Роберт Ши
Монах: время драконов

Часть первая.
Книга Дзебу

Зиндзя не находит счастья в этой жизни, потому что она непродолжительна. Он ненаходит счастья и в вечном, потому что нетничего вечного. Он не находит счастья ни в чем.

«Наставление зиндзя».

Глава 1

Дзебу раздели догола. Его желтое платье испытуемого бросили в очаг справа от алтаря.

– Оно тебе больше не понадобится. Завтра утром ты наденешь серые одеяния посвященного. Или умрешь, и мы сожжем твое тело.

Сидя на некрашеном деревянном стуле, Тайтаро, настоятель Храма Водной Птицы, не отрываясь смотрел на Дзебу. На шее Тайтаро была повязана простая белая веревка, служившая знаком занимаемой им должности. Он был приемным отцом Дзебу, но сегодня его глаза говорили: «Я не знаю тебя». Он сожжет тело Дзебу и выбросит пепел в помойную яму, если его сын не выдержит испытания, и не взглянет на то место дважды.

Тонкая ткань с шипением вспыхнула, выбросив в воздух сноп искр. Она чернела, превращаясь в пепел, а струя дыма от нее, извиваясь, поднималась к темным кипарисовым балкам потолка.

– Как эта одежда превратилась в пепел, так вся твоя жизнь будет поглощена этой ночью. Знай, испытуемый Дзебу: все преходяще. Будешь ты жить или умрешь, завтра утром ты превратишься в ничто.

Губы Тайтаро, оттененные усами и короткой черной бородкой, были сжаты в прямую линию. Усталые, глубоко посаженные глаза огнем жгли глаза Дзебу. Монах слева от алтаря ударил деревянной дубинкой по пустотелой колоде, свисающей с потолка храма.

Глубокий, музыкальный гул разнесся по помещению.

– Отведите испытуемого в склеп, – своим тихим голосом сказал Тайтаро.

Два монаха в сером с зажженными факелами из пучков сосновых веток встали рядом с Дзебу. Головами они не доставали до его плеча. Он стоял прямо, борясь с желанием пригнуться, чтобы казаться ниже. Как мучительно быть не таким, как все! Неужели Тайтаро умышленно выбрал двух самых маленьких монахов из всех, чтобы унизить его?

Оба монаха одновременно шагнули вперед, стукнув деревянными подошвами сандалий об каменный пол. Дзебу шагнул вместе с ними, начав с левой ноги, как ему было указано, голая ступня сжалась от прикосновения к холодному полу. Ему следовало бы привыкнуть к боли. Ее придется много вытерпеть, прежде чем наступит утро. Он обошел вместе с монахами вокруг глыбы черного камня, служащей в монастыре зиндзя алтарем. На темной стене позади алтаря был виден простой силуэт водной птицы, вырезанный скульптором при строительстве храма.

Монахи говорили, что Храм Водной Птицы настолько стар, что уже стоял на этом месте, когда богиня солнца Аматерасу назначила своего праправнука первым императором этих островов. Это был деревянный каркас с бумажными стенами, стоящий на каменном основании. Основание было выдолблено в склоне горы. Зиндзя не вели записей, и никто точно не знал, когда был построен храм. Под храмом в глубину горы прорывали тоннели, шахты, помещения, которые век за веком становились все глубже и запутанней, как корни древнего дерева.

Сразу за алтарем в полу располагалось квадратное отверстие. Каменные ступени вели в темноту. Дзебу был в склепе всего три раза, когда умирали монахи Ордена и их прах был перенесен сюда похоронной процессией.

Один из сопровождающих Дзебу сделал знак, и он пошел вниз по ступеням склепа, ощущая странную дрожь рядом с сердцем. Свет факелов не достигал основания лестницы, и казалось, что он спускается в полную черноту. Это пугало его, пугало еще и потому, что он не знал, что с ним произойдет. Ему ни разу не разрешили наблюдать за обрядом посвящения, и за все время пребывания его в храме было всего несколько таких церемоний.

Монахи спустились за ним по ступеням. В свете факелов Дзебу мог видеть девяносто девять каменных урн, стоящих на девяти ступенях, выдолбленных в стене склепа. В каждом склепе каждого храма зиндзя хранилось девять раз по одиннадцать урн. Каждый раз, когда умирал монах, крайнюю левую урну с нижней ступени выносили из склепа и пепел развеивали по ветру, круглый год бьющему в стены храма. Потом урну, наполненную пеплом недавно умершего монаха, ставили на правый край верхней ступени, а все остальные урны передвигали на один шаг влево. В течение многих лет, смерть за смертью, урна перемещалась по ступеням, пока не достигала низа склепа, и пепел монаха, имя которого уже было забыто к тому времени, выбрасывался.

– Это останки братьев нашего Ордена, – сказал один из монахов Дзебу. – Ты уже видел их. Но можешь не знать, что половина этих урн пуста. Тела братьев были утеряны. Мы поставили пустые урны здесь в память о них.

Второй монах сказал:

– Почти все монахи, чьи погребальные урны стоят здесь, были убиты людьми. Они умерли в бою, их убили или казнили. Именно этого может ожидать зиндзя: он просит, чтобы его убили. И ты все равно хочешь стать им? Ты дурак!

Дзебу решил, что эти слова являются частью ритуала. Необходимости отвечать он не видел. Первый монах сказал:

– Теперь возьмись за кольцо в полу и подними его.

Кольцо из черного железа блестело в свете факелов, отполированное многими руками. Дзебу схватился за него. Зиндзя специально тренировались для развития силы, и Дзебу, как самый крупный из учеников, был самым сильным молодым человеком в Храме Водной Птицы. Но даже он смог лишь слегка приподнять огромную каменную плиту, к которой было прикреплено кольцо, и снова опустил ее. Один из монахов передал факел другому и помог Дзебу. Вместе они сдвинули камень. Монах молча сделал знак Дзебу, указывая, что он должен спуститься в помещение под плитой. Это была каменная коробка, едва достаточная по размерам, чтобы он мог там лечь. Тело его сжалось от холода камня, маленькая комната была влажной, в ней пахло плесенью.

– Ты будешь лежать здесь, а мы поставим плиту на место. Что бы ни случилось, ты не должен пытаться выбраться отсюда. Иначе ты умрешь. Тебе может казаться, что ты умрешь, если не выберешься, но ты умрешь, если попытаешься выбраться. Верь в это, и не верь ни во что, услышанное тобой, начиная с этого момента, пока отец-настоятель сам не придет выпустить тебя, когда ему этого захочется.

Дзебу лежал в каменной коробке и смотрел на монахов. Раньше он считал их маленькими, теперь они возвышались над ним, лица их в мерцающем свете факелов казались странными масками. Монахи вдвоем установили плиту на место. Темнота была полной. Он поднес к лицу руку и помахал ею перед глазами, но не увидел ничего. Он был погребен заживо в каменной комнате размером с гроб. Она была предназначена для людей меньшего роста. Когда он полностью выпрямился, его макушка и босые ступни ног прижимались к камню, Дзебу едва мог пошевелить прижатыми к бокам руками. А когда поднял голову, ударился лбом о верхнюю плиту.

Ему было страшно, но он не дал панике охватить себя. Он начал тренироваться как зиндзя еще в возрасте четырех лет, учась балансировать на деревянных перилах, висеть часами на руках, бегать, нырять, плавать, лазать по скалам, но первое, чему он обучился, было владение страхом в любой угрожающей ситуации.

– Цель страха – заставить нас сохранить наши жизни, так же как цель голода – заставить нас есть. Но зиндзя не заинтересован в сохранении своей жизни – говорил Тайтаро. – Он стремится освободиться от жажды жизни. Только те, кто сумел победить эту жажду, по-настоящему свободны.

Вот почему маленькие дети, еще не умеющие ни читать, ни писать, подвергались ударам мечом, мнимым повешениям, укусам якобы ядовитых насекомых и змей и множеству других вызывающих страх испытаний. По мере того как дети, посвятившие свои жизни Ордену, становились старше и сильней, осваивали мастерство владения оружием, эти встречи со страхом, сначала полностью мнимым, становились более реальными. Год назад один из друзей Дзебу погиб в возрасте шестнадцати лет, когда поддался панике и свалился с доски, не шире ступни мужчины, переброшенной через пропасть.

Дзебу лежал на спине в темноте каменного гроба и уже не в первый раз задавал себе вопрос, не состоит ли Орден из одних сумасшедших и дураков и не является ли он сам самым большим дураком из всех. Зачем он это делает? Потому что попал сюда совсем маленьким. Потому что Тайтаро, когда был убит его отец, женился на его матери, усыновил его и, что было естественным для него, стал воспитывать таким образом.

Хотя свет не проникал сквозь камень над ним, звук мог это сделать, и Дзебу услышал приближающиеся шаги, а затем голос:

– Сын мой!

– Это вы Тайтаро-сенсей?

– Да! – Голос настоятеля был приглушен, но спутать его с другим было невозможно. – Мы подошли сейчас к смыслу твоего посвящения, к истине, которая будет открыта тебе как зиндзя. Эта истина поможет тебе вынести сегодняшнее испытание и будет поддерживать во всех испытаниях будущей жизни. Мы называем ее Откровением Высшей Силы. Поклянись всеми ками этого места, всеми ками Ордена и всеми великими ками этих Священных Островов, что ты не откроешь никому того, что я скажу тебе сейчас.

– Клянусь!

– Даже если другие братья Ордена скажут тебе, что они уже знают Откровение Высшей Силы и просто проверяют, знаешь ли ты его, ты не должен повторять его им. Ты не должен даже признавать, что знаешь его. Под страхом изгнания из Ордена и далее смерти, Дзебу.

– Я понимаю, – сказал Дзебу быстро, торопясь поскорее узнать, какая окончательная истина лежит в сердце всех таинств зиндзя.

– Так слушай Откровение Высшей Силы!

В абсолютной черноте воцарилась тишина. Потом:

– Зиндзя – дьяволы!

– Что?

– Зиндзя – дьяволы!

– Тайтаро-сенсей, я не понимаю!

– Повтори, я хочу быть уверен, что ты правильно расслышал меня.

Дзебу помедлил.

– Я не смею.

– Хорошо. По крайней мере, ты понял хоть это. Дзебу покачал головой. Он хотел вылезти из этой каменной коробки, схватить своего приемного отца за плечи и потрясти.

– Но, сенсей, это противоречит всему, чему меня учили. Это настоящее Откровение или просто вид заклятия, которое колдуны используют для вызова духов? Я не вижу, как оно может быть правдивым. Зиндзя не… мы не….

– Ты не знаешь. Ты еще не зиндзя. Прощай, Дзебу. Надеюсь увидеть тебя утром.

Дзебу остро ощущал огромный вес нависшего над ним камня. Ему внезапно показалось, что для дыхания не хватает воздуха. Что это могло означать: «Зиндзя – дьяволы»? Его учили, что высшим призванием, на которое мог надеяться человек, если он не родился, чтобы носить мантию императора, было стать зиндзя. Любой мужчина, даже самого низкого происхождения, мог стать им, если смог пройти курс обучения. Даже неприкасаемый, раб, волосатый айну с севера, даже невежественный чужеземец. Да, именно поэтому он стал зиндзя, потому что они принимали любого, даже странно выглядевшего рыжеволосого сына человека с другого берега Западного моря. Но, быть может, зиндзя принимали к себе всех, потому что были дьяволами? Дьяволы берут любого…

Что-то ледяное коснулось его лопаток. Он заерзал, пытаясь отодвинуться, сердце забилось сильней, чем прежде. Дьявол прикоснулся к нему? Ощущение холода распространилось к пояснице, к ягодицам. Он прижал ладонь к полу каменного гроба, в котором лежал. Вода. Вода вливалась в камеру откуда-то извне. Храм стоял на берегу моря. Быть может, во время приливов вода поднималась и попадала в коробку? Нет, непохоже. Эта камера была расположена высоко над уровнем моря. Более вероятным было то, что это является частью церемонии. Вода продолжала подниматься. Уже погрузилась в воду вся его спина, холод проникал под мышки, в пах, начали стучать зубы. Когда вода стала пропитывать его волосы, он резко поднял голову и больно ударился о державшую его в заключении плиту. Вода поднялась до висков, он скривился и попытался потрясти головой, когда влага пробралась в уши.

Вода казалась достаточно холодной, чтобы заморозить кровь. Дзебу начал автоматически сокращать мышцы в равномерном ритме, которому его обучили для поднятия температуры тела. Тренировка зиндзя позволяла человеку часами выдерживать жуткий холод. Но как высоко поднимется вода? Еще дюйм – и он захлебнется! Или ему придется сдвинуть каменную плиту. Даже если ему и не удастся это, даже если он будет убит, выбравшись из склепа. Его предупреждали: тебе может показаться, что ты умрешь, если не выберешься, но ты умрешь, если попытаешься выбраться. Вода перестала подниматься, когда из нее выглядывала только часть его лица. Он лежал погруженный в воду, погребенный в полной темноте, и дрожал. Как долго предстоит ему пробыть в таком положении? Как долго, прежде чем он умрет от холода?

Что-то заскрежетало над головой. Каменная плита сдвинулась.

– Дзебу! Это Вейчо и Фудо. Выходи, пока не утонул!

Факел покачивался наверху, свет его слепил после часов – или это были мгновения? – проведенных в темноте. Постепенно Дзебу различил в тени лица смотрящих на него монахов Вейчо и Фудо. Они были на несколько лет старше его, неразлучная пара, известная нарушениями дисциплины, которые однажды вынудили Тайтаро пригрозить изгнать их из Ордена. Фудо был ленивым, Вейчо – жестоким. Среди испытуемых ходили слухи, что они были любовниками. Дзебу они никогда не нравились.

– Нет!

– Все в порядке! Отец-настоятель дал разрешение…

– Я выйду, когда он сам прикажет мне это сделать!

Наступила тишина, потом более худой и высокий Фудо рассмеялся.

– Ты дурак, Дзебу. Ты утонешь здесь. Целью обряда посвящения является проверка, можешь ли ты думать сам или слепо следуешь приказам. Если ты слепо следуешь приказам, то умираешь.

Дзебу ничего не сказал. Он не следовал приказам слепо. Он выбирал, какому приказу следовать. Он размышлял, каким приказам следовать, а каким – нет.

Приземистый, плотный Вейчо прошептал что-то Фудо, хихикнул и произнес:

– Дзебу, ты приемный сын отца-настоятеля и его любимец.

– Я приемный сын настоятеля, но не его любимец!

– Ты лжешь, Дзебу! Слушай! Мы знаем, что отец-настоятель проявил к тебе особую благосклонность. Он открыл тебе Откровение Высшей Силы.

Дзебу не ответил. Вот что имел в виду Тайтаро, предупреждая против передачи Откровения кому-либо другому.

– Мы хотим обладать властью, которой обладает отец-настоятель благодаря Откровению. Нам всем обещали открыть волшебное Откровение. Неужели ты думаешь, что кто-то иначе согласился бы жить в этом аду на земле, являясь зиндзя? Теперь мы знаем, что только нескольким любимчикам была открыта эта истина. Остальные надрываются в нищете и лишениях, живя ложной надеждой, пока все не погибнут, служа Ордену. Мы с Фудо не являемся любимчиками так как нас поймали за нарушениями каких то жалких правил Ордена.

Фудо сказал:

– Мы не желаем больше жить в несчастье! Мы знаем, что тебе сообщили Откровение Высшей Силы. Дзебу. Ты должен передать его нам!

– Я не знаю никакого Откровения! Настоятель был мне отцом только когда я находился в его семье. Потом он стал далек от меня, как от всех остальных. Он не открывал мне никакого секрета. Вы поступаете неверно. Вы сеете в Ордене вражду!

Фудо рассмеялся:

– Ты думаешь, в Ордене царит мир и согласие, Дзебу? Орден раздирают ненависть и ложь, ведь вот и ты нам лжешь сейчас!

«Зиндзя – дьяволы». Неужели смысл в этом? Вейчо сказал:

– Достаточно!

Он отступил от края склепа и вернулся, держа в руках за длинную рукоятку нагинату. Полированное стальное лезвие горело в пламени факела красным светом. Он опустил оружие в яму.

– Почувствуй это, Дзебу!

Острие ткнулось в грудину Дзебу. Он попытался сжаться и уклониться, но оно поцарапало его. Вейчо нащупывал его лезвием, тыкая в грудь в различных местах, пока нагината не остановилась на верхней части живота, сразу под грудной клеткой.

– Передай нам Откровение, Дзебу, или я вспорю тебе живот!

– Зиндзя, убивший брата по Ордену, умрет тысячью смертей. – Дзебу процитировал «Наставление зиндзя», книгу мудрости Ордена.

Фудо хмыкнул:

– Эта книга – собрание старушечьих сказок! Ты не прав, Дзебу! Отец-настоятель назначил нас охранять тебя не подумав. Нам достаточно будет сказать, что мы убили тебя, когда ты пытался улизнуть из склепа.

– Я не знаю никакого Откровения!

– Убей собаку, и покончим с этим, Вейчо!

Как только Дзебу почувствовал, что острие сильнее вжалось в кожу, он взмахнул рукой и отбил лезвие в сторону. Быстрым ударом другой руки он сломал длинное древко, на котором было закреплено лезвие. Изогнутое стальное лезвие с всплеском упало в воду, и Дзебу нащупал его. Схватил за обломок дерева, держа нагинату как меч. Но по-прежнему не смел вылезти из склепа.

– Придите и возьмите меня, – сказал он.

– Приди и возьми нас, – сказал Вейчо.

– Он не станет, – сказал Фудо. – Он по-прежнему считает, что умрет, если вылезет из этой могилы.

– Дзебу, – тихо сказал Вейчо. – Мы можем сделать так, что вода поднимется до самого верха твоей камеры. Передай нам Откровение, или мы утопим тебя как котенка.

– Я не знаю никакого Откровения!

– Тогда продай, Дзебу. Может, в следующей жизни ты будешь мудрее.

Дзебу услышал скрежет камня, потом тяжелый удар, когда плита встала на место. Поднялась ли вода? Возможно.

Он научился, как всякий стремящийся стать зиндзя, замедлять дыхание так, что воздуха почти не требовалось. Это он сейчас мог сделать, но дышать под водой он не мог. Вода уже щекотала края его ноздрей. Он поднял голову и, извиваясь, устроился так, что голова оказалась вжатой в верхний задний угол каменной коробки. Положение было неудобным, но не более, чем когда ему приходилось часами висеть на руках во время тренировок, а это он мог делать без видимого усилия. Он стал считать свои выдохи – один, два, три, четыре… Вошел в легкий транс.

Он парил на спине белого дракона, шевелящего крыльями не чаще раза в минуту, настолько мощным был каждый взмах. Далеко внизу Дзебу видел четыре великих острова Страны Восходящего Солнца – Хоккайдо, Хонсю, Сикоку и Кюсю – и четыре тысячи более мелких островов. Потом они оказались над синим Западным морем. Они летели по небу, чистому над головой Дзебу, но на юге темнели массивные серо-зеленые грозовые облака, как будто там собиралась ужасная буря.

Они летели над землей. Внизу проплывали огромные, обнесенные стенами города и дворцы с красными крышами на берегах гигантских извилистых рек. Дзебу видел каменную стену со сторожевыми башнями, которая все тянулась и тянулась, как бесконечный коленчатый ствол бамбука, по равнинам, горам и долинам.

Могучая армия всадников устремилась на стену. Все двигались как один человек, перекатываясь волнами по земле внизу. Они накатывались на стену, словно поток на плотину.

Дзебу видел, как разразилась страшная битва. Люди на лошадях встретились с другой армией – на запряженных лошадьми повозках – и рассеяли ее, оставив за собой землю, усыпанную мертвыми.

Потом белый дракон парил над пустыней, окрашенной в золотой цвет близящимся к закату солнцем. Дзебу видел палатки из шкур диких людей и стада скота. Скотоводы, одетые в меха, сидели вокруг дымных костров. Скотина жевала серо-зеленую растительность. Дзебу чувствовал, что дракон несет его назад не только в пространстве, но и во времени, что скотоводы потом стешут той ужасной армией на лошадях, которую он видел в стране огромных городов.

Потом он летел к великану.

Великан был выше окружающих его гор и стоял, расставив ноги в меховой обуви по разным берегам широкого озера. Голову его покрывал стальной шлем, отделанный мехом. Одет он был также в меха, на шее великана висело ожерелье из драгоценных камней. Один белый драгоценный камень, значительно крупнее других, горел у него на груди. Лицо великана было грубым, похожим на изъеденную ветром скалу. Зеленые глаза блестели, он раскинул в стороны руки, разогнав облака, засмеялся навстречу летящему к нему неторопливыми, величавыми взмахами крыльев белому дракону.

Голосом, от которого затряслась земля, он сказал:

– Добро пожаловать на родину, мой маленький родич!

Глава 2

Дзебу почувствовал, как был поднят множеством рук. Его поставили на ноги и растерли теплыми одеялами. Все еще дрожа, он попытался отбиться от помогающих ему. Он должен вернуться в наполненный водой гроб, пока его не позовет отец-настоятель. – Дзебу, проснись!

Это был голос Тайтаро. Дзебу стоял в склепе, лицом к нему. Позади Тайтаро находились девяносто девять урн, по бокам стояли Вейчо и Фудо и два монаха, приведших Дзебу в склеп. Когда же он перестанет дрожать?

– Поднимайся наверх, Дзебу, – сказал Тайтаро. – Можешь постоять у жаровни, пока не согреешься.

Завернувшись в толстое покрывало, Дзебу побрел по ступеням, едва переступая ногами, отказывающимися шевелиться, с обеих сторон поддерживаемый монахами. Впереди шел Тайтаро. Они ввели Дзебу в основное помещение храма и подвели к разложенным около угольной жаровни подушкам. Он сел лицом к Тайтаро напротив алтаря. Все монахи храма расселись, скрестив ноги, рядами на полу, надвинув на лица капюшоны. Храм все еще освещался свечами, установленными в свисающих с потолка бронзовых лампах. Солнце еще не взошло.

– Расскажи мне все, что случилось ночью, – сказал Тайтаро.

Дзебу начал повествование не с посещения Тайтаро, а с того, что произошло между ним и Вейчо с Фудо. Когда он бросал на них обвиняющие взгляды, те ухмылялись с вызывающей ярость наглостью. Дзебу продолжил рассказ о путешествии на спине белого дракона и встрече с великаном.

Тайтаро сказал:

– Если в своем видении во время посвящения ты увидел животное или птицу, это означает, что эти животное или птица приняли тебя. Не бывает ками более мудрого, могущественного и счастливого, чем ками драконов. То, что ты путешествовал на белом драконе, предполагает, что будущее твое связано с кланом Муратомо, гербом которого является белый дракон.

– Что означал великан? – спросил Дзебу.

– По твоему описанию можно предположить, что это был твой отец или убийца твоего отца, но ничто в видении не указывает, что это были именно они. Великан, вне всяких сомнений, соотечественник твоего отца. Это, должно быть, сильный дух. Поэтому ты увидел его в образе великана. – Тайтаро улыбнулся. – Может понадобиться весь остаток твоей жизни, чтобы до конца разгадать все, что ты видел и слышал этой ночью. Ты испытал подлинное видение и достиг подлинного понимания. Я приветствую твое вступление в ряды зиндзя! Принесите ему одеяние брата Ордена!

Радость охватила Дзебу подобно солнечному свету, залившему пустыню в его видении. Ему внезапно показалось, что крылья дракона в его видении стали его крыльями. Он внутренне воспарил, все еще сидя на подушках, не спуская глаз с Тайтаро. Он прошел испытание, завоевал наконец награду, к которой стремился с раннего детства.

Вперед выступил монах с наброшенным на вытянутые руки серым одеянием. Дзебу посмотрел за его спину и увидел в открытой двери храма сапфирный свет утра. Монах помог Дзебу надеть через голову одеяние. Оно более всего походило на балахон, достигая чуть ниже колен. Рукава опускались до половины предплечий. К левой стороне был пришит шелковый белый круг с вышитой на нем синей нитью ивой. Одеяние казалось очень простым, но с внутренней его стороны имелось множество потайных карманов для размещения различного оружия и инструментов зиндзя. Полоса серой ткани служила поясом. Дзебу завязал концы пояса сложным узлом змея вселенной, который зиндзя всегда использовали для этой цели. На голову он надвинул капюшон.

– Кроме этого одеяния, ты не нуждаешься ни в чем, – сказал Тайтаро.

Монахи в унисон пропели:

– В сером – все цвета. В ткани – вся суть. В дереве ивы – все время.

Тайтаро сказал:

– Принесите ему лук и стрелы зиндзя.

Еще один монах выступил вперед с коротким, мощным, изогнутым луком, который использовался Орденом на протяжении веков, и колчаном из ткани, содержащим двадцать три стрелы с различными наконечниками: «ивовый лист», «головка репы», «промежность лягушки», «пронзающий доспехи», «вынимающий внутренности». Монах повесил лук и колчан на левое плечо Дзебу. Взглянув за дверь храма, Дзебу увидел, что небо стало почти белым.

– Ты воин так же, как и монах, монах так же, как и воин, – сказал Тайтаро. – Бери в руки лук и стрелу без желания. Используй лук со страхом. Скорби о тех, кто падет под твоими стрелами. Но пусть ни одна из стрел не пропадет даром.

Монахи пропели:

– Стрелы убивают желание и указывают путь к познанию!..

Тайтаро сказал:

– Принесите ему меч зиндзя.

Третий монах вышел вперед с мечом в простых деревянных ножнах и повязал его на пояс Дзебу. Дзебу, не сдержавшись, вытащил меч и посмотрел на лезвие. Меч зиндзя был шире и наполовину короче мечей большинства самураев, но он был тяжелым, острым и настолько прочным, что мог резать камень. Рукоятка была длиннее и шире на конце, чем у меча самурая. Мечи зиндзя выковывались Орденом с применением обработки, секрет которой уходил в века. Внезапно полированная сталь отразила свет, ослепивший Дзебу. Он взглянул за дверь храма. Вставало солнце. Его алый край появился из-за склона горы, очертив силуэты сосен, растущих рядом с храмом.

Тайтаро сказал:

– Бери в руку меч без желания. Обнажай его со страхом. Скорби о тех, кто падет от него. Но пусть ни один удар не пропадет даром.

Монахи пропели:

– Меч – это Сущность, разрезающая плоть и время, проникая в понимание.

Тайтаро встал и поднял вверх руки:

– Добро пожаловать, новый брат, в Орден зиндзя!

Внезапно храм, всегда такой торжественный и тихий, огласился невероятным шумом. Монахи в серых одеждах сбросили капюшоны, обнажив головы, и закричали в честь Дзебу. Нарушив ряды, они окружили его, прикасаясь к нему, сжимая руки, хлопая по плечу, обнимая. Многие открыто плакали. Гордость и радость вознесли его вверх, как ветер возносит змея. Он стал зиндзя. Над головами монахов он уже мог видеть полный диск солнца в обрамлении дверей храма.

Потом он вспомнил. Вейчо и Фудо стояли чуть в стороне от толпы, улыбаясь ему, как и все остальные.

Дзебу вырвался из толпы доброжелателей и поднял вверх руку:

– Подождите! Отец-настоятель, я разоблачил этих двух перед вами. Требую от вас правосудия!

Тайтаро рассмеялся:

– Я присуждаю им звание превосходных актеров. Испытание братьями Ордена является вершиной церемонии, которую должен пройти испытуемый, чтобы стать зиндзя.

– Нам выпала тяжелая задача, – сказал Фудо. – Наше повиновение Ордену заключается в кажущемся неповиновении.

– Наш успех заключается в неудаче, – произнес Вейчо с болью во взгляде. – Если мы окажемся достаточно искусными, чтобы обмануть испытуемого, именно на нас возлагается обязанность убить его.

Дзебу хотел спросить, приходилось ли им убивать. Он попытался вспомнить, заканчивалось ли посвящение во время его пребывания в храме загадочным исчезновением испытуемого. Он смог вспомнить только пять обрядов посвящения, и никогда после них он не видел испытуемых.

Тайтаро, будто предчувствуя его вопрос, произнес:

– После обряда вновь посвященный монах немедленно отсылается из храма. Ученики не могут знать, что с ним стало. Таким образом, они не могут быть уверены, закончилось ли посвящение рождением нового брата или смертью испытуемого.

– Я тоже буду отослан?

