# Последний солдат Третьего рейха. Дневник рядового вермахта. 1942-1945

Ги Сайер

Немецкий солдат (француз по отцу) Ги Сайер рассказывает в этой книге о сражениях Второй мировой войны на советско-германском фронте в России в 1943–1945 гг. Перед читателем предстает картина страшных испытаний солдата, который все время находился на волосок от смерти. Пожалуй, впервые события Великой Отечественной войны даются глазами немецкого солдата. Ему пришлось пережить многое: позорное отступление, беспрерывные бомбежки, гибель товарищей, разрушение городов Германии. Сайер не понимает только одного: ни его, ни его друзей никто в Россию не звал, и все они получили по заслугам.

# Ги Сайер. Последний солдат Третьего рейха

## От автора

Ги Сайер… Кто же вы на самом деле?

Сразу оговорюсь, иногда я называю себя по имени, как будто со мною разговаривает кто-то другой, чьи слова имеют надо мной больше власти.

Кто я такой? Вопрос вроде бы несложный, хотя как сказать…

В общем, родители у меня люди простые, обыкновенные труженики, наделенные от природы тактом и умом. Провинциальный городишко Висамбур, где у нас скромный домик с небольшой усадьбой, находится на северо-востоке Франции, буквально в двух шагах от границы с Германией.

Когда мать с отцом познакомились, никому из них и в голову не могло прийти, что им, юным и влюбленным друг в друга, отчий край[1] сулит весьма тернистый жизненный путь.

Да и не только им, но и мне – их первенцу – тоже!

В самом деле, если у вас не одно, а два отечества, то и проблем, разумеется, вдвое больше, при том что жизнь всего одна. Когда задумываешься о будущем – что предпринять? как поступить? – очень хочется, чтобы сбылось все, о чем мечтается. Не правда ли?

С возрастом, конечно, приходит понимание, что прожитые годы, по сути, сплошной разлад мечты с действительностью. Но это я так, к слову…

Детство у меня было замечательное, а вот юность не заладилась. В лучшую пору жизни, когда все так значительно и важно, когда живешь ожиданием первой любви, подоспела война, и я в свои неполные семнадцать вынужден был обручиться с нею. Разумеется, не по любви и, конечно, не по расчету! Какой уж тут расчет, если, уходя в армию, собирался служить под одним флагом, а довелось под другим, если пришлось, условно говоря, защищать «линию Зигфрида»[2], но не «линию Мажино»[3].

И все же, когда меня призвали в армию, я испытывал ни с чем не сравнимую гордость защитника отечества. Отец не раз говорил мне, что защита от недругов домашнего очага, в котором огонь испокон веку поддерживает женщина, святая обязанность настоящего мужчины.

Все правильно! Вот только война меня погубила, хотя я и спасся от снарядов.

Я не такой, как те, кто не воевал. Я – солдат, и, стало быть, другой, потому что побывал в кромешном аду и теперь знаю страшную правду фронтовых будней.

Я стал черствым, безжалостным, грубым и мстительным. Возможно, это хорошо, потому что именно этих качеств мне не хватало. Если бы у меня не было этой закалки, я на войне, скорее всего, сошел бы с ума.

## Пролог

18 июля 1942 года

Прибыл в Хемниц. Городские казармы привели меня в восторг. Когда смотришь на овальной формы огромное здание белого цвета, просто оторопь берет. Я попросил зачислить меня в 26-й отряд летной эскадрильи под командованием Руделя. К моему великому огорчению, опытные полеты на пикирующем бомбардировщике «Юнкерс-87» продемонстрировали мою полную непригодность для службы в воздушном флоте. Жаль, конечно! Мой отец считает, что, хотя выучка и боевое воспитание на высоком уровне во всех родах войск вермахта, все же в танковых войсках и авиации – в особенности.

Хемниц уютный город. Его красные островерхие крыши утопают в зелени. Стоит прекрасная погода, мягкая и нежаркая. В парке, который рядом с казармами, столетние липы и дубы разрослись широко и буйно, а буки, напротив, растут вверх и, несмотря на свою старость, остаются прямыми и стройными.

Время летит с бешеной скоростью. Прежде такого ритма жизни никогда не было. Каждый день что-то новое. У меня новехонькая, с иголочки, форма. Сидит на мне как влитая. Я – настоящий солдат. Меня так и распирает от гордости. Сапоги, правда, ношеные, но в приличном состоянии. Интересно, кто в них топал до меня?

