# Тайна Золотой Долины

Василий Степанович Клепов

Описание удивительных похождении Васьки Молокоедова, Димки Кожедубова и Левки Гомзина во время прошлой войны, сделанное В. Молокоедовым и им же снабженное разными примечаниями и рисунками

Жители Острогорска до сих пор рассказывают об одной истории, которая наделала в свое время много шума. Я имею в виду, конечно, «золотой поход» Васи Молокоедова. Еще по горячим следам я пытался написать о нем повесть. Но пылкая фантазия острогорских ребят уже наплела вокруг этого похода таких узоров, что невозможно было отличить правду от вымысла. И вот тогда-то у меня дома неожиданно появился сам герой повести Вася Молокоедов. Он принес мне почитать три довольно объемистые тетради. Записки подкупили меня своей непосредственностью и занимательной историей, в которую неожиданно попали ребята. Я подумал, что неплохо бы их опубликовать, но Васи уже не было в городе, а без его согласия я не решился на это.

Только в нынешнем году я узнал адрес Молокоедова. Он окончил горный институт, куда поступил по совету академика Туликова, и работает сейчас в Краснодарском крае. Я списался с Молокоедовым, и он ответил мне телеграммой: «Против публикации не возражаю. Можете сохранить даже наши подлинные имена. Пусть все знают, какими несмышленышами мы были в детстве».

В записках В. Молокоедова я почти ничего не изменил, только разбил их на главы и дал к ним заголовки чисто в его вкусе. Поэтому и остались в книге некоторые вещи, которые могут показаться непонятными нашим ребятам. НКВД, то есть Народный комиссариат внутренних дел, вел в то время борьбу с внутренними врагами Советского государства, разными шпионами, вредителями и прочей нечистью. А деньги во время войны значили в двадцать раз меньше, чем нынешние деньги. С вопросами, если они возникнут у читателя, прошу адресоваться непосредственно к Васе. Его адрес: станция Лоо, Северо-Кавказская ж. д., Азовская, 16.

В. Клепов. 1958 г.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДУША ПРОСИТ РОМАНТИКИ. ЭВРИКА! КЛЯТВА ФЕДОРА БОЛЬШОЕ УХО

Началось все просто: нам надоела бесполезная тыловая жизнь.

Ну, что в самом деле? На фронтах идут бои, а мы сидим и задачки про бассейны решаем. «Сколько из одного бассейна вылилось да сколько в другой влилось» – вот и переливаем из пустого в порожнее. Разве это жизнь?

Когда в городе ввели затемнение, мы даже обрадовались: теперь, думаем, и мы будем, как ленинградцы, на крышах дежурить и фашистские зажигалки гасить. А затемнение взяли и отменили.

Мы с Димкой Кожедубовым хотели пионерский истребительный батальон организовать – уже и запись добровольцев провели, и командиров назначили, – а пионервожатая не разрешила. Сидите, говорит, и учитесь: ваше дело такое.

А тут еще директор школы Николай Петрович собрал всех двоечников и опять начал распинаться насчет долга. Часа полтора мучил. Вы, говорит, должны осознать ответственность потому, что идет война, Красная Армия сражается с врагом, и вы, двоечники, должны помочь ей хорошими отметками.

А по-моему, все это – ерунда! Что ей, Красной Армии, легче станет оттого, что я или Димка, или Левка получим пятерки?

Нет уж, если помогать Красной Армии, так помогать по-настоящему!

Мы – Димка, Левка и я – как вышли из учительской, так сразу и решили: хватит отметочками помогать, надо идти в военкомат и проситься добровольцами на фронт. Все сражаются, а мы что – хуже других?

Пошли в тот же день к военкому, объясняем: так и так, товарищ майор, просим отправить на фронт в действующую армию… Он над нами смеяться стал: нос, говорит, не дорос.

А я ему:

– Напрасно смеетесь, товарищ майор! Вы знаете, что капитан Сорвиголова один против батальона врагов сражался и всех уложил на месте? А ему было тоже четырнадцать лет.

Майор посмотрел на меня и спрашивает:

– Какой такой Сорвиголова? Может быть, Пробейголова? Пробейголова у нас, действительно, был. Так он, опять же, не капитан, а младший лейтенант… А Сорвиголову не знаю…

– Ну понятно, – говорю. – Вы же, наверно, даже про Луи Буссенара не слышали. А я все книжки его перечитал.

Майор топнул ногой:

– Марш отсюда, сорвиголова! Марш в школу, пока я родителям не сообщил о вашей несознательности[1].

Мы вышли из военкомата и стали думать, как быть.

– Сядем в воинский эшелон и уедем, – сказал Димка. – Что он нам, указ, что ли, этот майор?

А Левка говорит:

– Все равно поймают.

– Кто?

– Да вот такой же майор и поймает. Да еще несознательными обзовет, да еще и ногой топнет, а то и по шеям надает.

– Не надает! – не отступает от своего Димка. – Теперь за это строго!

– Что ты мне говоришь – строго! – начал шуметь Левка и даже глаза выпучил. Он хоть и маленький ростом, а когда спорит, обязательно шумит и глаза выпучивает. – Мишка Петушков ездил на фронт? Ездил. Почти до передовой доехал. А там его, милачкá, – цоп! Из-под лавочки вытащили и сдали коменданту. Такой же, наверно, майор, вытащил и отправил Мишку обратно. А дома мать сначала ему штаны спустила да еще дядя пришел… А вы знаете, какой у него дядя? Мишка теперь на одни пятерки учится. По рисованию и то пятерка. Вот как нынче на фронт-то ездить!

Спорили-спорили Димка с Левкой – ни до чего не договорились. Они всегда так: сойдутся и спорят. Димка – свое, Левка – свое: ни за что друг другу не уступят!

– Ну что ж, – говорю, – давайте будем хоть металл собирать. Все-таки это помощь, а не четверки да пятерки.

На следующий день в школу мы не пошли, а стали искать железный лом и носить его к Димке во двор. Потом опять не пошли, и еще раз не пошли. Железа столько натаскали, что у Кожедубовых даже калитка перестала открываться, и в нее надо было пролезать боком.

– Мы, пожалуй, уже на целый танк набрали, – сказал Димка.

– Лучше на самолет, – предложил Левка.

– Эх ты! Из чего самолеты делаются – не знаешь! Они же из алюминия делаются.

– Тогда давайте алюминий собирать. У нас дома есть две алюминиевые ложки, да у соседки на кухне кастрюля стоит.

– А у нас, – говорит Димка, – тоже ложки есть, да еще миска, да другая миска, поменьше.

– А у нас кружка есть и тоже миска.

Собрали мы все это – совсем немного получилось, даже на одно крыло и то мало.

Тут матери наши хватились, а посуды нет. И – начали нас пробирать, пока мы не принесли. их добро, все эти ложки и миски, обратно.

Это что, сознательность?

Мы этого алюминия все равно на целую эскадрилью натаскали бы, да пришла еще и вожатая, отчитала маму за то, что я уроки пропускаю, двойки имею.

– Вы понимаете, – говорит, – какая это четверть? Самая решающая! Экзамены на носу, а у вашего сына (это у меня. – В. М.[2]) только по русскому языку пятерка да по арифметике и географии тройки, а то все сплошные двойки.

Видали? Сплошные двойки! А у меня только по ботанике да по истории двойки! Еще, правда, по немецкому… Я хотел вмешаться в разговор, а мама как цыкнет на меня! Нашей Аннушке только того, видно, и надо было. Она как пошла говорить, как пошла… Забыла, видно, что сама же решающей назвала третью четверть. А теперь у нее уже четвертая решающей стала. Так сразу бы и говорила! Мы бы тогда знали, что в третьей уроки пропускать можно, а в четвертой надо нажать. Сама же наговорила, и сама же во всем обвинила нас!

Мама взяла с меня честное пионерское, что я завтра же начну учиться. Мне не хотелось слова давать, потому что все равно уже теперь двоек не исправишь. Но она пригрозила написать обо всем на фронт папе, и пришлось слово дать.

Утром мама ушла на работу, а я стал собираться в школу, но тут заявились Димка с Левкой.

– Идешь, значит, выполнять долг, товарищ Молокоедов? – ехидно спросил Димка.

Я очень не люблю, когда меня по фамилии называют. Потому что какая же это фамилия – Молокоедов! Можно подумать, что я молоком только и питаюсь, а я из-за этой своей фамилии даже смотреть на него не могу. Вот почему после этих Димкиных слов я рассердился на него и даже хотел дать ему в морду[3].

– Пойду в школу, а ты что, запретишь?

– Ну иди, иди, – сказал опять с ехидцей Димка. – Да, смотри, на пятерки отвечай, может, Красной Армии от этого все-таки полегче станет…

Вот тип! А мама еще называет его ангелочком. Но я думаю, что это она делает по старой привычке: в детстве Димка был красивый, пухлый, с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами – настоящий ангелочек. Но теперь от ангельского вида остались только вьющиеся пепельные волосы. Ангелочек вытянулся, как жердь. Шея длинная, лицо точно мухи засидели, – все в веснушках, а глаза из голубых стали серыми. О характере я уж не говорю: это черт, а не ангел, – ему бы только поиздеваться!

– Пойдем, Гомзин! – сказал Димка Левке. – Молокоедов только на словах силен. Ему бы лишь за мамкину юбку держаться да молоко потягивать из соски.

Левка ничего не ответил, наклонился и молчит. Димка рассердился, хлопнул дверью – ушел. Тогда Левка голову поднял, уши большие, как у телка, оттопырил и уставился на меня. А у самого в глазах слезы:

– Не ходи, Вася, в школу, ладно?

– Это почему?

– Если пойдешь, меня мамка надерет. Она вон какая сердитая стала. Как включит утром радио, услышит, что опять наши город сдали, так сама не своя – лучше под руку не попадайся.

– Ну, а если не пойду, тебе легче станет?

– Она увидит, что ты дома, и не так драть будет. Она тебя уважает – все мне на тебя показывает.

Я предложил Левке тоже пойти в школу, он только помотал головой, насупился и снова уперся взглядом в пол.

– Ты что, Левка?

Заглянул ему в лицо, а оно уже мокрое от слез.

Левка просто боялся идти в школу:

– Опять наставят двоек. Потому что, пока мы ходили по военкоматам да пока собирали лом на танки и самолеты, в классе уже программу закончили и начали повторение. А мы знаем, что это за повторение. Это значит – все время спрашивают и все время ставят отметки.

Я решил все же не нарушать слова, отправился в школу один.

От нас до школы всего четыре квартала, но я шел очень долго. Сначала побыл немного около госпиталя. Против него стояли три санитарные машины, и из них медицинские сестры выносили раненых красноармейцев. Я помог уложить на носилки нескольких раненых, узнал, что их привезли с Волховского фронта, спросил насчет папы, который сражался на этом же фронте. Но о папе никто ничего сказать не мог.

Около четвертой школы я снова задержался, потому что увидел во дворе много грузовиков. С них снимали столы, стулья, шкафы, связки бумаг. Все суетились и бегали, но мне все-таки удалось узнать, что это из Ленинграда эвакуировалось в наш город еще одно важное учреждение.

