пожизненное заключение в родовом поместье в Мито. Под домашний арест были заключены и так называемые «четыре мудрых правителя» – Токугава Ёсикуми, феодал из провинции Овари, который многое сделал для движения в пользу выдвижения Хитоцубаси Ёсинобу, Мацудайра Сюнгаку, губернатор Этидзэн, Яманоути Ёдо из клана Тоса, а также Датэ Мунэнари из Увадзима. Репрессий избежал разве что Симадзу Нариакира, и то только потому, что заболел дизентерией и уехал к себе на родину, где вскоре и умер.

Наказание Ёсинобу также вскоре ужесточили: запрет на посещение сёгунского замка был заменен домашним арестом.

– И какой же во всем этом смысл? – только и произнес Ёсинобу, получив это предписание. И замолчал. Замолчал надолго. У него не было иного выбора: Ии повсюду разослал своих соглядатаев, которые буквально заполонили Эдо и Киото, а поговорку «И у стен есть уши» знал в это время, наверное, любой базарный нищий. Всякое неосторожное слово Ёсинобу тотчас же стало бы известно повсюду и дало бы Ии возможность обвинить его в участии в заговоре и приговорить к смерти.

Домашний арест означал, что особняк Хитоцубаси фактически превратился в тюрьму. Все ворота были заперты. Сам Ёсинобу постоянно находился в комнатах с притворенными ставнями; для освещения оставались лишь узкие щели шириной пять-шесть сантиметров.

Здесь не было необходимости постоянно поддерживать прическу сакаяки: согласно предписанию сёгуната Ёсинобу должен был носить длинные волосы, что делало его похожим на безродного ронина.

В прежние времена домочадцы с самого утра толпились в коридоре и в соседних со спальней комнатах, чтобы первыми узнать о самочувствии господина. Теперь это тоже было строго-настрого запрещено. Вообще пресекались все непосредственные контакты с внешним миром: даже в случае землетрясения не дозволялось ничего иного, как послать гонца в замок Эдо для того, чтобы узнать, все ли там благополучно.

Таким образом, Ёсинобу целыми днями сидел взаперти. Как арестованный, он носил одежду, сшитую из простого полотна. В полумраке тесной комнаты у Ёсинобу не было другого занятия, кроме чтения. Поговорить было не с кем: волна арестов смела даже его верного оруженосца Хираока Энсиро, которому было объявлено, что он отзывается со своего поста.

Это «даже» Ёсинобу переживал особенно сильно. Он привык считать этого слугу, который был старше его на пять лет, чем-то вроде близкого друга, хотя, конечно, его иногда раздражали чрезмерная простота, упрямство и уклончивость самурая.

Между тем, как оказалось, благодаря своему участию в движении в поддержку Ёсинобу и знакомству с воинами из самых разных кланов Хираока исключительно быстро набрал политический вес. Прежде он часто встречался с советником Сюнгаку, Хасимото Санаи, который считался одним из умнейших людей своего времени. Наканэ Юкиэ, другой знаменитый самурай из клана Этидзэн, который как-то стал свидетелем разговора между Хираока и Хасимото, описал свои впечатления от беседы в таких словах: «Энсиро в высшей мере умен и красноречив, Санаи же прозорлив, благороден, ясно мыслит. Находясь в их обществе, я постоянно пьянел от высказываний одного из них, но слова другого меня тут же отрезвляли».

Поначалу Хираока не блистал мастерством публичной речи, но потом стал демонстрировать все большее умение в этом деле. Здесь, безусловно, на него повлиял Ёсинобу. Обычно молчаливый, молодой господин мог быть блестящим оратором, буквально ошеломлявшим людей своим красноречием. Постепенно Хираока стал подыгрывать хозяину, и в конце концов достиг такого уровня, что вполне заслужил эту оценку – «умен и красноречив».