На предпоследних тактических занятиях отрабатывали «наступление стрелкового взвода на долговременную огневую точку противника». Наша пехотная подготовка пока что напоминает спорт. Возле парка, на лужайке, ложимся в цепь, перебежки, атаки. В лощине у леса залегаем в высокую траву, валяемся, хохочем…

Недавно целый день шел дождь, а нас гоняли с полной выкладкой и с винтовкой в руке по мокрому пустырю. Команды «Ложись!», «Бегом марш!», пока мы не стали похожи на огородные пугала и не валились с ног от изнеможения.

Но чаще всего, разбившись по отделениям, под руководством унтер-офицеров мы маршируем на лужайке. Шагаем, останавливаемся по команде, с шага переходим на бег, с бега – на шаг, подходим с вымышленным докладом к фельдфебелю, отходим от него по всем правилам военной науки. Слова команд слышатся то там, то здесь, одновременный топот ног сотрясает долину.

Козырять, стоять навытяжку, брать на караул, поворачиваться «направо» и «налево», щелкать каблуками, терпеть тысячи придирок – разве это подготовка к подвигам?

Оказывается, строевая подготовка теперь приобретает особое значение, потому что, как сказал наш фельдфебель, внешний вид армии в военное время играет особую роль. Он вообще прочел нам целую лекцию о том, что в нынешние времена храбрость – дело неплохое, но второстепенное. Главное сейчас – умение научиться всему тому, что солдат должен знать.

Мы уже знаем назубок все существующее пехотное оружие противника, потому что недооценка врага, как заявил наш фельдфебель, большая глупость.

Я нахожусь в состоянии, которое можно определить словами: «Сдержанно счастлив». Чувствую себя прекрасно. Правда, тактические занятия и строевая подготовка выматывают до предела. За ужином буквально клюю носом. Кстати, кормят сносно, но я время от времени вспоминаю наши семейные трапезы дома. Скатерть в красную и белую клеточку… На завтрак кофе, мед, круассаны и горячее молоко.

Я выучил пару строевых песен и теперь горланю их вместе со всеми, но только с чудовищным французским акцентом. Все, конечно, смеются. Ну и пусть! Мы теперь одна семья. Мы теперь друзья. Воинское товарищество, где все за одного и один за всех. Это пришлось мне по душе. Тяготы казарменной муштры я сношу легко и даже с охотой.

15 сентября 1942 года

Отправляемся в Дрезден.

В течение девяти недель мы проходили военное обучение, и за это время меня успели перевоспитать более основательно, чем за все школьные годы. Я уже усвоил, что начищенная пуговица важнее многих школьных премудростей, а без сапожной щетки вообще не обойтись.

То, что строевая подготовка – полезная вещь, я понял сразу и пришел к выводу, что, в конце концов, главное – быть добросовестным. Как это в общем-то просто и как нелегко в условиях, когда приказ – почти закон.

«Выполнить приказ» – как привычно стало это словосочетание, как убедителен его смысл, избавляющий от необходимости строить собственные планы.

Что ж, прощай, Хемниц! Мы вышли рано утром ускоренным маршем. Легкий сероватый туман с каждой минутой таял, и вскоре небо очистилось и заголубело. На обочинах дороги, по которой мы шагали, среди кустов боярышника и бузины проглядывали темно-зеленые елки. Было тихо. За спиной вставало огромное солнце. Впереди каждого солдата двигалась его длинная тень.

Мы шли тремя квадратами, повзводно – по всем правилам устава. Пройдя километров пятьдесят, погрузились в Дрездене в воинский эшелон и покатили на восток.

Несколько часов мы стояли в Варшаве. Многие изъявили желание ознакомиться с достопримечательностями польской столицы. Осмотрели гетто, вернее, то, что от него осталось. А когда пришло время возвращаться, разбились по трое-четверо. Поляки улыбались нам. В особенности девушки. Солдаты постарше и посмелее меня уже завели себе подружек и общались в милой компании.

Наконец, наш эшелон отправляется, и через какое-то время мы прибываем в Белосток. Спустя пару часов, чеканя шаг, уже шагаем по шоссе. Предстоит пройти километров двадцать до казарм для формирования перед отправкой на фронт.

Сквозь листву деревьев, возвышающихся по сторонам шоссе, прорываются солнечные лучи и падают густой сеткой на белесое покрытие дороги и зеленые каски солдат.