«Так наш Острогорск скоро совсем Ленинградом станет», – подумал я и пошел дальше.

Но тут внезапно дорогу мне преградил длинный железнодорожный состав с платформами, укрытыми брезентом. Железнодорожники соблюдали военную тайну. Но я все равно знал, что это везут танки с завода «Смычка».

Потом я пропустил мимо себя колонну красноармейцев. Они шли все в новых полушубках и, поравнявшись со мной, грянули:

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война…

У меня так и побежали мурашки по коже. «Вот, – думаю, – нашли мы время учиться! Такая идет война, а мы сидим и повторением занимаемся».

Но тут что-то случилось. Люди бегут, лошади мчатся, автомобили вопят что есть мочи, и только сейчас я услышал, что на окраине и на вокзале по-особенному гудят гудки. Воздушная тревога! Раз воздушная тревога, значит, где-нибудь в воздухе есть кто-то…

Я остановился и стал смотреть вверх. Ничего особенного – небо синее, и только чьи-то голуби кружились над улицей. Вдруг – пронзительный гул, с западной стороны города прямо над крышами полетел самолет. В тот же миг – страшный, прямо-таки раздирающий душу взрыв, и впереди меня что-то задымилось.

Я обогнул угол Почтовой, а это горит наша школа. Пламя со свистом вылетает из средины здания, а рядом с пожаром уже бегают и кричат ребята.

Пока приехала пожарная команда, да пока она разворачивала свои шланги, всю школу объяло пламенем, и пожарникам ничего не оставалось, как отстаивать соседние дома.

Четыре дня после этого мы копались в пепле, все искали наше школьное имущество, а потом никто больше и не приходил на пепелище. Нам сказали, чтобы мы пока шли по домам. Когда подыщут для школы новое здание, нас известят.

И вот мы втроем ходили, ходили все дни по городу, болтались, болтались. Не знали, куда себя пристроить. Вернулись как-то домой. Я и говорю Левке:

– Ладно, Левка! Иди к себе в комнату или займись чем-нибудь на кухне: Чапай думать будет. Если что придумаю, позову.

Взял я с горя свою любимую книжку «Белое безмолвие» Джека Лондона, лег на кровать и стал в двадцатый раз читать про золотоискателей. И тут меня будто на пружине подбросило. Я вскочил с места, дверь в коридор открыл:

– Эврика[4], Левка! На носках – ко мне!

Левка за дверью, что ли, стоял – сразу вырос передо мной, как лист перед травой.

Набрал я горсть земли из цветочного горшка и приказываю:

– Ешь землю!

– Сам ешь! Что я, дурак, что ли, землю есть?

– Не рассуждай! Сейчас ты мне начнешь клятву давать. Я буду говорить, а ты за мной повторяй и каждое слово заедай землей.

– Тогда ладно, – согласился Левка.

– Говори: «Я, Лев Гомзин, известный также под кличкой Федор Большое Ухо, торжественно клянусь»… теперь заешь землей… «клянусь, что все, что сейчас услышу, буду хранить, как самую страшную священную тайну…» Ешь землю… «И если паче чаяния…» Ешь! «И если паче чаяния…»

– Я уже ел на этом слове! – закричал Левка.

– Ешь! Клятва требует… «И если паче чаяния попаду в руки врага и меня будут пытать и издеваться надо мной, отрезать голову или вырывать язык, – ничто не заставит меня выдать сей тайны, ибо она принадлежит не мне, а также товарищам моим». Теперь, Левка, ешь!

– Я уже все съел…

– Возьми еще, только из другого горшка, чтобы мама не заметила. А теперь опять повторяй за мной: «И еще я, Левка Гомзин, он же Федор Большое Ухо, клянусь во всем слушаться беспрекословно своего старшего начальника Василия Молокоедова».

После клятвы Левка облизал с ладони грязь и сразу стал ко мне приставать, чтобы я открыл ему свою тайну.

– Сначала Димку позови!

– Ну, вот еще! Я зря, что ли, землю ел? Димка еще нисколечко не съел, а я уже две горсти…

– Не рассуждай! – взял я его за ухо, так как имел теперь право делать с Левкой что угодно. – Беги за Димкой.

Вот тогда-то я и раскрыл ребятам тайну. Сказал, что хватит собирать алюминиевые ложки, получать несправедливые выволочки. Лучше, пока нет занятий в школе, мы поедем добывать золото, а на золото будем покупать танки.

У ребят, конечно, засверкали глаза. Димка спросил: «Куда поедем?» А Левка даже и спрашивать не стал – ударил шапкой об пол и заорал: «Поехали!»

Мы-то с Димкой понимали, а он, глупый, не понимал, что это не такое пустое дело, чтобы – раз! раз! – и поехал. К этому надо подготовиться: ведь добывать золото – не то, что есть землю из цветочного горшка.

Но тут пришла с работы моя мама и разогнала всех по домам.

Я долго не спал, а когда, наконец, заснул, то увидел во сне пустыню Великого Безмолвия[5], ездовых собак и большие золотые самородки.

## ГЛАВА ВТОРАЯ. Я УТОЧНЯЮ МАРШРУТ. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ПЕРЕНОСИЦЫ. СНАРЯЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ. ПО СИГНАЛУ «КРИК СОЙКИ»… СОБАЧИЙ БУНТ

Утром, уходя на работу, мама поцеловала меня и попросила быть умным. Это она намекала на то, чтобы я вел себя хорошо, не висел на трамваях и не цеплялся за машины. И как же немного надо от такого мальчишки, как я, чтобы все признали его умником! Я подумал: «Когда-нибудь, может, и мама поймет, что я умнее, чем она считает», – и стал готовиться к экспедиции.

Прежде всего, нужно было решить, куда вести ребят. Когда-то очень много золота добывали прямо у нас за городом. В лесу и до сих пор везде желтеют шурфы и отвалы, но золота там никто больше не ищет. А километров за восемьдесят от нас есть Золотая Долина, и дядя Паша (он геолог, эвакуировался из Ленинграда, а живет у нас за стенкой в порядке уплотнения. – В. М.) рассказывал, что эта долина разворочена старателями до того, что по ней нельзя ни пройти, ни проехать.

Лучше всего нам отправиться туда. Не может быть, чтобы старатели все до дна из Золотой Долины вычерпали: хоть немного золота да осталось, а может быть, и самородок где завалялся. А ведь если найти самородок, то, наверно, сразу целый танк купить можно. А если два самородка – два танка. А если – три?

Вот здорово будет! Придем мы к нашему директору, бухнем на стол самородок и скажем:

– Смотря как понимать долг! Одни задачки про путешественников решают, а другие (это мы, Димка, Левка и я – В. М.) настоящие путешествия делают, золото ищут и танки для Красной Армии покупают.

Хотел бы я посмотреть, что скажет после этого Николай Петрович!

Я взял карту Советского Союза из учебника географии для седьмого класса и пошел к дяде Паше. Но он был не один. В комнате сидел еще этот тип в черных роговых очках, который вечно торчит у дяди Паши и разговаривает про геологию.

– Дядя Паша, – попросил я, – покажите мне на карте, где находится Золотая Долина.

– Эх ты, географ! – засмеялся дядя Паша. – Разве на такой карте ее найдешь? Тут даже наш город не обозначен.

Карта, конечно, была неважная. Я и сам замечал, что на ней все больше Рязани да Казани, Вязьмы да Клязьмы, а вот Холмогоров и то нет. А ведь в Холмогорах Ломоносов родился[6].

Дядя Паша достал из шкафа большую-большую карту и расстелил ее на столе. Я даже глазам не поверил: наш город на этой карте – в самом центре, как столица нашей Родины Москва.

Даже улицы и то заметны, и большущими красными буквами написано: Острогорск.

– А Золотая Долина вот где, – начал показывать дядя Паша. – Видишь речку? Это – Зверюга. Ты не гляди, что она маленькая. Только на карте она такая. Зеленая полоска вдоль Зверюги и есть Золотая Долина.

Я внимательно посмотрел на карту и сразу наметил маршрут: так делали все золотоискатели, прежде чем отправляться в путь.

– Дядя Паша! – все-таки спросил я, чтобы окончательно уточнить маршрут. – Значит, чтобы попасть в Золотую Долину, надо идти от нас на север?

– На север.

– Так прямо на север идти и идти?

– Так и идти. А ты не в Золотую ли Долину собрался?

– Нет! Это мы с Димкой поспорили. Он уверяет, что Золотая Долина от нас – на юг, а я говорю – на север. Выходит, он мне проспорил пять перышек.

Этот, который в очках, сначала почему-то ерзал на стуле и впивался в меня глазами, как шпион какой-нибудь, а тут даже рассмеялся:

– Нет, Паша, это – не Пржевальский! И чему только их в школе учат?

Я обиделся, но промолчал.

Не нравился мне этот тип!

Чтобы вы знали, как он выглядит, я вам его сейчас опишу. Представьте себе толстую чурку с глазами. Лоб у нее маленький и сразу, без всякой переносицы, переходит в здоровенный массивный нос, похожий на молоток без ручки. А под молотком начинаются губы, и эта чурка моментально сходит на нет, и начинается шея. Получается лицо без переносицы и без подбородка.

Это и есть голова Белотелова. И чего дядя Паша с ним связался? Ну и пусть этот очкастый тоже ленинградец.

Ленинградцы разные бывают.

Но хоть Белотелов и думал, что нам далеко до Пржевальского, мы все равно стали готовиться к экспедиции.

Прежде всего нам нужны были собаки. Все золотоискатели, о которых писал Джек Лондон, ездили только на собачьих упряжках.

Это дело мы поручили Левке: по собачьей части сильнее его никого не было.

Два дня Левка ходил весь истерзанный собаками и наконец повел нас в недостроенный дом на нашем дворе. Там, в подвале, у Левки уже было столько разных псов, что их хватило бы на десять упряжек: дворняжки, лайки, сеттеры, пинчеры, таксы, овчарки и даже китайский мопс.

– Ты жалкий чечако![7] – воскликнул Димка. Он тоже почитывал Джека Лондона. – Видел ли ты золотоискателя, который ездит на мопсах?

Я тут же приказал Левке всю благородную шваль выпустить, а для дворняжек и овчарок приготовить упряжку. Потом вы вернулись с Димкой домой и составили список необходимого снаряжения.

> СПИСОК СНАРЯЖЕНИЯ ЭКСПЕДИЦИИ

> В. МОЛОКОЕДОВА, Д. КОЖЕДУБОВА И Л. ГОМЗИНА

> В ЗОЛОТУЮ ДОЛИНУ


> Инструменты и инвентарь

> Мешочки для хранения золота[8] – 12 штук

> Сковородка[9] – 1 штука

> Лопатка обыкновенная или заступ – 1 штука

> Чашка чайная для размеривания муки [10] – 1 штука

> Бич для погонщика собак – 1 штука

> Большие иглы, чтобы шить и штопать мокасины – 6 штук

> Нож большой, охотничий[11] – 1 штука

> Компас – 1 штука

> Ложки столовые[12] – 3 штуки

> Топоры охотничьи – 3 штуки


> Продовольствие

> Хлеб – 2,5 килограмма

> Соль – 5 килограммов

> Сахар – 0,5 килограмма

> Мука – 12 чашек

> Чай малиновый – 1 палочка

> Кофе желудевый – много

> Табак (самосад)[13] – 1 стакан

> Вобла для собак – 0,5 килограмма

> Маргарин – 200 граммов


> Научная и справочная библиотека

> Куницын. Как ловить, хранить и заготовлять рыбу.