Судьба приготовила ему еще одно испытание. Освобожденный от своей должности Хираока был направлен в Кофу на мелкую должность сборщика пожертвований. Для крупных феодалов-хатамото подобное назначение было равносильно ссылке на отдаленный остров. Обычно такие люди до конца своей жизни уже не имели возможности вернуться в Эдо.

– Да, похоже, жизнь Хираока на этом закончилась, – размышлял Ёсинобу. Он, конечно, не мог себе представить, что пройдет совсем немного времени, и он вернется к бурной общественной деятельности, а вместе с ним возродится и как лидер заговорщиков получит и добрую, и худую славу его верный слуга Хираока Энсиро…

Единственный оставшийся в правительстве бакуфу сторонник Ёсинобу, правитель провинции Идзуми Мацудайра Норитакэ, как-то тайно прислал Ёсинобу письмо со словами утешения: «Судьба человеческая сегодняшним днем не исчерпывается», – писал он. Впрочем, Ёсинобу не воспринял письмо всерьез, считая его достаточно случайным.

В заключении Ёсинобу целыми днями только и делал, что читал книги. В основном это были исторические сочинения, такие, как «Всеобщее обозрение событий»[49] или «Исторические записки»[50]; Ёсинобу стремился понять законы, которые управляют взлетами и падениями государств. Наверное, он никогда так много не читал, как в эти дни: недаром позднее Ёсинобу говорил, что всей своей образованностью он обязан Ии Наосукэ…

Время шло. Миновало уже полгода с того дня, пятого дня седьмого лунного месяца пятого года Ансэй (13 августа 1858 года), когда Ёсинобу запретили посещение сёгунского замка. Девиз «Ансэй» («Мирное правление») сменили на «Манъэн» («Беспредельность»). Именно в это время до Ёсинобу стали доходить неясные слухи о том, что «люди из Мито собираются что-то предпринять». Естественно, находясь в заключении, узнать какие-либо подробности было невозможно.

Как уже говорилось, времяпровождение Ёсинобу не отличалось разнообразием. А когда время тянется мучительно долго, люди нередко впадают в уныние и целыми днями сидят, углубившись в собственные мысли. Вот и Ёсинобу не мог не размышлять о трагических превратностях своей судьбы: «Кто я? За что мне такая участь? Почему я, с рождения не сделавший людям ничего плохого, сейчас оказался осужденным на пребывание в четырех стенах?» – Он осужден всего лишь за слухи! Слухи о его уме и проницательности. – «Да ведь и слухи-то эти распускал не я! – продолжал размышлять Ёсинобу. – Об этом твердил всем и каждому мой отец – Нариаки. „Когда-нибудь мой сын будет у руля!“ – говорил Нариаки, и люди ему верили. Эти слухи расползлись по всей стране и стали чуть ли не обыденными. А в результате я оказался под домашним арестом. Ну не глупо ли!»

Изучая историю Китая и Японии, Ёсинобу пытался найти примеры ситуаций, похожих на ту, в которой оказался он и его отец. Но таких примеров не было. Выходит, он поставлен в исключительное положение, и никто в целом мире не может предсказать, какие волнения и тревоги ожидают его в будущем…

Наступил третий лунный месяц, а вместе с ним праздник девочек – хинамацури. Обычно в этот знаменательный день все даймё собирались в замке Эдо для того, чтобы поздравить сёгуна. В прежние времена Ёсинобу тоже должен был по заведенному исстари порядку подниматься в сёгунский замок в процессии высшей знати. Но ни в прошлом, ни в этом году он в резиденции не был…

– Похоже, снег идет! – Это были первые слова, которые Ёсинобу произнес в это утро в своей спальне. Он проснулся поздно. Жена Микако уже встала: он слышал, как шуршали за ширмой китё[51] ее шелковые одеяния.