Осень уже вовсю хозяйничает в этом краю. Красиво и повсюду тихо! Широкая всхолмленная равнина греется в лучах теплого осеннего солнца.

Фельдфебель Лаус отдает команду перейти на ускоренный марш, и буквально минут через десять высоко на холме возникают приземистые башни средневекового рыцарского замка, одного из тех, что некогда охраняли княжества, а возможно, и герцогства от разбойничьих набегов и крестьянских восстаний. Серый и сумрачный при любой погоде, он и теперь – в солнечный день – имеет грозный вид, напоминая декорацию, на фоне которой обычно разыгрываются действия какой-либо оперы Рихарда Вагнера.

Замок, издали казавшийся пустующим и необитаемым, оказался нашей казармой. В комнатах со стенами необычайной толщины, расположенных в крепостной стене, квартировали солдаты.

– Запевай! – рявкает фельдфебель, когда мы подходим к мосту, перекинутому через крепостной ров.

Запевала из второго взвода, на вид совсем замухрышка, худой и малорослый солдат, неожиданно высоким и сильным голосом выводит первую строфу: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес…»[4]

Потом все мы вступаем в два голоса, и это двухголосие нежданно-негаданно придает песне торжественное звучание.

У крепостных ворот стоит рослый часовой, держа у ноги самозарядную винтовку с примкнутым штыком. Он делает нам на караул.

Мы входим во двор замка, чеканим шаг по неровным выщербленным плитам и застываем по команде «Смирно!». С речью обращается старший офицер в звании майора:

– Солдаты, перед нами поставлена цель ликвидировать советских комиссаров, наделенных неограниченной властью над жизнью и смертью людей. Уничтожить их значит сберечь германскую кровь на поле брани и в тылу. Вопросы есть?

– Как думаете, господин майор, а у нас все получится? – отважился кто-то задать вопрос.

– Я не думаю и вам не советую. Приказ есть? Есть. А думать будем, когда его выполним. Зиг хайль![5]

– Хайль Гитлер! – рявкнули мы во все горло.

Раздалась команда «Вольно!» – и началась перекличка.

Тем, чье имя и фамилию назвали, велят строиться в две шеренги. Я поглядываю по сторонам. Во дворе полно военных машин, возле которых переминаются с ноги на ногу сотни четыре солдат с полной боевой выкладкой.

Наша проверка, проходящая четко и сноровисто, заканчивается. Звучит команда разбиться на группы по тридцать человек для размещения в казармах.

Пожилой солдат лет пятидесяти, сопровождающий нас, кивает в сторону крытых грузовиков и вполголоса произносит:

– Деблокирующие войска… Вот такие дела!

Так вот в чем дело… Недаром у солдат такие хмурые лица!

Вечером я узнаю, что все они отбыли куда-то в Россию, а Россия – это война, о которой мне пока не так-то много известно. Припомнилась глава из школьной хрестоматии, которая называется «Русский». В ней сказано: «Русский белокур, ленив, хитер, любит пить и петь». Вот и все!

Не успел я положить свой ранец на приглянувшиеся мне деревянные нары, как раздалась команда на построение. Обедать, что ли? Давно пора… Последний раз нас кормили в Белостоке. Ржаной хлеб и творог с вареньем с удовольствием лопали все. Интересно, чем здесь собираются потчевать?

Оказывается, я чересчур большой оптимист.

Фельдфебель Лаус, успевший натянуть теплый свитер, улыбаясь предлагает нам пойти искупаться. Ничего себе! Сентябрь на дворе, как-никак!

– Холодно, по-моему, – бросает сквозь зубы гигант эльзасец. Неробкого десятка солдат, осмелился возразить майору. – У любого здравомыслящего человека, на мой взгляд, есть право отказаться от принятия этой водной процедуры.

Фельдфебель Лаус, продолжая улыбаться, произносит с расстановкой:

– У любого человека есть лишь обязанности, а права только у Бога. Это раз. Если солдат сам не любит себя, он доставляет другим лишние заботы, а на войне не должно быть ничего лишнего. Это два. Русская зима нешуточное дело, поэтому будем закаляться. Это три. Не воевавши в госпиталь угодить – вроде дезертирства. Ясно?

Пришлось нам сделать над собой усилие. Пружинистым шагом, как заправские спортсмены, преодолеваем километр или полтора и оказываемся на песчаном берегу озера, куда несет свои воды говорливый ледяной ручей.

Фельдфебель Лаус перестает улыбаться, приказывает раздеться догола и обводит нас взглядом с хитроватым прищуром.