> Акад. Сухостоев. Как отличать съедобные грибы от ядовитых (библиотека «Дружелюбные советы»).

> Проф. Жвачкин. Полезные и вредные растения (что можно употреблять в пищу и как).

> Н. Г. Эверест-Казбеков. Как ориентироваться на незнакомой местности («В помощь заблудившемуся в лесу»).

> Искусственное дыхание. Инструкция общества спасения на водах, с шестью картинками.

> Свежевание туш домашних и диких животных, а также птиц (наставление отдела заготовок Министерства торговли).


> Мягкий инвентарь

> Одеяла – 2 штуки


> Прочее

> Аптечка походная с хинином на случай золотой лихорадки – 1 штука

> Карманные электрические фонари – 3 штуки

> Фонарь «Летучая мышь» – 1 штука


> Начальник экспедиции В. МОЛОКОЕДОВ

> Главный геолог Д. КОЖЕДУБОВ


Ох, и пришлось нам побегать в этот день! Но мы все же успели, пока взрослые были на работе, достать все необходимое снаряжение и продовольствие и погрузить на санки, которые Левка взял у соседки. Мы легли спать, не раздеваясь, и я всю ночь с наслаждением слушал вой собак в подвале недостроенного дома: вой напоминал мне о том, что начинается, наконец, наша Северная Одиссея. На рассвете по сигналу Димки (крик сойки. – В. М.) мы должны были собраться около нашего подъезда, чтобы затемно промчаться на собачьей упряжке по городу и вырваться на снежный простор.

Часа в четыре утра сойка закричала. Я вначале думал, что это ревут коты на крыше, но посмотрел в окно и понял, что, действительно, слышал сойкин крик, так как у подъезда стоял Димка. Мне удалось, не разбудив мамы, выйти из комнаты. На лестнице меня ждал Левка в полном полярном снаряжении с бичом погонщика в руке, готовый мчать нас на своей упряжке со скоростью сорока миль в день.

Вы скажете, сорок миль много? Но разве темнокожий великан – метис Франсуа, о котором писал Джек Лондон, не проскакал от Доусона к Дайе по льду Юкона пятьдесят миль в день? Правда, у него вожаком упряжки был Бэк – помесь сенбернара и шотландской овчарки, но и у Левки в подвале сидели неплохие псы. Они все визжали и выли: так и рвались в дорогу.

Примерно с час ушло на то, чтобы вытащить собак на улицу и прицепить к постромкам. Это оказалось не такое уж простое дело. Левка вылавливал псов в темном подвале и просовывал в дверь. Они скулили и огрызались, но мы смело надевали на них ошейники и прицепляли к постромкам. Наконец у нас получилась солидная упряжка, штук в двенадцать собак, и я велел Левке выпустить остальных псов на свободу.

– Трогай! – сказал я, когда увидел, что все уже уложено и мы стоим с шестами в руках, готовые бежать за повозкой и управлять ею на опасных поворотах.

Левка крикнул на собак:

– Но!..

Однако собаки не обратили на погонщика никакого внимания.

– Эх ты, Федя![14] Что же ты кричишь «но»! Ведь это не лошади. Ты кричи «гей!» и щелкай бичом.

Левка крикнул, как можно бодрее, «гей! гей!» и щелкнул бичом, но и из этого ничего не вышло. Собаки поднялись, потыкались туда-сюда, повизжали и опять успокоились: одни уселись, другие улеглись, кому как понравилось.

Тогда я сам взял бич и с криком «гей!» хлестнул вожака упряжки.

Отощавший пес взметнулся, и его белые зубы чуть не вцепились мне в горло. Я опоясал вожака еще раз и опять крикнул «гей!». Но он, как тигр, бросился на меня, порвал мне сзади штаны, и вся упряжка стала скакать и лаять, а мои товарищи со страху убежали в подъезд.

– Федор Большое Ухо! – приказал я, косясь на кусачую собаку. – Возьми вожака за ошейник и веди вперед. Остальные собаки за ним пойдут.

– Сам веди! – откликнулся Левка. – У меня и так все руки искусаны.

Димка подошел ко мне:

– Знаешь что, Молокоед![15] Давай отпустим их, пока они все не взбесились и не порвали нам штаны. Я вижу, нам подсунули псов, которым и во сне не снилось, как ходить в собачьей упряжке.

– Большое Ухо! Иди сюда, отцепляй упряжку! – скомандовал я.

– Они меня знают, а Димку еще не знают, – откликнулся из подъезда Левка. – Пусть Димка и отцепляет.

– Эх, ты, чечако! – сказал я и (хотя побаивался этих непослушных «друзей человека») смело перерезал постромки и треснул бичом ближайшую собаку. Она завизжала и утащила за собой всю свору.

Я посмотрел ей вслед, плюнул и пошел домой. Но с площадки второго этажа было видно, что Димка и Левка все еще стоят во дворе и не уходят. Тогда я крикнул через окно:

– Идите спать! Сбор у меня в девять ноль-ноль.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НЕПРОШЕНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ, ЗОЛОТАЯ КОЛЕСНИЦА СЧАСТЬЯ. НОВЫЕ НАЗНАЧЕНИЯ. ТАИНСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ. СТРАШНОЕ ОБВИНЕНИЕ

Но вскоре пошел дождь, снег растаял, и от путешествия на санях пришлось отказаться. Тут еще забежал ко мне Никита Сычев.

– А я видел, как вы собак казнили! – сообщил он.

Вот Сыч! Он, выходит, следил за Левкой и все выследил. На рассвете, когда собаки подняли шум, выскочил из квартиры и поглядывал за нами из своего подъезда.

– Штаны тебе порвал Рекс, – сказал Никитка. – Нашли, с кем связываться – с Рексом! Он же ученый. Белотелов его специально учит на воров бросаться и за штаны держать. Белотелов уже знает, как вы его Рекса удавить хотели.

Видали? Мы только запрягали собак, а Сыч уже говорит: удавливали. Что поделаешь! Пришлось все этому противному Сычу рассказать. Только я взял с него слово, что он никому о наших делах не проговорится.

– Что ты! – возмутился Никитка. – Я и сам бы поехал с вами, да за бабушкой ходить некому. Мама у нас тоже день и ночь на работе.

Я решил так: раз этот Сыч все узнал, надо и его вовлечь в наше дело.

– Слушай, Никитка, – сказал я. – Ты парень с головой, а нам нужен только такой человек для одного важного дела. Что, если я назначу тебя моим резидентом в Острогорске?

Сыч согласился, и я поручил ему следить за всем, что будет происходить в нашем доме, и доносить мне.

Мы пошли в недостроенный дом, пролезли на чердак, и я положил на окне две доски крест-накрест.

– Как только увидишь в окне этот сигнал, – сказал я Никитке, – немедленно лезь на чердак. Это значит, что я здесь и жду тебя.

Так мы и договорились.

Когда я от Сыча отделался, то вывесил на нашем балконе мамин синий фартук с красной каймой. Это был сигнал: «Собраться срочно всем!» Сразу явились Димка и Левка.

– Знаете, что? Придется от собачьей упряжки отказаться. Поедем на колеснице, а когда дорога кончится, возьмем груз на плечи и понесем.

– Правильно! – заорал Левка. – Ну их, этих собак, – они кусаются.

Мы решили сделать повозку на двух больших колесах и с ручками, чтобы можно было толкать этот транспорт впереди себя. Левка взялся достать колеса, а Димка тут же принялся сооружать кузов из ящиков, где у нас хранилась зимой картошка. Не прошло и часа, как запыхавшийся Левка притащил колеса от старой телеги: их ему отдал конюх с конного двора «Союзмыло». Кузов уже был готов и даже выкрашен в зеленый и желтый цвета для маскировки в лесу. Недолго думая, Димка прибил к днищу кузова ось, а на нее надел колеса.

Вообще Димка оказался большим мастером по технической части. Когда я увидел новенькую повозку, то как начальник экспедиции вынес Димке благодарность.

– Эту колесницу, – сказал я, – мы назовем Золотой Колесницей Счастья. А тебя, Дубленая Кожа[16], я назначаю с сегодняшнего дня своим заместителем по технической части.

– А меня? – обиделся Левка. – Все его да его… Я и собак наловил, и колеса принес, а ему – почет, мне – ничего.

«Левка прав, – подумал я. – Нельзя быть несправедливым. Федор Большое Ухо отличился, и пора уже его куда-нибудь выдвигать».

– Хорошо, тебя, Большое Ухо, я назначаю интендантом первого ранга.

– А что я должен делать? – спросил Левка.

– Ты будешь ведать всем снаряжением экспедиции.

– О, это по мне! – обрадовался Левка. – Я вам столько этих колес и собак натаскаю, что не обрадуетесь.

– Собак больше не надо, – сказал я, но, поразмыслив немного, добавил: – Впрочем, нам потребуется одна универсальная собака.

– Универсальная? – удивился Левка. – Я не слыхал про такую породу.

– Наверно, помесь, – заявил Димка. – Теперь с этими собаками такое вытворяют, что и не разберешь, где пинчер, а где обыкновенная дворняжка.

Но я разъяснил нашему новому интенданту, что значит «универсальная»:

– Это такая собака, которая могла бы стеречь лагерь, выслеживать дичь, бросаться за нами в воду, когда мы будем тонуть, давать сигнал об опасности, делать большие прыжки, бесшумно хватать противника за горло…

– …и играть на трубе, – съехидничал Димка.

Он думал, что я зарапортовался. Но я не зарапортовался: такие собаки попадались Джеку Лондону на пути между Калифорнией и Аляской.

– Есть, есть такая собака! – вскричал Левка. – Сам видел, она Витьке Бочарову щепки носила. Он кинет щепку – она принесет. Ее только подучить, она и за горло схватит.

– Знаешь что, Федор Большое Ухо, – предупредил я Левку. – Ты не болтай, а действуй. Не забывай, что ты теперь интендант первого ранга.

Левка пошел действовать, а мы с Димкой заглянули к дяде Паше.

– Вот, дядя Паша, тот самый Димка, который не знает, где Золотая Долина. Скажите ему, что он проиграл пари. А ты, Дубленая Кожа, гони сюда пять перышек.

Вся эта демагогия[17] нужна была мне для того, чтобы узнать от дяди Паши побольше о Золотой Долине. А дядю Пашу хлебом не корми, только дай поговорить о геологии. Он рассказал нам о Золотой Долине такое, что я ушел окрыленным.