Летом прошлого года у супругов родилась дочь. Ёсинобу не мог вспоминать об этом без скорби. Поскольку они находились под арестом, то было запрещено не только праздновать это событие, но и вообще официально сообщать о нем. Не отмеченная никакими церемониями девочка прожила совсем недолго и на пятый день умерла…

– Да, вот и весенний снег! – снова проговорил Ёсинобу, прислушиваясь к звукам, которые доносились из-за закрытых ставен. Он сказал это достаточно громко, поскольку хотел, чтобы его услышала жена, которая сейчас прихорашивалась за ширмой. Когда-то с непередаваемой киотосской грацией она говорила ему, что с тех пор, как они переехали в Эдо, она ни разу не видела по весне снегопада. Ёсинобу это запомнил.

Жена откликнулась на его последние слова: из-за ширмы донеслось легкое покашливание. Это был знак того, что она Ёсинобу слышит; однако до тех пор, пока супруга не привела в порядок платье и не села в приличествующую случаю позу, она не считала себя вправе вымолвить ни единого слова.

Ёсинобу встал с постели. Собираясь в уборную, он вышел в коридор и увидел, что вся земля, насколько хватало глаз, действительно, была засыпана снегом; прямо из-под крыши дома тянулась до горизонта бескрайняя белая равнина. Ёсинобу даже показалось, что он слышит шорох, который издают падающие снежинки. Для Эдо в марте месяце такой снегопад был явлением редчайшим.

В это время с башни сёгунского замка прозвучал резкий удар ручного барабанчика. Затем удары большого барабана[52] возвестили о том, что сейчас в Эдо восемь часов утра. Настало время приема в сёгунском замке…

Ёсинобу не предполагал, что в этот момент у замковых ворот Сакурада произошло событие, которое в очередной раз перевернет его судьбу.

Он узнал о нем только семь часов спустя, около трех пополудни, когда один из самураев клана Мито под видом торговца рыбой пробрался за ворота резиденции, тайком вызвал Иноуэ Дзиндзабуро и в двух словах сообщил ему о том, что произошло. Убили Ии Наосукэ.

Подробности дошли до Ёсинобу лишь на следующий день. На Ии внезапно напали в тот самый момент, когда он в процессии даймё направлялся в сёгунский замок. В числе нападавших было семнадцать человек из клана Мито и один – из клана Сацума. Первый удар Ии нанесли снаружи, еще когда он сидел в паланкине, затем вытащили его оттуда и зарубили мечами. Клинки входили в тело с легким звуком, напоминавшим звук удара по мячу. Так, по крайней мере, рассказывал домочадцам Ёсинобу слуга из соседней усадьбы, который видел все это своими собственными глазами из слухового окна дома.

– Так, значит, как удары по мячу? – Ёсинобу нашел в доме резиновый мячик и несколько раз подбросил его открытым веером, внимательно прислушиваясь к легким звукам.

Глава V

Четыре времени года прошли над Эдо. Однако и после убийства Ии Наосукэ жизнь Ёсинобу не изменилась ни на йоту. Он по-прежнему находился под домашним арестом в особняке Хитоцубаси за преступления против государства. Хотя все полагали, что новые власти вот-вот предпримут в отношении осужденных какие-то шаги, ни один аристократ, ни один даймё, вообще ни один человек, осужденный в годы Ансэй, освобожден не был.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все персонажи произведения – реальные исторические лица. Для удобства читателя биографические данные главных героев романа даны в Приложении I.

В книге используется японская система имен и фамилий: фамилия предшествует имени. Например, в сочетании «Токугава Ёсинобу» «Токугава» – это фамилия, «Ёсинобу» – имя.

В средневековой Японии система имен была сложной. Например, главный герой нашего произведения при рождении получил детское имя «Ситиромаро», что значит «Седьмой Сын». В зрелом возрасте его стали звать Ёсинобу. Когда же его усыновила семья Хитоцубаси, то он стал носить имя Хитоцубаси Ёсинобу.