– Да. Сейчас мы пройдем в мою келью, и я скажу, куда ты будешь послан. – Тайтаро улыбнулся. – После этого у тебя останется время, чтобы попрощаться.

Жилище монахов было выстроено из кипарисовых брусьев, с кровлей из дранки, со стенами из бумаги и бамбука. Оно было скрыто от стоящего на берегу моря утеса, на котором возвышался сам храм. За жилищем располагались конюшни.

Дзебу поднялся по ступеням и вошел в одноэтажное здание. Подстилки, на которых спали монахи, были скатаны к стенам. Ширма, ограждающая место настоятеля в северо-западном углу, закрыта. Тайтаро ждал его там, чуть отодвинув ширму и знаком приглашая войти.

Келья Тайтаро была пуста, если не считать темно-коричневой вазы на низком некрашеном столике в одном из углов. В ней стоял темно-красный цветок пиона с двумя ветками ивы. Ширма на восточной стороне комнаты была открыта, представляя взору сосновый лес, растущий на склоне горы.

На шее Тайтаро был все еще повязан белый шнур, соответствующий его сану. Он медленно снял его и аккуратно положил на стол перед вазой. Его темные усталые глаза прожигали Дзебу, и он понял, что Тайтаро, должно быть, не спал всю предыдущую ночь. Тайтаро открыл Дзебу свои объятия, и они застыли молча. Дзебу первый разомкнул их, мозг его был занят невысказанным вопросом: «Что сейчас думает обо мне мой отец?»

Но первым вопрос задал Тайтаро:

– Скажи мне, Дзебу, следовало ли мне сделать обряд более легким для тебя?

Дзебу был потрясен:

– Стыд пожирал бы меня вечно, если бы я посмел подумать, что ты сделал нечто такое!

Тайтаро улыбнулся. Дзебу показалось, что он испытал облегчение.

– Обряд был для тебя не более мучительным, чем для любого из зиндзя. Но не в нашей власти сделать посвящение более суровым, чем грядущая жизнь. Для тебя как и для всех нас, самое худшее впереди.

Дзебу вспомнил слова, которые его приемный отец произнес, когда он, испытуемый, лежал в каменном гробу: «Зиндзя – дьяволы».

– Мы можем поговорить об Откровении Высшей Силы? – спросил он.

– Разговорами об этом мы не приобретем ничего, но можем многое потерять. Ты должен обдумать его, прожить его только для себя, в молчании.

– Тогда скажи мне, Отец. Что я должен сделать для Ордена? Какую задачу поставит он мне?

Тайтаро хмыкнул:

– Задач значительно больше, чем зиндзя, чтобы их выполнить. Ты отправишься в Камакуру, небольшой город на северо-западном побережье Хонсю. Будешь служить Шима, очень влиятельному семейству, стоящему во главе Камакуры. Они являются ветвью клана Такаши.

– Такаши, – сказал Дзебу. – Род Красного Дракона.

– Да. Несмотря на то что в твоем видении был Белый Дракон Муратомо, первым твоим заданием будет служба его главному врагу – Такаши.

Во время своего обучения Дзебу изучил вражду между двумя могучими кланами самураев, но сейчас, после смерти и возрождения через обряд посвящения, все казалось ему отдаленным.

– Сенсей, расскажи мне снова, почему Такаши и Муратомо стали злейшими врагами?

Тайтаро напомнил историю:

– В давние времена у императоров было много жен и много сыновей. Императорская семья разрослась настолько, что стала непосильным бременем для народа. Было решено обрубить некоторые ветви, дать им новые имена, земли и предоставить самим заботиться о себе. Потомки императора Камму, который построил Хэйан Кё, стали называться Такаши. Своим символом они избрали Красного Дракона. Потомки императора Сейва получили имя Муратомо, их гербом стал Белый Дракон. Получив независимость от трона, вновь испеченные семейства утратили вежливые, утонченные манеры императорского двора, стали грубыми и самонадеянными. Они взяли в руки оружие, чтобы защитить свои земли от приграничных варваров и других землевладельцев, домогающихся их имущества. Они вооружили своих слуг, которые стали известны как самураи. В это время армия императора сократилась до нескольких утонченно наряженных льстецов, которые не имели ни возможности, ни желания воевать. Таким образом, когда предстояли жестокие битвы, когда землевладельцы восставали против трона, когда волосатые айну атаковали с севера, когда пираты сделали Внутреннее море невозможным для судоходства, Сын Небес взывал к помощи своих родственников – Такаши и Муратомо. Вооруженные кланы стали известны как «зубы и когти короны», и их армии самураев становились все крупнее. Разумеется, два семейства стали соперниками, стараясь превзойти друг друга, стремясь к славе и завоеваниям. Так же неизбежно они были вовлечены в интриги вокруг императора. Всегда существовали фракции, борющиеся за место рядом с троном, которые, потерпев поражение в политической игре, иногда пытались одержать верх силой, с помощью самураев. Само собой разумеется, если Муратомо занимали одну из сторон, Такаши поддерживали противоположную.

Соперничество между Такаши и Муратомо переросло в кровавую вражду четыре года назад, когда брат императора поднял бунт, стремясь завладеть престолом. Глава клана Муратомо выступил в защиту претендента, создав цитадель во дворце Хэйан Кё и призывая к себе подкрепление.

Один из видных членов семейства Муратомо сохранил преданность занимающему трон Сыну Небес. Это был Домей, начальник дворцовой стражи. Он принес клятву защищать императора и считал притязания мятежного брата незаконными. Домей был сыном главы клана Муратомо, таким образом, это решение ставило его в мучительное положение борьбы с собственным отцом.

Такаши также приняли сторону императора. Главой Такаши был Согамори, коварный, кровожадный и честолюбивый воин. Увидев, что большинство Муратомо поддерживают претендента, Согамори нашел в этом возможность разгромить враждебный клан, вступив с ним в войну. Таким образом, несчастный Домей вынужден был сражаться рядом с врагами своего клана. Домей был прославленным, смелым воином. Несмотря на затруднительность своего положения, он повел дворцовую стражу и временных союзников из клана Такаши в ночную атаку на цитадель мятежников. Он сжег ее дотла и захватил в плен собственного отца.

Победоносному императору теперь предстояло решить, что делать с главарями восстания. С момента воцарения на Священных Островах много веков назад мягких нравов, предписанных Буддой, свершилось всего несколько казней. Тем из мятежников, которые смогли пережить схватку, при нормальном ходе событий грозило, как худшее из наказаний, изгнание. Смертной казнью наказывались только простолюдины, и только в том случае, если они признавались виновными в убийстве или крупной краже. Сейчас же Согамори потряс столицу, потребовав смертной казни для всех захваченных главарей мятежников.

У Согамори был близкий к трону союзник, князь Сасаки-но Хоригава, советник императора. На императорском совете князь Хоригава настоял на смертной казни. В конце концов Сын Небес объявил о более чем семидесяти смертных казнях. Более того, он приказал Домею обезглавить своего отца, главу клана Муратомо.

В конечном счете другой родственник Муратомо вызвался произвести казнь, потом покончил с собой, вскрыв себе живот.

– Какая, должно быть, болезненная смерть, – сказал Дзебу. – Почему кто-то может совершить это над собой умышленно?

– Это новый обычай среди самураев, – сказал Тайтаро, – Они убивают себя, чтобы стереть пятна со своей чести. Но не желают, чтобы говорили, будто они покончили жизнь самоубийством из-за недостатка храбрости, поэтому подвергают себя самой мучительной из всех мыслимых смертей.

Вместо того чтобы наградить Домея за преданность, Сын Небес с того времени перестал его замечать, негодуя за его отказ казнить отца. Такаши, с другой стороны, получили благосклонность императора и вознеслись на новые вершины. Согамори, предводитель Такаши, стал министром Левых, одним из главных советников императора.

Домей, все еще начальник дворцовой стражи, стал главой клана Муратомо. Он кипел от ненависти к тем, кто подстроил смерть его отца и разрушил надежды его самого. По всей стране возникали стычки между сторонниками Такаши и Муратомо по любому малейшему поводу.

– Именно в этот котел я собираюсь бросить тебя, – усмехнулся Тайтаро. – Служить семейству Шима из Камакуры.

– Что я буду делать?

– Господин Шима-но Бокуден, глава рода Шима, посылает свою дочь Танико в Хэйан Кё, чтобы выдать ее замуж за очень важную персону. Ты будешь сопровождать Шиму-но Танико в Хэйан Кё на ее свадьбу. Ты проведешь группу по дороге Токайдо от Камакуры до столицы.

Дзебу восторженно улыбнулся:

– Хэйан Кё! Я слышал о нем с детства. Самый великолепный город во всей стране. И скоро я его увижу. И знаменитую дорогу Токайдо…

Тайтаро пожал плечами:

– Надеюсь, ты не будешь разочарован. Если бы мы жили раньше, ты увидел бы Хэйан Кё во всей красе. Сейчас город рушится и кишит дерущимися самураями. Что касается Токайдо, большая часть территории, по которой проходит дорога, занята Муратомо. А девушка Танико – родственница Такаши. Более того, ее будущий муж – князь Сасаки-но Хоригава.

– Тот, кто настоял на казни Муратомо?

– Да. Муратомо ненавидят его еще больше, чем своих врагов Такаши. – Тайтаро встал. – Князь Хоригава вышел из столичной семьи с древним именем, но малым достатком. Имя Шима значительно ниже по происхождению, но они очень богаты и честолюбивы. Обе стороны считают такой союз полезным.

Тайтаро и Дзебу вышли из жилища монахов. Тайтаро продолжил:

– Но господин Бокуден, отец Танико, один из самых скупых людей на Священных Островах. Отметь для себя тот факт, что он согласен заплатить всего за одного вновь посвященного зиндзя, чтобы тот сопровождал его дочь на всем пути через вражескую территорию. Что касается Хоригавы, он кровожаден и вероломен и уже довел до смерти двух жен. А Танико – капризная девочка тринадцати лет. Она никогда не встречалась с Хоригавой и, по моим сведениям, отчаянно сопротивляется этому браку. Она сопротивлялась бы еще сильнее, если бы встретилась с ним. Ты окажешься в самом центре очень интересной ситуации.

Потом Дзебу оказался один на краю утеса, храм был у него за спиной, его острая крыша низко распласталась над скалой, как крылья гигантской птицы. Морской ветер дул ему в лицо, восходящее солнце согревало спину. Ниже, с регулярностью ударов сердца, на берег накатывались волны с белыми гребнями, принося непонятные вести из земли его отца.

Женская половина Храма Водной Птицы располагалась дальше от утеса, к северо-востоку от храма, на соответствующем приличиям расстоянии от жилища монахов. Расстояние ничего не меняло, так как в правилах поведения зиндзя не было ничего, что мешало бы мужчинам посещать женскую половину, когда бы они этого ни пожелали. В последние два года Дзебу вместе с другими монахами не раз пробирался туда ночью. Эти визиты обставлялись с нарочитой скрытностью, а на самом деле прощались Орденом.

Как приличествовало жене отца-настоятеля, мать Дзебу Ниосан занимала самую большую спальню в восточной стороне женской половины, с видом на восходящее солнце и монастырский сад. Удивительно, но в доме не было других женщин, или так показалось Дзебу, когда он вошел. Ниосан сидела к нему спиной, наблюдая за плывущим над низкими, изогнутыми ветром соснами красным солнечным диском. Поющая доска, установленная в полу, чтобы предупреждать настоятеля и его жену о присутствии постороннего, скрипнула под ногой вошедшего Дзебу. Спина Ниосан напряглась.

– Матушка!

Ниосан обернулась, глядя на него с радостью и страданием, быстро поднялась на ноги:

– Я ждала! Ждала так долго! Это была одна из двух самых длинных ночей в моей жизни!

Дзебу не нужно было объяснять, какой была первая.

Они обнялись, она заплакала, прижавшись к нему.

– Сын мой, единственный мой сын! Я умерла для тебя тысячью смертей. Всю последнюю ночь и неделю перед ней, когда твой отец сказал, что пришло время твоего посвящения…

Они сели лицом друг к другу. Матери Дзебу не было еще сорока, но лицо ее было морщинистым и усталым, хотя глаза сияли теперь спокойствием, когда она узнала, что сын пережил обряд зиндзя. Она носила скромную одежду простолюдинки, как и все остальные связанные с монастырем женщины. Рядом стояли горшок с горячей жидкой рисовой кашей, чашка с маринованными овощами и корзинка с лепешками. Она подала ему лепешку. Улыбаясь, он взял ее и съел в два глотка. Лепешка была сочной и все еще теплой. Она подала ему еще одну и наполнила маленькую чашку рисовой кашей. Исключая лепешки, это был обычный завтрак зиндзя.

– Это действительно было опасно? Ты мог умереть?

Дзебу решил поберечь ее и не говорить правду, но вместо этого произнес:

– Да.

Когда на ее глаза навернулись слезы, он добавил:

– Матушка! Я – зиндзя! Зиндзя посвятили себя смерти. Ты должна помнить, что я могу умереть в любое мгновенье. Быть может, лучше думать обо мне как о ком-то уже умершем.

Ниосан вытерла слезы рукавом и покачала головой:

– Странно. Твой отец так же говорил мне. Когда я твердила ему, что боюсь потерять его, он произносил: «Думай обо мне как о ком-то уже умершем. Я обречен и жду своего палача».

– Тайтаро-сенсей сказал, что немедленно отсылает меня, матушка.

– Он сообщил мне. И я могу никогда не увидеть тебя. Но я благодарна за те годы, что провела с тобой, несмотря на то что знаю – ты обречен, как и твой отец.

– Жить – значит, быть обреченным.

Ниосан рассмеялась:

– О! Посвящение в зиндзя сделало моего сына мудрецом. Он полон изречений, которые гудят, как пустая колода в храме!

Дзебу присоединился к ее смеху:

– Ты права, матушка. Высказывания мои пусты. Я ничего не знаю.

– Разве можно ожидать, что ты что-то знаешь, мальчик семнадцати лет? Ты немного узнаешь жизнь, если проживешь так долго, как я. Я была дочерью крестьянина и стала, едва выйдя из детства, женой величественного заморского великана, усыпанного драгоценностями. А твой приемный отец, Тайтаро, он тоже странный и чудесный человек. Он любил меня, и я была счастлива с ним. Я не так стара. Я старше тебя вдвое, но все еще достаточно молода, чтобы иметь детей. Однако то, что монахи называют кармой, распорядилось так, что Тайтаро-сенсей не должен становиться отцом. Ты всегда будешь моим единственным сыном. Моим великолепным рыжеволосым, сероглазым сыном-великаном. Живи долго, Дзебу! – Она взяла его руки и сжала. – Живи долго, долго, долго. Люби. Женись. Стань отцом. Не позволяй зиндзя уничтожить себя, когда ты только что перестал быть ребенком. Ты не только зиндзя, которого можно использовать и выбросить, как серое одеяние. Ты Дзебу. Человек.

Глава 3

Над воротами особняка Шимы хлопало и переливалось в чистом осеннем воздухе знамя Такаши с Красным Драконом. Двое слуг, вооруженных длинными нагинатами, бездельничали по обеим сторонам от входа. Когда Дзебу показал им письмо Тайтаро господину Бокудену, они крикнули об этом на другую сторону, и огромные деревянные ворота, усиленные шипами и стальными полосами, распахнулись.

Дзебу прошел через двор, хрустя деревянными сандалиями по белому гравию. Он все еще странно чувствовал себя, ощущая твердую землю после стольких дней, проведенных на корабельной палубе. Он был рад покинуть торговое судно, перевезшее его через Внутреннее море и доставившее вдоль восточного побережья Хонсю до Камакуры. Натренированный в любых ситуациях сохранять спокойствие и созерцательность, Дзебу нашел путешествие крайне скучным.

Капюшон он оставил наброшенным на голову. Юноша ненавидел удивленные взгляды посторонних, обращенные на его рыжие волосы. Второе его одеяние было сложено и служило поясом. Короткий меч зиндзя висел на боку в деревянных ножнах, маленький лук и колчан были закинуты на плечо. Приближаясь к главному дому поместья Шимы, Дзебу тронул вышитую на груди иву.

Дворецкий в сером шелковом кимоно встретил Дзебу, ввел его в главный дом и провел через несколько закрытых ширмами затененных коридоров. Наконец слуга отодвинул ширму, объявил о его приходе и жестом пригласил войти.

Господин Бокуден, глава клана Шима, был маленьким лысым мужчиной с лицом, испещренным глубокими морщинами, с узенькими усами. Одетый в расшитое золотом зеленое кимоно, он сидел за низким резным столиком из черного дерева, который, как понял Дзебу, был за высокую плату привезен из Китая. Господин Бокуден вел подсчеты на свитке, пользуясь кисточкой и тушью. Одна из стен была частично открыта, чтобы в крошечное помещение проникал солнечный свет.

Дзебу сразу же почувствовал неприязнь к Шиме-но Бокудену. Он слышал, что Шима был алчным, холодным и вероломным, и Бокуден выглядел так, будто являлся воплощением всех этих качеств, Шима были ветвью великого рода Такаши, но истощающиеся богатства заставили их опуститься до рыбной ловли, торговли и, по некоторым сведениям, пиратства. Опустившись очень низко, семейство вновь поднималось. Шима использовали прибыль от торговли на покупку не облагаемых пошлиной земель для возделывания риса на равнине Канто, к северу от Камакуры. Как богатые землевладельцы, они привлекали сыновей самураев и нанимали отряды воинов. Сейчас Шима были первым семейством в Камакуре и собирались породниться с высшим светом Хэйан Кё. Дзебу поклонился и сказал:

– Посвященный Дзебу из Ордена зиндзя здесь по приглашению господина Бокудена. – Он передал письмо от Тайтаро, которое Бокуден тотчас развернул и, подозрительно нахмурившись, прочитал.

– Я полагаю, что, как посвященный зиндзя, ты должен считаться шике. Однако, так как ты настолько низок по рождению, что не можешь даже назвать свой род, я буду называть тебя просто «монах». Настоятель рассказал, что от тебя требуется?

Пока Дзебу повторял то, что сказал ему Тайтаро, Бокуден достал из ящика своего китайского стола свиток и развернул его, раскрыв карту Хонсю:

– Сейчас время бурь, и рыбаки предпочитают заниматься пиратством. Улов в этом сезоне очень скуден. Поэтому ты отправишься в Хэйан Кё по дороге Токайдо, – ногтем он провел по черной линии, соединяющей Камакуру и Кё.

Дзебу задумался о том, что торговое судно, доставившее его сюда, не встретило никаких пиратов. Но господин Бокуден, несомненно, больше знает о пиратстве, чем он.

– Отсюда до Майа пройдешь по территории, подвластной Муратомо. Чем меньше привлечешь к себе внимания, тем в большей безопасности будет моя дочь. Если отправлять ее соответственно положению семьи в обществе, нам, в условиях окружения Муратомо, понадобилась бы целая армия. Я надеюсь, что тебе удастся ускользнуть из Камакуры и добраться до Майа незамеченным. В целом путь по дороге Токайдо должен занять у тебя от десяти дней до месяца.

– Мне понадобится лошадь.

– У тебя нет лошади? Мы должны дать тебе ее?

– Я взял с собой только то, что вы видите, мой господин.

– Я дам тебе лошадь и все, что может понадобиться. Но если ты подведешь меня, монах, если что-нибудь случится с моей дочерью, ты умрешь, и я захвачу все сокровища твоего храма.

Дзебу крепко сжал губы, чтобы удержаться от сердитого ответа. Как все невоспитанные люди, Бокуден думал, что зиндзя скопили огромные богатства в нескольких разбросанных по островам храмах. Но Бокуден, несомненно, был слишком труслив, чтобы что-то предпринять против зиндзя. Он не мог не знать, что оскорбившие когда-либо Орден долго не жили. С кажущейся небрежностью Дзебу коснулся знака ивы на груди. Бокуден посмотрел ему в глаза и судорожно сглотнул.

– Вооруженные монахи – чума для страны! – пробормотал он.

– Но иногда они могут быть полезны, мой господин, – сказал Дзебу. – Если что-либо случится с вашей дочерью, я, безусловно, умру. Потому что любому, кто попытается причинить ей вред, сначала придется убить меня.

– Надеюсь, поступки твои будут соответствовать смелым словам, монах. Ты проведешь двадцать дней пути с моей дочерью, сопровождать которую буду! всего две служанки. Хотя ты выглядишь странно, ты молод и подвержен соблазнам молодых. Какая у меня есть гарантия, что моя Танико прибудет в Хэйан Кё, – Бокуден замялся, – нетронутой?

– Вы сами лучшая гарантия этого, господин Бокуден.

Бокуден нахмурился и нервно подергал себя за ус:

– Что это значит?

– Господин Бокуден вряд ли воспитал бы дочь настолько глупой, чтобы она отдала свою девственность бедному монаху накануне своей свадьбы с князем императорского двора.

– Возможно, ты слишком умен, монах. Теперь ступай. Слуга покажет, где ты сможешь поесть и поспать.

Дзебу смеялся про себя, следуя за слугой по внутреннему двору.

Дзебу проснулся задолго до рассвета. Умылся в кадке с холодной водой и провел час сидя в углу двора и медитируя. Он очистил свой ум, считая выдохи от одного до десяти и начиная заново. Когда над бамбуковым забором, ограждающим владения Шимы, появился край солнца, Дзебу встал и начал упражнения, ряд переходов из одного положения в другое, которые выглядели со стороны, энергичным, сложным танцем. Затем он обнажил меч и сделал несколько упражнений с ним.

Сейчас он уже слышал звуки просыпающегося двора. Слуга в сером плаще провел его в конюшню и показал коня, выбранного для него Бокуденом. Дзебу тщательно осмотрел его. Это был гнедой жеребец, не отличающийся ничем выдающимся, уже переживший свои лучшие времена, но серьезных дефектов у него не было. Звали его Алтей. Дзебу должен будет вернуть его в городской дом Шимы в Хэйан Кё. Выбор именно Алтея также указывал на скупость Шимы.

Начали собираться люди госпожи Танико. Два носильщика погрузили большие, тяжелые тюки на спины двух древних, страдающих одышкой кобыл. Этим клячам повезет, если они доживут до Хэйан Кё. Слуги в серых одеждах вывели из конюшни еще трех лошадей. Дзебу вывел Алтея. Он встал рядом с гнедым жеребцом, держа в руке поводья. Служанки, одетые в одинаковые персиковые одежды для поездок, появились на крыльце дома для женщин. Они посмотрели на Дзебу, пошептались и захихикали.

Было очевидно, что женщины должны будут ехать верхом. Ни одна уважающая себя госпожа из Хэйан Кё не поехала бы иначе как в повозке, запряженной быками. Правда, ни одна госпожа из Хэйан Кё не отважилась бы удалиться от стен столицы более, чем на несколько миль. Хорошо, что женщины Шима, как большинство самурайских женщин, умеют ездить верхом. Повозка не смогла бы одолеть всю дорогу Токайдо от Камакуры до столицы.

Наконец на крыльце северной постройки дома для женщин показалась госпожа Танико, сопровождаемая группой детей и рыдающей женщиной средних лет, несомненно, ее матерью. Из центрального здания появился господин Бокуден и, величаво ступая, присоединился к семье на крыльце дома для женщин. Все низко поклонились ему.

Дзебу изучал девушку, которую ему предстояло сопровождать через половину Хонсю. Она была одета в дорожный плащ цвета лаванды, поверх ярко-красных шаровар. Лицо ее было бледным и нежным, с крохотным круглым носиком, широким ртом и острым подбородком. Она бросила взгляд на Дзебу, ему показалось, будто кошачьи когти полоснули его по лицу. Это был поразительно зрелый, откровенный взгляд для смазливой тринадцатилетней девочки. Было что-то безжалостное, даже жестокое в глазах Танико. Они путали и возбуждали Дзебу одновременно. Из этого цыпленка мог вырасти дракон.

– Этот долговязый некрасивый монах один будет сопровождать меня? – ее голос был легким и слегка звенящим.

Бокуден сказал:

– Хорошо известно, что один зиндзя равен десяти самураям.

– Если я хорошо знаю свою семью, скорее десять зиндзя равны по цене одному самураю!

– Я не стал бы посылать тебя с этим монахом, если бы не был уверен в твоей полной безопасности, – сказал Бокуден.

– Для твоих целей было бы предпочтительней, если бы меня изнасиловали и убили по дороге в Хэйан Кё бандиты. Тогда бы ты мог предложить свою дочь престарелому и влиятельному князю Хоригаве и избавиться от расходов на свадьбу.

Дзебу усмехнулся про себя, поразившись, каким тоном она произнесла слова «престарелый» и «влиятельный». «Клянусь ивой, девушка проницательна. И, быть может, права. Возможно, нас обоих этот сын пиратов бросил на съедение акулам».

Морщинистое лицо Бокудена побелело от ярости.

– Продолжай показывать свое неуважение к отцу перед слугами, и не будет ни поездки в Хэйан Кё, ни свадьбы. Ты проведешь остаток дней своих в монастыре, рассказывая о своих несчастьях жалостливому Буме!

Танико замолчала, щеки ее раскраснелись. «Она зашла так далеко, дразня своего презренного отца, – подумал Дзебу. – В несколько раз дальше, чем хватило бы храбрости у большинства дочерей». Она нравилась ему. Она была храброй. Она была умной. Она была остроумной. Несомненно, она призвана стать драконом, довольно красивым.

Слуги помогли Танико и ее служанкам сесть в седла. Женщины ехали сидя боком. Дзебу впереди, за ним три женщины, потом два носильщика на груженных багажом старых клячах, – отряд под стук копыт миновал ворота. Ворота поместья Шимы заслонили собой рыдающую мать, нетерпеливого отца, радостно кричащих детей и машущих руками слуг.

Дорога Токайдо проходила к северу от Камакуры, и путники направились через город в том направлении. Начиная с этого момента пять жизней находились в руках Дзебу. Он напомнил себе, что зиндзя действует ради самого действия, не обременяя себя заботами, что может получиться в результате. Прибудет ли отряд в столицу или будет уничтожен наймитами Муратомо через милю, не должно было волновать Дзебу. Не должно, но в действительности он нервничал.

Копыта лошадей стучали по утоптанной грунтовой улице. Запах рыбы – свежей рыбы, приготавливаемой рыбы и гнилой рыбы – пропитал воздух Камакуры. В этом городе все было подчинено морю, и сердцем его, несомненно, являлись скопления причалов и складов на имеющей форму полумесяца береговой линии, пульсом – отход и возвращение большого рыболовного флота. Вокруг района порта выстроились скромные жилища рыбаков и других людей, работающих на причалах. За ними располагались более крупные дома владельцев судов, складов и тех, кто разбогател на торговле уловом. Но на самом краю города, подальше от порта, стояли вновь построенные особняки господ, прибывающих в Камакуру с севера, крупных землевладельцев, таких, как господин Бокуден. Его поместье, как и подобало дому первой семьи в городе, было видно издалека, красный флаг Такаши отчетливо выделялся на фоне темно-зеленых деревьев, растущих рядом.

Дзебу заметил, что рядом с ним едет Танико. Она ни разу не обернулась на дом детства, а решительно смотрела вперед. Быть может, ее пугало долгое путешествие. Дзебу повернулся к ней с улыбкой и произнес:

– Камакура так же важна в этой части страны, как Хэйан Кё – на юге.

Танико бросила на него пронизывающий взгляд черных глаз:

– Кого интересует мнение оборванного монаха какого-то неизвестного Ордена, который, я уверена, ни разу не высовывал своего длинного носа за стены монастыря? Оставь его при себе и не разговаривай со мной. У меня и так достаточно неприятностей!

– Мы в своем Ордене говорим: тот, кто считает себя жертвой, делает себя жертвой. Но если вы решили считать себя несчастной, моя госпожа, желаю вам испытать много радостей от такого выбора. И я уважаю ваше желание предаться скорби в одиночестве. – Он пришпорил Алтея и поехал вперед.

Дзебу был совсем не рассержен: девушка все еще нравилась ему. На самом деле упоминание о его длинном носе было очень точным. Она была очень наблюдательна, нос был одной из черт, унаследованных им от своего чужеземного отца. Дзебу был доволен тем, что ему, благодаря тренировке зиндзя, удавалось оставаться спокойным и веселым, встречаясь с враждебностью со стороны других. Он надеялся, что Танико не будет постоянно надоедать ему своими жалобами, иначе это станет тяжелым грузом на всем пути до Хэйан Кё.