Оказывается, Золотая Долина недаром так называется. Еще до революции вокруг нее поднялся страшный шум. Какому-то старателю посчастливилось найти там самородок золота в несколько фунтов весом. Туда и нагрянули люди с Урала, из Сибири, из Забайкалья и других мест.

Пока они бродили по реке Зверюге и ставили заявочные столбики, бельгиец Шарль ван Акер дал взятку русскому министру и купил оптом всю Золотую Долину.

Но бельгиец был жулик. Аппетит у него большой, а денег мало. Он и начал приглашать к себе в пайщики русских купцов. А те клюнули на удочку. «Вот, думают, теперь-то мы разживемся золотишком». А золота все нет да нет, все нет и нет. Одних геологов отправят – их разбойники перережут, других отправят – под обвалом погибнут, третьих зачем-то черт в реку понес – и они утонули. И пошла про Золотую Долину худая слава: там, мол, нечисто, ее кто-то заколдовал – и всякая другая ерунда. Бельгиец видит, что дело плохо, денежки русских купцов в карман и – за границу. Компания эта лопнула, а какой-то немец, управляющий ван Акера, купил всю. Золотую Долину почти даром, а только купил – началась революция, и он тоже исчез.

После революции, по словам дяди Паши, посылали в это проклятое место еще одну небольшую партию геологов. И вот что удивительно: уже не было ни чертей, ни злых духов, ни разбойников, а и эта партия погибла. Спустя много недель трупы геологов выловили в Зверюге за десятки верст от Золотой Долины, а тело начальника партии так и не нашли.

– Ну, а все-таки, по-вашему, – спросил я дядю Пашу, – есть там золото или нет?

– Есть, наверно, но не столько, чтобы поднимать шум. Все это чья-то спекуляция.

Но я подумал про себя: «Нет, дядя Паша, не спекуляция! Уж я-то понимаю: всего Джека Лондона прочитал, Брет-Гарта и Мамина-Сибиряка».

Димка тоже, когда мы вышли от дяди Паши, стал потирать руки, а в его серых, уже не ангельских глазах сверкали молнии:

– Поехали, Молокоед! Нечего время терять. Дело правильное.

– Ты так думаешь? – спокойно ответил я, потому что начальнику экспедиции не к лицу горячиться. – Ну что ж, завтра и поедем. Как все на работу уйдут, так и двинемся.

Но золотоискателей обычно преследует Злой Рок, и нас он тоже, наверно, щадить не хотел.

Я уже сказал, что, пока мы разговаривали с дядей Пашей, Левка пошел действовать. Но только выскочил он из подъезда, его остановил милиционер:

– Лев Гомзин?

– Л-л-лев, – растерялся наш интендант. – А что?

Около сразу стали собираться ребята, а потом и взрослые. Милиционер просил их разойтись, но толпа лишь увеличивалась: все хотели знать, что натворил толстый мальчик с большими ушами.

– Такой и зарезать может, – сказала старушка не из нашего дома. – Ишь, уши какие!

– Да что вы! – вмешались ребята. – Это же Федор Большое Ухо. Он живет у нас на четвертом этаже.

– Ну и что ж, что на четвертом, – не отступалась старушка. – Такие на верхних этажах живут. Знаю я…

Сначала все было смешно, но потом пришел Белотелов, и милиционер спросил:

– Этот?

Белотелов кивнул. Милиционер взял Левку за руку и повел обратно домой, а Белотелова попросил подняться с ним к Гомзиным. По всему дому сразу пошли слухи: одни говорили, будто Левка кого-то зарезал, другие – что он вор. В общем, попал наш Левка в опасные преступники.

В комнате у Гомзиных милиционер начал составлять протокол. По этому протоколу выходило так, что Левка забрался в квартиру к Белотелову и украл у него собаку по кличке Рекс, а также портфель, в котором было пятьсот рублей.

Левка сознался, что собаку он, действительно, уводил, но вовсе не крал, так как Рекс пошел за ним сам, стоило поманить его кусочком хлеба. Что касается портфеля с деньгами, то Левка никакого портфеля не видел.

– А зачем тебе потребовалась собака?

Федор Большое Ухо вспомнил про клятву, которую давал, и замялся:

– Просто так… Хотел поиграть с собачкой.

Милиционер вызвал нас с Димкой и тоже стал допрашивать – ведь Никитка накляузничал Белотелову, что мы втроем удавливали Рекса.

Мы, конечно, не могли и заикнуться о походе и сказали, что собак набирали для того, чтобы прокатиться на санках. Милиционер не поверил и смотрел на нас так, будто мы и в самом деле преступники. В конце концов он пригласил понятых и устроил на квартирах у нас, у Гомзиных и Кожедубовых обыск.

Никакого портфеля, конечно, он не нашел. Но после этого нельзя стало выйти на улицу. Все останавливались и смотрели на нас, как на воров.

Мою маму вызвали в тот же день к управдому, и он прочитал ей нотацию за плохое воспитание подрастающего поколения.

Представляете, каково было моей маме слушать такие слова! А еще хуже было мне. Потому что мама очень плакала и хотя и говорила, что верит своему сыну, но вряд ли верила.

Теперь я уже твердо решил без всяких проволочек ехать в Золотую Долину добывать золото. Скоро все узнают, каких патриотов обозвали ворами и преступниками!

А Белотелова я теперь ненавидел еще больше.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «ТЫ ОБО МНЕ ЕЩЕ УСЛЫШИШЬ…» ПРОВОДЫ У ЗАСТАВЫ. «МАРШ АРГОНАВТОВ». МУДРОСТЬ СНЕЖНОЙ ТРОПЫ. ВПЕРЕД, НА СЕВЕР!

И вот наступило, наконец, знаменитое утро нашего похода. Писатели, вроде Фенимора Купера и Майна Рида, на моем месте обязательно начали бы расписывать, какое было солнышко, да какие облака, да откуда дул ветер, и как серебрилась морозная пыль, но все это – зря! Мы с Димкой всегда пропускаем такие описания, потому что, кроме беллетристики, в них ничего нет.

Но если б даже я и захотел пуститься в описания, все равно ничего не вышло бы: солнышко в это утро не показывалось, ветер не дул, никакая пыль не серебрилась, было очень пасмурно, а вместо снега на мостовой лежала мокрая грязь.

Все у нас уже было готово к экспедиции, и мне оставалось только забрать из шифоньера свое белье и одежду, увязать их в наволочку. Потом я снял со стены портрет Джека Лондона и вынул его из рамки. На белой полоске под портретом моей рукой было написано:

> «Джек Лондон – друг всех смелых и отважных».

Я вложил дорогой для меня портрет в книгу Эверест-Казбекова «Ориентирование на незнакомой местности», спрятал туда же 15 рублей, которые взял из стола у мамы, и мог теперь ехать хоть на край света.

Чтобы мама обо мне не беспокоилась и не подумала чего-нибудь плохого, я оставил ей на столе записку:

> «Дорогая мама! Не хочу причинять тебе больше огорчений, поэтому уезжаю. Куда – не спрашивай. Позже напишу свой адрес, а пока – это тайна, которую не могу выдать даже тебе.

> Не думай обо мне ничего плохого. Все, что я сейчас делаю, очень хорошо и даже благородно. Ты обо мне еще услышишь!

> Я у тебя взял в столе деньги, но скоро верну столько же и даже больше.

> Любящий тебя сын Вася».

Мы погрузили все снаряжение на Колесницу, увязали тросом[18] и поехали. Чтобы нас не увидели знакомые, сразу свернули на тихую Почтовую улицу. Никто из знакомых не встретился, и мы благополучно выбрались к городской заставе. Вдруг из проезда, который вел к нашей бывшей школе, выкатилась большая толпа ребятишек. Они все подпрыгивали, как индейцы, размахивали руками, а увидев нас, побежали навстречу и закричали:

– Едут! Поехали!

– Кто разболтал? – сердито обратился я к своим бледнолицым братьям и остановил Золотую Колесницу Счастья.

Дубленая Кожа и Большое Ухо клялись, что никому о нашей экспедиции не говорили. Левка, вращая глазами, собрался в знак своей невиновности тут же съесть горсть земли, но я только махнул рукой.

– Не надо, Левка, еще живот заболит, – и мрачная улыбка появилась на моем обветренном лице.

Все ребята оказались из нашего шестого класса и из пятого «В», где учился Левка. Они окружили нас, стали жать руки и желать счастливого пути. Некоторые столпились у Золотой Колесницы и начали залезать под полог, чтобы осмотреть и ощупать каждую вещь из нашего снаряжения.

– Сыч, ты разболтал? – спросил я Никитку Сычева.

– Они и сами догадывались, что вы что-то затеваете… Я только сказал… когда вы поедете.

– Ты только сказал!..

С презрением я отвернулся от Никитки. Но тут подошли Тимка Горшков и Мишка Фриденсон. Оказывается, все ребята из шестого «А» и пятого «В» сговорились встать на Тропу и идти следом за нами, как только мы найдем золото.

– Ты понимаешь, Васька, – бубнил Горшок, держа меня за рукав, – понимаешь, мы все хотим помогать Красной Армии и покупать для нее танки и самолеты. А матери мешают! Но мы все-таки уйдем, как только вы наткнетесь на золото. Попомни меня, Васька, – уйдем, и все!

А Мишка Фриденсон подал мне ящик с кожаной ручкой:

– На, держи! Тут знаешь что? Голубь.

– Еще чего? Зачем он нам?

– Ты сначала послушай, Молокоед! – затараторил Мишка. – Это же – почтовый голубь. Я его четыре месяца тренировал специально для Красной Армии. Сначала до Шайтанки возил, потом до Кадыка, а потом до Огорчеевки – и отовсюду он домой прилетал. Замечательный голубь! Хотел я его генералу Рокоссовскому послать на Волоколамское направление, ну да ладно, – бери. Как золото найдешь, пиши записку, посылай с голубем. В тот же день мы ее получим и притопаем всем классом, куда укажешь.

Оказывается, Мишка здорово башковитый! И как не додумался до этого Джек Лондон со своими золотоискателями? Возили бы с собой ящики с голубями и посылали с ними заявки на золотоносные участки в Доусон. И не надо бы тогда гнать что есть духу через Великую Снежную Пустыню и бросать около каждой хижины подохших собак.

– Спасибо, Мишка! – сказал я, и на моих суровых, никогда не плакавших глазах блеснули скупые мужские слезы. – Ты – настоящий друг!.. Поверь, не пройдет и одной луны, как голубь принесет тебе хорошие вести.

Хотел я отметить наш отъезд митингом и выступлением перед ребятами с пламенной речью, но вовремя вспомнил, что ни у Джека Лондона, ни у Брет-Гарта о митингах ничего не говорится.

Я только снял шапку, помахал ею и закричал:

– До свидания, ребята! Нам пора идти по Тропе, а вы пока гуляйте. Немного еще потерпите. Все будет хорошо, если будете держать язык за зубами. Пусть это будет наша тайна.

Все принялись кричать, махать шапками, и я подумал, что так, наверно, не провожали в путь ни одного золотоискателя в Доусоне.