Вернуться

2

Сёгунат – правительство и система правления сёгунов в Японии (1192–1867 годы).

Сёгун (сокращение от сэйи дайсёгун – в дословном переводе с японского «великий полководец, покоряющий варваров») – военно-феодальный правитель страны.

Сёгунат Токугава был основан объединителем Японии, феодалом Токугава Иэясу в 1603 году, просуществовал до конца 1867 года. Военное правительство сёгуната – бакуфу («ставка») – располагалось в Эдо (ныне Токио).

Вернуться

3

Географические названия и названия основных самурайских кланов, упоминаемых в книге, даны в Приложении II.

Вернуться

4

Согласно установленным сёгунским правительством жестким правилам, крупные феодалы-даймё должны были поочередно по одному году жить в столице и своем поместье. Во время пребывания даймё в провинции члены его семьи оставались жить в Эдо в качестве заложников.

Вернуться

5

Мито Комон, Мито Мицукуни (1628–1700), настоящее имя Токугава Мицукуни – крупный феодал, глава самурайского дома Мито, внук основателя сёгуната Токугава Иэясу.

Вернуться

6

Философская школа Мито (Мито гакуха) возникла в XVII веке в клане Мито. Ее основателем считается Мито Комон. Позднее идеи ученых этой школы легли в основу идеологии антисёгунского движения, проходившего под лозунгом «сонно дзёи» («почитание императора, изгнание варваров»).

Вернуться

7

Даймё (букв. «большое имя») – крупный феодал, феодальный князь.

Вернуться

8

Токугава Иэясу (1543–1616) – военачальник и крупнейший политический деятель, один из объединителей Японии и сподвижник Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, которые в последней трети XVI века положили начало созданию в Японии централизованного государства. После смерти Тоётоми Хидэёси (1598) возглавил коалицию феодалов, разбил в битве при Сэкигахара (1600) своих противников, которые группировались вокруг Тоётоми Хидэёри, сына Хидэёси. С 1603 года, когда под давлением Иэясу император присвоил ему титул сёгуна, фактически обладал всей полнотой государственной власти в стране. В 1605 году Иэясу формально передал бразды правления сыну Хидэтада, заложив тем самым основу сёгунской династии Токугава, однако до самой смерти оставался реальным правителем Японии.

Вернуться

9

«Четверокнижие» и «Пятикнижие» – книги классического китайского канона, в который входили сочинения, излагавшие взгляды Конфуция и его последователей. В токугавской Японии их полагалось знать всякому образованному человеку. Четверокнижие состояло из книг «Луньюй» («Беседы и суждения»), «Дасюэ» («Великое учение»), «Чжунюн» («Соблюдение середины»), а также сочинений философа Мэнцзы. В «Пятикнижие» входили «Ицзин» («Книга перемен»), «Шуцзин» («Книга истории»), «Шицзин» («Книга песен»), «Лицзы» («Книга ритуала»), «Чуньцю» («Весны и осени»).

Вернуться

10

Мокса – трава для лечебного прижигания.

Вернуться

11

Цубо – мера площади. 1 цубо = 3,3 кв. м.

Вернуться

12

Праздник девочек (хинамацури) издавна отмечается в Японии в начале марта. В эти дни в японских домах ставят богато украшенную ступенчатую этажерку, на которой располагают кукол, изображающих императора и императрицу, придворных, музыкантов, игрушечные повозки и т.п. Играть такими куклами не принято, ими можно только любоваться.

Вернуться

13

Возраст здесь и далее дается согласно японской традиции, которая отсчитывает его от дня зачатия, а не от дня рождения.

Вернуться

14

Перри Мэттью (1794–1858) – коммодор военно-морского флота США. В 1852 году во главе американской эскадры («черные корабли») прибыл в Японию с целью заставить ее правительство установить торговые и дипломатические отношения с США. Угрожая военными действиями, подписал договор 1854 года, открывший для американских кораблей порты Хакодатэ и Симода.