На ночь они остановились в сельском доме одного из союзников господина Бокудена. Из своего багажа Танико достала подголовье, на котором спала с детства. Краска на нем давно стерлась, края обились, но деревянная поверхность давала ей ощущение тепла и безопасности, как любимая кукла или ночная рубашка могли действовать на какую-нибудь другую девочку. В подголовье был потайной ящик, края которого казались частью резного узора. Танико открыла ящик и достала книгу для записей, резные деревянные крышки которой были перевязаны декоративным красно-золотым шнурком. В ящике также были кисточка, брусок и чернильный камень. Используя воду, принесенную в спальню в суповой чашке, Танико принялась тереть камень бруском, приготавливая чернила.

Из подголовной книги Шимы Танико:

«Для людей, которые не могут мыслить сами, обычным считается говорить, что осень самое прекрасное время года. Я думаю, что она слишком печальна, чтобы быть красивой. Я, в отличие от многих глупых девушек, не считаю печальное красивым. Я смотрю на пролетающие над головой вереницы уток и думаю про себя, что они покидают нас. Они боятся наступления холодов, которые убивают. Я слышу жужжание насекомых в лесу и думаю про себя, что скоро они все замерзнут.

Так и в жизни моей – лето уже прошло. Я должна буду стать женой человека, которого никогда не видела, но который, как я слышала, стар и груб. Как зима, он заморозит меня насквозь. Но это также означает, что я покину сельское болото Камакуры и буду жить в городе, который всегда мечтала увидеть, в столице Хэйан Кё. Видеть дворцы и ходить среди возвышенных людей, правящих Страной Восходящего Солнца! Я всегда мечтала вращаться среди великих. Если для того, чтобы подняться над облаками, нужно вытерпеть тяготы такого замужества, я согласна заплатить эту цену. Мой отец, как мне кажется, не захотел раскошелиться на обеспечение безопасности моей поездки, судя по странному юноше, которого он нанял меня охранять. Слышно много страшных легенд об этом зловещем Ордене зиндзя: что их воинам помогают злые духи и что никто не может уберечься от них. Слышны также очень интересные вещи об отношениях между монахами зиндзя и женщинами их храма. Интересно, этот уже был любовником? Он так огромен и такого странного цвета. Мне было бы страшно подпустить его близко. Но если бы он приблизился, мне было бы страшно отказать ему, чего бы он ни пожелал. Что-то доставляет удовольствие, когда думаешь о мужчине, перед которым будешь полностью беспомощной. Присутствие этого монаха зиндзя делает путешествие гораздо более интересным».

Седьмой месяц, двадцать третий день,

Год Дракона.

Глава 4

Казалось, что белый конус закрыл полнеба. Каждый раз, глядя на него, Дзебу пораженно вздыхал. Он никогда не видел горы такого размера. Никто не предупредил его, что во время своего путешествия он будет созерцать подобное чудо.

Он увидел ее, когда они поднялись в холмистую местность над Камакурой, но тогда она была маленькой и далекой. Когда они пересекли перешеек полуострова Изу, он начал осознавать ее высоту. Ее простая симметрия поражала его. То, как заснеженная вершина отражала все цвета дня, от розового до белого и золотого, вызывало у него слезы. Но только сегодня, на подходах к Харе, он до конца осознал необъятность молчаливого вулкана. Вчера он ни с кем не разговаривал о чувствах, которые он испытывал к этой горе. Сегодня так случилось, что рядом с ним ехала Танико. Преодолев нерешительность, он обратился к ней:

– Прошу вас, моя госпожа, назовите мне имя этой чудесной горы!

Она медленно повернулась к нему, скривив лицо в преувеличенном удивлении и презрении:

– Ты никогда не слышал о Фудзи-яме? Верно, зиндзя невежественны так же, как бедны и жалки.

Она опустила голову, так что поля круглой шляпы из осоки скрыли ее глаза. Быстро натянув поводья, Танико развернулась и поехала к служанкам. Внезапное движение вспугнуло двух журавлей в ближних тростниках, они с хлопаньем крыльев поднялись в воздух и скоро превратились в два крошечных силуэта в небе над горой Фудзи.

Путь вниз по берегу протекал медленно. Никто не разговаривал с Дзебу. Танико и служанки, видимо, не считали его достойным своего внимания, носильщики боялись его. Дни отмечались только частыми грозами и необходимостью проходить сквозь бесчисленные барьеры по сбору пошлины. Очень часто дорога совсем исчезала, и они вынуждены были пробираться по загроможденному булыжниками берегу или сквозь непроходимые леса.

В багаж была включена маленькая палатка, которую женщины использовали для сна на открытом воздухе или как укрытие в плохую погоду. Дзебу и два носильщика по очереди стояли на часах, охраняя сон. Когда это было возможно, они останавливались в монастырях или в домах друзей господина Бокудена, некоторые из которых построили на дороге Токайдо настоящие замки.

В один из солнечных дней, спустя восемь дней после выступления из дома, они ехали гуськом по склону, круто поднимающемуся от самого моря, как вдруг один из носильщиков, ехавший впереди, резко вскинул вверх руки. Он упал с лошади и покатился кувырком по склону, размахивая руками и ногами, пока с громким всплеском не исчез среди коричневых камней и сине-белых бурунов. Дзебу успел заметить серо-белое оперение стрелы, торчащей из его груди.

Дзебу сжал кулаки и заскрежетал зубами от ярости. Он потерпел неудачу. Именно потому, что в этот день он поехал сзади, носильщик нашел свою смерть. Жизнь, которая была вверена ему, потеряна. Он на мгновение закрыл глаза и напомнил себе, что зиндзя всегда сознает свою безупречность независимо от обстоятельств. Потом, сердито тряся головой, пришпорил Алтея и пронесся в голову отряда, чтобы поставить себя между остальными и нападавшим.

Дорога была перекрыта высоким самураем на чалой лошади в похожих на коробку доспехах из многочисленных кожаных пластин. В одной руке он держал лук, настолько большой, что, наверное, понадобилось не менее трех человек, чтобы натянуть на него тетиву. Рядом стояли трое цубуси, каждый из которых держал любимое оружие пешего воина – нагинату с длинным древком.

Дзебу прикинул, что самурай никак не выше его ростом. Голова его была непокрыта, сальные волосы туго зачесаны назад и завязаны плотным круглым узлом, по которому самураи узнают друг друга. Борода была неровно подстрижена. Глаза были розовыми, на щеках играл пьяный румянец. Дзебу сразу понял, кто это, – сельский дебошир, слишком сильно любящий выпивку и драку, чтобы успокоиться и начать работать на земле. Несомненно, в молодости – гроза для всех живущих рядом, когда он выбирал себе девушек по собственному усмотрению. Он легко мог стать преступником, но, благодаря своему рождению или связям в обществе, стал местным чиновником, что позволяло ему законно мучить крестьян. Он становился все грубее, все более опасным и более непредсказуемым с возрастом, когда пустота и скука жизни стали поедать его. В сущности, большинство самураев походило на этого человека. Правда, некоторые родились в состоятельных семьях, были более искусны в обращении с оружием, больше путешествовали и достигали большего, чем другие. Самураи считали себя благородными и грозными воинами. Зиндзя считали их разрушителями, опасными и глупыми, как маленькие мальчики, которым родители по дурости разрешили поиграть с ножами.

Дзебу подвел Алтея поближе к самураю и его людям и сказал:

– Ты убил безоружного человека. Ты ответишь за это перед ориоши этого района. Мы потребуем справедливости!

Самурай рассмеялся и ударил себя в покрытую кожаными доспехами грудь рукой в перчатке:

– Тогда можешь потребовать ее от меня! Я местный ориоши. Я слежу за соблюдением законов в этой местности.

Слова и манера держаться этого человека не оставляли сомнений – они будут драться. Дзебу начал собираться, как учили его зиндзя. «Твои доспехи – это ум. Обнаженный человек может полностью разбить закованного в сталь. Полагайся только на Сущность». Вот он, его первый бой, момент, на который была направлена вся его жизнь последние семнадцать лет. Низ его живота казался пустым. Но для зиндзя каждый бой является первым, а первый похож на все остальные. Так говорили в монастыре.

Сейчас он увидит. Сейчас он попробует убить человека. Его учили делать это. Он знал десять тысяч способов убить. Но сможет ли он это сделать на самом деле?

Он услышал стук копыт по каменистой дороге за своей спиной. Звенящий голос Танико произнес:

– Человек, которого ты убил, был слугой господина Шимы-но Бокудена из Камакуры. Ты ответишь перед ним и его союзниками, ориоши.

Дзебу не сводил глаз с самурая:

– Отойдите назад, моя госпожа, назад, за спины всех остальных.

– Я отвечаю за слуг своего отца!

– Я отвечаю за вас! Назад! Немедленно! – он восхищался ее смелостью. Именно этого он и ожидал, после того как увидел ее стычку с отцом.

Самурай широко улыбнулся. Нескольких передних зубов не хватало, остальные были желтыми.

– Имя вашего отца здесь ничего не значит, моя госпожа! – сказал он. – Это территория Муратомо, и я их союзник. Мы единственные настоящие воины на этой земле, живущие с мечом и умирающие от меча. Мы не такие изнеженные льстецы, как Такаши. Как подходит для Такаши то, что отец послал тебя в дорогу в сопровождении единственного монаха, вооруженного иглой для вышивки! Вооруженные монахи годятся только для разделки рыбы! Я пинком пошлю этого монаха в море, где его место, а потом займусь тобой, маленькая госпожа!

Дзебу произнес:

– Если ты вынудишь меня драться, один из нас умрет. Быть может, мы оба. Быть может, и другие.

– Либо убей его, либо умри сам, – сказала Танико, – Для этого тебя нанял мой отец. Перестань сидеть и спорить!

– По правилам Ордена я обязан предупредить его.

Самурай рассмеялся, выпятил грудь, расправил плечи, заскрипев и загремев доспехами:

– Предупредить меня? Предупредить?! Я – Накане Икено, сын Накане Икенори, который подавил восстание в земле Ошу и уничтожил Абе Садато, его предводителя. Я правнук Накане Икезане, который боролся против Такаши Масакадо, поймал его и послал его буйную голову в Хэйан Кё. Я праправнук…

Дзебу, небрежно сидящий в седле, опустив поводья и уперев кулаки в бедра, перебил:

– Ты – обезьяна, сын обезьяны и внук обезьяны! Что касается меня, я – никто. У меня нет звучного имени. Мой отец не был известен в Стране Восходящего Солнца. Я ничего не совершил. Я пришел ниоткуда и уйду в никуда! – Дзебу коснулся эмблемы зиндзя на груди. Глаза Икено скользнули к сине-белой окружности на груди монаха и слегка расширились. Дзебу продолжил: – Я ничего не хочу и ничего не боюсь. Если ты убьешь меня, ничего этим не добьешься, всем будет безразлично. Пропусти нас!

– Я должен был задрожать от страха, узнав, что ты зиндзя, мальчик? Все зиндзя трусы, убивающие из-за угла! И ты трус, иначе бросил бы мне вызов, как мужчина. Почему я должен уступить кому-то, считающему себя ничем?

– Воздух – это ничто. Но буря может уничтожить город. Отойди в сторону, обезьяна! – Даже говоря, Дзебу повторял про себя высказывания, успокаивающие ум и наполняющие тело силой Сущности; «Ни на что не полагайся под небесами. Ты не будешь драться сам. Сущность будет драться».

Икено взревел:

– Ты посмел назвать меня обезьяной и оскорбить моих предков! Я позабочусь, чтобы ты умер постыдной смертью. Ты не будешь сожжен или похоронен. Твое тело будет лежать на земле, пока его не съедят собаки, а кости станут белыми от дождя и солнца!

– Подхалимы из клана Муратомо умеют убивать толькобезоружных носильщиков! – Теперь Дзебу умышленно раздражал Икено.

Длинный тяжелый меч Икено со свистом вылетел из ножен, и он пришпорил свою лошадь. Дзебу оставался на месте, пока Икено не подскочил к нему. Потом, когда Икено взмахнул мечом, он лег на спину Алтея, обняв лошадь за шею, и меч самурая просвистел в воздухе над ним. Дзебу услышал крики, когда лошадь Икено понеслась на оставшегося носильщика и трех женщин, которые, развернув лошадей, бросились прочь. Икено далеко ускакал по дороге, все еще размахивая мечом над головой, прежде чем ему удалось остановить лошадь, развернуться и еще раз броситься на Дзебу.

Дзебу взглянул на трех цубуси Икено. Они стояли, широко раскрыв рты и глаза, не проявляя ни малейшего желания ввязываться в схватку.

Под стук копыт Икено снова подлетел к нему. Дзебу рывком отвел лошадь в сторону, и Икено с грохотом пронесся мимо, рубя мечом воздух, не причинив никакого вреда. «Я сказал тебе, что я – ничто», – подумал Дзебу.

Ругаясь, Икено спрыгнул с лошади и бросил поводья одному из цубуси. Он подбежал к Дзебу и протянул руку в кожаной перчатке, чтобы выдернуть его из седла. Безо всякой команды со стороны Дзебу Алтей встал на дыбы, и Икено вынужден был сдержать свой бросок и отпрыгнуть назад, чтобы избежать молотящих по воздуху передних копыт. Дзебу почувствовал поднимающиеся в нем волны удовольствия, которые излучались на Алтея, на Икено, на гору, на океан. Они все стали частью величавого танца, а время замедлилось так, что он смог повернуть голову и поискать глазами Танико. Как он и ожидал, она тоже смотрела на него именно в этот момент, так же как Алтей точно знал, когда ему надо было встать на дыбы и остановить атаку Икено. Глаза Танико были широко открыты от благоговейного страха и восхищения, они смотрели прямо в глаза Дзебу, и он понял, что имел в виду Тайтаро, говоря, что глаза прекрасней любого драгоценного камня. И он понял, что Сущность смотрела на Сущность. Они одновременно отвернулись друг от друга, и Дзебу посмотрел в налитые кровью глаза Икено, полные ярости и опьянения. Дзебу почувствовал к Икено сочувствие. «Ты сам не знаешь, кто ты», – подумал он.

Он обнажил короткий меч зиндзя, который Икено назвал иглой для вышивки. Он действительно был маленьким, по сравнению с мечом Икено. Он перебросил ногу через спину лошади и легко спрыгнул на землю. Икено, держа меч перед собой обеими руками в атакующей стойке самурая, сделал шаг к Дзебу.

– Я срежу эту улыбку с твоего лица, а твою голову – с тела, монах!

Икено высоко поднял свой большой меч над головой, чтобы обрушить его на Дзебу. В тот же самый момент, сделав три быстрых шага к Икено, Дзебу одной рукой отвел свой меч назад и быстро взмахнул им по дуге перед собой, так быстро, что казалось, что в один момент меч был занесен над правым плечом Дзебу, а уже в следующий миг оказался рядом с левым. Дзебу расслабился, опустив вниз руки. Он знал, что убил Икено.

Икено неподвижно застыл, не произнеся ни звука, сверкающее лезвие по-прежнему было крепко сжато в руках на уровне плеч. Ярость исчезла с лица самурая, сменилась ужасом, потом гримасой агонии. Рот широко раскрылся. Веки задрожали. Меч со звоном вывалился из его рук, сами руки вяло упали вниз. Все тело стало клониться вперед. Тонкая ярко-красная черта появилась вокруг его грязной коричневой шеи.

Потом, внезапно, голова отделилась от плеч и упала на дорогу, в грязь и камни. Кровь с шипением вылетела вверх из обрубка шеи. Тело стояло еще мгновенье, а потом с шумом рухнуло возле отрубленной головы.

Трое цубуси, бросив нагинаты, закричали и побежали. Дзебу, не торопясь, подошел к Алтею, вытащил из седельной сумки свой маленький лук, вложил в него стрелу с наконечником «ивовый лист» и выстрелил. Один из людей Икено упал со стрелой между лопатками, Дзебу подстрелил второго такой же стрелой. Третий повернулся на краю соснового леса, упал на колени и в мольбе поднял руки вверх.

Дзебу взял из седельной сумки моток пеньковой веревки и пошел вверх по склону к стоящему на коленях, трясущемуся человеку.

– Пожалуйста, не убивай меня, шике, – дрожащим голосом пролепетал мужчина. Он был косоглазым, Дзебу не мог одновременно смотреть своими глазами в глаза этого человека. «Что сказал бы Тайтаро по поводу таких драгоценных камней?»

– Иди туда, – Дзебу указал на большой клен. Когда мужчина встал под деревом, он отрезал мечом кусок веревки и связал ему руки за спиной.

К ним подъехала Танико, копыта ее лошади мягко стучали по покрытому мхом склону.

– Что ты с ним собираешься сделать?

– Отрезать ему голову.

Мужчина закричал и снова упал на колени:

– О нет, шике! Не убивай бедного Моко! У меня пятеро детей. Я не собирался причинять тебе вреда. Икено заставил меня пойти с ним. Моко не солдат! Он всего лишь бедный плотник.

– Косоглазый плотник? – сказала Танико. – Хотела бы я посмотреть, какие ты строишь дома!

Моко попытался улыбнуться. У него не хватало двух верхних передних зубов. «Редкая красота есть в его безобразии!» – подумал Дзебу. В течение минуты он перестал думать о нем как об обычном цубуси и рассмотрел в нем приятного человека. «Я действительно предпочел бы не убивать его», – подумал Дзебу.

– Вы сильно бы удивились, моя госпожа, – сказал Моко. – Я хороший плотник. Пожалуйста, попросите этого великого шике сжалиться надо мной, вам же не хочется, чтобы шестеро моих детей умерли от голода!

– Пощади его, Дзебу. Он безвреден.

– Безвреден? Он сегодня же ночью вернется сюда с бандой головорезов. – «К счастью, она тоже на стороне Моко, – подумал он, – Я позволю ей отговорить меня».

– Нет, я не стану этого делать, шике! Господин Накане Икено был единственным настоящим бойцом здесь. Именно поэтому он был ориоши. Он заставил остальных, нас, следовать за ним. Никто из нас не вступил бы в бой, если бы он не угрожал убить нас. Я обещаю, никто не будет мстить за господина Икено, пусть душа его поселится в грязном ночном горшке, прошу прощения, полная сочувствия госпожа!

– Дзебу, я выхожу замуж. Я не хочу, чтобы воспоминания о моей свадьбе были омрачены твоей жестокостью.

– Я думал, что вы считаете свое замужество с князем жестокостью, – сухо произнес Дзебу.

– Ты слишком дерзок, монах! Я не хочу, чтобы дух этого человека преследовал меня!

– Почему он должен вас преследовать? Вы сами не причините ему вреда.

– Ты сопровождаешь меня. Поэтому я отвечаю за все, что ты делаешь.

– Я поражен вашей чувствительностью, моя госпожа. Чтобы уберечь вас от боли, я сохраню жизнь этому человеку. – Он повернулся к стоящему на коленях плотнику: – Хорошо. Ты можешь жить. Но ты должен будешь перевезти багаж госпожи Танико в Хэйан Кё, заменив носильщика, убитого самураем. Если ты убежишь, я выслежу тебя и убью.

Все еще со связанными руками, Моко упал лицом в землю у ног Дзебу.

– Благодарю вас, шике, благодарю вас! Я пойду куда бы вы ни приказали! Хоть в Китай, если понадобится!

Танико сказала:

– А как же пятеро детей? Или их шестеро? Они, несомненно, будут голодать, если ты отправишься в Китай.

Моко поднял голову, наградив Танико косоглазой беззубой улыбкой.

– Нет никаких детей, моя госпожа! Я так безобразен, что ни одна из женщин не согласилась иметь со мной дело. Поэтому никаких детей. Такой человек, как я, простой плотник без чести, скажет что угодно, чтобы сохранить себе жизнь.

Дзебу сохранял суровое выражение лица, разрезая мечом веревку на руках Моко. «Этот человек послан нам ками. Человек, который мог быть настолько забавным перед лицом смерти, обязан оказаться лучшим попутчиком, чем любой из отряда Шимы».

Осыпав Дзебу и Танико множеством благодарностей, Моко убежал, чтобы присоединиться к оставшемуся в живых носильщику и служанкам.

– Надеюсь, ваша доброта не принесет нам в дальнейшем несчастья, – сказал Дзебу Танико.

Дзебу был настолько высок, а Танико настолько мала, что даже несмотря на то, что она сидела на лошади, а он стоял на ногах, их глаза были почти на одном уровне. Она впервые улыбнулась ему.

– Ты превосходный воин, Дзебу. Я не видела ничего, подобного тому, как ты убил этого мужлана Муратомо. Когда ты дрался с ним, твои глаза встретились с моими, и я почувствовала что-то, – я не могу описать этого. Быть может, когда-нибудь я смогу выразить это в поэме. Сейчас же я хочу извиниться за свои грубые слова. Я не хотела, чтобы ты испортил мою только что приобретенную признательность тебе убийством беззащитного человека.

Дзебу был доволен, но сохранил выражение лица сурового воина.

– Яйцо беззащитно, но из него может вылупиться смертоносная змея.

– Одному зиндзя тебя хорошо научили.

– Чему?

– Как быть смертельно скучным. – Она развернула своего гнедого жеребца и поехала прочь, насмешливо бросив через плечо: – Шике!

Глава 5

Сползая вниз по склону, Дзебу остановился у тела одного из цубуси. Он перевернул его и посмотрел в лицо, грубое и глупое на вид даже в смерти. Однако при жизни это обычное лицо было чудесным, замысловатым взаимодействием частей. Самый искусный художник в мире не смог бы воссоздать нежные и сложные движения этого, сейчас расслабившегося, рта. И чудо красоты, считавшееся совершенством для этой страны, закончило свое существование в результате одного грубого удара оперенной палочки с металлическим концом! Эта изящное чудо, прекратив свои движения, превращалось в слизь уже сейчас. Дзебу присел рядом с телом, опустив руки между колен. «Я сделал это…»

Про себя он читал «Молитву поверженному врагу»: «Я скорблю всем сердцем, что мне пришлось убить тебя. Я извиняюсь перед тобой тысячу раз и прошу твоего прощения сто тысяч раз. Я объявляю всем ками этого места, которые были свидетелями нашей стычки, что только я виновен в твоей смерти и принимаю на себя всю карму, возникшую в результате твоей смерти. Пусть дух твой не гневается на меня. Пусть ты найдешь счастье в другой жизни и мы встретимся еще раз друзьями…»

Он прочел ту же молитву над телом второго цубуси, а потом над безголовым, закованным в сталь и кожу, телом Накане Икено, первым человеком, которого ему довелось убить.

«Самым безопасным, – решил Дзебу, – будет сбросить тела в море. Если волны вынесут их на берег, это случится через несколько дней или даже недель, а мы с Танико к тому времени будем уже далеко от этой части страны. А если повезет, тела съедят рыбы, и их никто никогда не увидит».

Как будто прочитав его мысли, к нему подошел Моко и произнес:

– Осмелюсь сказать, шике, что этот ориоши был на хорошем счету у Муратомо. Если станет известно, кто убил Икено, у шике могут появиться могущественные враги.

– Ты привел еще одну причину, почему я должен убить тебя.

– У тебя уже были причины, и ты решил не убивать меня. Моя жизнь в твоих руках в любое время.

Дзебу заставил Моко и носильщика помолиться над каждым телом. Потом они скатили тела по склону и бросили в белую пену.

Икено был последним. Носильщик запротестовал:

– Его доспехи дорого стоят!

– Они оказались никчемными для него, – сказал Дзебу, восхищенно рассматривая шелковую оранжевую шнуровку, связывающую вместе стальные и кожаные пластины доспехов. – Кроме того, они легко узнаваемы. Если кто-либо увидит, что у нас доспехи Икено, это может вызвать затруднения.

– По крайней мере, сохрани меч, шике, – сказал Моко. – Он прекрасен. У него есть душа. Искусство оружейника перешло в него во время ковки, и дух лисицы руководил его созданием. Бросить его в море ржаветь будет позором и богохульством.

– Ты почти поэт, Моко. Хорошо, я сохраню меч. – Моко снял с пояса ножны и осторожно поднял сверкающее оружие с того места, где его выронил Икено. Дзебу взял у него меч и осмотрел его.

Призрачная линия пробегала по лезвию в том месте, где твердая сталь кромки встречалась с гибкой сталью сердечника. Оружейник украсил эту линию узором, напоминающим листья бамбука. На клинке была выгравирована надпись: «Нет ничего между небом и землей, чего должен бояться человек, носящий на поясе этот волшебный клинок».

Дзебу покачал головой. «Глупо. Такие слова учили самурая полагаться на меч и отбрасывать в сторону свою жизнь. Афоризм зиндзя более мудр: не полагайся ни на что под небесами». Он передал меч Моко. «Я могу послать его матери или Тайтаро», – подумал он.

– Я спрячу меч среди вещей, и никто не увидит его, пока ты сам не захочешь этого, – сказал Моко.

Итак, Икено, его доспехи, его лук и его голова, но не его меч, ушли в море. Дзебу хлопнул чалую лошадь Икено по крупу, послав ее галопом по дороге Токайдо к северо-востоку, прочь от деревни Икено.

Трое мужчин и три женщины поспешили по берегу, погоняя лошадей, избегая домов и деревень и прячась в лесу, когда возникала опасность встретиться с кем-то на дороге. Все еще подозревая Моко в предательстве, Дзебу не доверил ему охрану, разделив ночь между собой и носильщиком Шимы.

На следующий день после стычки с Накане они ехали по поросшим травой холмам, когда к Дзебу подъехала Танико.

– Общество этих женщин стало мучением для меня. Они всю жизнь служили мне и не могут сказать ничего, что я не слышала уже сотни раз.

– Вы упоминали, что я тоже могу быть скучным.

– По крайней мере, ты говоришь то, что я никогда не слышала.

Дзебу улыбнулся ей:

– Я разделяю ваши чувства. Мне не с кем было говорить, кроме себя, с начала нашего путешествия. И я знаю себя лучше, чем вы своих служанок. Себя я считаю еще более утомительным собеседником…

Он и Танико стали более доверчивы друг к другу. Видимо, оказало свое действие убийство самурая. Ну и что из этого? Что-то хорошее должно быть результатом любого действия, нанесшего кому-либо вред.

Он вспомнил момент, когда их глаза встретились в пылу схватки. Сегодня она выглядела прекрасной как никогда, и, узнав ее лучше, он понял, что кажущаяся беспощадность в ее глазах была проявлением откровенного ума вместе с четкой уверенностью в том, чего она хочет и что чувствует.

Она сказала:

– Ты напомнил мне о грубости с моей стороны в начале нашей поездки. Мне хотелось бы возместить ущерб. Мы будем общаться друг с другом. То, что заставляет тебя скучать в самом себе, может заинтересовать меня. И ты, возможно, найдешь меня интересной, хотя себе я кажусь совсем обычной. Как тела мужчин не интересуют других мужчин, но могут быть вполне пленительными для женщин.

Как смело с ее стороны!

– Я уверен, что вы слишком молоды и скромны, моя госпожа, чтобы знать что-то о телах мужчин.

– Даже если это и так, я могу смело разговаривать с тобой о таких вещах, не боясь прослыть глупой. Ты тоже молод, и к тому же монах.

– Зиндзя не принимают обет безбрачия, – Дзебу посмотрел ей в глаза. – Только потому, что я не могу к ней прикоснуться, я не намерен скрывать от женщины тот факт, что я мужчина.

Танико порозовела.

– О, я вижу, что нахожусь в большой опасности! Лучше вернусь под охрану своих служанок! – Ее смех зазвенел в теплом воздухе, когда она поскакала назад по высокой желтеющей траве. Он почувствовал настолько болезненное желание обладать ею, что желудок его словно завязался узлом. Быть может, есть какой-нибудь способ, чтобы он смог полежать рядом с ней, не позоря ее, не подвергая себя и честь Ордена опасности?

На следующий день, после полуденной трапезы с рисовыми лепешками, морскими водорослями и сушеной рыбой, она снова поехала рядом с ним.

– Сколько тебе лет, Дзебу?

– Семнадцать. Я родился в год Свиньи предыдущего цикла.

– Я родилась в год Зайца. Ты на четыре года старше. Это большая разница. Мне кажется, что я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж.