– Вперед, аргонавты! – скомандовал я, и Дубленая Кожа, плюнув на ладони, взялся за ручки Золотой Колесницы Счастья. Его грубо высеченное лицо с нависшим лбом, массивным подбородком и немигающими светло-голубыми глазами говорило о том, что этот человек знает только один закон – Закон Силы[19]. Все невольно любовались тем, как легко и свободно Дубленая Кожа толкал тележку.

– Вперед, аргонавты, – опять крикнул я.

– Вперед, миронавты![20] – закричал Левка, явно подражая во всем любимому командиру.

– Вперед, к золотым берегам! – складно добавил Димка, и я сразу понял, что он добавил эти слова неспроста: у нас получалась песня. Мне стало очень весело, и я запел:

Вперед, аргонавты, вперед, миронавты.
Вперед, к золотым берегам!

Димка подхватил и сразу сочинил конец куплета:

Ни черт нам не страшен, ни шторм не опасен,
Идем мы навстречу врагам!

Не успели мы пропеть эти слова, как у меня уже был готов бодрый припев:

Вперед же живее, быстрее.
Леса уж мелькают вдали.
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы,
И будем копаться в… земли.

Оттого, что ради рифмы я вместо «в земле» сказал «в земли», нам стало весело, и мы, все трое, громко заорали:

Вперед же живее, быстрее,
Леса уж мелькают…

– Во мгле, – пропел Левка, —

И скоро дойдем мы, и скоро придем мы…

Тут Димка подмигнул и закончил припев по-своему:

И танки найдем мы в земле!

Мы мотнули Димке головами в знак согласия с его поправкой, еще раз гаркнули припев:

Вперед же живее, быстрее,
Леса, уж мелькают во мгле…
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы,
И танки найдем мы в земле…

Под песенку было очень легко и весело идти, и мы, не переставая, орали, чтобы шагать в такт, громко топали ногами и разбрызгивали вокруг себя жидкую грязь.

Перед нами бежала лохматая собака по прозвищу Мурка. Она очень напоминала тех отчаянных дворняг, которые с обрывком веревки на шее, вырвавшись от собачников, носятся по улицам. Но Левка утверждал, что Мурка – одна из самых универсальных острогорских собак.

Скоро шоссе кончилось, и грязная, развороченная грузовиками дорога пошла по широкой лесной просеке. Мы вытащили Золотую Колесницу Счастья из глубокой колеи и поехали стороной под самыми соснами. Там еще лежал снег, и наша Мурка, обрадовавшись раздолью, носилась, как стрела, по лесу, валялась в снегу и, высунув красный язык, снова летела к нам, ища глазами нашего одобрения.

– Вот увидишь, Молокоед, – важно говорил Димка, – из этого пса выйдет толк. Поверь мне, я-то уж знаю собак…

– Да откуда ты их знаешь? – возмутился Левка. Он еще не понял, что мы уже золотоискатели, а Димка говорит на том языке, на каком разговаривают все парни от Калифорнии до Аляски.

– Знаю собак… – продолжал ворчать Левка, – Ты Горшкову Пальму и то боишься. Она тебе навстречу хвостом виляет, приветствует, а ты бежишь от нее сломя голову… Пальма удивится, уши навострит и думает, что ты вор, вот и начинает лаять. Пальма знает, хороший человек от собаки не побежит.

– Так что, я, по-твоему, плохой, да? – Димка шагнул к Левке, пригнув длинную шею. Только не шипит, а то совсем, как гусак…

– Я не говорю: «по-моему, плохой»… Это Пальма так думает…

– А ты как думаешь?

– А я думаю, ты просто трус!

– Я – трус?

– Ты – трус!

– И ты так думаешь?

– Думаю.

– А хочешь дам?

– Не дашь!

– А вот и дам!

– А вот и не дашь… Как натравлю сейчас на тебя Мурку, узнаешь у меня универсальную собаку. Мурка, возьми его! Куси! Куси!

Собака в самом деле принялась рычать на Димку, а он испугался и сразу начал от нее пятиться.

– Что, слабо стало? – хохотал Левка.

– Ничего не слабо! Просто марать руки о тебя неохота.

– То-то… Чистоплюй…

Я уж подумал, что Димка сейчас спросит: «Кто? Я – чистоплюй?», и опять, начнется у них сказка про белого бычка, но тут дорога повернула, справа от нас открылась на пригорке хорошая полянка, и я скомандовал:

– Разговорчики! Сворачивай направо! Привал!

– Давайте вот к тому пню! – обрадовался Левка. – На нем и посидеть можно и поесть.

Мы с Димкой смерили Левку презрительным взглядом, но вступать с ним в разговор сочли недостойным мужчин. Что разговаривать с глупым чечако! Ему и не снилось никогда, что золотоискатели не сидят на пнях. Они должны нарубить еловых веток, бросить их в снег, а потом располагаться, как кому заблагорассудится. На еловых ветках, а не на пнях!

Вот почему мы, поставили Золотую Колесницу Счастья под большую елку и нарубили веток. Левка сразу схватил охапку и потащил ее в сторону, где было посуше. Но мы спокойно, не говоря ни слова, перенесли ветки обратно и положили их на сохранившийся островочек снега.

Я развел костер и поставил на огонь сковороду. Когда она достаточно раскалилась, я бросил на нее сало и нарезал тонкими ломтиками оленину[21]. Потом взял кусочек мяса и кинул его Мурке: все настоящие золотоискатели, прежде чем съесть самим, думали о том, как накормить собак.

– Может, мы и кофе вскипятим? – спросил Левка. – Я сбегаю за водой.

Ну, что с ним делать, с этим Федей! Когда он поймет обычаи Снежной Тропы? Я кивнул Димке, и он сразу все понял: набрал полный котелок снегу и поставил на костер. Димка все-таки кое-чему научился у Джека Лондона: он знал, что золотоискатели еще с конца прошлого века набирают в котелок снег, а не презренную воду, которой пробавляются изнеженные чечако вроде Левки Гомзина.

Мы с аппетитом съели оленину, изжаренную в сале, затем я попросил Димку найти несколько кусочков льда. Он содрал их со ствола елки и бросил в кипящий кофе, чтобы осела гуща. Так всегда делал Ситка Чарли, а он, по словам Джека Лондона, владел в совершенстве мудростью Снежной Тропы.

– Давно не пивал кофе с леденцами, – начал хихикать по поводу льда Левка, но мы смотрели на него суровыми глазами, в которых мрачно горел отблеск костра, и Большое Ухо уткнулся в свою кружку.

– А теперь давайте сушить мокасины! – предложил я и начал разуваться. Левка опять захихикал и, вскинув ноги выше головы, пытался стянуть скользкие ботинки.

– Вот так мокасины! – пыхтел он. – Димка, ну, помоги же мне снять мокасины!

Растянувшись на еловых ветках, Левка, корчился и извивался от хохота. А нам с Димкой ничего не оставалось, как только презрительно пожимать плечами.

У костра мы впервые поняли мудрость Снежной Тропы. Обувь, носки, брюки до самых колен – все было мокрое и грязное. Кожа на ногах покраснела, сморщилась, и они стали совсем как гусиные лапы.

Только мы окружили жаркий костер – от нас поднялся такой густой пар, что мы потеряли в нем друг друга. И все же, просушившись, согревшись и почувствовав на ногах теплые носки и мокасины, мы преисполнились решимости достичь Золотой Долины.

– Вперед, на Север! – скомандовал я, и трое смелых и отважных зашагали дальше, оглашая лес «Маршем аргонавтов».

Так теперь мы называли песенку, которую сочинили на пути из города.

## ГЛАВА ПЯТАЯ. НЕПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА. ТРЕВОЖНАЯ ВАХТА. «ШПРЕХЕН ЗИ ДОЙЧ?» ПРИКОНЧИТЬ ИЛИ СДАТЬ ВЛАСТЯМ? НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА. НАС ПРЕСЛЕДУЮТ

Уже много часов мы шли по Тропе, а никаких признаков Золотой Долины не было. Все очень сильно устали, и даже Мурка притихла: она покорно плелась рядом с Колесницей, изредка останавливаясь и жалобно посматривая на Левку.

На наше несчастье, на дороге не появлялось ни машины, ни подводы.

Я взглянул на компас. Мы шли куда-то совсем влево. Тут я вспомнил, что как раз у места нашего привала дорога сделала поворот.

– Посмотри, Дубленая Кожа! – кивнул я своему заместителю на компас.

– Да-а… – протянул он, озадаченный, и покрутил головой. – Что же, Молокоед, придется без дороги, через лес?

– Другого выхода нет! – ответил я как можно тверже, потому что знал: в решающий момент все зависит от твердости и воли командира.

Начинало смеркаться, а ни деревни, ни одинокой хижины… Я забрался на большое дерево у дороги, как делали краснокожие, но все равно ничего не увидел, кроме облаков да верхушек черных деревьев. Ни единого огонька, ни одной струйки дыма!

И вдруг со стороны города послышался шум. Я быстро слез с дерева, выскочил на дорогу и поднял руку. Машина поравнялась со мной и остановилась. Но – о, ужас! – в кузове сидел Белотелов. Он сразу уставился на меня через очки своими желтыми глазами, хотел что-то сказать, но промолчал и стал обматывать вокруг шеи пестрое, блестящее, как крыло щегла, кашне.

– Что же не садитесь? – крикнул шофер.

Я сделал вид, что раздумал ехать, махнул равнодушно рукой, машина загудела и ушла.

Ребята набросились на меня с упреками, но, когда я сказал им, что в кузове сидит Белотелов, Левка заявил:

– С этой очкастой змеей я не только в машине – на одной планете сидеть не согласен.

Становилось все темнее, и я предложил своим спутникам остановиться на ночевку здесь же, в лесу.

Мы свернули с дороги и поставили Золотую Колесницу Счастья у молодых сосенок. По моим расчетам, тут нас не должен беспокоить ночной ветер.

Дрова для костра валялись всюду, и я даже удивился своему умению выбирать место для лагеря.

Левка тоже начал постигать мудрость Снежной Тропы. Он рубил и таскал к Колеснице еловые ветки. Потом, не дожидаясь моего приказания, достал кусок оленины, бросил Мурке.

– Как думаешь, Молокоед, – спросил Левка, будто всю жизнь провел на Клондайке, – не дать ли собакам по одной вяленой вобле?

– Нет, Федор Большое Ухо, пусть едят пока оленину. Вобла дольше сохранится, да и Тропа еще только началась – не надо закармливать собак.

Костер пылал. Вокруг сразу стало темно, и только мы трое сидели, ярко освещенные огнем. Джек Лондон, если бы увидел нас сейчас, наверное, сказал бы так: у костра сидели поджарые, выносливые парни с крепкими мускулами, бронзовыми от загара лицами и простодушными ясными глазами.

Вот только Левка у нас немного «подгулял»: толстоват, да и лицо, словно картошка из подвала, сырое и бледное. В общем, чечако. Но ведь и из чечако выходят в конце концов настоящие поджарые и выносливые золотоискатели.