Вернуться

15

В оригинале – игра слов. Сэйсю – хорошо очищенное рисовое вино сакэ. Записанное другими иероглифами слово с тем же звучанием «сэйсю» означает второе название провинции Исэ, правителем которой был Абэ Масахиро.

Вернуться

16

Жалованье самураям выплачивалось по большей части натурой. Коку – мера объема сыпучих тел, 1 коку = 180,39 л. Масса 1 коку риса составляет около 150 кг.

Вернуться

17

Токугава Ёсимунэ (1684–1751) – восьмой сёгун династии Токугава, правил с 1716 по 1745 годы. Реформировав законодательную систему и систему землепользования, оставил заметный след в японской истории. Жестко регулировал цены на рис и расширял отведенные под него посевные площади, за что получил прозвище «рисового сёгуна».

Вернуться

18

Токугава Иэнари (1773–1841) – одиннадцатый сёгун династии Токугава, правление которого (1787–1837) не было отмечено какими-либо примечательными действиями. Он, в основном, занимался личными делами, решая проблемы своих 55 детей, 40 наложниц и многочисленных родственников.

Вернуться

19

Хатамото – букв. «знаменосцы» – самураи высокого ранга, подчинявшиеся непосредственно сёгуну и военному правительству бакуфу; на иерархической лестнице стояли сразу вслед за даймё. Имели ряд привилегий, например, право личных аудиенций у сёгуна; могли ездить верхом, даже в Эдо, что прочим не разрешалось. В мирное время входили в состав административного аппарата сёгуната.

Вернуться

20

«История Великой Японии» («Дайнихонси») – фундаментальный исторический и идеологический труд, составлялся по образцу китайских династийных историй. Для реализации этого замысла в клане Мито было создано специальное учреждение – «Школа выяснения прошлого и установления будущего» («Эйкокан»). Работа над «Историей» началась в 1658 году. Последний, 397-ой том вышел лишь в 1906 году.

Вернуться

21

Асикага Такаудзи (1305–1358) – средневековый военный и политический деятель. В 1332 году свергнутый император Годайго (1288–1239), представлявший так называемую Северную ветвь расколовшейся надвое императорской династии, предпринял попытку избавиться от тогдашних военных правителей Японии. В 1333 году по приказу военного правительства Асикага Такаудзи вошел со своими войсками в Киото для подавления его выступления, однако вместо того, чтобы биться с мятежниками, перешел на сторону Годайго. Благодаря этому в том же году Годайго сбросил с императорского трона представителя Южной ветви и сам занял его место. Однако в 1336 году Асикага, воспользовавшись провалом экономической политики Годайго, изменил последнему, снова занял Киото и посадил на престол другого представителя той же Северной ветви императорского дома (или ветви Гэндзи). В ноябре 1336 года Асикага объявил о возобновлении военного управления страной, а в 1338 году стал сёгуном, основав сёгунат Муромати, который просуществовал до 1573 года.

Вернуться

22

Кусуноки Масасигэ (?-1336) – военный деятель средневековой Японии. Выходец из провинции Кавати (ныне часть префектуры Осака). В период соперничества Северной и Южной императорских династий поддерживал императора Годайго. Когда Годайго был захвачен в плен войсками тогдашнего военного правительства и сослан на остов Оки, Кусуноки возглавил операции его сторонников. После возвращения Годайго на трон Масасигэ был назначен военным правителем провинций Кавати и Идзуми (ныне тоже часть префектуры Осака). Погиб в июле 1336 года в сражении с войсками будущего сёгуна Асикага Такаудзи.

Вернуться

23

Буддийские монахи бреют наголо голову.

Вернуться

24

Сёгунский замок имел сложную систему стен, рвов и других укреплений. В центральной части замка располагалась резиденция сёгуна, в западной – его наследника.