– У меня не было намерения предположить в вас что-либо детское, моя госпожа!

– Совершенно правильно. Во мне нет ничего детского. – Загадочная улыбка и взгляд искоса не оставили сомнений в действительном смысле ее слов. – В каком возрасте вы, зиндзя, славящиеся своей похотливостью, женитесь?

– Обычно после тридцати. Если зиндзя смог остаться в живых до тридцати лет, считается безопасным для него взять себе жену. Монахи после тридцати занимаются менее опасной работой. Они включаются во внутренние круги Ордена, становятся учителями или настоятелями, – Дзебу улыбнулся и посмотрел ей в глаза. – Но когда я говорил, что зиндзя не связаны обетом безбрачия, я не имел в виду, что мы в конечном счете женимся.

Ее широкие губы, подкрашенные ярко-красной краской, на мгновение раскрылись, она снова порозовела под тонким слоем белой пудры. Она слишком легко краснеет. Это выдает ее. Потом вернулся твердый, умный вид, который поразил его, еще когда он впервые увидел ее.

– В твоем случае я задумалась бы о плате женщине за ее услуги, если она из таких, только в этом случае она согласится лечь с тобой.

– Почему вы это сказали?

– Потому что ты самый безобразный мужчина, которого я когда-либо видела. Ты не урод, но выглядишь странно. Как маска демона. Все неверного цвета. Например, твоя кожа похожа на живот рыбы.

– Именно такого цвета вы пытаетесь достичь при помощи пудры, моя госпожа.

– Да, но моя пудра прекрасна, потому что кожа моя совсем другого цвета, понимаешь? – Дзебу не понимал, но дал ей продолжить, – Твои волосы выглядят так, будто голова твоя объята пламенем, твои глаза – цвета неба в дождливый день. Впечатление нелепое и пугающее. Я не видела никого, похожего на тебя. И потом, ты такой большой, огромный, просто чудовище. Если ты приблизишься ко мне, я с криком убегу.

Было время, несколько лет назад, когда такие слова могли причинить ему боль. Но теперь тренировка зиндзя возымела действие, и он смог удивленно ответить:

– Все мужчины одного цвета в темноте, что касается моих размеров, некоторые женщины находили их приятными.

– Ты к тому же груб. Нет ничего более отвратительного, чем распутный монах. Какими проходимцами должны быть зиндзя, судя по тебе. Я предпочла бы заняться любовью с плотником Моко, нежели с тобой, – От Дзебу не ускользнул тот факт, что она первая коснулась темы любовной близости.

– Нет сомнений, Моко смог бы построить достаточно высокую башню, чтобы удовлетворить вас!

– Ты мне отвратителен! – Она отъехала.

Чуть погодя Дзебу услышал, как Танико сказала что-то служанкам и те залились смехом.

Продолжая путь молча и в одиночестве, он думал о Шиме Танико. Ее маленькое лицо с подвижным, выразительным ртом привлекало его. В действительности она не была красива, но ведь в конечном счете все красивые женщины выглядят одинаково. Ее красота была красотой искривленного дерева, глиняной чашки, облака странной формы. У него промелькнула мысль: не обладает ли он сам, по крайней мере для некоторых, такой же грубой, странной красотой? Не это ли настоящая проницательность зиндзя?

Он задумался о выражении, время от времени появляющемся в глазах Танико, взгляде, подразумевающем нечто сильное, и острое, и гибкое, как лезвие меча. Она могла занимать положение третьей дочери в провинциальном доме, но ее сила и ум могли вознести ее на самый верх империи. Он развлекал себя видениями близости с ней. Его мечты стали настолько живыми, что он чувствовал, как ее маленькие руки царапают его спину, ее стройные ноги обхватывают его бедра.

Подъехавший Моко прервал его мысли, что в какой-то степени принесло ему облегчение, так как фантазии стали причинять определенное неудобство. Моко улыбнулся ему, и Дзебу подумал: не обладает ли косоглазый, беззубый плотник несимметричной, природной, абсолютной красотой, такой же, как он и Танико? Еще раз он был благодарен, что ками, следящий за его предназначением, не дал ему убить этого человека.

– Шике, уж если мы направляемся в Хэйан Кё, я хотел бы сказать, что бывал там. А вы?

– Нет, Моко. Мои путешествия только начинаются. Как тебе удалось посетить столицу?

– Семья моей матери живет там. По обычаям ее семьи, беременная женщина должна была возвратиться в дом родителей, и она взяла меня с собой, когда должна была родиться младшая сестра. Я думаю, ей не хотелось какое-то время беременеть, и она задержалась там на три года.

– На что похож Хэйан Кё? Мне не терпится узнать.

– Очень большой и очень старый. Можно подумать, что его придумали плотвшки. Улицы не такие узкие и извилистые, как в других городах. Они прямые и пересекаются друг с другом, образуя квадраты, и очень широкие. Некоторые настолько широки, что можно разместить посередине целую деревню и все равно останется место по краям. Сто тысяч жителей живут в стенах города!

Моко продолжал описывать в деталях Хэйан Кё и рассказывать Дзебу легенды о жизни там. Дзебу ре шил, что он правильно предположил. Этот человек был более интересным попутчиком, чем кто бы то ни было в отряде. Исключая, конечно, Танико.

На следующий день Танико снова ехала рядом с ним.

– Прошу вас, не причиняйте себе страдания только из-за доброты ко мне, – сказал он. – Должно быть, вам нестерпимо больно ехать рядом с таким отвратительным человеком, как я.

Она пожала плечами:

– Служанки более надоедливы, чем ты – отвратителен. В действительности я нахожу твою внешность довольно интересной. Расскажи мне, почему ты стал так выглядеть!

– Я сын своего отца.

– Ну, тогда почему твой отец так выглядел? Давай, давай, не заставляй меня все вытягивать из тебя.

– Мой отец мертв. Его убили через год после моего рождения. Он был чужеземцем. Глаза его были зелеными, а не серыми, как мои.

– Кто убил его?

– Он был убит высоким, рыжеволосым чужеземцем, похожим на него самого, приехавшим сюда только для того, чтобы убить его.

Танико уставилась на Дзебу:

– Ты имеешь в виду, что, пока я чуть не сошла с ума от скуки, вынужденная почти двенадцать дней тащиться по Токайдо во время этой несчастной поездки, ты не удосужился развлечь меня загадочной историей своей жизни? Ты слишком безжалостен!

– Я полагал, что убийство самурая Икено послужит достаточным развлечением…

Она сама была безжалостной! Неужели она не понимает, что это его жизнь, история его, а не постороннего убитого отца? Она хотела развлечься ею!..

Но зиндзя не владеет собственной жизнью. Он не владеет ничем. Он проходит по этому миру не оставляя следа. Если она хочет позабавиться его рассказом, он развернет его перед ней, как бумажный веер, чтобы она, когда натешится, могла с легкостью выбросить его.

– Я не такой человек, который получает удовольствие, видя, как другие люди умирают, – сказала Танико. – Но рассказ – это совсем другое! Откуда пришел твой отец? Кто убил его? Как ты родился? – Как маленькая девочка, она подпрыгивала в седле от нетерпения. – Прошу тебя! Начинай немедленно! Рассказывай!

– Моего отца звали Дзамуга. Он говорил моей матери, что его народ пришел из пустынной местности далеко на западе.

– Из Китая?

– С севера Китая. Это были кочующие племена, как айну, которые живут на наших северных островах. Они пасли скот и все время воевали между собой. Они были настолько бедны, что не имели собственных домов, а жили в палатках из звериных шкур. Фамилий у них не было.

– Неудивительно, что твой отец пришел в Страну Восходящего Солнца!

– Нет, он пришел сюда некоторым образом против свой воли. Он убегал от чего-то. Отец прибыл сюда на торговом судне из Кореи, и моя мать говорила, что он расплатился за перевозку драгоценным камнем, на который можно было купить целый флот таких судов. Он привез с собой несколько таких камней, зашитых в его одежду.

– Удивительно, что корейцы не убили его и не выбросили за борт, забрав себе камни. Всем известно, что у корейцев нет чести, и они не постыдились бы сделать такое.

– Они не посмели бы. Мой отец был воином, который легко мог перебрить вето команду судна. Он был огромен, больше меня, но быстрый, как ветер, и мастерски владел любым оружием. Только его честь потребовала от него заплатить за перевозку. Для варвара он был необычно хорошим человеком, так говорила моя мать. Итак, он сошел на берег в Модзигасеки и направился в близлежащую сельскую местность. Там он представился местному землевладельцу и на другой камень купил себе поместье с лошадьми. На третий камень он купил мою мать, самую красивую женщину во всей округе, которая стала его женой.

– Где он взял эти камни? Ты говорил, что его народ очень беден.

– Они воевали с другим, более богатым народом и победили. Камни были долей моего отца в добыче.

– Это противозаконно, продавать землю чужеземцу. И как мог человек продать свою дочь такому странному созданию, которым, вероятно, был твой отец?

– Чернила на законах быстро выцветают, если отъехать подальше от Хэйан Кё. А этот землевладелец получил камень от моего отца за бедные земли пастбища, непригодные для выращивания риса, а сам купил на него огромный участок плодородной земли. Один камень сделал его богатым. Что касается отца моей матери, он был бедным крестьянином, и дочь, даже такая красивая, была для него лишним ртом. Сейчас он самый богатый торговец рисом в провинции. Несколько горячих молодых людей в той местности, ухаживающих за моей матерью, были недовольны приездом отца, и ему пришлось драться с ними. Он постарался не убить ни одного из них, что ввергло их в крайний стыд и заставило уехать из деревни. Он был мастером в военном искусстве.

– Но кто-то убил его?

– Кто-то, кто был лучшим воином, чем он. Мне хотелось бы узнать, кто. И почему.

– Ты сказал, что это был рыжеволосый чужеземец, как и он.

– Да. По соседству был монастырь зиндзя, Храм Водной Птицы. Как только мой отец поселился там, он посетил монастырь и подружился с настоятелем, Тайтаро. Он часто ходил в монастырь и проводил там долгие часы, пил саке и разговаривал с настоятелем Тайтаро. В один из дней он услышал, что буддистский монах гигантского роста из-за моря едет по дороге из Модзигасеки, расспрашивая всех о Дзамуге Коварном.

– Коварном?

– Несомненно, он был прозван так своими людьми за то, что был гораздо умнее большинства. Когда мой отец услышал это имя, он сказал, что приехал его давний враг требовать его жизнь. Он отвел меня и мать в монастырь и вверил нас заботам Тайтаро. Если он должен был умереть той ночью, его земля и оставшиеся камни переходили во владение зиндзя.

Потом мой отец вернулся в поместье, в котором работал последние два года. Он оседлал свою лучшую лошадь, надел самурайские доспехи, которые специально изготовил для себя, достал лук со стрелами и меч, привезенные из далекой пустынной страны. Он ждал. После наступления ночи монах из-за моря появился на дороге. Мой отец выехал ему навстречу. Незнакомец скинул одеяния монаха. Под ними оказался гигантский воин в красном плаще, накинутом поверх доспехов. Они стали кричать друг на друга на странном языке, который не понял ни один из крестьян, наблюдавших за ними из укрытия. Они выпускали друг в друга стрелу за стрелой, а когда все стрелы кончились, подъехали друг к другу и начали драться на мечах. Оба предпочитали драться верхом. Наконец незнакомец сумел пробить защиту моего отца и вонзил меч ему в горло. Мой отец упал, и его враг отрезал ему голову. Он завернул ее в ткань и положил в седельную сумку.

Дзебу перестал рассказывать, увидев мысленно, как уже много раз, сцену смерти своего отца. Она не печалила его. Скорее озадачивала и зачаровывала. Он хотел знать все о том, кем был его отец, это было для него более важным, чем даже быть зиндзя. Когда-нибудь он узнает все, даже если ему придется отправиться в пустынные земли за морем. Наконец Танико сказала:

– Твой отец, должно быть, был храбрым человеком и великим воином. А воин в красном после этого уехал и исчез?

– Нет. Он задал много вопросов, прежде чем встретился с отцом, и знал, что у Дзамуги Коварного есть сын и он находится в Храме Водной Птицы. Он той же ночью поднялся на гору, встал у ворот и потребовал, чтобы меня ему выдали. Он сказал, что это его предназначение – убить Дзамугу и всех из его рода.

– Убить младенца? Как жестоко!

– Он не знал, кто такие зиндзя, и, я подозреваю, думал, что имеет дело с обычными безвредными монахами, Тайтаро наконец надоело спорить с ним, и он послал трех братьев, чтобы его убить. Он, быть может, был поражен атакой, но сам также поразил Орден. Он убил двух монахов и сумел скрыться. Обычный воин редко превосходит в бою зиндзя, но чтобы один воин победил трех зиндзя – это было неслыханно!

– Отец сказал мне, что один зиндзя стоит десятка самураев. После того как я увидела, что ты сделал с Икено, я верю этому.

– Да, но тот красный воин не был самураем. Я думаю, что он все еще живет Где-то в мире и все еще хочет убить меня. Когда-нибудь я встречусь с ним и нанесу ему поражение. Это одна из причин, почему я посвятил свою жизнь тому, чтобы стать зиндзя. Чтобы подготовиться к встрече с ним. Прежде чем я его убью, заставлю его рассказать, почему все это случилось.

Танико смотрела на Дзебу, благоговейно приоткрыв ярко-красные губы.

– Для монаха ты довольно привлекателен, Дзебу!

Она покраснела и повернула лошадь, чтобы отъехать от него. Ее жеребец, как будто случайно, прижался к Алтею, и ее маленькая ручка, как будто случайно, погладила руку Дзебу.

Глава 6

На следующее утро Дзебу, проснувшись, обнаружил в колчане среди стрел лист бледно-зеленой бумаги. Лист был сложен в узкую полоску, которая, в свою очередь, была обернута вокруг крошечной сосновой веточкой.

Когда он развернул бумагу, то обнаружил на ней написанное красивыми мазками стихотворение:

Красный огонь поглотил одинокую сосну,
Но крылья молодой водной птицы
Воспарили над пламенем.

В окружающей его тишине Дзебу услышал пение иволги и стук собственного сердца. Она создала это прекрасное творение для него, для него одного. Он подъехал к ней, посмотрел на нее и ничего не сказал. Под ее взглядом он аккуратно сложил стихотворение и положил к себе под одежду, прижав к обнаженной груди.

В этот день они ехали рядом, иногда разговаривая о чем-то, но в основном молча. К вечеру они добрались до Милиа и остановились в особняке господина из рода Такаши. Дзебу попросил слугу принести чернильный камень, кисточку и бумагу и лучшим своим почерком написал стихотворение, как учил его Тайтаро, сначала погрузившись в медитацию, потом записывая пришедшие в голову слова, не задумываясь и не критикуя их после:

Молодая водная птица попыталась взлететь.
Но ловушка, спрятанная в ветвях сирени, крепко схватила ее.

Бумага, которую дал ему слуга, была сиреневой. Он нашел опавший кленовый лист, подходивший к ней по тону, и обернул стихотворение вокруг него.

На следующее утро он украдкой положил стихотворение в ящик с продуктами, которые их хозяин передал Танико на этот день.

В Милиа дорога Токайдо обрывалась на морском берегу, и они целый день плыли на судне до Кувана, где смогли продолжить прерванное путешествие по земле. Наблюдая с носа судна за Танико, Дзебу увидел, как она подошла к лееру, развернула сиреневую бумагу и прочла стихотворение. Глаза их встретились, и она быстро отвернулась.

В последующие дни путешествие напоминало спуск по круто бегущему вниз склону холма. С каждой минутой казалось, что отряд все быстрее и быстрее приближается к Хэйан Кё. Чем ближе они подъезжали к столице, тем лучше становилась дорога, легче путешествие и сильнее желание Дзебу никогда не доехать туда.

Когда он был ребенком, мать рассказывала ему истории о чудесном городе Сына Небес и приключениях людей высокого происхождения, живших там. Многие годы он мечтал о столице, как центре всего благородного, мудрого, древнего, прекрасного и богатого. Он грезил увидеть Хэйан Кё всю жизнь. Теперь столица превратилась в последнее место в мире, которое он желал бы увидеть, так как это будет означать конец отношений между ним и Танико.

Наконец они приблизились к горам, окружающим имперский город. Этим вечером они сойдут с дороги Токайдо и остановятся в храме зиндзя Новой Луны на горе Хигаши, возвышающейся над столицей. Это была одна из крупнейших обителей зиндзя, приютившая более четырехсот монахов. Имперские чиновники Хэйан Кё жили в постоянном смертельном страхе перед обитающими на горе Хигаши зиндзя. Не раз монахи спускались с горы, чтобы наказать оскорбившего их аристократа. Имперские войска не могли тягаться с тренированными по собственной системе зиндзя. Один или два раза зиндзя могли даже захватить власть в столице, но правила Ордена запрещали им обладать политической властью.

Дзебу почувствовал неладное при первом же взгляде на храм. Там, где должны были возвышаться стены и башни, лежали кучи битого камня. Над этими кучами не было видно ни одной крыши. Приказав остальным подождать, он проехал вперед.

– Землетрясение, – сказал ему один из группы монахов, сидящих на обрушившихся стенах монастыря. – Две ночи назад ками этой горы потряс нас, как дикая лошадь трясет пытающегося оседлать ее человека. Потом он принял обличив акулы, раскрыл пасть и пожрал несколько сотен из нас.

– Сотни?

– Эти братья, которых ты видишь, только и уцелели, – монах предостерегающе поднял руку. – Ты выглядишь потрясенным. Не нужно. Мы не должны позволять несчастью охватить нас. Мы проходим сквозь жизнь, не оставляя следа. Это справедливо и для сотен, и для одного. То, что случилось, не было ни плохим, ни хорошим. Это просто случилось. Мы продолжаем жить.

– Вы попытаетесь вновь выстроить храм?

– Быть может. Подождем решения Совета настоятелей – вновь возводить храм или присоединиться к другой общине. Мне очень жаль, что мы не можем встретить тебя и людей с тобой гостеприимно, но вы будете чувствовать себя более удобно, если проведете ночь под звездами. Чуть дальше по дороге стоит красивая усыпальница императора Дзимму. Там вы будете под защитой духа императора. Оттуда видно Хэйан Кё. Позволь мне проводить вас туда!

Тропа вывела их из леса к краю утеса. Внезапно взору их открылся весь Хэйан Кё, расположенный в чуть покатой долине внизу. Солнце стояло низко над горами на западе, заливая город золотистым вечерним светом. Темные крыши города и деревья, из которых они выступали, простирающиеся на большие расстояния отсюда, приняли пурпурный оттенок и, казалось, плавали в сиреневой дымке.

Дзебу узнал Девятикратную Ограду – земли императорского дворца – по многим слышанным описаниям. Это был город в городе. Гигантский Государственный Дом, с его замысловатой крышей из зеленой черепицы, возвышался над другими домами. К югу от дворца раскинулся обширный парк с озером, холмом и беседкой, крытой соломой.

От центральных ворот дворца до самой южной стены города простиралась широкая, как река, улица, мощенная черным камнем. Другие улицы, идущие с севера на юг и пересекающиеся с идущими с запада на восток, делили город на множество квадратов, каждый из которых являлся парком, в каждом располагался дворец.

Солнечный свет блестел на поверхностях двух рек, окаймлявших город, каналов и прудов, затененных ивами. Огромные черные башни ворот массивно возвышались, сложные и нарядные, через равные промежутки над низкой городской стеной. Сквозь восточные ворота, в обоих направлениях, лился непрерывный поток людей – пеших, в носилках, паланкинах, запряженных волами повозках и верхом.

Сквозь западные ворота движение было незначительным. Половина города к западу от центральной улицы казалась пустынной и заросшей деревьями. Там было всего несколько зданий, крыши которых торчали из зелени.

К Дзебу подъехал Моко.

– Прекрасный город! – сказал он. – Как всегда. Великолепная улица, ведущая от дворца на юг, называется улицей Иволги. Она так широка, что сто человек могут пройти по ней плечо к плечу. Ворота в южном конце улицы Иволги называются Расёмон. Там можно встретить воров, нищих и шпионов. Я часто убегал от матери при первой возможности, чтобы поговорить с дурными людьми у Расёмон. Вы знаете, очень давно там обитал злой дух. Отвратительная дьяволица, из-за которой исчезали люди. Но Муратомо-но-Цуна отрубил ей руку своим знаменитым мечом Нигекери и прогнал прочь.

– Почему так пуста западная часть города?

– Она такая уже многие сотни лет. Земля там Я мягка и болотиста, и там очень много воров, которых пугаются добропорядочные горожане. Все предпочитают жить в восточной части города. Мы сейчас будем спускаться, шике?

– Нет. Слишком далеко. Нам не удастся добраться до ворот прежде наступления ночи. А после того, как ты рассказал мне о демонах и ворах, я не хотел бы ночевать рядом с ними. Мы остановимся здесь, а завтра утром спустимся с горы.

Дзебу слез с лошади и кивнул в сторону грота и сосновой рощи, рядом с которыми, охраняя Хэйан Кё, стояла потертая, вырезанная из светлого камня фигура Дзимму Тенно, первого императора Страны Восходящего Солнца, потомка богини солнца. Император был изображен воином в полном снаряжении, в шлеме, в форме чашки, со свирепым выражением на лице, держащим короткий широкий меч, более похожий на оружие зиндзя, чем на длинный меч самурая.

Ночь была по-осеннему холодной. Завернувшись в толстый плащ, позаимствованный из багажа Танико, Дзебу лежал рядом с краем утеса и наблюдал за восходом полной луны, похожей на лампу, которая коснулась крыш и каналов Хэйан Кё серебряным светом. Он знал, что поэты называют луну Восьмого месяца самой прекрасной в году, но в груди его, как в темной заводи, скопились печальные, горькие чувства. Завтра он потеряет Танико навсегда. Только потому, что он молод и никто, а князь Сасаки-но Хоригава – аристократ. «Ты не очень хороший зиндзя»– сказал он себе. Те монахи смогли смиренно пережить потерю сотен своих братьев и разрушение монастыря. Он должен постараться забыть Танико в тот самый момент, когда повернется к ней спиной.

Но сможет ли он?

Наконец он уснул.

Проснулся он внезапно и мгновенно. В Храме Водной Птицы мальчиков награждали или наказывали за воровство друг у друга во время сна или за удачную поимку ворующего. К восьми годам Дзебу уже мог проснуться в тот момент, когда чувствовал присутствие постороннего, но оставаться неподвижным и продолжать дышать как во сне. Сейчас он лежал, чуть приоткрыв глаза и сконцентрировав все свои тренированные чувства на скрытно приближающемся к нему человеке. Маленький, легкий человек, едва тревоживший траву. Шелест шелка, частое дыхание. Запах цветов.

– Кто ты? – прошептал он.

– Сайхо.

– А кто такая Сайхо?

– Служанка госпожи Танико. – К этому времени женщина подкралась так близко, что он ощущал ее дыхание на щеке. Луна высоко стояла в небе, но лицо ее было в тени капюшона плаща.

– Что тебе нужно?

– Моя госпожа Танико говорит только о тебе. По ее словам, ты очень интересен, Дзебу. Почему только она должна обладать тобой?

Дзебу рассмеялся и потянулся, чтобы погладить мягкую щеку.

– Скажи мне, Дзебу, ты такой же доблестный в сердечных делах, как в боях с мечом и стрелами?

Дзебу откинул капюшон. В лунном свете открылось лицо Танико.

– Ветвь сирени! – прошептал он.

Вздохнув, он обнял ее, и долгое время они лежали молча, прислушиваясь к дыханию друг друга и разглядывая залитый лунным светом Хэйан Кё. Немного погодя тела их задвигались, пальцы потянулись, чтобы коснуться друг друга под одеждой. Дзебу судорожно вздохнул, когда его пальцы дотронулись до теплой, нежной кожи. Он прижался к ней.

– Нет! Остановись!

– Что, если я не смогу остановиться?

– Ты должен, или жизнь моя разбита.

– Забудь о будущем. Есть только здесь и сейчас.

– Говорят, что зиндзя – волшебники. Сможешь ли ты чудесным образом восстановить ворота замка, если сорвешь их с петель?

– Что, если я сорву их с петель, будучи не в силах восстановить их?

– Тогда я буду вынуждена убить себя. А ты будешь казнен как насильник. И твой Орден дорого заплатит моему отцу!

– Я не буду врываться в ворота твоего замка. Орден приказал мне доставить тебя в целости князю Сасаки-но Хоригаве. Зиндзя не предает свой Орден.

– У тебя там тоже рыжие волосы? Она хихикнула.

– Да.

– Тогда я рада, что не могу видеть тебя в темноте. – Она снова хихикнула, дразня его пальцами.

– Зачем ты искушаешь меня? Он резко втянул в себя воздух.

– Есть другие удовольствия, не требующие, чтобы ты ворвался в мой замок. Ты можешь приятно провести время в саду замка…

Она продолжила то, чем занималась. Молния могла сверкнуть в любое мгновение. Он так давно не лежал с женщиной! Земля под ним слегка задрожала. Это ками горы или его собственное тело?

Сверкнула молния. Они вздохнули вместе.

Когда дыхание стало нормальным, он сказал:

– Ты очень добра ко мне.

– Для моей собственной безопасности. Теперь твой таран не угрожает воротам моего замка.

– Угроза может возникнуть снова.

– Пока этого не случилось. – Она выгнула спину и, прижавшись к нему, задвигала бедрами, – Быть может, ты насладишься трапезой в саду, о котором я тебе говорила?

Учение, сохраненное и передаваемое зиндзя, включало в себя не только искусство боя. Благодаря изучению привезенных из-за моря книг и с помощью живущих с ними женщин, каждый молодой зиндзя становился знатоком любовного искусства. Орден придавал ему огромное значение, как орудию для достижения просвещения. Даже когда он был слишком молод, чтобы участвовать в любовных играх, Дзебу разрешали наблюдать за другими, стремящимися поднатореть в этом искусстве.

«Плоть священна, – говорил Тайтаро. – Никакой из актов плоти не может быть низменным или незначительным. Раздуть огонь желания – значит, повысить силу ума. Вызвать силы жизни – значит, прямо прикоснуться к свету и мудрости Сущности». Тайтаро научил Дзебу ритуалу и молитве на случай его встреч с женщинами.

Сейчас губы и язык Дзебу исполняли ритуал, а мозг повторял молитву: «Я совершаю это таинство во имя Сущности. Я призываю Сущность с ее силой войти в меня. Пусть Сущность войдет в мое тело через тело этой женщины и наполнит нас обоих светом».

Танико стала кричать, потом зажала рот ладонью.

Они лежали, обняв друг друга, под толстым плащом, его губы прижались к ее шее, оба они смотрели на квадраты города под полной луной.

Дзебу прошептал ей, чувствуя, что слова не его, что могущественный ками говорит через него:

– Я твой до конца моей жизни и до конца твоей жизни. Я принадлежу тебе, как я принадлежу Ордену. Где бы ты ни была, позови меня, я приду. Все проходит, все умирает, но эта клятва, которую я приношу, на твоем священном теле, не умрет.

– О, Дзебу, какие бы слова ни произносились в благословение моего союза с князем Хоригавой, они будут сухи и мертвы, как осенние листья. Ветвь сирени всегда будет ждать водную птицу.

Дзебу почувствовал навернувшиеся на глаза слезы. Он видел перед собой годы и годы, пустыню времени, по которой он будет скитаться вдали от Танико.

Он, видимо, уснул. Когда снова проснулся, Танико уже не было, земля была холодной. Луна зашла, он увидел, что кто-то стоит рядом и смотрит из-за кромки утеса. Он встал. На востоке появилось розовое свечение, свечение восхода. Но совсем рядом горел красный огонь, от которого у Дзебу похолодела спина.

Хэйан Кё был объят пламенем.

Приглядевшись, он увидел, что знамена пламени развевались только над некоторыми дворцами, разбросанными по городу, тогда как другие были ярко освещены, но не тронуты огнем. В свете восхода и пожара Дзебу увидел снующих по улицам и вокруг ворот людей. Вопли и воинственные крики доносились до, его ушей.

Подошел Моко и поднял к нему испуганные глаза:

– Шике, война на улицах столицы! Чуть раньше я слышал звуки, которые встревожили меня. Я встал и посмотрел вниз. Я видел, как вспыхивали дворцы, видел сражающихся на улицах людей. Мне разбудить остальных? Что мы будем делать?