Мы поужинали, развесили у костра на палках свои носки и мокасины и улеглись на хвое, подстелив одеяло и укрывшись другим.

– Стоп! – вскричал я. – Мы забыли главную мудрость Снежной Тропы. Большое Ухо, ты – интендант или нет? Обеспечь мне немедленно два длинных кола.

– Каких кола? – пробурчал под одеялом Левка.

– Таких, чтобы они были не меньше полутора метров и чтобы их можно было крепко воткнуть в землю.

Левка засопел, надел на голые ноги мокасины и вскоре приволок две длинные палки. Несколькими ударами топора я заострил их, воткнул рядом с костром под углом 45 градусов и натянул защитный полог, то есть одно из наших одеял. Так всегда делал Ситка Чарли. Теперь, по словам Джека Лондона, тепло от костра должно было падать на тех, кто лежал под одеялом. Но я бы не сказал, что оно здорово падало. Пожалуй, даже наоборот – под одеялом теплее было.

– Первую вахту будет нести Молокоед, – сказал я, – а вы пока спите…

Я сел у костра и стал хранить невозмутимое молчание, как знаменитый Великий Змей, или, иначе, Чингачгук. Мои спутники сразу засопели, а Левка даже стал всхрапывать. Мурка тоже лежала у костра и только иногда открывала один глаз – наверно, думала, что я уснул и уже можно похозяйничать в багаже.

Я отошел от костра и посмотрел на черное небо. Там, как крупинки золота и платины, блестели звезды, а посредине сверкала Большая Медведица, и недалеко от нее горела Полярная звезда. На всякий случай я сверил с ней свой компас: стрелка вроде показывала правильно. Значит, мы пошли не туда, и Золотая Долина осталась от нас вправо. «Ну ничего, – подумал я, – теперь уж недалеко, и мы выйдем в заветные края без дороги».

Тут послышался шум самолетов, и скоро можно было различить, что это фашистские бомбардировщики.

– Воздух! – крикнул я и начал разбрасывать и затаптывать костер.

Ребята выскочили из-под одеяла, а Левка прислушался и спокойно сказал:

– Напрасная тревога! Опять, наверно, полетели бомбить завод, где директором товарищ Новиков.

Все-таки, что ни говори, а Федор Большое Ухо – молодец. Даже в лесу, где, кроме нас, – никого, не проговорился. Самолеты летели бомбить «Смычку», но военная тайна – есть военная тайна: не надо говорить завод «Смычка», когда можно сказать «завод, где директором товарищ Новиков».

Бомбардировщики пролетели, и через некоторое время недалеко что-то ухнуло: началась бомбежка. Из-за деревьев не видно было ни пожара, ни зарева, но, когда самолеты пошли над нами обратно, их было уже больше. Должно быть, все-таки сели им на хвост наши «ястребки».

Почти над нами разгорелся воздушный бой: стучали пулеметы, бегали огненные нитки, а потом как вспыхнет что-то в небе – и большая головешка полетела вниз.

– Ура! – кричали мы, потому что сразу видно было: наши «ястребки» подбили одного фрица.

– А мы как золото найдем, – вопил Левка, – да как купим самолет – вот тогда они узнают! Не один, а сразу штук десять в землю долбанутся.

– Факт! – поддакивал Димка.

Мы помечтали еще немного, какую помощь окажем Красной Армии своим золотом, но без костра было холодно, и я скомандовал своему интенданту, чтобы он доставил к бивуаку топливо. Мы с Димкой тоже стали собирать дрова.

В темноте ничего не было видно, и дрова, которых было так много днем, куда-то исчезли. Я наткнулся в кустах на что-то живое: смотрю, а это Федор Большое Ухо ползет и шарит по земле руками.

– Нашел, Левка?

– Нет…

– А что ты тут делаешь?

– Ищу.

Вот что значит неопытность! Разве так в темноте дрова ищут? Можно ведь без конца землю щупать… Надо идти и волочить по земле ноги: вот дрова-то за них и будут цепляться.

Мурка тоже бегала по кустам, фыркала и все время лезла под ноги.

– Пошла ты! – огрызнулся Димка. – Тоже мне, универсальная! Хоть бы лаяла, когда на дрова натыкаешься.

Но тут Мурка захрустела ветками, и я побежал в ее сторону: собака лазала по куче валежника. Дрова! Мурка начинала подавать надежды.

– Правильная собака, – согласился Димка.

Мы опять разожгли огонь и сразу увидели, что дров вокруг множество. Костер разгорался. Ветки трещали, пламя гудело. Нам стало веселее.

– А что, если с самолета фриц выпрыгнул с парашютом? Увидит наш костер и – прямо сюда. Что мы будем делать? – спросил Димка.

– Забарабаем его – вот и все! – ответил Левка. – Что же с ним делать? Чаем, что ли, поить?

– А как ты его забарабаешь, если он вооруженный? – допытывался Димка. – Выскочит сейчас из кустов, автомат наставит и крикнет: «Хенде хох!»[22] Что ты будешь делать тогда?

Я, по правде говоря, и сам подумывал, как его лучше взять. Ведь голыми руками ничего не сделаешь: он, верно, здоровый, как бык.

– Хитростью надо действовать, – вразумительно говорил Левка. – Вы тут с ним тары-бары разводите, а я вроде как за дровами пойду. А сам в Острогорск – и бойцов истребительного батальона приведу. Тут, ему, голубчику, и капут будет.

– Как же! – ухмыльнулся Димка. – Будет ему капут, когда и фрица еще нет, а ты уже в Острогорск бежать собрался.

– Я собрался бежать? – сразу зашумел и завыпучивал глаза Левка.

– Ты!

– Я?

– Ты!

– А хочешь, я тебя вот этой палкой тресну?

Но тут наша Мурка вдруг навострила уши, вскочила, подбежала к кустам и стала лаять. В кустах затрещало, и из темноты вышел человек. Левка сразу бросил палку в огонь и вроде как собрался бежать за дровами.

– Стой, ни с места, стрелять буду! – сказал человек и, не обращая внимания на нашу универсальную собаку, подошел к костру.

– Чем занимаетесь, молодцы? – спросил он и начал свертывать цигарку, сверля нас глазами.

– Да ничем, – сказал я. – У костра греемся.

– А мне можно у вашего огонька посидеть?

– Сидите, огня на всех хватит!

«Вот так, – думаю, – попал я в переплет! Что это за птица? Вид вроде простецкий, а за поясом – топор и на плече – коротенькая винтовка. Зачем ему топор и винтовка, если свой? И что он делает в лесу в такую пору?»

Левка заморгал мне и показал рукой на дорогу: я, мол, побегу, а вы его пока развлекайте. Я покачал головой: не надо, посмотрим, что дальше будет.

Неизвестный закурил и уселся прямо на нашу постель:

– А ловко вы тут устроились… Да уймите вы своего бестолкового пса – слова не дает сказать.

Мурка в самом деле все прыгала около и гавкала ему в лицо. «Нет, – думаю, – Мурка – умная собака и зря лаять не будет: чует чужого. Наверно, все-таки фашист. Только переоделся, чтобы не обнаружили».

– Шпрехен зи дойч? – спрашиваю его по-немецки, чтобы поймать на удочку.

– Что? – удивился человек. – Как ты сказал?

– Шпрехен зи дойч? – опять повторяю, потому что по немецкому у меня всегда двойка и других немецких слов я не знаю[23].

Человек покрутил головой и засмеялся:

– Чудно ты говоришь! Это что же, по-немецки?

– Вам лучше знать, – ляпнул Димка.

– Почему? – удивился неизвестный, делая вид, что не понял намека.

– Дяденька, а вы куда идете? – спросил я как можно приветливее.

– Домой иду.

– А где ваш дом?

– Ну, востер! – засмеялся он. – Все узнать надо. Это хорошо – время теперь военное, и нужно каждым человеком в лесу интересоваться. Особенно – в ночное время.

По словам пришельца выходило, будто служит он лесником. Заметив, как упал самолет, «лесник» побежал проверить, не остались ли в живых немцы. Но те сгорели, а около самолета уже орудовали бойцы истребительного батальона.

– Прилягу немного у вашего костра, а вы меня на рассвете разбудите, чтобы я домой пораньше пришел… Беспокоятся уже, наверное.

Незнакомец улегся, а винтовку положил под голову. Когда он уснул, Димка сказал, что теперь самое время фрица связать.

– Да, может, это не фриц? – усомнился я.

– Эх, ты! – завыпучивал глаза Левка. – Фрица от своего отличить не умеешь. Ты что, не видел, какие у него глаза? Голубые! И волосы рыжие. А все фрицы бывают рыжие. Сам в газете читал: арийская раса!

– Смотри! – Димка указал на ноги рыжего человека. Он был обут в тяжелые ботинки немецкого солдата с подковами на пятках и носках: точь-в-точь такие носил Федя Лоскутов, когда приезжал после госпиталя домой на побывку. – Скажешь, не фриц?

Сомнений больше не было, и я пошел отвязывать от Золотой Колесницы трос. Мы отрезали от него два куска, чтобы хватило связать руки и ноги арийца, потом вытащили потихоньку из-под его головы винтовку и топор. Левка стал с топором над головой «лесника», а мы с Димкой сначала обмотали ему ноги, чтобы не вздумал бежать, потом принялись за руки, но это было труднее: этот тип подложил правую руку под щеку, а мы хотели обделать все спокойненько, без шума и крика.

Мы подождали еще немного, наш пленник пошевелился и перевалился на живот, а руки вытянул вдоль тела. Теперь оставалось только связать их – и все было кончено.

Мы сели у костра и, как краснокожие из романа Фенимора Купера «Зверобой», стали обсуждать, что делать с пленником.

– Надо его прикончить… – и, хотя Димка и не собирался спорить, Левка начал выпучивать глаза.

– Нет, Федор Большое Ухо! – проговорил я. – Сонных врагов, да еще связанных, убивать не годится.

– Давайте его разбудим, поставим на ноги, огласим приговор и расстреляем по закону, – предложил Димка.

– Такого закона нет, чтобы пленных расстреливать. Давайте сведем его к чекистам: там разберутся.

– А если убежит?

– Не убежит. Он же связанный.

– А связанный как он пойдет?

– Мы его погрузим на Колесницу и повезем…

– Еще чего не хватало! – проворчал Левка. – Он будет лежать, как боров, а мы должны пыхтеть и его же везти.

– Не разговаривать! – скомандовал я, и мой властный голос разбудил лесную тишину.

Но разбудил он и пленного. Фриц пошевелился, забарахтался и начал бормотать не то по-немецки, не то по-русски.

– Ребята! – наконец закричал он, перевертываясь на спину. – Это кто же меня связал?

– Вы арестованы! – твердо ответил я. – И мы отдадим вас в руки советских властей.

– Будешь знать, как бомбить наши заводы, – шипел Левка. – Теперь все: отбомбился.

Пленный вдруг захохотал: никак нельзя было подумать, что ему осталось жить каких-нибудь 24 или 48 часов.