Вернуться

25

Канъэйдзи – храм буддийского течения Тэндай. Основан в 1625 году третьим сёгуном Токугава Иэмицу (1604–1651) в Уэно, северном пригороде Эдо (ныне район Токио).

Вернуться

26

Тоётоми Хидэёси (1536–1598) – знаменитый японский полководец и государственный деятель. Выходец из крестьян. Рано проявив выдающиеся военные способности, стал одним из ближайших помощников Ода Нобунага в его войнах за объединение Японии. После гибели Ода (1582) сосредоточил в своих руках фактическую власть в стране, однако при этом формально оставался лишь канцлером (кампаку). Осуществил несколько походов против местных феодальных кланов с целью дальнейшего укрепления и централизации государства. В 1588 году издал указ об изъятии оружия (мечей, луков, ружей и прочего) у крестьян, позднее провел перепись земельных угодий и запретил крестьянам уходить с земли. В 1592–1598 годах возглавил военный поход в Корею, который закончился поражением японской армии.

Исида Мицунари (1560–1600) – военный деятель, сподвижник Тоётоми Хидэёси, одно время – комендант замка Саваяма в провинции Оми (ныне префектура Сига). После смерти Хидэёси – один из пяти членов регентского совета, управлявшего страной. В битве при Сэкигахара (1600), фактически положившей начало правлению династии сёгунов Токугава, возглавлял противников Токугава Иэясу.

Хонда Масанобу (1538–1616) – даймё начала периода Токугава. Выходец из провинции Микава (входит в префектуру Аити). Соратник Токугава Иэясу, один из основателей административной системы сёгуната.

Вернуться

27

Совершенно немыслимая грубость в средневековой, да и в современной Японии.

Вернуться

28

Намек на старинную китайскую максиму «с длинными рукавами хорошо танцевать, с большими деньгами легко торговать». Иными словами, Хираока планировал стать приемным сыном в знатном, но обедневшем самурайском доме.

Вернуться

29

Сяку =10 сун = 30,3 см; кэн = 6 сяку = 1,81 м. Таким образом, луки были размером около 85 см, стрелы – 27 см, а расстояние до мишени составляло примерно 13,5 м.

Вернуться

30

Сакаяки – волосы, выбритые у лба в форме полумесяца.

Вернуться

31

Благородный муж – конфуцианский идеал человека.

Вернуться

32

То есть не допустить в страну иностранцев, неяпонцев.

Вернуться

33

Иными словами, Ёсинобу не допускали в сколько-нибудь значимые помещения замка и участки его территории.

Вернуться

34

То есть приняла постриг и формально стала буддийской монахиней.

Вернуться

35

Речь идет о бумажной фигурке катасиро, которую японцы использовали в обрядах очищения. В частности, они верили, что, пустив такую фигурку по течению реки, можно уберечься от пожара.

Вернуться

36

Ивовый лагерь – (полевая) ставка сёгуна. Название происходит от старинного обычая возводить ивовый палисад вокруг ставки главнокомандующего. Первый такой палисад соорудил полководец Чжоу Яфу еще во времена китайской императорской династии Хань (206 г. до н.э. – 220 г. н.э.).

Вернуться

37

Ансэй – девиз императорского правления с ноября 1854 по март 1860 года.

Вернуться

38

Иероглиф «гаку» («горная вершина») напоминает по написанию другой иероглиф с таким же чтением «гаку», но со значением «арест».

Вернуться

39

Сакэ – японское рисовое вино.

Вернуться

40

«Ацухимэ» значит «Добросердечная дева».

Вернуться

41

Период воюющих провинций (сэнгоку дзидай) – время ослабления государственной власти и междоусобных столкновений самурайских кланов в 1467–1573 годах.