– Ничего, пока не узнаем, что происходит. Пусть остальные спят. Мы с тобой будем наблюдать. – Дзебу присел на краю. Взглянул на темную тихую палатку, которую Танико делила со служанками.

К тому времени, как тепло солнца разбудило остальных, над Хэйан Кё нависла пелена дыма. Были видны неподвижные тела на широких улицах и аллеях, скачущие взад и вперед всадники.

По лицу Танико струились слезы.

– О Дзебу, все было так прекрасно ночью, а теперь все разрушено! – Солнце сверкало в ее наполненных слезами глазах.

«Быть может, глаза наиболее прекрасны, когда они мокры от слез», – подумал Дзебу. Он почувствовал, как его глаза становятся горячими и мокрыми, лицо затуманилось. Но он плакал не по Хэйан Кё. Она прикоснулась пальцами к его ладони.

– Ты была прекрасна ночью, – сказал он, – и ты прекрасна на восходе солнца.

Она покачала головой:

– Для меня солнце заходит.

Она повернулась и пошла к служанкам, стоящим у статуи императора Дзимму в темно-зеленой сосновой роще. Дзебу не мог описать свои чувства. Женщина доставила тебе наслаждение, и ты вспоминаешь ее с нежностью. Это чувство было приятным. Это чувство было не более чем лесной пруд. То, что он чувствовал сейчас, было болью, болью, которая почти заставила его забыть странную и ужасную картину агонии Хэйан Кё. Это чувство было океаном. Казалось в этот момент, что жизнь кончилась для него, что он был уже мертв. Тайтаро всегда говорил, что мы должны жить, будто уже умерли. Если он имел в виду это, он был не прав. Это невыносимо.

Чтобы облегчить страдания, он заставил себя задуматься над насущными проблемами.

– Моко, ты знаешь Хэйан Кё. Спустись вниз и постарайся выяснить, что произошло. Найди дом князя Сасаки-но Хоригавы и убедись, что с ним все в порядке. Посмотри, безопасно ли будет для госпожи Танико сейчас войти в город. Потом возвращайся сюда.

Косоглазый плотник вернулся после полуденной трапезы. Он грустно покачал головой:

– Прекрасные улицы Хэйан Кё стали полем боя для самураев. Такие вещи не случались, когда я был ребенком.

– Скажи мне точно, что случилось, Моко-сан.

Моко горестно махнул рукой:

– Все началось из-за пустяка. Уличная стычка между самураями Такаши и Муратомо. Но в нее включились сотни. Потом банды самураев стали атаковать жилища людей. Самураи Такаши сожгли дома семьи Муратомо и убили их слуг. Муратомо сделали то же самое с Такаши.

– Что с князем Хоригавой?

– Трудно было узнать что-либо о нем, шике. Если спрашиваешь слишком многое, люди смотрят на тебя как на подозрительную личность, а такие сегодня не живут долго в Хэйан Кё. Такаши выставили сильную охрану вокруг его дома. Он в безопасности.

Дзебу вспомнил, что семья Танико была ветвью рода Такаши.

– Семья госпожи Танико в опасности?

– Шике, все, кто живут в Хэйан Кё, в опасности сегодня. Но особняк Шимы не упоминался среди сожженных.

Дзебу почувствовал мгновенную панику, когда понял, что не уверен, что предпринять дальше. Единственное, в чем он не сомневался во время этой поездки, была ее неизменная цель.

«Не полагайся ни на что под небесами».

Теперь ему предстояло решить, провожать ли Танико в раздираемый на части воюющими самураями город, или поискать сомнительное убежище здесь, в этих холмах. Быть может, он должен бросить вызов ее отцу и Ордену и убежать с ней, в надежде, что они смогут жить вместе, где-нибудь спрятавшись? Как его отец убежал от своего народа.

Он посмотрел на тлеющий Хэйан Кё. Что бы он ни решил, это может принести скорую смерть и ему и Танико.

Глава 7

К стоящему на краю утеса Дзебу подошла Танико. Быстро оглядевшись, она убедилась, что ее никто не видит, взяла его за руку и улыбнулась.

– Если ты пытаешься решить, что нам следует делать, позволь помочь тебе. Как ты уже знаешь, я привыкла поступать по-своему.

Дзебу сжал ее руку с такой силой, что она поморщилась, но не отняла у него ладонь.

– Чего ты желаешь? – спросил он.

– Чтобы мы двигались вперед. Мы вместе подойдем к ближайшим воротам. Ты останешься там с женщинами и со мной и пошлешь Моко и второго носильщика к моему дяде Риуичи. Моко скажет моему дяде, чтобы он прислал за мной повозку, и я въеду в город как подобает. Очень жалко, что Моко придется два раза входить в город, но если бы ты спросил меня, когда посылал его в первый раз, услышала бы то же самое.

Они спустились с горы и вернулись на дорогу Токайдо. Ближе к столице она превратилась в широкую, хорошо укатанную улицу. Здесь, в восточной части города, здания распространились за его стены. Храмы, особняки и более скромные жилища отвоевывали пространство у рисовых полей вокруг столицы.

Путники прошли мимо парка, окруженного каменной стеной, высотой в два человеческих роста. За ней стояли три укрепленных башни, выше которых Дзебу не видел еще никогда. Красные знамена развевались чуть ниже скульптур покровительственных дельфинов на остроконечных крышах башен.

– Это цитадель клана Такаши, – пояснил Моко. – Она называется Рокухара. Согамори живет здесь со своим сыновьями и тысячами самураев. С того момента, когда я видел это в последний раз, они построили еще много зданий.

Сейчас они ехали по длинной деревянной арке, которую Моко назвал мостом Годзо над рекой Камо. Мост и ворота, к которым он вел, являлись продолжением улицы Годзо, одной из десяти главных артерий города, протянувшихся с востока на запад Хэйан Кё.

Когда всадники подъехали к городским стенам, Дзебу увидел, что много больших камней свалилось с конусов бастионов, прессованная земля которых, лишившись защиты, постепенно разрушилась. Он вспомнил, как Тайтаро сказал, что Хэйан Кё видел лучшие дни.

Послав Моко сквозь ворота Годзо, Танико, Дзебу и остальные устроились на поле рядом с городской стеной. Дзебу встал на часах на большом камне, решительно повернувшись к Танико спиной. Им нечего было сказать друг другу. Грудь его сжалась под непосильным бременем страдания.

Солнце уже село, когда вернулся Моко, показывая дорогу красивой повозке с крышей из пальмовых листьев, запряженной волами. Рядом с ней шло пятеро самураев. Было очевидно, что дядя Танико – Риуичи не был таким скаредным, как ее отец.

Танико и две служанки поехали в повозке. Самурай, держа руки на рукоятках мечей, воинственно сверкали глазами по сторонам.

Моко торжественно шагал рядом с Дзебу, ведя под уздцы свою хрипящую, груженную багажом лошадь. Он пообещал Дзебу и Танико, что останется с госпожой и будет ей служить.

– Я буду связью между вами, – заявил он.

У ворот Годзо все назвали себя младшему офицеру императорской полиции – нервному, бледному мужчине с дубинкой из слоновой кости. По его виду казалось, что он не способен справиться даже с группой озорных мальчишек. Вежливо улыбаясь самураям семьи Шима, полицейский пропустил их в город.

– Удивительно, что он вообще был на своем посту, – раздался серебряный голос Танико из-за оранжевых шторок повозки.

Чтобы облегчить страдания от неминуемой разлуки с Танико, Дзебу сконцентрировал все свое внимание на видах и голосах столицы. Он никогда в жизни не видел столько людей, толпы их заполняли широкие улицы, как грозящие выйти из берегов реки. Пешеходы шарахались от конных самураев и повозок, запряженных волами, высоко нагруженных узлами и коробками. Очень часто красиво одетые молодые люди с маленькими палочками в руках пробивались сквозь толпу с криками: «Освободите дорогу!» – потом медленно проезжала повозка, подобная той, в которой сейчас ехала Танико, или даже еще прекрасней. Люди кланялись либо с любопытством заглядывали в повозку, стараясь разглядеть сидящего там господина или госпожу: обычно силуэт пассажира был различим сквозь завешенные стены. Часто эти пассажиры позволяли длинным рукавам своих многослойных нарядов торчать из задних дверей повозок и волочиться следом. Дзебу слышал толковые замечания из толпы, не только называющие пассажира повозки, но и критически отзывающиеся о выборе и сочетании цветов его одежды. Жители Хэйан Кё говорили много и быстро, казалось, больше бегают, чем ходят, а часто бегут и говорят одновременно.

Улица Годзо была усажена ивами, листья на их свисающих ветвях уже окрашивались в осеннее золото. Особняки, стоявшие на улице, были обнесены низкими стенами из белого камня – чисто условное препятствие для незваных гостей. Но, как знак неспокойных времен, вокруг многих особняков можно было увидеть новые высокие ограды из бамбука. Другие дома выглядели покинутыми, как будто их владельцы отправились на поиски более безопасного места жительства. Каждое имение состояло из множества одноэтажных зданий, соединенных между собой крытыми проходами и окруженных мощенными гравием двориками и живописными садами.

Дважды они прошли мимо особняков, сгоревших этой ночью. Один из них был полностью разрушен. Не осталось ничего, кроме дымящихся руин. Сгоревшие деревья торчали как черные столбы.

Второй сгоревший особняк был окружен самураями, которые поприветствовали сопровождавших Танико, как хороших знакомых. Слуги искали в пепле ценные вещи и складывали найденное в повозку.

– Это был дом вельможи, поддерживающего Такаши, – объяснил Дзебу один из самураев. – Собаки Муратомо сожгли его. В эту ночь мы спалим особняки Муратомо.

«Глупо, – подумал Дзебу. – Люди посвятили годы жизни тому, чтобы построить эти дома и заполнить их прекрасными вещами. Века ушли на создание этого чудесного города. Чтобы в одну ночь все пропало от рук идиота с факелом. Какая награда может оправдать такую потерю?»

Дядя Танико Риуичи стоял на террасе главного дома резиденции семьи Шима в Хэйан Кё, поджидая приезд племянницы. Он был похож на своего брата Бокудена, но тело его было более тучным, лицо – более круглым, как будто жизнь в столице размягчила его. Взгляд, которым он наградил вышедшую из повозки Танико, был добрым. Его поведение успокоило собиравшегося ее покинуть Дзебу.

Застенчиво прикрыв лицо веером, Танико сказала:

– Дядя, этот монах зиндзя один убил трех самураев, пытавшихся похитить меня. Он верно сопровождал меня от самой Камакуры и доставил в сохранности к твоим дверям, я надеюсь, ты наградишь его должным образом.

– Какой ужас, что моя прелестная племянница подвергалась такой опасности! – воскликнул Риуичи. – Уважая своего брата, не могу не сказать, что мне было известно о подобной возможности, и я полагал, что тебя будет сопровождать большой отряд самураев. Но благодаря доблести этого монаха ты в безопасности. Я поговорю с ним через мгновение. Танико-сан, не подобает тебе так показывать себя на свежем воздухе в окружении мужчин, даже из-за такого важного дела. Нужно привыкать к столичной жизни, дитя мое. Войди в дом. Твоя тетя, Цогао-сан, поприветствует тебя и позаботится о тебе.

Не обернувшись к Дзебу, Танико ушла. Риуичи пошел следом. Дзебу повернулся в сторону улицы. Он не посмел искать встречи с Танико. То, что было между ними, должно остаться тайной навечно. Он почувствовал чью-то руку на плече. Это был Моко. Дзебу посмотрел в его косые глаза и увидел, что они блестят от слез.

Мгновение спустя на террасу вернулся Риуичи.

– Ты хорошо сделал свое дело, шике. Ты заслужил благодарность семьи Шима. Как мы можем наградить тебя?

Дзебу мог представить ярость господина Бокудена, если бы тот узнал, что его брат предлагает монаху награду.

– Орден получил плату за мою службу, мой господин. Я не имею права сам получать награду.

– Совсем ничего?

Вдруг Дзебу вспомнил:

– Есть одна вещь. Я взял меч самурая, которого убил, защищая госпожу Танико. Он в ее багаже. Мне хотелось бы оставить его себе, как воспоминание об этой поездке.

Сияющий Риуичи хлопнул его по плечу:

– Конечно! Можешь забрать еще и лошадь. Может, отдать ее Ордену? Как хочешь, но ты не уйдешь отсюда пешком.

Внутренне улыбаясь, представляя раздражение господина Бокудена, Дзебу принял дары.

Ряд белых камней, призванных олицетворять торговый дом Шима, пересекал центр пруда в саду особняка. Дзебу сидел скрестив ноги и смотрел на женский павильон в северной части сада. Павильон стоял на сваях в половину роста мужчин, поднимавших его над слегка влажной землей. Танико, видимо, была там, ее готовили к первой встрече с князем Хоригавой.

С крыльца дома для женщин неслышно сошел Моко, в руке он нес меч и ножны. Они поклонились друг другу, когда Дзебу взял меч, потом Моко отвернулся, вытирая глаза.

У восточных ворот имения слуга держал для Дзебу Алтея. Дзебу открыл сумку, чтобы положить в нее меч самурая. Под крышкой он увидел сложенный лист красноватой бумаги. Сердце его забилось. Он развернул лист и прочитал написанное рукой Танико стихотворение:

Осенние листья опали,
Но зелень сосны продолжает жить.

В приступе мучительной боли рука Дзебу смяла стихотворение. Он не хотел ни стихотворений, ни сосен. Он хотел живую женщину. Ту, за стенами дома Шимы.

Он расправил лист бумаги, снова сложил его и спрятал к себе на грудь. Вспрыгнул на Алтея, сгорбился над непосильным бременем печали. Махнул рукой Моко, подошедшему с ним к воротам.

Медленно, чувствуя, что уезжает от самой жизни, он выехал из Хэйан Кё.

Глава 8

Князь Сасаки-но Хоригава нанес Танико первый визит в день ее приезда в Хэйан Кё. Тетя Танико, Цогао, предупредила ее о его приходе, помогла ей помыться и одеться в лучшие наряды и украшения. Она вымыла и расчесала мягко блестящие черные волосы Танико, свисающие до талии. Все время Танико протестовала, стараясь не плакать и чувствуя себя настолько больной от потери Дзебу, как будто ей отрубили руку.

– Я провела в дороге двадцать дней. Вся вымоталась. Неужели князь не может подождать одну ночь, чтобы я отдохнула, прежде чем он увидит меня?

Тетя Цогао пожала плечами:

– Он сказал твоему дяде, что крайне занят государственными делами. Не забывай, он – советник императора. Кроме того, он ждал встречи с тобой очень долго. Тебе посчастливилось, что он такой нетерпеливый любовник!

Танико скорчила гримасу. Ее тетя добавила:

– А ему, конечно, посчастливилось получить такую прекрасную молодую женщину. Когда он увидит тебя, я уверена, он придет в еще большее нетерпение.

«Как мне это вынести? – думала Танико. – Раньше мне было дурно от мысли, что я проведу остаток жизни со старым кровососом. Но до встречи с Дзебу я не подозревала, что между мужчиной и женщиной может возникнуть подобная красота. Теперь, когда о ней знаю, как я могу посвятить свою жизнь чему-то меньшему?»

Еще несколько часов после того, как она оделась, Танико, ее тетя и две служанки ожидали прихода Хоригавы. Танико настояла, чтобы ей позволили писать в подголовной книге, несмотря на протесты тети, говорившей, что Танико запачкает пальцы чернилами. Танико объявила, что никогда в жизни ничего не пачкала чернилами. Она обещала, что прекратит писать, если тетя принесет ей какую-нибудь книгу, но те несколько книг, которые были в особняке, находились на половине Риуичи, а дядю тревожить не разрешалось. Поэтому Танико писала при свете свечи.

Наконец в саду послышалось какое-то движение. Цогао подскочила к шторам и выглянула.

– Это он. Это он! – зашептала она, знаком отослав служанок из комнаты. Перед Танико она установила высокую нарядную ширму с цветастым узором. На протяжении веков сохранялся столичный обычай для женщин благородного рождения: все время быть скрытыми от взора других мужчин, кроме их мужей и отцов. Они встречались с посетителями мужского пола, скрываясь за складными ширмами. Ширмы почитались настолько важной преградой, что, преодолев их, мужчина обычно уже не встречал больших трудностей и мог удовлетворить свое желание с женщиной, сидевшей за ними.

Цогао выхватила из рук Танико подголовную книгу и сунула ее в ящик подголовья, схватила чернильный камень, брусок и кисточку и поспешила из комнаты. Притворись, что спишь, – послышался из-за раздвижной двери ее голос.

Со стороны террасы раздались какие-то шорохи, занавеси внезапно поднялись, и в комнату вошел мужчина низкого роста с побеленным пудрой лицом. Его глаза выделялись, как два блестящих черных боба. Он склонил голову, чтобы не сбить набок высокий лакированный головной убор, свидетельствующий о ранге его владельца.

Забыв совет своей тети притвориться спящей, Танико смотрела сквозь ширму на своего будущего мужа. Лицо князя Хоригавы было маленьким и квадратным, оно напоминало Танико голову кузнечика. Завиток черной бороды украшал костлявый подбородок. Князь быстро обмахивал себя черно-белым веером, как будто вход в комнату потребовал от него значительных усилий.

– Ты здесь? – спросил он своим сухим, скрипучим голосом. Он говорил почти шепотом. «Не очень галантный язык для пришедшего ухаживать за девушкой князя», – подумала Танико. От его вида сердце ее провалилось куда-то глубоко вниз. Хоригава был непривлекательным, как она и предполагала. В его блестящих глазках не было ничего, кроме злобы и сухого расчета.

– Я здесь, ваше высочество, – тихо сказала она.

– А, очень хорошо, моя дорогая. Позволь мне войти за ширму, где я смогу тебя видеть и удобно устроиться!

Не дожидаясь ответа, он скользнул за ширму, сел рядом с ней и схватил девушку за руку. Она с трудом удержалась, чтобы не вырвать свою руку из пальцев, похожих на звериную лапу. «Неужели тетя оставила нас одних?»

Князь похлопал ее по руке.

– Пусть тебя не пугает моя стремительность, моя дорогая, – прошептал он и оскалился. Сначала ей показалось, что он совсем беззубый, потом она разглядела, что его зубы были выкрашены в черный цвет, как полагалось по обычаям императорского двора. Его ухмылка исчезла, когда князь, все еще крепко сжимая ее руку, стал рассматривать ее. Начиная с волос и лица, его глаза скользнули по кофте и многим слоям юбок и платьев. Он поджал губы, рассмотрев ее украшения и подбор цветов.

– Ты выглядишь достаточно удовлетворительно, как и говорили во время сватовства, – сказал он.

Потом жестом указал на кувшин с саке, который ее тетя оставила на жаровне вместе с двумя аккуратно стоящими по обе стороны от него чашками. Танико налила саке – сначала ему, потом себе. «Может быть, саке поможет?»

Холодные пальцы погладили ее по шее. Она не смогла удержаться и задрожала.

– Пойманная птичка дрожит! – пробормотал он, глубоко вздохнул и бросился на нее.

Танико слабо вскрикнула, когда он вцепился в ее кофту. Лицо его стало красным. Он казался почти безумным, когда запустил руки ей под юбки, одновременно пытаясь расстегнуть свой черный с золотыми пятнами халат. Танико как-то видела спаривающихся воробьев, и это возбужденное, неистовое нападение напомнило ей ту картину.

– Ваше высочество! – задыхаясь, зашептала она. – Такая торопливость не подобает столь высокой особе. – Вспомнив одну из книг матери, виденную в ее спальне, Танико добавила: – Умоляю, позвольте развернуть для вас радости моего тела в более неторопливой манере. Для неопытной девственницы чары такого прекрасного и знатного господина неотразимы, но не требуйте от меня столь быстрых действий.

– У тебя деревенские представления об искусстве любви, – прохрипел Хоригава. Он безжалостно срывал с нее одежды. В мерцающем свете свечи она мельком увидела его возбужденное тело. Ей стало дурно. Она плотно сомкнула глаза.

Танико напомнила себе, что не должна оказывать ему сопротивления. Обычай требовал, чтобы князь поступил с ней как ему того хочется. Не открывая глаз, она попыталась расслабиться. Она вспомнила, как Дзебу во время проведенной вместе ночи рассказывал ей многое о зиндзя и искусствах, в которых они совершенствуются. Он говорил, что они могут освобождать сознание от тела и совершать долгие мысленные путешествия, оставив позади физическую оболочку. Она заставила себя думать о великой белой горе Фудзи-яме, мимо которой они с Дзебу проезжали в самом начале путешествия из Камакуры. Этот безобразный маленький князь, несомненно, никогда не видел гору Фудзи.

Он причинял ей боль. Он не принимал во внимание ее чувства, не испытывал нежности к ее девственности. По его дыханию и резким, сильным движениям она поняла, что он обеспокоен только необходимостью собственного облегчения.

Ее прожгла боль. Она сжала зубы, но не смогла удержаться от громкого крика. Ощущение было таким, будто ее живот пронзили самурайским мечом.

Хоригава раскрыл глаза и оскалился, снова показав ей свои черненые зубы.

– Твои крики доставляют мне наслаждение! – прошептал он.

Он закинул назад голову, жилы на его тощей шее напряглись, его тело сотрясла короткая судорога. Затем, тяжело дыша, он перестал двигаться. Прижался к ее щеке бровью, покрытой холодным потом. Оттолкнулся от нее. Она чувствовала себя мокрой и грязной. Опустила вниз юбки, чтобы прикрыть себя. «Неужели мне придется провести всю ночь с этим человеком?»

Но было нечто еще более страшное. Ей придется провести с этим человеком всю жизнь. Будут бесчисленные ночи, похожие на эту. Отчаяние захлестнуло ее, ей хотелось плакать, но долг по отношению к семье не позволял ей показывать свои настоящие чувства этому маленькому, лежащему рядом с ней человеку.

– Было очень приятно, моя дорогая, – сказал Хоригава, скривив губы в фальшивой улыбке. – Прошло уже много времени с тех пор, когда я лежал с женщиной. Я просто был очень занят. Моя работа при дворе в эти тяжелые времена не позволяет мне предаваться удовольствиям. Но долго воздерживаться очень вредно для мужчины. Это приводит к дисгармонии сил инь и ян в мужском теле. Ты сделала для меня возможным возвращение к работе с новым рвением.

Танико почувствовала приступ любопытства.

– Я очень рада, что смогла помочь вам, ваше высочество. Ваша работа, видимо, действительно требует очень много сил. – Она добавила то, что требовало от нее хорошее воспитание: – Не могу представить, что такой физически сильный мужчина согласится долго воздерживаться.

– Совершенно верно, – самодовольно заявил Хоригава, приводя в порядок свои темные одежды. – И по этой причине я пришел к тебе сегодня, несмотря даже на то, как ты говорила, что работа требует много сил. У меня вызывает досаду то, что я не смогу остаться с тобой на всю ночь, но я вынужден сейчас уйти.

– Будете ли вы в безопасности на улице, ваше высочество? Я видела вчера драки и пожары в домах, и мне было страшно, – в действительности она не была так сильно напугана, но надеялась, что Хоригава прольет свет на происходящее в столице.

– Я ценю твою тревогу за меня, моя дорогая, но я в полной безопасности. Мой друг Согамори, министр Левых, обеспечил меня охраной самураев и для моего дома, и для меня самого, когда я выхожу из него. Эти беспорядки – результат действий мятежников, не желающих подчиниться воле императора. Но скоро они будут уничтожены, и для твоего страха не останется причин.

Танико знала, насколько бессмысленны обвинения Хоригавы, будто его противники подняли мятеж против императора. Все стороны в любой серьезной политической стычке заявляют, что исполняют волю императора, и обвиняют своих врагов в измене. В действительности, император сам не обладал реальной властью, и его волей являлась воля той фракции, которая контролировала его в данный момент.

Эти мятежники, ваше высочество, они из клана Муратомо? – спросила Танико. – Прошу простить мою деревенскую невежественность, но я не знаю этого.

От женщин не требуется знать все, моя дорогая – сказал Хоригава.

Танико с трудом поборола порыв бросить в него свечу. Вместо этого она сказала:

– Но я нахожу вас настолько интересным, ваше высочество, что не могу удержаться от вопросов о мире, в котором вы вращаетесь. – В действительности, только его связь с высшим светом и серьезные политические дела делали мысль о замужестве с ним терпимой.

– Чудесно сказано! – Хоригава поднялся на ноги. – В следующие свои визиты я объясню тебе все, что сможет охватить твой женский ум. Пока будь уверена, что мы делаем все необходимое для поддержания безопасности в государстве. Придется пролить еще много крови. Мы должны безжалостно разделаться с мятежниками. Мы должны быть свирепыми, как предки старого Ямато. Много, много голов упадет!..

Холод пронзил Танико. Она почувствовала, что в немощной оболочке этого высокомерного создания живет жажда крови, почти неестественная по своей силе. Как дочь самурая, она знала многих профессиональных воинов, но ни один из них не говорил с такой любовью о массовой резне, как этот образованный государственный чиновник.

Она положила ладонь на пол и поклонилась:

– Большая честь принимать ухаживания такого великого человека!

Завязав под подбородком шнур своего высокого головного убора, Хоригава повернулся и позволил Танико поднять занавеси, чтобы он смог выйти на террасу, а потом в сад, соблюдая таким образом ритуал секретности своего визита.

Когда он ушел, Танико повернулась и увидела, что ее тетя уже в комнате, с полотенцами и котлом горячей воды. Танико опустилась на колени и сжала лицо ладонями. Ее тело затряслось от мучительных рыданий. Тетя Цогао встала рядом с ней на колени и обняла ее.

– Для тебя это было так тяжело, дорогая?

– Тетя, я не могу этого вынести! Не могу!

Цогао похлопала ее по плечу:

– Ты должна! Твой отец приказал это. Твоей семье нужно это замужество. – Она погладила Танико по волосам. – Я знаю, это трудно. То, что ты должна делать, не может сравниться с тем, что пришлось делать мне. Я вышла замуж за человека, с которым мне было очень легко жить. Но ты, так как на твою долю выпали большие трудности, займешь более высокое положение.

– Я не могу. Я не хочу!

Цогао передвинулась так, что оказалась лицом к Танико. Ее обычно жизнерадостное лицо было ужасно серьезным.

– Ты самурайка! Твои чувства не имеют никакого значения. Если бы ты была мужчиной, то пошла бы на войну и умерла там. То, что ты приходишь в ужас при мысли о смерти, что ты хочешь жить, не имело бы никакого значения. Это было бы твоим долгом перед семьей. Разве у женщин меньше храбрости по сравнению с мужчинами? Мы тоже отдаем свои жизни, когда выходим замуж за того, кого нам укажут, вынашиваем детей, которые необходимы. Разве мать не учила тебя этому?

– Да, – едва слышно ответила Танико.

– Тогда никогда не забывай об этом. Если ты не можешь прожить свою жизнь как самурайка, не стоит жить совсем. А сейчас ложись, дорогая. Позволь мне вымыть тебя. Жалкий мужчина! Он должен был провести с тобой всю ночь и уйти только на рассвете. Каким любовником он себя считает? Ну, я полагаю, принимая во внимание его возраст и напряженную работу, на большее нечего рассчитывать. Он уже не горит огнем при виде женщины, да?

Закрыв глаза, благодарная, что Хоригава ушел от нее так быстро, Танико сказала:

– Мне от него не нужно ничего!

– Хорошо, моя дорогая. Довольствуйся тем, что имеешь. Это тоже в обычаях настоящего самурая.

Из подголовной книги Шимы Танико:

«Письмо моего будущего мужа на следующее утро было шаблонным и поверхностным, любовное стихотворение переписано прямо из „Кокинсу“. Князь, видимо, думает, что у нас в Камакуре нет книг. Даже моя тетя, не оставляющая попыток уговорить меня принять это замужество, скривилась, прочитав его послание. Но письмо и стихотворение означают, что он намерен продолжать ухаживать за мной, и именно этого хочет семья.

В эти мрачные дни самое большое удовольствие доставляют мне разговоры с Моко. Я убедила моих тетю и дядю, что Моко мастер плотницкого дела, которого я привезла из Камакуры по настоянию своего отца. Мой отец никогда не узнает об обмане. К счастью, есть много работы по ремонту дома, и каждый день, под предлогом необходимости отдать дальнейшие приказания, я узнаю новости, которые Моко приносит с улицы.