– Молодцы, ребята! Немного перестарались, но это ничего. Когда-нибудь вот так же и настоящего фашистского волка свяжете. Ловкачи, ничего не скажешь! – и фриц опять залился смехом, высоко подбрасывая вверх связанные ноги.

– Ты ногами-то не особенно взбрыкивай, – пригрозил Левка. – А то вот как хвачу топором, так и успокоишься.

Пленный посмотрел на него, потом вдруг сел:

– Ты, пожалуй, и в самом деле стукнешь. Ну-ка, кто у вас начальник? Лезь ко мне в карман и проверяй документы.

Я смотрю, а пленный уж и руки развязал. Сложил их для вида на спине, ехидно уставился на нас голубыми глазами, а сам только и думает, наверно, о том, чтобы задушить меня, как только я полезу к нему в карман.

По моему знаку Димка взял в руки винтовку и приставил дуло к затылку арийца…

– Вот что, – пригрозил я. – Не вздумай фокусничать. Хоть руки ты и успел развязать, но только шевельнись – в тот же миг твоя рыжая арийская голова разлетится вдребезги.

Пленный сразу перестал улыбаться.

– Лезь в карман, – уже серьезно вымолвил он. – Свой я. Не видите, что ль?

– Не шевелись! – приказал я и осторожно запустил руку ему под пиджак во внутренний карман.

У пленного нашелся паспорт и удостоверение личности. Я отошел к костру и, глядя в документы, повел допрос:

– Фамилия?

– Соколов.

– Звать?

– Иван Никитович.

– Национальность?

– Русский.

Все ответы пленного сходились с тем, что было в документах.

– Ты печать посмотри, печать, – шептал Левка.

Я посмотрел печать – наша. Острогорского Совета депутатов трудящихся. Вот так штука! Своего, выходит, забарабали, а Левка даже прикончить его предлагал! Хорошо, что по закону решили действовать.

– Простите, товарищ Соколов, ошибка вышла…

– Ничего, бывает… Ну и молодцы же вы, скажу я вам! Ловкачи! – опять повторил незнакомец.

Мы очень обрадовались, что нам не надо никого ни приканчивать, ни расстреливать и что в руки попался, к счастью, советский человек. Мы развязали его, и тут же он допрос повел, кто такие да откуда? Пришлось изворачиваться: сказали, что везем кое-какое барахлишко к дедушке.

Рыжий человек распрощался с нами, взял топор, винтовку и направился по дороге в ту сторону, куда и мы до сих пор шли. Он несколько раз оборачивался, весело махал нам рукой, а когда достиг поворота, крикнул неожиданно по-немецки «ауфвидерзейн!» и исчез.

– Ну, ясно – фриц! – с досадой плюнул Димка. – Только прикидывался, что по-немецки не понимает.

– Эх ты, командир! – обрушился на меня Левка. – «Ошибка вышла! Извините, товарищ!» Вот тебе и «товарищ»! Такую птицу упустили!

Что теперь делать? Догонять его? Ну, догоним, а дальше? Он же нас и перестреляет. Бежать в Острогорск? Поздно: враг успеет скрыться.

Я решил, что будет лучше, если мы пойдем вперед по нашему маршруту и при первой же возможности поставим кого следует в известность о появлении врага в лесу.

Пока мы спорили, совсем рассвело. Костер погас. Из леса, как из погреба, тянуло сырым холодом, и нас стала пробирать дрожь. Надо было что-то делать, и я скомандовал:

– Пора уже вставать на Тропу. Интендант, дай нам чего-нибудь перекусить на дорожку…

Но не успел Левка выполнить приказания, как со стороны города послышался шум автомашины.

– Дубленая Кожа! Беги к дороге и выясни, что за транспорт идет.

Димка вернулся сам не свой:

– Наши, нас разыскивают. Едут моя мама, Левкина мама и ваш дядя Паша. И все про нас разговаривают. А Левкина мама так ругается, что даже страшно. Я, говорит, как только поймаю его, так сначала всю кожу с него сдеру и в пустой сундук закрою.

– Сам ты сундук, – начал шуметь Левка. – Зачем врешь? У нас и сундука-то нет. Есть, правда, маленький, так он же опять не сундук, а баул.

Вижу, у Левки опять глаза ненормальными делаются, – прекратил спор и предложил убираться с этого места, пока не поздно.

Но сначала надо было замести следы. Ведь на обратном пути наши преследователи могли нечаянно увидеть отпечатки колес Колесницы – и тогда все, кончилась эпопея. Вот тут-то и пригодилась нам мудрость Снежной Тропы и хитрость краснокожих. Мы сначала прокатили нашу Золотую Колесницу Счастья обратно до дороги, а чтобы след был виднее, посадили сверху на поклажу Левку; потом взяли тележку на руки и с большим трудом потащили в лес, но совсем не в то место, где ночевали. Наши преследователи обязательно должны были подумать, что мы переночевали у костра и снова поехали по дороге.

Не успели мы удалиться от стоянки, как увидели сквозь деревья, что машина медленно возвращается. Вот она остановилась, с нее спрыгнул дядя Паша и принялся вглядываться в следы.

– Да вот же свежий след их коляски! – крикнул он. – Ясно, они направились обратно в город.

Он прошел до самого нашего бивуака, поковырялся в золе и, вернувшись на дорогу, сказал:

– Они где-то совсем близко: даже угли в костре еще не остыли.

Машина снова зашумела и уехала.

– О, Молокоед! – воскликнул Димка. – Ты хитер, как Великий Змей, отважен, как Быстроногий Олень, и умудрен опытом, как Ситка Чарли. Федор Большое Ухо! Идем за ним, и, клянусь тебе своим скальпом, ты никогда не попадешь в сундук!

Димка уже начинал корчить шута, а видно, здорово струхнул, когда мать на машине увидел. Левку пугал, а сам еще больше боялся.

## ГЛАВА ШЕСТАЯ. КОНЦЫ В ВОДУ. ГИБЕЛЬ ЗОЛОТОЙ КОЛЕСНИЦЫ СЧАСТЬЯ. МЫ ОТРЫВАЕМСЯ ОТ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЕЙ. УРА, ЗОЛОТАЯ ДОЛИНА! ЧЬЯ-ТО ХИЖИНА

Мы пошли прямиком через лес, куда показывал черный конец магнитной стрелки. Идти было не так-то просто. Золотая Колесница Счастья стала тяжелая и почему-то все время натыкалась на пни и кусты. Как мы ее ни отворачивали, она обязательно лезла то на пень, то в куст! Но все же к полудню мы пробились сквозь густые заросли к речке и сделали привал.

Я послал Димку на разведку, Левке велел заготовить топливо и приступить к приготовлению пищи, а сам сел на берег и стал ориентироваться, то есть соображать, куда же мы зашли. Но, как ни вертел в руках компас, ничего понять не мог.

Я стал вспоминать, что говорил об ориентировании на местности наш географ Сергей Николаевич.

Урок по ориентированию Сергей Николаевич проводил за городом. Вначале мы думали, будет очень интересно, и даже сделали себе планшеты для работы. Пока шли в лес, все было хорошо: мы чертили на листках бумаги, приколотых к картонкам, схему нашего пути, делали условные изображения отдельных домиков, мостов и холмов, но, когда очутились за городом, весь интерес пропал. Сергей Николаевич, наверно, сам заблудился в незнакомом лесу. Он начал говорить про какой-то азимут, но этого никто понять не мог, и мы с Димкой затеяли игру в индейцев.

Сергей Николаевич и сам не знал, что был у нас вождем гуронов – Хитрой Лисицей, а ребята – индейцами его племени. Димка пожелал стать вождем делаваров Чингачгуком, а я стал его белым другом Соколиным Глазом.

Гуроны вроде захватили меня в плен и уводят с собой, а Чингачгук идет по их следам и ищет подходящий момент, чтобы освободить Соколиного Глаза. Я незаметно от Хитрой Лисицы делал на кустах и деревьях разные знаки, чтобы Чингачгук мог по ним преследовать гуронов,

Я так увлекся этим, что не слышал ни слова из речей Хитрой. Лисицы. А он, оказывается, учил гуронов практически пользоваться компасом и находить дорогу в лесу по разным приметам.

– Молокоедов! – обратился ко мне Хитрая Лисица. – Повтори, что такое азимут?

В это время совсем близко раздался боевой клич делаваров, и из кустов высунулось раскрашенное боевой краской лицо Чингачгука. Гуронские женщины подняли визг, и Хитрая Лисица сделал сердитое лицо, подозвал к себе Чингачгука и сказал:

– Завтра утром зайдешь к директору в учительскую.

А мне Хитрая Лисица поставил двойку.

Так и получилось, что в незнакомом лесу, на берегу неизвестной реки, я заблудился. Будешь знать теперь азимут, товарищ Соколиный Глаз!

Пробовал я разобраться в своем местонахождении по книге Н. Г. Эверест-Казбекова «Ориентирование на незнакомой местности», но она была так написана, что по ней и на знакомой-то местности в два счета заблудишься.

Я взял бумагу, положил на нее компас и стал на память вычерчивать схему маршрута, как учил Сергей Николаевич. Хорошо еще, что я знал, как это делать. Потом набросал план окружающей местности.

Прибежал Димка и сказал, что вверх по течению реки ничего нет, а есть только дорога. Она выходит к речке, но мост унесло водой, и машины на ту сторону переправляются вброд немного выше.

– А куда идет дорога на той стороне?

– Идет вдоль речки, вон за теми кустами.

Я бросил в воду сухую палку и проследил за ней взглядом.

– Ага! Теперь все понятно.

Но ничего понятного не было, и я сказал эти слова только для того, чтобы укрепить у подчиненных веру в своего командира.

Я нанес на схему сведения, полученные от разведчика, и у меня получился довольно точный рисунок[24].

Дело оборачивалось плохо: мы опять вышли к той же дороге, здесь в любую минуту нас могли увидеть родители.

Мы пообедали и стали думать, как быть. Тут я вспомнил про хитрости краснокожих и приказал ребятам переодеться в чистое платье, потом взял нашу грязную одежду и отнес на берег речки. Там я положил все аккуратно на песочек, как делают люди, собираясь купаться.

– Теперь искать нас уж не будут! – сказал я. – Подумают, что утонули.

На табличке, где раньше стоял мост, я прочитал: «Река Выжига». Значит, Зверюга была где-то дальше, и нам следовало переправиться сначала через Выжигу, но она была быстрая, глубокая и холодная. Я думаю, на дне реки был донный лед, какой пришлось однажды наблюдать Лон Мак-Файну и Ситке Чарли, когда они плыли через пороги ниже Форта Доверия. Я рассказал об этом Димке, он не поверил. Беттлз тоже не верил Лон Мак-Файну, а оказалось – факт.

О переправе без лодки нечего было и думать. Мы обшарили все кусты вдоль речки, но лодки не нашли. Тогда решили соорудить плот. Набрали на берегу плавника, подровняли концы, обрубили сучья, чтобы бревна лежали плотнее друг к другу, и связали их кусками троса. Мой заместитель по технической части, прищурившись, оглядел наше сооружение со всех сторон:

– Правильный плот!