Вернуться

42

Название этого течения связано с обетом, который дал один из богов буддийского пантеона – будда Амида: не уходить из мира до тех пор, пока здесь существует хоть один смертный, который верует в него и желает возродиться в его раю – «Чистой Земле» (дзёдо), названной так в противовес земному миру, полному скверны. Основатель течения – буддийский монах Хонэн (1133–1212).

Вернуться

43

Уникальное японское искусство изысканного приготовления и подачи чая чем-то напоминает театральное действо. Оно имеет долгую историю и строгие правила. Принято считать, что в Японии чай появился в начале IX века, его привез в подарок императору вернувшийся из паломничества в Китай монах по имени Кукай (774–835). Чаепитие как изысканное развлечение проводилось при императорском дворе, постепенно сопровождаясь введением все новых и новых правил. Окончательное становление классической формы чайной церемонии связано с именем высоко чтимого в Японии мастера чая Сэн-но Рикю (1522–1591).

Вернуться

44

Речь идет о повальных арестах, которые Ии Наосукэ провел в 1858 году среди сторонников движения «почитание императору, изгнание – варварам» (так называемые «аресты годов Ансэй»). Их формальным поводом послужило недовольство подписанием японо-американского договора о торговле.

Вернуться

45

Битва при Сэкигахара – сражение 21 октября 1600 года, в котором войска коалиции феодалов под водительством Токугава Иэясу противостояли сторонникам Хидэёри, наследника военного правителя страны Тоётоми Хидэёси (их войсками командовал Исида Мицунари). Иэясу одержал блестящую победу, одолев своей 80-тысячной армией более чем 130-тысячное войско противника, и в 1603 году стал сёгуном. Деревня Сэкигахара находится в префектуре Гифу (в те времена – провинция Мино).

Вернуться

46

Осакский замок – грандиозное крепостное сооружение в городе Осака. Построен при Тоётоми Хидэёси в 1583 году. После смерти Хидэёси в 1589 году в замке остался жить его сын Хидэёри. Когда Иэясу провозгласил себя сёгуном, Осакский замок стал оплотом антисёгунских сил. Взят войсками Токугава Иэясу в 1615 году. Падение замка ознаменовало ликвидацию последнего препятствия на пути к установлению в Японии полного единовластия Токугава.

Вернуться

47

Ронин – самурай, покинувший по каким-либо причинам свой клан и оставшийся без хозяина.

Вернуться

48

Юи Сёсэцу (1605–1651) – известный японский теоретик военного дела. Родился в деревне Юи в провинции Суруга (ныне префектура Сидзуока). Открыл в Эдо частную «Школу военной науки», занятия которой посещало в общей сложности 5 тысяч человек. В 1651 году обвинен в заговоре против бакуфу. Покончил жизнь самоубийством.

Вернуться

49

«Всеобщее обозрение событий, управлению помогающее» – (кит. «Цзычжи тунцзянь», яп. «Сидзи цукан») – китайская хроника, составлена по приказу императора историком и государственным деятелем Сыма Гуанем (1019–1086) в соавторстве с Лю Бинем, Лю Шу и Фань Цзуюем. Оконченный в 1084 году 29-томный труд в 294 главах повествует о событиях китайской истории с 403 года до н.э. до V века н.э.

Вернуться

50

«Исторические записки» («Шицзи») – фундаментальный труд «отца китайской историографии» Сыма Цяня (145–86 годы до. н.э.). Огромная по масштабам хроника китайской истории (130 глав, 526500 иероглифов) служила образцом для работ позднейших китайских ученых.

Вернуться

51

Китё – предмет убранства традиционной японской комнаты, два столбика с перекладиной, на которую вешаются разноцветные шелковые ленты. Был популярен в богатых домах Эдо.

Вернуться

52

В старой Японии сутки делились на 12 «страж» (токи), каждой из которых было присвоено название одного из животных 12-летнего цикла. В период Эдо середина каждой стражи отмечалась шестью или восемью ударами барабана (или колокола) в зависимости от того, нечетная это была стража или четная.

Вернуться