Самураи заполнили улицы Хэйан Кё, расхаживают со своими длинными мечами. Они пристают к людям и расспрашивают, поддерживают те Такаши или Муратомо. Такие расспросы часто приводят к драке и кровопролитию, хотя оба главы родов – Согамори у Такаши и Домей у Муратомо – заявляют, что сожалеют о беспорядках. Бунта худшего, чем в день моего приезда в город, не было.

Случилось так, что бунт в моей душе привел к бунту на улицах города.

К тому же была полная луна. Может, от этого что-то и зависело. Моко сказал, что Домей, по слухам, повторил старое изречение Конфуция: «Воин не может оставаться под одним небом с убийцей отца». Так как князь Хоригава является чуть ли не главным среди тех, кто ответственен за смерть отца Домея, вполне возможно, что я окажусь вдовой сразу после свадьбы.

Земли вокруг императорского дворца умышленно содержатся совсем безжизненными, но зимой некоторые растения расцветают, укрывшись под снегом».

Восьмой месяц, двадцать первый день,

Год Дракона.

Через десять дней после первой ночи, проведенной Танико с князем, тетя предупредила ее о скором втором ночном визите.

Она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, когда маленький, похожий на паука мужчина выполнял ритуал тайного проникновения в ее спальню. Панели сбили его высокий головной убор с головы, оставив его свисать на шнурке с шеи.

Но в том, как он упал на нее, сперва задув свечу, чтобы лишить удовольствия любопытствующих членов семьи Шима, не было ничего смешного. В эту ночь его похоть была подкрашена жестокостью. Танико узнала, что он из тех людей, которые получают удовольствие, причиняя боль другим. Ни одна из маленьких пыток, которым подверг ее Хоригава, не оставила следа, но она была испугана и испытывала отвращение. «Он должен знать, – думала она, – что моя семья настоит на моем замужестве. Иначе он не стал бы ко мне так относиться».

Покинув ее изнуренное тело, Хоригава приказал ей зажечь свечу, чтобы он смог одеться. Смущенная пережитой омерзительной процедурой, Танико отвернула свое лицо, когда комната залилась желтым светом и мерцающими тенями.

Хоригава рассмеялся и сказал:

– Она подняла лютню, и я увидел только половину ее лица. – Он говорил по-китайски.

Узнав стихотворение, Танико ответила на том же языке:

– Музыка остановилась, но играющая не назвала своего имени. – Эта строка явилась утонченным выражением перенесенного ею стыда. Как и женщина в стихотворении Бо Цзюи, она чувствовала, что лучшие дни ее прошли, она спустилась на более низкую ступень.

Но Хоригава отреагировал, однако, не на строку, а на язык, на котором она была произнесена:

– Ты знаешь китайский?

Танико ответила ему на этом языке:

– Наша семья занимается торговлей. Мой отец позаботился о том, чтобы все члены семьи изучили предметы, которые могут быть полезными в этом ремесле. «Знания, – говорил он, – могут стать богатством».

Хоригава запахнул одежду вокруг своего хилого тела.

– Кто бы мог подумать, что почти девочка из провинции будет обладать таким ценным качеством! – он все еще говорил по-китайски. – Моя семья – это семья князей и ученых, и китайский язык был нашим вторым языком в течение веков. Ты можешь читать и писать?

– Еще лучше, чем разговаривать. – В действительности, она изумилась, что смогла поддержать разговор.

– Чудесно! Когда станешь моей женой, будешь служить еще и секретарем. Торговля с Китаем является огромным источником богатства для Такаши, и я, со своими знаниями всего китайского, скромно помогаю им в этом. По мере того как будет расти влияние господина Согамори, мы постараемся возродить более близкие отношения с Китаем, которыми наши правители пренебрегали очень давно и всем нам во вред. Связь с Китаем, которой я занимаюсь, очень щекотлива и требует секретности. Очень трудно найти слуг, достаточно образованных и к тому же заслуживающих доверия. Ты будешь мне очень полезна.

– Благодарю вас, ваше высочество, – ответила Танико, стараясь не скрипеть зубами.

Мысль о том, что Хоригава уже планирует ее будущее, приводила ее в ужас. Она попробовала напомнить себе, что многие женщины в Стране Восходящего Солнца имеют мужей таких же отвратительных, если не хуже. Это не помогло.

Как и раньше, Хоригава извинился, что не может провести с ней всю ночь, сославшись на неотложные государственные дела на пользу нации. После его ухода Танико сидела в темноте и тихо плакала. Отказаться от замужества, о котором распорядилась ее семья, было немыслимо. Но перспектива оказаться всю жизнь привязанной к Хоригаве наполняла ее таким отчаянием и ужасом, что она уже была готова убить себя, чтобы избавиться от этого.

Но еще не совсем. Даже в страдании она чувствовала глубокую веру в то, что ей хочется жить. И она была такой же сильной, как Хоригава, со временем ей удастся положить конец его гнусностям. Он был старше ее больше чем на сорок лет, а со временем будет становиться немощным и легко управляемым. А когда пробьет час, она избавится от него. Ей остается только терпеть, выполнять свой долг самурайки, как сказала тетя Цогао.

Перспектива работы с китайской корреспонденцией Хоригавы завораживала. То немногое, что она знала о Китае, было сведениями более чем столетней давности, преподанными ей и ее сестрам монахами. Как чудесно будет узнать, что происходит в Китае сейчас!

Через пять ночей явился посыльный князя Хоригавы, и Риуичи распорядился принести в спальню Танико рисовые лепешки для третьей ночи. После захода солнца официальная повозка князя, запряженная волами, подъехала к западным воротам имения Шима, и князь, безо всякой скрытности, одетый в обычный высокий головной убор и в алом с белым плаще, выглядящем более нарядно, чем черные с золотом одежды, которые он надевал в предыдущие визиты, прошел в освещенные ворота, тогда как семья Шима разглядывала его сквозь занавеси и панели.

Его действия с Танико были такими же краткими, как и при первых встречах. На этот раз, правда, в момент наивысшего наслаждения он укусил ее в грудь. Остались следы зубов, на которые он потом посматривал с удовлетворением.

Как и требовалось от нее, Танико высоко оценила его мужскую силу. В душе она трепетала. Теперь они связаны обязательствами. Она принадлежала ему. Именно визит третьей ночи с церемониальным ужином рисовыми лепешками скрепил их брачный союз. Все кончено, и сейчас, когда все произошло, она не видела для себя будущего. Она чувствовала себя тонущей в бездонном черном пруду. Она выполнила свой долг как самурайка, но не являлся ли он более легким для мужчины, который умирал один раз и быстро, чем для женщины, которая вынуждена понемногу умирать каждый день годы и годы?

Хоригава кивком подтвердил свое согласие с комплиментом:

– Тебе посчастливилось заполучить в мужья столичного высокорожденного мужчину. Подумай, какой несчастной ты была бы в объятиях грубого деревенщины, воняющего сырым рисом!

Вспомнив роль Хоригавы в казнях четыре года назад и его разговор о массовой резне, Танико подумала: «Я предпочла бы запах сырого риса запаху крови».

Хоригава вытащил из рукава одежды свиток:

– Это доклад, полученный мной от монаха из Китая. Я намереваюсь представить его господину Согамори. Ты переведешь его на наш язык и перепишешь лучшим своим почерком. Надеюсь, твой почерк достаточно хорош?

– Мой почерк многие хвалили, – сказала Танико, – но это, конечно, всего лишь слабые попытки бедной девочки, выросшей в сельском рыбацком поселке.

Сарказм ускользнул от Хоригавы.

– Господин Согамори очень влиятельный человек, несмотря на то что является всего лишь главой самурайского рода. Постарайся, чтобы иероглифы получились как можно более красивыми.

Танико положила свиток в ящик своего деревянного подголовья. Ей не терпелось остаться одной и прочитать письмо из Китая.

Хоригава съел с ней ритуальные лепешки, прославляя Изанами и Изанаги – прародителей всех ками и создателей небес и земли. Ей почти хотелось, чтобы ее лепешка была пропитана ядом. Потом Хоригава снял свой официальный головной убор и прилег, положив голову на деревянное подголовье, которое Танико поставила рядом со своим. Мановением руки он приказал ей задуть свечу.

Они спали в той же одежде, которую носили весь день, что было обычным. Лежали бок о бок в темноте на стеганых матах. Хоригава спал беспокойно, бормотал и стонал что-то, обуреваемый всю ночь страшными снами. Плохие сны могли предвещать Хоригаве несчастья в будущем. Такая возможность доставила ей радость, ибо единственной ее надеждой были мысли о том, что долго он не проживет. Быть может, ему досаждали духи тех, чьей казни он потребовал…

Большую часть ночи Танико не спала. Как и в первую ночь, проведенную с Хоригавой, она попыталась послать свое сознание в путешествие, на этот раз на гору Хигаши, где она провела ночь с Дзебу.

Утром семья Шима, под предводительством Риуичи, тети Цогао и их старшего сына, пятилетнего Мунетоки, ворвалась к ним с ожидаемыми криками радости и поздравлений. Проведя три ночи вместе и отведав священных лепешек, они официально считались мужем и женой. Танико, однако, останется в доме Шима, как предписывал обычай для людей их класса, а Хоригава будет навещать ее тогда, когда захочет наградить своей княжеской милостью. Танико надеялась, что похоть не будет часто овладевать им. Она же будет приходить в его дом, когда того потребуют церемониальные и светские дела.

Дядя и тетя Танико подняли по одной туфле Хоригавы каждый. Взяв сегодня вечером туфли в свою постель, они попытаются удержать Хоригаву рядом с Танико на долгие годы. Каждый знак, призванный сделать этот союз неразрывным, заставлял сердце Танико трепетать все безысходней.

Хоригава надменно передал Риуичи свиток:

– Это список гостей, которых я хотел бы пригласить на брачный пир. Вы устроите пир на тринадцатый день Девятого месяца, через четыре дня после Праздника Хризантем. Мои прорицатели сказали, что это последний благоприятный день на долгое время. – Он вытащил из рукава еще один список. – Я также составил перечень инструкций, в соответствии с которыми нужно провести этот пир. Совершенно необходимо, чтобы каждая деталь была верной и соответствующей моде. Я предпочитаю в таких делах не полагаться на мнение провинциальной семьи.

После ухода Хоригавы Риуичи пришел в ярость и разрыдался. Он был взбешен отношением князя к его семье и пришел в ужас от стоимости свадебного пира, который, по его мнению, съест все состояние семьи, если он последует инструкциям Хоригавы.

– Почему ты должна выходить замуж за эту пиявку? – закричал он на Танико.

Танико склонила голову, чтобы скрыть свое изумление.

– Простите меня, дядя! Мне очень жаль, что он причиняет вам такую боль. Отец приказал мне выйти за него замуж по причинам, которые казались ему мудрыми.

Риуичи затих.

– Мы ожидали, что этот союз будет полезным для нас. Но если бы мой почитаемый старший брат позволил мне заняться твоим сватовством, вместо того чтобы самому заниматься этим так издалека, – он внезапно улыбнулся, – ты тоже была бы более счастливой в результате. Ты слишком хорошая дочь, Танико, чтобы выдавать тебя за такого отвратительного человека.

– Я собираюсь добиться от этого большего, дядя. Я всегда хотела жить в столице, быть частью дел императорского двора. Мне никогда не хотелось жить как обычной женщине. Если Хоригава – это цена, которую я вынуждена заплатить за то, чтобы жить здесь, я согласна с этой ценой. Быть может, я добьюсь многого для себя, далее несмотря на того, за кого мой отец меня просватал.

Ее маленький двоюродный брат Мунетоки не отрываясь смотрел на нее, и его глаза блестели от восхищения.

Глава 9

В день свадебного пира некоторые наиболее известные в Хэйан Кё люди пришли посмотреть на бракосочетание главного советника четвертого ранга с девушкой из неизвестной, но, по общему мнению, богатой семьи из провинции. Танико внимательно изучила список гостей. Главным священнослужителем обряда был настоятель огромного буддистского монастыря с близлежащей горы Хиэй, произносивший речитативом благословения и молитвы очищения, тогда как гости, согласно ритуалу, хлопали в ладоши. Танико, когда смела, бросала взгляды по сторонам, разглядывая присутствующих, стараясь сопоставить их наряды с именами, которые знала.

Многие члены семейства Сасаки пришли с главными женами, чтобы сесть позади Хоригавы, представляя его клан. Еще одна древняя и могущественная семья, Фудзивара, присутствовала едва ли не целиком. Хотя они сами и не бывали императорами, члены семьи Фудзивара до недавних времен обладали верховной властью в столице. Так много дочерей Фудзивара выходили замуж за императоров, что среди тех, кто смел быть непочтительными, существовало мнение, будто императорский дом был одной из ветвей семьи Фудзивара.

В последнее время, несмотря на то что она еще пользовалась большим почтением, действительная власть семьи пришла в упадок. Сила Фудзивара заключалась скорее в дворцовых интригах, чем в реальной власти. Но в эти дни, в связи с подъемом семей самураев, для власти требовалось большее.

Среди тех, кто стремился вытеснить Фудзивара из числа могущественных семей, были Такаши, также широко представленные на этом свадебном пире. Они сидели в переднем ряду гостей, лицом к настоятелю и алтарю. Главой клана был Согамори, министр Левых, мужчина с круглым лицом, чья частично выбритая голова была скрыта под черным официальным головным убором. Он был одет в красный, расшитый золотом плащ, подбитый белым атласом. Согамори выглядел вздорным и вульгарным, как и ожидала Танико, слышавшая о его скверном характере.

Мужчина в подобном же алом одеянии, сидящий рядом с Согамори, был, видимо, Кийоси, его старший сын. При виде его сердце Танико забилось чуть быстрее. В нем было семейное сходство с Согамори, но Киойси был худым, энергичным, с квадратной челюстью. «О, если бы выйти замуж за молодого мужчину, подобного ему, – подумала она. – Это помогло бы мне на время забыть Дзебу».

Кийоси сидел гордо выпрямившись, как подобало военному человеку благородного происхождения. Но в лице его также были видны ум и доброта. Танико подозревала, что он, подобно Дзебу, мог быть ужасающе свирепым, мягко сострадательным или ненасытно страстным. «Неужели, – подумала она, – я проведу остаток жизни, сравнивая каждого встреченного мной мужчину с Дзебу?»

Она поразмышляла и о том, что могло бы произойти, если бы в ту ночь на горе Хигаши она предложила Дзебу убежать с ней, вместо того чтобы продолжить путь в Хэйан Кё. Он был предан своему Ордену, но он также был молод и чувственен, Дзебу мог нарушить обет послушания ради нее. Но она не спросила, и он не был испытан. Почему? Потому что она не захотела изменить течение своей жизни, так же как и он.

Как он не захотел предать свой Орден, она не захотела предать свою семью. Все произошло как сказала тетя Цогао: она была самурайкой, как и все Шима, и если война была долгом мужчин, замужество было долгом женщин. Если мужчины ее семьи могли храбро встретить обнаженные мечи своих врагов, она могла принять с такой же храбростью горькую жизнь с Хоригавой.

Свадебный пир продолжался долго, некоторые гости ушли рано, другие остались дольше. Было выпито много саке, но многих гостей больше интересовал напиток из Китая, называемый чай. Он не был новым для Страны Восходящего Солнца, но употребление его вошло в моду недавно. Свадебным подарком главы Такаши, Согамори, были девять больших металлических коробок, наполненных брикетами чая, присланными с одного из его кораблей, прибывших недавно в Хиого.

Согамори и его сын Кийоси, сидевшие рядом с Хоригавой и Риуичи, остались среди поздних гостей. Каждый из пирующих имел свой отдельный столик для кушаний и напитков, каждого обслуживало несколько слуг. Танико сидела позади своего мужа, подавала ему еду и поддерживала его чашку саке и сосуд воды для чая теплыми. Хоригава ел и пил мало, и почти все время Танико просидела опустив глаза и скрыв лицо веером, ничего не делая.

– Я заметил, что ты стараешься пить только чай, Хоригава, – произнес Согамори глубоким, грубым голосом. – Это очень мудро. Ты не желаешь быть слишком пьяным, чтобы это не помешало тебе насладиться ночью своей новой женой.

– Я должен сохранять свой ум в живости, чтобы соответственно поддерживать разговор с выдающимся министром Левых, – сказал Хоригава голосом, сладким, как слива. – Чай обостряет сообразительность.

– Бьюсь об заклад, госпожа дремлет, укрывшись веером, – рассмеялся Согамори. – Этот пир и весь разговор мужчин погружают ее в сон. Хоригава, я на твоем месте отвел бы ее в постель и пробудил!

– Уверен, вы поступили бы так на моем месте, – сказал Хоригава. – Успехи министра в любовных битвах так же известны, как и его доблесть в боях.

Кийоси рассмеялся.

– Хорошо известны, но менее успешны, да, отец? У тебя, может быть, больше власти и доблести, чем у Домея, но в спальне он взял верх над тобой!

– Не понимаю, о чем ты говоришь! – взревел Согамори.

– Я тоже, – сказал Хоригава.

– Ваше высочество настолько добросовестно относится к делам государства, – сказал Кийоси, – что не обращает никакого внимания на сердечные дела. Я имел в виду пылкие ухаживания моего отца за госпожой Акими.

– Ты должен испытывать большее уважение к своему отцу и не упоминать об этом при людях, – раздраженно заявил Согамори.

– Ты должен испытывать большее уважение к своему клану, чтобы над нами не смеялся весь двор! – Тон Кийоси был легким, но в голосе чувствовалась едва скрытая резкость.

Танико была удивлена, что Кийоси стал дразнить своего отца перед ней, Хоригавой и Риуичи. Она прекрасно знала, о чем они говорят. Все женщины Шима смеялись над грубыми попытками Согамори соблазнить Акими, прекрасную фрейлину, которая была любовницей Домея уже много лет.

Как у большинства аристократов Хэйан Кё, в жизни Согамори было много женщин. Кроме главной жены, матери Кийоси, у него было много побочных жен, каждая из которых жила в Рокухаре. По слухам, у Согамори в любое время были одна или две любовницы. Но, всегда стремясь к большей власти в государстве, он постоянно пытался завоевать новых женщин. Воспользовавшись временным отсутствием главы клана Муратомо в столице, Согамори обложил осадой госпожу Акими при помощи игры на флейте, поэзии, цветов, сделав все, чтобы показать свое стремление завоевать ее. Все это несмотря на тот факт, что у нее уже был сын от Домея. Акими твердо отвергла притязания Согамори, и он, в итоге, вынужден был отступить. Двор, привыкший бояться его, наслаждался возможностью потешиться над неудачником. Когда Домей вернулся и узнал о случившемся, он был сначала разъярен, но потом потешался над Согамори вместе со всеми.

– Госпожа продемонстрировала дурной вкус, – осмелился высказать свое мнение Риуичи. – Как она могла предпочесть грубого, невоспитанного воина, каким является офицер Домей, изысканному господину Согамори?

Согамори кисло взглянул на него, совершенно не обратив внимания на лесть.

– Уважаемый Риуичи-сан, – сказал Кийоси. – Над воинами не насмехаются. Разве мы, Такаши, не являемся кланом воинов?

Танико не могла удержаться, чтобы не посмотреть прямо на Киойси, привлеченная его сильным, приятным голосом. Она знала, что женщина должна стыдиться смотреть в глаза какому-либо мужчине, кроме своего мужа, но возрастающая симпатия к Кийоси, усиленная неприязнью к Хоригаве, заставила ее мельком взглянуть в его темные глаза. Они удержали ее взгляд, приворожили ее. Она коротко вздохнула и опустила глаза к тлеющей жаровне, из-за которой наблюдала.

Кийоси протянул ей чашку для саке, чтобы скрыть их обмен взглядами. Она быстро подняла белый фарфоровый кувшин и наполнила изящную чашу.

– Ни настоящие господа, ни воины не должны обращать внимания на дворцовые сплетни, – нравоучительно заявил Хоригава.

– Тебе не нужно интересоваться женщинами двора – сказал Согамори. – Твоя жена превосходит Акими по красоте. – Он поднял чашку в сторону Танико и выпил. Она почувствовала холодок страха, уловив нотки похотливости в его голосе.

– Она всего лишь молодая девушка из провинциальной семьи, – с легким презрением сказал Хоригава. – Она не привыкла к столичной жизни.

– Она из хорошей семьи, родственной Такаши, – резко возразил Согамори. – Ты забываешься временами, Хоригава. Или забываешь, кто я. Твоя жена научится жизни в столице. Придворные смеялись над неуклюжими танцами моего отца, когда он посещал великие храмы, но я родился в Хэйан Кё, и мой отец позаботился о том, чтобы я обучался у лучших мастеров танцев. Теперь, когда я танцую перед богами, никто не смеется.

– Никто не смеет, – скривил губы Кийоси. – Ты снимешь с них головы.

– Не твоя ли маленькая жена перевела для меня письмо из Китая? – спросил Согамори. – Ее почерк совершенен!

Хоригава поклонился, как будто похвалили его самого.

«Он косоглазый, как старая обезьяна», – подумала Танико. Она закрыла лицо веером, почувствовав, что Кийоси улыбается ей.

Из подголовной книги Шимы Танико:

«Косоглазый старик договорился о моем назначении Фрейлиной императрицы: исключительная честь для девушки, рожденной и выросшей так далеко от столицы. Я буду представлена двору в первый день Одиннадцатого месяца, как только закончится неблагоприятный Десятый месяц, во время которого ками отсутствуют. Дяди Риуичи рвет на себе одежды из-за стоимости моего гардероба, но я обещала, что по возможности буду передавать ему секреты торговли с Китаем. Одно удачное вложение денег перекроет во много раз стоимость моих дворцовых одежд.

Я уже узнала много замечательного о Китае, всего из трех писем, которые перевела своему мужу. Во-первых, существует два Китая: северный Китай, называемый Катай, которым правят дикие варвары, и южный Китай, которым правит из Линьнаня император из династии Сун.

Варвары, известные как монголы, правящие Катаем, завоевали много королевств к северу и западу от Китая. Они воевали с императором Сун, но прекратили войну три года назад, когда умер их собственный император, которого они называли Великий Хан. Когда умирает их Великий Хан, эти монголы немедленно прекращают войну, пока не выберут нового правителя. Они выбирают своих императоров на великих советах монгольских вождей. Странные и наводящие ужас люди.

Что касается меня, мне не терпится приступить к обязанностям при дворе».

Девятый месяц, двадцатый день,

Год Дракона.

Привыкшая к суматошной жизни провинциальной семьи, посвятившей себя войне, земле и торговле, Танико нашла жизнь внутри Девятикратной Ограды совершенно иной, очень изысканной, но часто скучной. Фрейлины жили большую часть времени в резиденции императрицы, Дворце Глицинии. Ничего никогда не происходило, пока прорицатели не провозглашали день благополучным или календарь не требовал исполнения какого-либо старинного обряда. Тянулись бесконечные промежутки пустого времени, когда фрейлины развлекали друг друга играми, такими как го или трик-трак, устраивали соревнования в сложении стихов, составлении композиций из цветов или старались превзойти друг друга в лести.

В один из дней ранней весны до ушей Танико донесся шум из палат императрицы: лай и рычание, мяуканье и шипение, визги и крики императрицы и других женщин. Танико ворвалась в спальню ее императорского величества.

Любимый кот императрицы, Миобу, прекрасное создание с длинной оранжевой шерстью, сидел на высоком шкафчике красного дерева, вопя кошачьи проклятия и отмахиваясь лапами от бурой собаки, не больше его самого. Собака заливалась яростным, пронзительным лаем и подпрыгивала в воздух, стараясь схватить кота императрицы.

Императрица Садако, обычно спокойная женщина, была напугана яростью собаки не менее, чем ее кот, и в страхе рыдала. Она сама и другие женщины в комнате были совершенно беспомощны от ужаса.

– О Танико-сан, спасите Миобу! Поторопитесь, прошу вас!

Поклонившись императрице, Танико схватила собаку и сунула ее себе под мышку. Пес извивался и яростно лаял. Он был китайской породы и казался Танико похожим на гигантскую мохнатую лягушку. Танико сразу же узнала его. Его звали Ли Бо, и он принадлежал госпоже Акими, любовнице Домея. Акими покинула дворец на несколько дней. Фрейлины, по обычаю, удалялись в свои дома на период их нечистого времени месяца.

Танико знала Акими так же хорошо, как и других придворных императрицы, но что-то отделяло эту женщину от других – может быть, спокойное благородство поведения, которое заставляло Танико постараться узнать ее получше. Но Акими вела себя с Танико сдержанно. Все же Танико была замужем за одним из худших врагов семьи Муратомо. Акими не могла знать, что Танико всем сердцем поддерживает ее любовника. Она видела лихого усатого офицера Домея, ехавшего во главе дворцовой стражи. Как мог неуклюжий Согамори представить, что он сумеет состязаться с таким мужчиной за благосклонность Акими? Она слышала, как бывший император, сейчас удалившийся от престола, плохо относился к Домею, как он отплатил за преданность Домея во время мятежа, приказав ему казнить собственного отца, как пренебрегли Домеем, когда тот император и его преемник осыпали вниманием, должностями и почестями его соперников Такаши. Танико всем сердцем была на стороне Домея.

Императрица Садако, спотыкаясь, подошла к кабинету, путаясь в колышущихся платьях и нижних юбках, и протянула руки к коту:

– Иди ко мне, мое сокровище, иди к своей мамочке!

Миобу прыгнул в объятия императрицы. Ее императорское величество повернулась к Танико:

– Эта собака испугала моего бедного Миобу. Подобным животным нельзя разрешать свободно бегать по дворцу. Накажите его!

Танико собиралась заметить, что собака принадлежит одной из ее императорского величества старших фрейлин, но вовремя поняла, что императрица не может не знать об этом, но предпочитает не обнаруживать это знание. Садако хочет уничтожить собаку? Танико решила, что лучшим будет удалить животное с ее глаз и не задавать никаких вопросов.

Но, думала Танико, спеша из Дворца Глицинии, прижав к себе Ли Бо, если она прикажет убить собаку Акими, то приобретет в лице любовницы Домея постоянного врага, у которого, к сожалению, уже есть причины невзлюбить ее. Кроме того, ей нравилась собачка. Она лежала у нее на руках тихо и доверчиво. Спустившись со ступеней Дворца Глицинии, Танико огляделась. Вдалеке группа офицеров дворцовой стражи играла в мяч перед Дворцом Воинской Доблести.

Эта игра с древних времен была любимой среди вельмож. Выстроившись в кольцо, группа мужчин старалась удержать мягкий кожаный мяч в воздухе как можно дольше, пиная его только ногами. Танико подошла к ним. Она немного знала некоторых офицеров стражи, и кто-нибудь из них мог подсказать, как поступить с собакой.

Танико еще раз поблагодарила свою карму, позволившую ей служить при дворе, где она могла подойти и поговорить с любым человеком – мужчиной или женщиной. Проводить все дни и ночи, скрываясь за ширмой или веером, как вынуждены были поступать все благородные дамы, живущие дома, – это могло свести с ума.

Одним из играющих был Домей. Это навело ее на мысль.

Домей был по крайней мере на десять лет старше остальных игроков, но играл с большей энергией и воодушевлением. Он старался всех обыграть, старался удержать мяч у себя, выбивая его из-под носа у других игроков, проводя удары так близко от их голов, что те вынуждены были отступить. Играющие с Домеем мужчины искренне смеялись при каждом новом проявлении агрессивности Домея.

Танико подождала, пока наступит перерыв в игре, потом застенчиво поманила Домея. Офицер немедленно подошел к ней и поклонился.

– Госпожа Танико, чем я могу служить вам? – Если он и чувствовал к ней враждебность из-за мужа, этого не было заметно.

Его дыхание вырывалось паром в зимнем воздухе. Муратомо-но Домей был высоким, широкоплечим, лицо у него было темным, как у человека, проводящего большую часть времени на свежем воздухе. Такой цвет не считался приличным при дворе, где мужчины и женщины пудрили свои лица, чтобы казаться еще более бледными. Лоб его был высоким и выступающим. Все волосы его были сбриты с головы, за исключением локона, завязанного аккуратно в самурайский узел. Крупная голова блестела от пота. Его густые усы привлекали внимание к самой неприятной части его лица – выступающим передним зубам.