– Ничего себе! – сдержанно отозвался Левка.

Обстругав три гладких шеста для управления, приступили к погрузке. Это оказалось нелегким делом, и мы здорово вымокли, пока взгромоздили на плот Золотую Колесницу Счастья.

Мне вспомнилась при этом одна сводка Совинформбюро, где говорилось, как наши артиллеристы, прижатые фашистами к реке, не захотели оставлять врагу оружие, перенесли его на плечах на плот и переправили к своей части. Вот так же, как мы, наверно, барахтались, бедняги, у берега в воде и все не могли угодить колесами пушки на плот. Мы-то что? А они делали это под огнем!

– Полный вперед! – скомандовал я, как только увидел, что все собрались на борту.

– Дзинь! Дзинь! Дзинь! – зазвенел Левка. Он изображал машинный телеграф.

– Вира! – заорал зачем-то Димка.

– Майна! – отдал я команду. – Так держать!

– Есть так держать! – вскричали вместе Димка и Левка и оттолкнулись от берега. Нас сразу подхватило течением, начало вертеть, крутить и потащило совсем не туда, куда нам хотелось.

– Остолопы! Упирайтесь шестами в дно!

– Сам упрись, – огрызнулся Димка. – Нечего командовать! Давай работай!

Момент был критический, обижаться на непочтительный тон моего заместителя было некогда. Я налег на шест и чуть не слетел в воду: шест до дна не доставал!

Тогда мы стали грести. Но у нас была не лодка, а неуклюжий, неповоротливый плот. Он никак не хотел двигаться вперед, а бешено мчался туда, куда тащила река.

Наконец шесты коснулись дна, плот начал поддаваться управлению.

Нас сильно отнесло вниз, но мы все-таки подплыли к каким-то кустам, схватились за ветки и стали высматривать местечко, где можно было бы причалить.

Это не так просто, как, может быть, думают некоторые. Попробуй-ка, пристань к берегу, когда вода быстрая, а сучья хватают тебя за пиджак, штаны, хлещут, что есть силы, по лицу, в грудь и бока так, что только держись.

– Полундра! – вскричал Димка, и мы легли на плот, потому что нас затащило под такие густые, нависшие над водой кусты, где и неба не видно.

Шесты упали в воду, их унесло течением. Река под плотом пенилась и шумела, он кренился и вся время норовил уйти одним краем под воду.

– Давайте выбираться на берег!

– А как? – спросили Левка и Димка.

На такой вопрос, пожалуй, не ответил бы и Ситка Чарли.

Я пробовал одной ногой достать дно – не достал, а только зачерпнул полный мокасин холодной воды.

Но вылезать все же надо было!

Мы разобрали все снаряжение. Распределили поровну по рюкзакам и приготовились отдавать концы.

Жалко было оставлять Колесницу, но пришлось. Чтобы замести следы, мы столкнули ее с плота, и наша Золотая Колесница Счастья навсегда погрузилась в речную пучину. Раму для хижины мы бросили туда же. Но ящичек с голубем взяли.

– А теперь – за мной! – скомандовал я, опускаясь в ледяную воду.

Оказалось не так уж глубоко: мне – по грудь, Левке – по горло.

Целый, наверно, час или больше выбирались мы из проклятых зарослей ивы на берегу, переплетенных и так и сяк колючим кустарником. Левка и Мурка уже скулить стали и все норовили сесть отдохнуть. Но я гнал всех вперед, чтобы уйти поскорее от Выжиги, где нас могли отыскать.

Наконец у дороги, о которой говорил Димка, мы сели так, как принято сидеть у индейцев и пограничников, – чтобы нам было видно все, а нас не видел никто.

– Как думаешь, Дубленая Кожа, не пора ли нам поскорее оторваться от наших преследователей?

– Ты сказал мудрое слово, Молокоед, – кратко, по-индейски, ответил Димка.

– Я думаю, Дубленая Кожа, нам надо попытаться сесть в попутную машину.

– Правильно! – закричал Левка, который никак не мог понять того, что мужчину украшают не крикливость и суета, а сдержанность, спокойствие и неторопливая речь. Это понимали еще краснокожие Фенимора Купера.

Машину пришлось ждать недолго. Со стороны реки мчался грузовик с пустым кузовом. Я выскочил на дорогу и поднял руку. Шофер сказал, что может подвезти нас только до Черных Скал, а к Золотой Долине придется идти пешком километров десять с гаком[25]. Мы все же забрались в кузов.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Это мы-то несознательные… А он – сознательный? И вот таких майоров держат на ответственных должностях!

2

В. М. – это значит Василий Молокоедов, то есть я, или, как говорят писатели, автор этих строк. Так что вы не удивляйтесь, если и дальше вам будет встречаться «В. М.» (это я примечания делаю. Чтобы на другого не подумали, вот и ставлю: В. М.).

3

У писателей не принято говорить «в морду». Они пишут «в лицо». И наш литератор Павел Матвеевич считает: правильнее будет писать «в лицо». Но мне кажется, что по отношению к Димке «в морду» лучше получается. – В. М.

4

Эврику проходят в седьмом классе, когда изучают по физике закон Архимеда. Я про эврику узнал случайно, когда просматривал у Димкиного брата учебник. Там, не помню на какой странице, грек Архимед выскочил голый из ванны и заорал: «Эврика!» Открыл, значит, придумал. А что открыл, я и не понял. Так вот, я закричал так потому, что тоже кое-что придумал. – В. М.

5

Удивляюсь, почему этой пустыни нет на карте! Она находится на Аляске, и ее очень хорошо описал Джек Лондон. Кроме безмолвия и снега, там очень много золота. – В. М.

6

А сейчас там живет моя бабушка. – В. М.

7

Чечаками настоящие золотоискатели на Клондайке презрительно называют неопытных новичков вроде нашего Левки Гомзина. – В. М.

8

Это первейшая вещь, без которой не обходится ни один золотоискатель на Клондайке. Мешочек носят всегда за поясом, потому что за все расплачиваются почему-то золотым песком. Мешочки бывают кожаные, но мы кожи не нашли и пошили их из моих штанов и маминой юбки. – В. М.

9

Тут у нас с Димкой вышел спор. Джек Лондон пишет, что песок промывают в лотке, а Брет-Гарт – в сковороде. Димка стоял за лоток, а я – за сковороду. По-моему, сковорода удобнее, в ней можно и промыть песок и жарить пищу. Притом еще после этого ее не надо мыть, песком все ототрется. Чтобы не спорить, решили взять и то и другое. Практика покажет. – В. М.

10

Чашка совершенно необходима. Сколько я ни читал, все золотоискатели на привале только и делают, что размеривают муку чашками. – В. М.

11

Нож взяли большой, но не знаю, охотничий ли? Мама щепала им лучину для растопки. Называется он косарь. – В. М.

12

Тоже спорная штука. У Джека Лондона золотоискатели не едят ложками, а только с ножа. Но как есть ножом суп или уху, непонятно. Мы все-таки взяли ложки. Практика покажет. – В. М.

13

Чтобы курить трубку мира и обмениваться с туземцами. – В. М.

14

Вы спросите, почему я обозвал Левку Федей? Сейчас объясню. У Левки очень хороший слух. Ему даже уроков учить не надо, лишь бы подсказывали правильно. За это его нарисовали в стенгазете, приделав к Левкиной голове здоровенное ухо. Потом некоторые ребята стали Левку звать Большое Ухо. А дальше вот что получилось: вызвали Левку отвечать по немецкому: «Вас ист дас?» – начал он читать: «Что это? Дас ист дер Федер…» Тут Левка остановился и стал ждать подсказки, так как не знал, что «дер Федер» – обыкновенное перо. Мишка Фриденсон возьми и подскажи в шутку: «Федор», Левка и ляпнул: «Это есть Федор».

Весь класс так и повалился от хохота. – В. М.

15

Так меня зовут ребята, когда хотят показать, что они смыслят в полярных и индейских делах. Димка кое-что смыслит, а Левка в этом деле – сундук. – В.М.

16

Так я теперь обращался к Димке, потому что мы собирались стать на Тропу, а на Тропе не называют друг друга человеческими именами, а все больше: Соколиный Глаз, Быстроногий Олень, Серебряное Копье. Ну, а Димка, раз у него фамилия Кожедубов, будет теперь Дубленая Кожа. – В. М.

17

Демагогия – слово греческое. По-русски оно означает: «Мели Емеля – твоя неделя».

Историк вызвал меня однажды отвечать про ассирийского царя Синнахериба. Я и давай чехвостить этого мерзавца. Это, говорю, был вампир и душитель вроде Гитлера. Хуже его нет никого во всем древнем мире. Египетские фараоны, те хоть пирамид настроили, а Синнахериб что сделал? Я бы такого изверга из всех учебников вычеркнул.

Но тут историк меня перебил и сказал:

– Знаешь что, Молокоедов? Ты брось мне тут демагогию разводить. Лучше скажи, в каком году родился и умер Синнахериб?

Я этого не знал, и историк поставил мне двойку. Вот так я и узнал, что такое демагогия. – В. М.

18

Не знаю, каким тросом пользовался Мейлмут Кид в рассказе «На сороковой миле». Я взял трос, на котором мама сушила белье. Он удобен еще тем, что из него можно сделать лассо. – В. М.

19

Это слова не мои, а Джека Лондона. Оговариваюсь, потому что за чужие слова некоторых писателей приглашают в нарсуд. Лучше оговориться. А то доказывай потом, что ты не писатель. – В. М.

20

Аргонавты – это люди, которые отправлялись в дальний путь из Древней Греции за каким-то золотым руном. А что такое «миронавты» – этого не знает даже Левка Гомзин. Ему – лишь бы в рифму. – В. М.

21

Это к слову, потому что так писал Джек Лондон. Сала у нас, конечно, не было, а был маргарин. А оленина была просто конина. – В. М.

22

«Хенде хох!» – руки вверх! Есть еще «русс капут!» – то есть русскому конец. Это воинственные слова, которые знают фашисты. Из этого получилось вот что: наши возьмут фашиста в плен, а он руки поднимет и кричит: «Хенде хох!» Ну и бывает так, что его – хлоп! – готов. Сам виноват: не ори, чего не надо! Если уж против нас воевать, так сначала выучись кричать: «Сдаюсь». – В. М.

23

На этой почве у меня была даже стычка с пионервожатой. «Почему у тебя вечно двойка по немецкому?» – спросила она. «Потому, – сказал я, – что фашистский язык я изучать не буду. Зачем мне его знать? Мы с фашистами разговорчиками заниматься не собираемся, мы их будем бить». – В. М.

24

Но хоть бы рисунок этот не попался на глаза Сергею Николаевичу. «Ну, – скажет, – я так и знал: Соколиный Глаз только и способен, что играть в индейцев! Он даже условных знаков не усвоил. Кто же так обозначает мост? А брод? А кусты? Нет, больше двойки я за эту мазню поставить не могу!» – В. М.

25

Гак – старинная мера длины. Очень длинный. – В. М.