Танико объяснила желание императрицы наказать собаку. Она не потрудилась уточнить, что это любимец Акими. Была уверена, что Домей узнал его.

– Напугать кота ее величества – тяжкое преступление! Я беру на себя наказание преступника! – Он забрал у нее собаку и прижал к себе, поглаживая по голове.

– Что вы с ним сделаете, Домей-сан? – неуверенно спросила Танико.

– Ну, стража использует бродячих собак как мишени при стрельбе из лука.

Пораженная Танико прижала ладонь к губам.

– Желаете присутствовать при казни, моя госпожа?

– Нет, нет!

Мнение Танико о Муратомо все еще находилось под влиянием поведения грубого ориоши, которого Дзебу убил в прошлом году на дороге Токайдо. Но тот человек был не членом семьи Муратомо, а всего лишь одним из их платных сторонников. Домей казался достаточно приятным и вежливым, хотя манерам его недоставало утонченности, которую можно было наблюдать у членов старейших семей столицы. Танико не поверила, что Домей действительно убьет собаку Акими.

Все говорили, что Муратомо ужасно грубы, но Домей, несомненно, был идеальным выбором на пост офицера дворцовой стражи. Он явно был прирожденным воином, отличался от тучных, круглолицых придворных, как сокол отличается от куропатки.

Если говорить о воинской славе, то о семье Муратомо ходило больше легенд, чем о любой другой семье. Они переселились в восточные провинции много веков назад и нажили там состояния. Муратомо были передовым отрядом, открывшим богатые рисовые долины Канто, прогнав с них волосатых айну. Их главным ками был Хачиман, бог войны, и один из военачальников Муратомо, одержавший блестящие победы, был прозван Старшим Сыном Хачимана.

В прошлом веке Муратомо подавили два самых опасных восстания, которые когда-либо были подняты против короны: Раннюю Девятилетнюю Войну и Позднюю Трехлетнюю Войну. Муратомо могли быть плохо воспитаны, но они были бесподобными воинами.

Госпожа Акими вернулась во Дворец Глицинии на следующий день. Ее глаза были красными от слез, и несколько раз она заливалась ничем не объяснимыми слезами в присутствии императрицы.

Садако была добросердечной женщиной, которая не могла вынести несчастного вида ни одной из своих фрейлин. Но, несмотря на все ее попытки, она не смогла уговорить Акими рассказать, что же случилось.

Только когда сама императрица расплакалась, Акими ответила на ее настойчивые расспросы:

– О, ваше величество! Я услышала, что офицер охраны императора застрелил мою собачку Ли Бо!

Императрица смущенно отвернулась:

– Я не слышала этого…

– О да, ваше величество! Но действительно заставило меня плакать то, что Ли Бо огорчил вас. Оставалось только убить его!

– Я не приказывала казнить вашу собачку, Акими-сан! – взмолилась императрица. Она повернулась к Танико: – Пошлите за офицером Домеем!

Домей быстро пришел и бросился к ногам императрицы. Она спросила его, что случилось с собакой.

– Как я сказал госпоже Танико, ваше величество, полагаю, единственным справедливым наказанием собаки, которая испугала кота вашего императорского величества, будет использовать его в качестве мишени при тренировке конных лучников!..

– Какая дикость! – воскликнула императрица. – Вы вызвали сильную боль у одной из моих уважаемых фрейлин! Я очень разгневана на вас, офицер Домей!

Домей склонил голову:

– Прошу ваше величество отсечь мне голову во искупление!

Садако содрогнулась:

– Прошу вас, офицер Домей! Уже достаточно убийств. Оставьте нас сейчас. Вы ничего уже не сможете сделать!

Домей ушел. Но позже, в тот же день, он вернулся и показал императрице маленькую бурую собачку, очень похожую на Ли Бо. Однако он настаивал, что это другой пес.

– Мне кажется, что это перевоплотившийся Ли Бо, – сказал Домей. – По специальному благоволению ками он снова вернулся к нам. – Акими прижала к себе собачку.

– Как он может быть перевоплощением той собаки, когда она явно такого же возраста? – спросила императрица.

– Я не стану притворяться, что знаю, ваше величество, – сказал Домей. – Я не очень религиозный человек. – Сидящая в углу Танико спрятала свою улыбку за веером.

– Не будет ли проще сказать, что это та собака и вы не убивали ее?

– Но это будет означать, что я не подчинился вашему величеству! – сказал Домей. – Как бы то ни было, от той собаки мы избавились, как вы приказали, но теперь у нас есть другая, и госпожа Акими счастлива.

– Не думаете ли вы двое, что вам удастся обмануть меня? – сурово спросила Садако.

Акими мгновенно упала на колени и прижалась лбом к полу.

– Нет, ваше величество, никогда! Мы сожалеем, что нарушили ваш покой этим делом с собакой. Собаками…

Императрица отпустила их. Новая собака, которую Акими назвала Ду Фу, была принята в число обитателей Дворца Глицинии.

На следующий день Акими пришла в комнату Танико. Она была на десять лет старше Танико и одной из самых прекрасных женщин, которую Танико когда-либо видела, с большими глазами и лицом в форме идеального овала.

– Домей и я хотим поблагодарить вас за вашу доброту. Если бы вы отдали моего маленького Ли Бо кому-нибудь другому, я могла бы потерять его навсегда. Ли Бо – любимец нашего сына Юкио, и у него разорвалось бы сердце, если бы с ним что-нибудь случилось.

Танико поклонилась:

– Я благодарна за возможность служить вам, госпожа Акими. Могу ли я также сказать, что вы великолепная актриса?

Акими рассмеялась. Она протянула пакет, завернутый в шелк:

– Я прошу вас принять это. Это маленький подарок, не сравнимый с жизнью любимого питомца, но надеюсь, он вам понравится.

Танико развернула шелк и обнаружила книгу в переплете из красной кожи.

– Это первый том очень длинной истории под названием «Рассказ о Пустом Дереве», – сказала Акими. – Он был написал около двухсот лет назад одним из чиновников двора. Эта копия была подарена мне матерью. И каллиграфия и иллюстрации всегда доставляли мне наслаждение.

– Благодарю вас, – сказала Танико, открыв книгу и восхитившись искусно раскрашенным изображением плачущей женщины. – Я не заслужила этого!

Акими стала серьезной:

– Домею и мне кажется, что вы ищете с нами дружбы. У нас мало друзей при дворе, и ни одного из вашей семьи. Простите, что упоминаю об этом, но существует вечная вражда между Домеем и вашим мужем.

– Я знаю, – сказала Танико. – И, конечно, мой долг быть абсолютно верной своему мужу. Но там, где это не пересекается с моим долгом, я считаю, что могу выбирать друзей по собственному усмотрению. Для меня будет великой честью считать себя вашим другом, если это возможно.

Акими печально взглянула на нее:

– Карма вносит в нашу жизнь много неожиданных поворотов. Мы будем считать вас другом. Что бы ни случилось.

Позже, читая книгу, подаренную ей Акими, Танико позволила глазам оторваться от страницы. Она была счастлива, что ее дружеский жест был принят, но в голосе Акими при словах «что бы ни случилось» прозвучали зловещие нотки. Домей, несомненно, был гордым человеком и прожил долгую жизнь с тяжелой обидой. Не была ли видимая безмятежность двора в действительности гнетущей тишиной, наступающей перед землетрясением?

Глава 10

Для Дзебу, после того как он простился с Танико, мир как бы превратился в пустыню. Он вернулся к руинам Храма Новой Луны на горе Хигаши, где со своими братьями монахами стал ожидать новых приказов Ордена. Месяц спустя прибыл монах с посланием Совета настоятелей зиндзя. Место Храма Новой Луны следовало покинуть, а всем, уцелевшим после землетрясения, переселиться в Храм Осеннего Ветра в Наре, в двух днях пути от Хэйан Кё.

Через три месяца после того, как Дзебу поселился в Храме Осеннего Ветра, прибыл новый настоятель. Он послал за Дзебу.

– Твой отец, настоятель Храма Водной Птицы Тайтаро, посылает тебе приветствия и поздравления в связи с удачным исполнением твоего первого задания. Ты послал ему меч самурая, завоеванный в бою. Он желает знать, почему ты сделал это.

– Я послал его в качестве подарка, чтобы прославить его, – сказал Дзебу. – И мне показалось, что, если всегда относиться к мечу самурая как к завоеванному в бою, это может умерить пыл врагов.

Настоятель, казалось, задумался.

– Один захваченный меч не будет обладать таким действием, но многочисленное собрание сможет. Ты крупный, сильный юноша. Ты, быть может, сможешь прожить столько лет, чтобы собрать сто мечей самураев.

– Я постараюсь.

– У тебя будет множество возможностей. Тебе сейчас приказано внедриться в круг Муратомо. Твой отец убедил Орден следовать символам видения, явившегося при твоем посвящении. Ты будешь работать на разных членов семьи Белого Дракона, но приказы тебе неизменно будут поступать от главы семьи, Домея.

Дзебу передавал послания Домея в восточные провинции и самые северные районы Хонсю. Он следовал на южную оконечность Кюсю, где у людей сохранились некоторые варварские обычаи кумасо, людоедских племен, давно завоеванных императорской семьей.

Очень часто приходилось сражаться. Когда ему удавалось победить самурая, он посылал его меч в Храм Водной Птицы. Собрание мечей выросло до десяти, потом до двадцати. Дзебу повторял «Молитву павшему врагу» так много раз, что ему требовалось сосредоточить сознание, чтобы не забывать о ее значении.

Когда он не был в походе, он оставался в Храме Осеннего Ветра, проводя дни в поисках понимания, в занятиях с мечом, стрельбе из лука и различных способах рукопашного боя. Он помог в обучении двух честолюбивых монахов, живших в храме, и даже участвовал в двух обрядах посвящения.

Дзебу никогда не видел Домея. Глава Муратомо передавал свои послания и приказы через других. Дзебу предпочитал, чтобы это было именно так. Он стремился избегать Хэйан Кё, он не имел ни малейшего желания увидеть Танико или услышать что-либо о ней. Но не проходило ни одного часа, чтобы он не думал о ней.

Новости из столицы достигали Храма Осеннего Ветра довольно часто. Власть и слава перелетали к Согамори, как стая птиц, собравшаяся на крыше храма, в то время как Домей был часто обойден и принижен. Вражда между кланами продолжала расти.

В Двенадцатый месяц Года Лошади, два года спустя после того, как Дзебу сопровождал Танико в Хэйан Кё, настоятель Храма Осеннего Ветра передал Дзебу послание, подписанное монограммой Домея. Дзебу надлежало прибыть в императорский дворец подготовленным к бою. Немедленно.

Глаза настоятеля горели от возбуждения:

– Сегодня утром он захватил власть внутри Девятикратной Ограды и содержит императора Нидзё под стражей во Дворце Тишины и Прохлады. Домей давно планировал это сделать. Пять дней назад глава клана Такаши Согамори вместе с сыном Кийоси направился к святыне своей семьи, посвященной ками, известной как Принцесса Прекрасного Острова, на острове Итсукушима. Домей выбрал момент для нанесения удара, когда лидеры Такаши отсутствовали в столице. Он помнит многие миссии, которые ты совершил для него, и проект служить ему сейчас.

Назавтра в полдень Дзебу подъехал к одним из трех ворот у восточной стены дворцовых земель и назвал себя страже.

– Офицер Домей, – сказали они, – находится во Дворце Воинской Доблести.

На серый балахон Дзебу надел обычные боевые доспехи монаха-воина с черной шнуровкой. Орден учил, что доспехами человека должен быть его ум, что голый человек может легко победить закованного в сталь. Но Орден также учил, что для отражения стрел нет ничего лучше стали и кожи. Доспехи сражающихся монахов были более легкими и плотно облегающими, чем похожие на коробки доспехи самураев. Вместо шлема Дзебу носил серый капюшон, обернутый вокруг головы и закрывающий нижнюю часть лица и шею. В дополнение к своему мечу и луку он нес в руках нагинату с длинным лезвием.

Стены императорского дворца окружали парк и кварталы домов, которые и сами являлись городом. Некоторые из дворцов были огромными и тяжелыми, установленными на каменных фундаментах, с крышами из зеленой глазурованной черепицы, поддерживаемыми белыми стенами и красными лакированными колоннами. Другие здания, которые также были огромными, были выстроены в стиле, более знакомом Дзебу, – из простого дерева, с плетеными крышами. Все дворцы были соединены между собой лабиринтом переходов. В северо-восточном углу была расположена деревянная резиденция императорской семьи, окруженная ландшафтным садом. Вся остальная площадь была посыпана тщательно разровненным белым гравием.

На плацу перед Дворцом Воинской Доблести, зданием с черепичной крышей, являющимся штабом дворцовой стражи, сотня воинов, построенных квадратом с увеличенной дистанцией, занималась упражнениями с мечами. С другой стороны шеренги воинов с длинными мечами самураи ждали своей очереди потренироваться в стрельбе по мишеням, изготовленным в виде воинов. Чуть дальше строй всадников скакал взад-вперед, выпуская стрелы по бегающим собакам, отпущенным подручными. Домей держал своих воинов в напряжении муштрой и еще раз муштрой.

Домей стоял в центре группы самураев, одетых в доспехи с белой шнуровкой. Дзебу поклонился и представился. Люди Домея с любопытством осматривали серый капюшон и черную шнуровку доспехов.

– А вот и зиндзя, за которым я посылал! – сказал Домей. – Шике, вы готовы драться и умереть, чтобы очистить империю от преступников и предателей?

Дзебу был готов драться и умереть, и ему было на самом деле все равно, ради чего. Он был научен рассматривать цель жизни в действии, и жизнь и смерть были одинаково приемлемы для него. Его встреча с Танико и последующая потеря ее сделали философию зиндзя еще более близкой для Дзебу.

– Я поступаю, как приказывает мой Орден, – сказал он.

– Его императорское величество в моих руках. Я контролирую обстановку во дворце и захватил большинство членов Великого Государственного Совета. Необходимо сделать две вещи. Первое – убить князя Сасаки-но Хоригаву, человека, ставшего причиной смерти моего отца.

Имя мужа Танико встревожило Дзебу. Он должен был понять, что Хоригава будет одним из первых, кто пострадает в результате заговора Муратомо. Он не должен быть замешан в смерти Хоригавы… Танико не должна ни за что его упрекать!

Он почувствовал облегчение, когда Домей продолжил:

– Мой сын Хидейори поведет людей на поиски Хоригавы, – Домей положил на плечо Хидейори руку. У юноши был такой же высокий лоб, как у отца, но он был очень молод. – Ему всего лишь пятнадцать, – с улыбкой произнес Домей. – Мы только что отрезали ему волосы и завязали их самурайским узлом. Сначала я хотел оставить Хидейори дома, как и его младшего брата, Юкио. Но все остальные мои сыновья выступили со мной, и Хидейори настоял, что он тоже должен внести свой вклад в восстановление славы Муратомо. Таким образом, я смягчился.

Хидейори посмотрел на Дзебу без улыбки. У него были самые холодные глаза, которые когда-либо видел Дзебу.

– Вторым заданием будет захватить в плен императора-отшельника Го-Ширакаву. В настоящий момент он находится во Дворце Сандзо, под охраной собственных людей. Вот зачем вы нужны мне.

Обучение Дзебу включало в себя и умение разбираться в политике. Он понимал, что уже сотни лет пост императора был чисто церемониальным, без реальной власти. Только регенты – всегда члены семьи Фудзивара – являлись настоящими властителями. Но в последнее время императоры научились отстаивать свои права, уйдя в отставку. Ушедший в отставку император не должен был заниматься поглощающими массу времени ритуальными обязанностями. Он не находился под контролем регента. Жил в собственном дворце, вдали от императорского двора. И он сохранял престиж, так как был императором. Императором-отшельником. Чтобы быть еще более почитаемым, многие из отставных императоров становились буддистскими монахами. Таким образом, они становились новыми центрами власти и могли даже назначать своих преемников на троне.

Удерживать в плену императора имело свою ценность для Домея, но было не сравнимым с захватом отставного императора. Это давало ему настоящую власть в государстве.

– Когда мы захватим его отставное величество Го-Ширакаву, – продолжал Домей, – настоим на созыве Великого Государственного Совета. Он объявит Согамори и Кийоси мятежниками и преступниками. Будет назначен новый министр Левых вместо Согамори. Будет назначен новый регент, выбранный мной.

– Вы хотите, чтобы я захватил для вас Го-Ширакаву?

– Да. Как зиндзя, ты обладаешь двумя качествами, которых недостает самураю. Ты монах и умеешь пробираться скрытно. Я хочу, чтобы ты сегодня ночью привел отряд во Дворец Сандзо. Мы могли бы атаковать открыто днем, но это отвлечет слишком большое количество людей отсюда, а я должен любой ценой удержать императорский дворец. К тому же, если люди увидят, что мы атакуем дворец отставного императора, это может настроить их против нас. Я хочу сделать это тихо и быстро, как можно меньшим количеством людей. Ты будешь удостоен чести первым забраться на стену и открыть ворота моим самураям. Потом займешься Го-Ширакавой. Он священник, многие самураи побоятся прикоснуться к нему. Для тебя, как простого монаха, это, надеюсь, не будет являться препятствием. Что ты об этом думаешь?

– Мне кажется, это в моих силах, господин Домей!

Волна веселья охватила Дзебу. То, что он совершит сегодня ночью, может определить будущее всей империи! И это позволит ему до конца использовать свои силы и рисковать жизнью. На время Танико потеряла важность. Именно для подобных поступков он и жил на этом свете.

Солнце давно уже зашло, когда Дзебу и маленький отряд самураев Муратомо выступили к резиденции Го-Ширакавы – дворцу Сандзо. Позади них тащилась повозка, запряженная волами.

Когда они приблизились ко дворцу, Дзебу дал знак остановиться и стал красться к зданию, взяв с собой одного самурая. Дворец представлял собой двухэтажное здание, окруженное изгородью из бамбука высотой в два человеческих роста, в свою очередь защищенной широким рвом.

Дзебу передал свои лук и колчан сопровождающему его самураю. Думая о тени, он пробрался к краю рва через улицу и бесшумно скользнул в воду. Плавание в доспехах было одним из многих искусств, которым обучались зиндзя. Вода была ледяной, она едва не парализовала его. Не задумываясь, он ушел под воду с головой и, полагаясь только на чувство направления, по-лягушачьи поплыл в темноте, пока не коснулся противоположного берега рва.

Здесь стояла низкая каменная стена, за которой была устроена изгородь из бамбука. Вцепившись пальцами в стену, Дзебу достал из поясной сумки крепкий, но легкий шелковый шнур и кошку. Кошка была привязана за середину, четыре крючка ее сложены, чтобы занимали меньше места при переноске. Дзебу разложил крючья и, взмахнув рукой, закинул кошку на изгородь.

Быстро перебирая шнур руками, он в два счета оказался на изгороди. На другой стороне был недавно сооруженный помост для лучников: Го-Ширакава явно опасался нападения.

Заливая все вокруг холодной водой опутанный гниющими водорослями, Дзебу на цыпочках прошел по помосту к воротам, где позевывая стоял вооруженный нагинатой стражник. Дзебу достал восьмиконечный сюрикен и метнул его в стражника. Вращающиеся лезвия вгрызлись в горло стражника, заливая все вокруг кровью.

Бедняга издавал хрипящие звуки, пытаясь поднять тревогу. Дзебу спрыгнул с помоста, поднял нагинату упавшего врага и пронзил ему грудь, едва слышно бормоча «Молитву поверженному врагу». Потом выпрямился и выдернул засов, запиравший деревянные ворота.

Вдруг он услышал тяжелые шаги. Резко повернувшись, он изо всех сил взмахнул нагинатой и отрубил нападавшему ногу ниже колена. Дзебу прикончил его, ударив нагинатой в рот, но крики раненого пробудили защитников Дворца Сандзо.

Повторяя «Молитву поверженному врагу», Дзебу распахнул ворота. Самураи Муратомо, пришедшие с ним, ворвались в ворота и быстро распределились по двору. Шеренга слуг Го-Ширакавы образовала заслон на пути к жилищу отставного императора. Дзебу стало их жалко. Это были не настоящие самураи, а лишь вооруженные слуги. За спинами защитников, в главном здании Дворца Сандзо, Дзебу услышал вопли женщин и крики придворных.

Некоторые слуги упали с торчащими из грудей и животов стрелами Муратомо с оперением из перьев сокола. Другие пали под ударами самурайских мечей. Дзебу вбежал по ступеням здания. Он ударил одного из охранников отставного императора коротким мечом зиндзя. На него бросился еще один охранник, сжимающий в обеих руках длинный тонкий меч придворного. Дзебу отскочил в сторону и пронзил мечом предплечье нападавшего. Тот бросился на него снова, уже одной рукой размахивая мечом. На этот раз Дзебу отрубил ему держащую меч руку, охранник закричал и упал.

Потом Дзебу оказался в присутствии Го-Ширакавы. Император-отшельник, скрестив ноги, сидел на помосте, на высокой стопке подушек, его отвисшая нижняя губа была оттопырена, взгляд недовольно пожирал Дзебу.

– Поистине, – молвил он, – мы живем во время, когда учение Будды забыто, если престарелого монаха атакуют разбойники в его собственном приюте.

«Я могу встать в позу не хуже тебя», – подумал Дзебу. Быстро оглядевшись и убедившись, что ничье нападение не угрожает ему, Дзебу упал на колени и ткнулся лбом в кедровый пол.

– О святейший, презренный монах пришел сюда по приказу начальника дворцовой стражи. Офицер Домей считает, что вы в смертельной опасности, и с уважением просит вас приехать на повозке, предоставленной им, в императорский дворец, где он сможет лучше защитить вас и его императорское величество.

Го-Ширакава неподвижно, как камень, сидел на помосте.

– Зиндзя – это убийцы, переодетые монахами! – проговорил он. – Предупреждаю: дотронуться до меня значит, оскорбить плоть Той, Кто Светит на Небесах. Я не пойду!

Дзебу услышал за спиной крик. Он мгновенно повернулся. На него бросился размахивающий кинжалом придворный. Дзебу схватил его за запястье и, поставив подножку, повалил на пол. Он встал коленом на спину придворного и перерезал тому горло его же собственным ножом. Отступил назад, вытер нож об одежду умирающего и сунул его себе за пояс, отойдя от растекающейся по полированному полу лужи крови.

– И вправду неспокойные времена, святейший!

Го-Ширакава выглядел задумчивым:

– Его красная кровь выделяется на бледно-зеленом шелке его одежды. Действительно, если такие вещи могут случаться прямо у моих ног, я здесь в опасности. Ты можешь проводить меня в императорский дворец.

Дзебу вышел впереди Го-Ширакавы из дверей его дворца. Снаружи валялись тела жалкой придворной стражи, ничего не знавшей об искусстве владения мечом, много зверски убитых людей.

Самураи в шлемах растянулись на земле, когда на ступенях здания появилась фигура Го-Ширакавы, облаченного в оранжевые одеяния буддистского монаха. Дзебу щелкнул пальцами, и к ступеням подали запряженную волами повозку. Самурай упал на колени, подставив спину священной ноге Го-Ширакавы, когда тот взбирался на повозку. Еще один воин закрыл дверь, и отставной император остался один со своими медитациями.

– По коням! – приказал Дзебу, – Выстроиться кольцом вокруг повозки!

Они не потеряли ни одного человека. Он был очень доволен этим.

Последним покинувшим Дворец Сандзо был самурай с окровавленным мечом в одной руке и факелом в другой.

– Нет! – крикнул Дзебу, когда мужчина взмахнул рукой и факел полетел. Взметнувшееся пламя охватило дворец.

Домей отдал жесткие приказы, чтобы захват Го-Ширакавы был гладким и тихим. Но не существовало дисциплины достаточно жесткой, чтобы обуздать страсть самурая к разрушению. «Самураи! – сердито подумал Дзебу. – Почему они так грубы? Вооруженные якобы для того, чтобы служить империи и защищать ее, они превращают ее в руины».

Го-Ширакава говорил что-то о том, что сейчас наступили времена, когда учение Будды забыто. Дзебу слышал, как об этом же говорили другие буддистские монахи, называя эти времена Последними Днями Закона. Будда, твердили они, предсказывал, что наступит день, когда его законы будут нарушены и мир погрузится в хаос. «Действительно, кажется, – подумал Дзебу, когда пламя, охватившее Дворец Сандзо, взметнулось в небо, – что все старинное, все прекрасное, все мудрое медленно исчезает. Быть может, эти дни на самом деле станут Последними Днями Закона».

Глава 11

На закате дня, когда Муратомо захватил власть в императорском дворце, Хоригава и небольшой отряд телохранителей остановился у резиденции Шимы. Хоригава послал за Танико.

– Я получил твое послание. Ты – почтительная жена. Но к тому времени, когда оно попало ко мне, я уже знал о заговоре Муратомо. Как тебе удалось убежать из дворца?

– Мне удалось выскользнуть из северо-восточных ворот прежде, чем люди Домея заняли весь дворец. Земли и здания дворца так сложны, их сложно охранять, и из них легко убежать, если хорошо знаешь место.

Танико не сказала о том, что испуганная Акими разбудила ее перед рассветом.

– Вы в опасности! Вам необходимо покинуть дворец через северо-восточные ворота. Их еще не охраняют.

– Что происходит, Акими-сан?

– Домей собирается захватить дворец и пленить императора и императрицу.

– Почему? Он, должно быть, сошел с ума! Защищать императора его обязанность!

– Над ним слишком долго издевались! Он хочет взять власть над правительством и отомстить своим врагам. Его люди будут готовы выступить на восходе солнца. Это ваш последний шанс уйти. Поспешите и одевайтесь!

Танико судорожно размышляла.

– Мой долг остаться здесь с императрицей!

– Никто не причинит ей вреда. Но вы жена Хоригавы. Даже несмотря на то, что вы нравитесь ему, Домей будет использовать вас в качестве заложницы, чтобы заполучить Хоригаву. Мы знаем, что Хоригава не сдастся в руки Домея, чтобы спасти вас. Это означает, что Домею, быть может, придется причинить вам вред. Вам необходимо уйти отсюда.

– Я должна предупредить императрицу! Прекрасное лицо Акими стало совсем серьезным:

– Я не позволю вам сделать это. Я выдам вас людям Домея!

– Вы оправдываете то, что делает Домей?

– Оправдываю? Я люблю его уже двенадцать лет. Я – часть его семьи. Мой сын – Муратомо. Я видела, как обезглавили отца Домея. Я наблюдала, как Такаши использует любую возможность, чтобы оскорбить его, смешать с грязью. Да, оправдываю. Если он не станет защищаться, значит, не заслуживает называться главой клана!

– Да, понимаю. – Танико быстро одевалась с помощью Акими. – Конечно, он должен попытаться завоевать все, что потеряла его семья. Но захватить императора – это неслыханно! Что, если Домей не сможет удержать дворец? У Такаши десятки тысяч людей в Рокухаре. Я не верю в такой способ решения проблем. Он слишком простой, слишком жестокий. Это делает Домея похожим на мятежника!

Слезы заблестели в больших глазах Акими.

– Я знаю, Танико, знаю! Я страшно боюсь за всех нас, за Домея, моего сына, других сыновей Домея. Он в ярости, в отчаянии. Ему необходимо что-то совершить. Он не так коварен, как Такаши. Ему кажется, что он может выпутаться из сетей, которыми его опутали, единственным ударом меча. – Она вздохнула:– Назад пути нет. Все пришло в движение. Наша карма решит, что должно случиться…

Завернувшись в толстый плащ, Танико поспешила за Акими из Дворца Глицинии. Недалеко отсюда, у Дворца Воинской Доблести, можно было видеть, как выстраивались в колонны воины. Лязг оружия и доспехов отчетливо разносился по холодному, неподвижному предрассветному воздуху. Танико шла за Акими по извилистой тропе мимо изогнутых деревьев, посаженных в северо-восточной оконечности дворцовых земель. Они подошли к запряженной волами повозке, рядом с которой стоял слуга. Женщины попрощались, и Танико залезла в повозку. Стражи у северо-восточных ворот явно не участвовали в заговоре. Они ни о чем не спросили Танико, пропуская ее. Немного погодя она уже была в резиденции Шимы.

Сейчас Хоригава сказал:

– Как только Домею покажется, что он овладел дворцом, он пошлет людей за мной, и я не собираюсь доставить ему наслаждение, попав в его лапы. Муратомо могут попытаться взять тебя в заложницы. Собирайся как можно быстрее и поезжай со мной в Дайдодзи. Там мы будем в безопасности, пока Согамори не вернется в столицу.

– Нет необходимости брать повозку, – сказала Танико. – Я могу ехать верхом так же хорошо, как и ты. Быть может, еще лучше.

– Спасибо, что напомнила, что я женился на деревенской девушке, – сказал Хоригава.

Танико спокойно посмотрела на него.

– Ты женился на самурайке.

В тяжелых одеждах, чтобы защититься от холода последнего месяца года, Хоригава, Танико и их отряд ехали, не останавливаясь, полночи, чтобы попасть в сельское имение Хоригавы, замок под названием Дайдодзи. Самураи и крестьяне, живущие здесь, ничего не знали о событиях в столице и были изумлены, увидев внезапно появившихся у ворот хозяина и его жену.

– Выкопайте за помещением охраны яму, достаточную, чтобы в ней поместился взрослый мужчина, – приказал управляющему Хоригава, – отрежьте стебель бамбука, чтобы доставал до дна. Выставьте пост над проходом. Я должен знать сразу же, если в этом направлении поедут вооруженные люди.

Ничего не говоря больше Танико или кому-либо другому, он скрылся в доме. Через мгновение Танико услышала сердитый голос управляющего, приказывающего слугам брать лампы и лопаты и начинать копать яму за помещением охраны.

Это был час быка, самое темное время ночи, Танико прошла на свою половину, где ее встретили сонные служанки, которых она узнала во время предыдущих визитов в замок. Она приказала внести в комнату угольную жаровню для тепла, а сама оделась и завернулась в такое количество одеял и одежд, какое сумела отыскать. Но спать она не могла. Она зажгла масляную лампу и устроилась с «Рассказом о Пустом Дереве», подаренным ей более года назад Акими.

«Странно, – думала она, – что из всех женщин, встреченных мною при дворе, самой близкой подругой стала Акими, любовница Домея». Это началось после случая с собакой, и после этого в разговорах с Акими Танико поняла, что может делиться с ней мыслями так свободно, как не позволяла себе ни с какой другой женщиной. Хотя Танико никогда не посмела бы сказать этого, императрица была довольно скучной женщиной, а другие женщины двора еще скучнее. Карьера фрейлины была бы для Танико невыносимой, если бы не Акими.

«А сейчас, – думала Танико, – я убегаю от Домея с помощью Акими и наслаждаюсь книгой, которую подарила мне Акими».

Прошло уже два года со времени ее свадьбы с Хоригавой. Танико находила князя отвратительным, но его супружеские визиты были, к счастью, нечастыми. Казалось, что ему нужна жена только потому, что человеку его положения положено иметь одну или несколько жен. Несчастливая карма, видимо, наградила ее мужем, подобным Хоригаве, но она научилась не считать свое несчастье особенным. Многие другие женщины имели непривлекательных мужей. Быть может, большинство. Возрождение женщиной, возможно, было наказанием за злодеяния предыдущей жизни, мужской.

Но в жизни ее было и много приятного. Проживая в императорском дворце большую часть времени, постоянно служа императрице, Танико чувствовала себя очень близкой к центру всего происходящего, где ей всегда и хотелось оказаться. Письма, которые она переводила Хоригаве, сообщали ей новости о сказочном Китае. Близкие связи Хоригавы с Такаши помогали ей наблюдать за подъемом Согамори, а также иногда позволяли мельком видеть великолепного Кийоси. В общем, это была достаточно волнующая жизнь для молодой, пятнадцатилетней женщины.

Существовала, правда, ужасная возможность забеременеть от Хоригавы. Но она свято выполняла все предосторожности, которым ее научила мать, и, более того, сомневалась, что в семени Хоригавы есть хоть какая-нибудь жизнь. Ни одна из его предыдущих жен, как она узнала, не смогла зачать.

Не хватало Танико лишь одного. В ее снах и мечтах очень часто появлялся молодой мужчина с рыжими волосами и странными серыми глазами. В некотором смысле воспоминание было приятным. Приятно было осознавать, что однажды в своей жизни она держала в объятиях сильное тело такого мужчины. Но было невыносимо грустно думать, что она никогда уже не испытает подобной радости.

Если бы она полностью вверила себя Дзебу, Хоригава не обратил бы ни малейшего внимания на то, была ли она девственницей. Теперь, возможно, ей не придется узнать, что это значит – чувствовать внутри себя такого красивого мужчину. И Дзебу, видимо, знал очень много о теле женщины. Какое редкостное наслаждение он мог бы дать ей, если бы она разрешила ему окончательную близость… Какие чудесные воспоминания остались бы у нее!

Когда она думала о том, что потеряла, очевидно, навсегда, глаза ее заполнялись слезами.

Река, протекающая сквозь холмы над замком, уже замерзла, и ей недоставало звуков водопада и мельничного колеса, которые обычно служили фоном ее чтению. Вместо них доносились звенящие звуки лопат, вонзающихся в твердую, холодную землю. Она, и Хоригава, и все остальные в имении просто ждали, ждали Муратомо. Интересно, зачем ему яма. Он собирается сам убить себя?..

Чтение при свете лампы утомило глаза, Танико задула ее и постаралась уснуть. Она лежала на своем мате и со страхом размышляла, какая опасность движется к ним, что происходит в Хэйан Кё. Участвует ли в этом Дзебу? Думая о Дзебу, она представила себя в его объятиях. Она думала о нем и мысленно разговаривала с ним. Успокоенная своими фантазиями, она уснула.

Наблюдатель, едва не замерзший до смерти ночью, проведенной на холмах, въехал во двор сразу же после восхода солнца. К ним двигался отряд вооруженных мужчин. Хоригава вышел из дома, одетый в старое черное кимоно. Подозвав Танико, он направился к дому охраны. За домом, там, где ее не было видно из главного здания и от ворот, была вырыта большая квадратная яма. Удивленная Танико наблюдала, как Хоригава приказал опустить в нее лестницу, потом спустился сам.

Глядя из ямы на своих удивленных слуг, Хоригава сказал:

– Тот из вас, кто расскажет о том, где я нахожусь, пожалеет, что родился на свет! – он бросил злобный взгляд на Танико. – Любой из вас!

Танико почувствовала, как лицо ее краснеет от ярости. Грязная старая жаба!

Он лег в яму. Танико заглянула в нее. В руках он держал бамбуковую трубку, прижимая ее ко рту. Из рукава кимоно он достал кусок белой шелковой ткани и расстелил ее на лице.

– Это безумие! – сказала Танико.

– Таким устройством уже пользовались другие. Я уверен, что им не удастся меня найти. Закапывайте яму. Зарывайте меня!

Яма была зарыта задолго до того, как в воротах показались всадники Муратомо. Следуя указаниям Танико, слуги посыпали все гравием, чтобы скрыть следы свежей земли. Только кончик дыхательной трубки был виден над гравием, незаметный, если человек не знал о его наличии.

«Мы никак не можем знать, попал ли другой конец ему в рот, – подумала Танико. – Он может умереть уже сейчас!» Она поборола приступ надежды, зародившейся от этой мысли. Она собиралась по возможности достойно исполнить долг по отношению к своему мужу.

К ней подошел начальник стражи:

– Приближается отряд из двадцати самураев. Если это Муратомо, мы должны драться с ними?

– Это абсолютно бесполезно, – сказала Танико. – Его высочество спрятался, таким образом, у вас нет необходимости драться, чтобы защитить его. Сопротивление только подскажет им, что он Где-то в имении. Впустите их, будьте гостеприимными. Пошлите главного из них ко мне.

Проходя на женскую половину, она приказала служанкам расположить ширмы так, чтобы получилось просторное помещение для приема. В одном конце комнаты они установили ширму, панели которой были украшены изображением заснеженных гор.

Она услышала ржанье лошадей и крики во дворе, а мгновение спустя на женскую половину тяжело ступил воин. Молодой мужской голос спросил о чем-то у ее служанок.

Мгновение спустя предводитель самураев, сняв обувь, вошел в комнату Танико. Он низко поклонился:

– Я нахожусь в присутствии госпожи Шимы-но Танико, жены князя Сасаки-но Хоригавы?

Шторы и панели были плотно сдвинуты, чтобы не впускать в комнату холодный зимний воздух, и в помещение попадало снаружи очень мало света. Танико расположила лампы так, что большая часть света попадала на посетителя, оставляя ее ширму и саму ее в» тени. Сквозь крошечные тени вокруг петель ширмы она рассматривала воина Муратомо. Во дворце, по делам императрицы, ей иногда позволялось представать перед глазами мужчин. В своем доме, особенно при встрече с нежелательным посетителем, ей необходимо было скрыться за ширмой.

Этот самурай был совсем юным. Лицо его было по-мальчишески гладким, лоб, увенчанный самурайским узлом, – высоким. «Когда он повзрослеет, – подумала она, – его лицо станет сильным».

– Я не знаю, кто вы, – сказала Танико. – Но, судя по одежде и поведению, вы воин знатного происхождения. Ваш приход для нас был внезапным и удивительным, но мы приложим все усилия, чтобы быть гостеприимными.

Его взгляд был тревожным, подозрительным, враждебным.

– Я Муратомо-но Хидейори, сын Муратомо-но Домея, офицера дворцовой стражи и главы клана Муратомо. Я пришел сюда по приказу своего отца, в поисках его высочества, вашего мужа.

«Чтобы убить его», – подумала Танико. Вслух она произнесла:

– Князь, несомненно, захотел бы встретиться с вами, если бы был здесь. Увы, он уехал вчера вечером. Он собирался, по его словам, посетить храм на северном берегу озера Бива.

– Он отправился в путь ночью?

– Так вынуждены были бы поступить и вы, чтобы добраться из столицы до Дайдодзи к утру. Что же касается его высочества, предсказатель предупредил его, что север будет несчастливым направлением для его путешествия сегодня. – Высший свет Хэйан Кё часто планировал свои передвижения на основе счастливых и несчастливых направлений.

– Останься он дома, это тоже могло оказаться для него несчастливым, – сказал Хидейори. – Несмотря на то что вы мне сказали, я чувствую, что должен искать его здесь, в Дайдодзи, в надежде, что смогу передать ему приветствия своего отца. Вы позволите мне поискать его?

– Конечно, Хидейори-сан, – сказала Танико. – Слуги его высочества окажут вам всяческую помощь.

Хидейори поклонился, повернулся и вышел. «У него такой же командный тон и приятный вид, как и у его отца», – подумала она. Немного погодя она услышала его голос, отдающий приказы. Она придвинула две лампы поближе к себе и устроилась с «Рассказом о Пустом Дереве», ожидая и размышляя, как может чувствовать себя в той яме Хоригава и сколько времени он сможет прожить под тяжестью земли. Не имело значения, что она испытывала к нему отвращение. Он был ее мужем, и она обязана была сделать все, что в ее силах, чтобы сохранить ему жизнь.

Через некоторое время Хидейори вернулся. Танико тихо скрылась за ширмой.

– Вы правы, моя госпожа. Князь Хоригава, судя по всему, уехал. Если вы позволите мне осмотреть женскую половину, я поверю вашим словам, что князя Хоригавы здесь нет, и оставлю вас с миром.

– Вы, я надеюсь, не будете тревожить моих женщин, осматривая их помещения? Князь Хоригава – человек знатного происхождения. Он не станет прятаться среди женщин.

Молодой Муратомо тяжело взглянул на нее сквозь ширму:

– Вы из семьи самурая, моя госпожа. Можете дать мне слово самурайки, что князь Хоригава не здесь?

– Его нет на женской половине, даю вам слово!

– Тогда я не буду беспокоить ваших женщин, если вы окажете мне одну услугу.

– Что именно?

– Я слышал, что жена князя Хоригавы – одна из самых красивых женщин во всей столице. Я желал бы убедиться в этом сам. Выйдите из-за ширмы и позвольте мне взглянуть на вас. Потом я уйду.

Он слишком дерзок для своего возраста! Танико рассматривала его сквозь ширму. Его глаза были бездонно-черными. Он смотрел на нее, стараясь разглядеть что-либо за ширмой, но на лице его было только выражение беззастенчивого интереса, – ничего грязного, ничего грубого. Это не был взгляд, который она видела на лице Согамори, когда упоминалась госпожа Акими, или когда глава Такаши смотрел на нее. Было что-то прямое и приятное в мужчинах Муратомо.

– Хорошо! – Изящно, еще плотнее запахнувшись в кимоно с узорами из красных цветов, вытащив из рукава веер из слоновой кости и раскрыв его, Танико шагнула из-за ширмы и встала перед Хидейори. Она стояла, немного отвернувшись от него и опустив глаза. Веер она держала так, чтобы не прятать лицо, а заслонять и обнажать одновременно.

Надолго воцарилась тишина. Наконец Танико не могла больше этого вынести. Она подняла глаза и позволила им встретиться с его глазами. Он вздохнул.

– Ну? – В ее голосе слышались нотки нетерпения.

Молодой Хидейори поклонился:

– Те, кто говорил, что вы одна из самых красивых женщин в столице, лгали. Нет никого красивее вас!

– Ваша мать красивее меня.

– Моя мать?

– Да. Госпожа Акими моя хорошая подруга.

Лицо Хидейори замерло, как будто превратившись в камень:

– Госпожа Акими не моя мать.

Танико отвернулась, подавленная своей ошибкой. Хидейори, видимо, был сыном Домея от одной из его официальных жен. Она знала, что у Акими есть молодой сын от Домея, и просто решила, что это именно он.

– Прошу вас простить меня. Моя ошибка глупа до изумления. Я не хотела оскорбить вас.

Хидейори пожал плечами:

– Нет сомнения, что я сильно оскорбил вас своим приходом сюда. Простите, что принес неприятности в ваш дом. Пусть ками благоволит вам, моя госпожа. Теперь я покину вас. – Он еще раз поклонился и ушел.

«Какой чудесный молодой человек, – подумала она. – Если есть в мире мужчины, подобные ему, Киойси и Дзебу, почему я должна была выходить замуж за Хоригаву? Конечно, он слишком молод, даже для меня. Но эти черные пронизывающие глаза…»

Она зажгла одночасовую палочку благовоний. Через час Хидейори со своим отрядом будет уже далеко. Настанет время выкапывать косоглазого старика, если он еще жив.

Глава 12

Дзебу назначили начальником охраны императора-отшельника, которого поместили в небольшом дворце, в северо-западной части дворцовых земель, Го-Ширакава оставался в изоляции все время, кроме предыдущего вечера, когда состоялось заседание Великого Государственного Совета. Дзебу слышал, что заседание не было удачным для Домея. Несмотря на присутствие вооруженных самураев Муратомо, главный советник в своей речи объявил Домея мятежником, восставшим против короны. Воодушевленный его словами, совет не удовлетворил требования Домея. Эта тактика затягивания могла оказаться для дела Домея столь же губительной, как и прямой отказ.

Кроме того, вернулся Хидейори со своим отрядом, и Дзебу понял, что Хоригаве удалось улизнуть от преследователей. Дзебу ощутил разочарование и понял: в душе он ожидал услышать, что Танико стала вдовой.

Войска Домея – тысяча самураев дворцовой стражи, усиленные шестью тысячами самураев Муратомо, призванными со всей страны, – продолжали строевые занятия и несли стражу вокруг стен, окружающих дворцовые земли. Знамя с Белым Драконом гордо развевалось над главными воротами в холодном зимнем воздухе. Но среди самураев чувствовались напряжение и неуверенность. Им необходимо было действовать, а делать было нечего.

На третий день после захвата дворца Домеем к Дзебу, медитирующему на террасе небольшого дворца, подошел молодой самурай.

– Офицер Домей вызывает вас к центральным южным воротам!

Домей и другие вожаки Муратомо стояли на парапете дворцовой стены, со стороны улицы Иволги. Домей выглядел усталым и унылым.

– Ты отлично справился с захватом отставного императора, шике!

– Я должен был предотвратить поджог его дворца.

Домей пожал плечами:

– Обычное старое здание. Главное – мы захвати ли Го-Ширакаву и не потеряли ни одного человека. – Он понизил голос: – Я разговариваю с тобой сейчас, потому что ты не один из нас. Ты не самурай, не член клана Муратомо. Быть может, новости не так подействуют на тебя. Я постарался держать это в тайне. Сегодня утром сбежал император Нидзё.

– Как?

– Кто-то из Такаши проник на территорию дворца, переодел императора фрейлиной и вывез его на повозке через боковые ворота. Более того, Согамори и Кийоси вернулись в город. Мы можем ожидать атаки в любой момент. Когда это случится, я хочу, чтобы ты охранял моего сына.

Дзебу знал, что у Домея пятеро сыновей, но встречался только с Хидейори.

– Я полагаю, вашего младшего сына, Хидейори?

Домей улыбнулся:

– У меня есть сын младше Хидейори. Ему одиннадцать, и он находится в безопасности, в доме матери. Но я имел в виду действительно Хидейори. Это гордый дьявол. Он пытается доказать свое превосходство над старшими братьями. Но он слишком молод, чтобы попасть в гущу будущего боя. Самые большие потери всегда бывают среди самых молодых. Будь рядом с ним. Постарайся защитить его. Но постарайся, чтобы он не догадывался об этом.

Дзебу был тронут. Он вспомнил измотанное тревогой лицо Тайтаро на следующее утро после своего посвящения в зиндзя. Отцы любят своих сыновей, но посылают их на опасные дела.

Один из офицеров Муратомо испустил тревожный крик:

– Вот они!

Дзебу взглянул со стены. Такаши наступали. Возглавляемые маленькой группой всадников, Такаши маршировали шеренгами по сто, заполнив всю ширину улицы Иволги. Солнце сверкало на их доспехах и рогах, украшавших шлемы. Сотни красных знамен колыхались, как море цветущего мака. Их боевой тайко грохотал безжалостно и триумфально.

Предводитель Такаши ехал верхом посередине улицы. Он был одет в шлем с красным лакированным драконом. Его черные доспехи были украшены золотыми бабочками и шнурами оранжевого цвета. Военачальник ехал на гнедом жеребце с белой гривой и хвостом, и его седло было инкрустировано перламутровым узором в виде ивовых и вишневых деревьев. В руках он держал длинный меч, изогнутый у основания, рукоятка меча была украшена золотым и серебряным узором.

– Великолепно! – прорычал Домей. – Это Кийоси, сын Согамори. Посмотри, как он вырядился. Все Такаши так самодовольны! Мы испортим сегодня их внешний вид. Этот меч в его руке – Когарасу. – Он вытащил свой меч. Зимнее солнце засверкало на длинном, почти прямом лезвии. – У меня тоже фамильный меч, Хигекири, меч, которым была отсечена рука злого духа у Расёмон. Посмотрим, в чьем мече больше силы сегодня!

Эти самураи вводят себя в заблуждение, полагая, что их мечи обладают магической силой.

– Меч обладает только силой человека, держащего его, – сказал Дзебу.

Домей покачал головой:

– В любое время, если человек верит, что у него есть сила, она появляется у него. Это один из секретов военного дела, шике. Теперь ступай и найди Хидейори.

В этот момент Киойси пустил лошадь в галоп, наставив Когарасу в сторону стоящей на стене группы Муратомо. С ревом воины Такаши устремились за своим командиром, стуча своими тяжелыми сандалиями по мостовой улицы Иволги с грохотом копыт диких лошадей. Тысячи длинных мечей рассекали воздух. Море цветущего мака превратилось в волну стали.

Осадные лестницы выпрыгнули из волны сверкающих мечей, и толпа Такаши ударилась в стену императорского дворца. Стараясь перекричать шум, Домей отдал приказ своим людям, и лучники вспрыгнули на стену, чтобы выпустить стрелы в ряды воинов Такаши.

Поборов порыв вступить в бой у стены, Дзебу поспешил по ступеням вниз. Он пробежал по белому гравию к внутренней стене, окружающей главные постройки дворца. Длинная шеренга защитников выстроилась между двумя древними деревьями: вишневым деревом Левых и апельсиновым деревом Правых, которые росли перед Парадным Дворцом. Там Дзебу нашел Хидейори. Пальцы молодого мужчины нервно постукивали по рукоятке меча.

– Ты когда-нибудь проливал им кровь? – Дзебу указал на меч.

Хидейори пожал плечами.

– Я попробовал его на рабе. Но ты слышал, что сказал мой отец. Мне только что завязали самурайский узел. Я никогда не участвовал в настоящем бою. Почему мы должны оставаться здесь? Я предпочел бы сражаться у наружной стены!

Дзебу взглянул вдоль дорожки, ведущей к наружной стене. Заметил, как взвилось и через мгновение упало знамя Такаши.

– Судя по всему, Такаши сами придут к нам, – сказал он. Про себя он повторял изречения зиндзя, подготавливая свой ум к бою. Стрелы пронзали воздух, но ни одна из них не упала рядом с шеренгой Муратомо.

Защитники внешней стены были резко отброшены и присоединились к шеренге между двумя деревьями. За ними во дворец устремились Такаши, похожие на разматывающуюся длинную ленту красного шелка. Дзебу снял с плеча лук и прицелился в Киойси, но наследник дома Такаши резко ушел в сторону, стрела пролетела мимо и исчезла. «Пусть ни одна из стрел не пропадет даром», – с досадой напомнил себе Дзебу. Он слишком сильно хотел добыть Когарасу, который на его глазах рубил воинов, как огромная серебряная коса. Дзебу понял, что заразился страстью успеха. Он решил заниматься делом и забыть о мече Кийоси. «Сущность не собирает мечи», – подумал он.

– Оставайся рядом со мной, – сказал Дзебу Хидейори. Молодой Муратомо обнажил свой меч. Дзебу встал слева от него и чуть впереди, действуя как щит. Другие самураи Муратомо, увидев среди себя сына своего командира, покровительственно окружили его.

Дзебу пожелал, чтобы Домей оказался лучшим тактиком. Такаши, по крайней мере, обладали каким-то чувством направления, и это работало на них. Муратомо дрались, как всегда, каждый за себя, и их все время теснили назад.

Большой самурай Такаши нанес удар нагинатой прямо в грудь Хидейори. Дзебу рубанул своим мечом вниз и сломал древко нагинаты. Но отрубленный конец все равно ударил в Хидейори и повалил его на землю.

– Сын Домея наш! – закричал самурай Такаши и, обнажив меч, бросился на Дзебу. Дзебу ударил мечом по ногам Такаши. Такаши опустил свой меч, чтобы парировать удар. Дзебу отскочил и ударил снова, но на этот раз, когда нападающий опустил свой меч, Дзебу повернул лезвие и ударил вверх. Сила парирующего движения Такаши заставила его предплечье натолкнуться на меч зиндзя. Только быстро выпустив свой меч, он сумел избежать того, чтобы его рука была совсем отрублена. Но даже в этом случае лезвие Дзебу прорезало мышцы и сухожилия до самой кости. Большой самурай, крича от боли и ярости, отскочил за спины своих товарищей.

Дзебу встал над Хидейори, размахивая мечом во все стороны. Вокруг него образовалось свободное пространство. Хидейори медленно поднялся на ноги, и самураи Муратомо сомкнулись вокруг них.

Домей, узнаваемый, несмотря на опущенное забрало, по султану из белых конских волос на шлеме, подъехал к Дзебу и другим воинам рядом с вишневым деревом Левых. Он наклонился и похлопал Дзебу по плечу.

– Я все видел. Если бы не ты, моего сына уже не было бы в живых. Ты чудесный фехтовальщик. В бою зиндзя – дьяволы! Ты должен обучать моих сыновей.

«Зиндзя – дьяволы». Но у Дзебу не было сейчас времени задуматься над этим. Домей развернул лошадь и принялся подбадривать своих людей. Через мгновение Муратомо выровняли линию обороны между деревьями.

Домей отдал приказ, и Муратомо начали контратаку. Правый фланг, поддерживаемый всадниками, яростно рубящими мечами и колющими нагинатами, быстро пошел вперед. Ближе к вишневому дереву шеренга Муратомо продвигалась более медленно. Дзебу и Хидейори остались на левом фланге, сдерживая самураев до медленного неумолимого натиска, управляя направлением наступления. Множество белых знамен взметнулось в воздух, яростно забили тайко Муратомо, подстегивая атаку.

Теперь казалось, что Муратомо повергли Такаши в бегство. Южная часть внутреннего пространства дворца была очищена от Такаши, и направленное наступление Муратомо превратилось в бурный поток, когда Такаши начали общее наступление.

Ярко-красное пятно привлекло взгляд Дзебу. Это был дракон на шлеме Кийоси. Размахивая мечом, вождь Такаши призывал своих людей отступить перед яростно наступающими Муратомо. Он командовал отходом.

Но отступление Такаши было бестолковым. Кийоси должен был приказать своим людям занять оборону, Такаши численно превосходили Муратомо: три к одному. Они смогли сломить внешнее сопротивление. Им нужно было только развить успех, и они смогли бы стереть Муратомо. Но Такаши быстро откатились назад, и не хватило времени прижать их к стенам Парадного Дворца, что было целью контратаки Домея. Вместо этого убегающие Такаши и наступающие Муратомо второй раз обежали вишневое дерево, кружась, как смерч.

А теперь можно было заметить красный шлем Кийоси и его сверкающий меч, когда он повел Такаши к воротам, сквозь которые они прорвались. Радостные крики раздались среди Муратомо, когда они выскочили из дворца, преследуя врага.

– Стойте! – закричал Дзебу. – Остановитесь! Закройте ворота и обороняйте дворец. – Но самураи бежали мимо Дзебу, как будто он был еще одним декоративным деревом на территории дворца. Авангард Муратомо, ведомый белым султаном Домея, уже далеко ушел по улице Иволги. Дзебу и горстка самураев осталась позади. В мгновение обнесенный стеной парк почти опустел.

Наступила странная тишина. Крики, вопли и шум боя смолкли на расстоянии. Кроме Дзебу и нескольких самураев, здесь остались сотни закованных в доспехи тел, валяющихся на белом гравии за стенами и на внутренней территории То там, то здесь валялись отрубленные головы, руки, ноги – темные куски затянутой в кожу плоти, окруженные лужами крови. Кровь была везде – лужами, брызгами, потоками, как будто территория дворца была белой бумагой, на которой гигантский каллиграф писал что-то красными чернилами. «Белый цвет Муратомо и красный – Такаши, – подумал Дзебу. – Вместе они написали поэму войны на самой священной земле Страны Восходящего Солнца».

Государство не сможет быть таким, как прежде. Этот дворец был построен четыреста лет назад Камму, предком Такаши. С того времени он оставался центром гармонии и покоя для всей империи. Теперь он был залит кровью и усеян изуродованными телами. Императору, несомненно, удастся пережить эти великие перемены, сотрясающие страну, но он не будет править, как и его министры. Тот, кто будет править в будущем, будет править мечом.

Люди молили о помощи, некоторые – о быстрой смерти, другие стонали в беспамятстве. Некоторые из оставшихся самураев Муратомо бродили в поисках павших товарищей, стараясь помочь раненым. Другие ходили от одного раненого Такаши к другому, перерезая им горло, проливая еще больше крови на белые камни. Некоторые делали то же с Муратомо, чтобы избавить их от мучений. Дзебу взглянул на свои забрызганные кровью доспехи.

К нему подошел молодой Хидейори, вытирая меч белой тканью:

– Лучше собрать этих людей, шике. Такаши могут напасть в любой момент.

– Ты заметил это? Молодец, Хидейори-сан. Из тебя получится хороший военачальник.

Хидейори улыбнулся, но глаза его остались холодными и отсутствующими, как всегда.

– Ты видел это, и я видел это, но мой отец не видел. Мой отец… – Он замолчал, качая головой.

– Их будет слишком много для нас, – сказал Дзебу.

– Мы сможем удержать внутреннюю территорию. Или, по крайней мере, Парадный Дворец.

– Да, и последний из нас сможет поджечь его.

– Почему нет?

– Бессмыслица. Я доставлю тебя к твоему отцу живым.

– Глупое обещание, которое невозможно выполнить.

В этот момент наблюдатель на внутренней стене испустил пронзительный крик тревоги, и их снова охватила буря. Невозможно было остановить Такаши, взбирающихся по осадным лестницам, устанавливающих свои кроваво-красные знамена на парапетах, потом падающих со стен, как рой жуков на тутовое дерево.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.