Догола так догола! Мы уже научились преодолевать не только стыдливость, но и многое другое. Я помню, как стеснялись мы на первых порах, когда новобранцами жили в казармах. Со временем привыкли еще и не к такому.

Первым в воду, обдав нас брызгами, прыгает сам фельдфебель. Все смеются, но мне не смешно. Погода, конечно, замечательная… для прогулки, но не для купания. Я пробую ногой воду. Брр! И тут же получаю тычок в спину. Сопровождаемый взрывом хохота, лечу в воду. Когда выбираюсь на берег, меня бьет колотун. Воспаление легких, вне всякого сомнения, к вечеру обеспечено! Так, а где полотенце? Полотенца нет ни у кого! Зато у меня есть пуловер. Его я и натягиваю на мокрое тело.

Мы едва поспеваем за нашим фельдфебелем. Он несется во весь опор и проделал уже половину пути до нашего зaмка. Мы страшно проголодались и, влетев во двор, ищем взглядом вход в столовую. Но не тут-то было! Никакого намека на то, что нас собираются кормить.

– Дадут нам пожрать или нет? – спрашивает гигант эльзасец у стоящего поодаль унтер-офицера.

– Смирно! – рявкает фельдфебель.

Мы застываем. Даже наш храбрый эльзасец.

– Обед здесь в одиннадцать, – гаркает Лаус. – А мы прибыли с опозданием на три часа. Тройками, справа от меня, становись! Сейчас у нас стрельбы.

Сжав зубы, мы отправляемся за нашим мучителем.

Узкая тропинка бежит через лес. Тихо. Припекает солнце. Пахнет хвоей и смолой. Неподалеку стучит дятел.

Наши ряды расстроились, и мы плетемся гуськом. Фельдфебель Лаус умчался. Вероятней всего, чтобы выяснить, все ли готово к стрельбам, которые для офицеров серьезное испытание, а для солдат любимое занятие. Стрельбы – настоящее дело, для которого требуется умение.

А голод между тем давал о себе знать. Неужели после этих учебных стрельб состоится обсуждение результатов? Скорее всего… При поистине пчелином усердии Лауса не миновать нам разбора стрельбы по мишеням с бесконечными придирками. Похоже, сегодня мы окончательно убедимся в том, что голод и в самом деле не тетка.

Тропинка вывела на опушку леса, где матерые ели стояли вперемежку с кряжистыми березами. Я поймал себя на том, что природа на голодный желудок не вызывает у меня прежнего радостного чувства.

Неожиданно среди идущих впереди солдат возникло замешательство. Что такое? Я пускаюсь во всю прыть к развилке, где человек тридцать солдат сгрудились вокруг троих поляков в гражданском с корзинками с отборными куриными яйцами.

Поляки что-то лопочут, но я по-польски ни бум-бум! Но и так ясно, что они продают яйца, а нам, к несчастью, до сих пор не выплатили жалованье.

Короче говоря, довольно быстро выясняется, что в наших карманах пусто.

Не в силах противостоять искушению, мы запускаем руки в корзины. Направо-налево сыплются удары, но все это происходит в полном молчании. У меня в пилотке оказалось восемь целехоньких яиц. Не так уж и плохо, если не обращать внимания на боль в ноге. Кто-то вмазал мне каблуком по щиколотке.

На меня во все глаза таращится упитанный австрияк. Глядя на его румяное мальчишеское лицо, я и представить себе не мог, каким оно станет через месяц, когда утомительная беспощадная фронтовая жизнь всей тяжестью обрушится на нас.

Я протягиваю ему пару яиц. Он от изумления и счастья теряет дар речи.

Оставшиеся шесть яиц я проглатываю чуть ли не со скорлупой.

Наконец-то мы на стрельбище. Здесь по меньшей мере тысяча солдат. Стрельба не прекращается. Издалека виднеются поднятые над бруствером темные и белые мишени. Те, что ближе, – для стрельбы из винтовок, а подальше – из пулеметов. Я прихватываю к винтовке дюжины две патронов, намереваясь расстрелять их, когда настанет моя очередь. Некоторые берут и больше, но и двадцати хватит.

Яйца в желудке начинают вести себя кое-как. Что обо мне думает при этом мой организм, вряд ли можно описать цензурными словами.

Время близится к вечеру. Мы голодны как волки. Наше отделение отстрелялось вполне прилично. Лаус получает благодарность. Вскинув винтовки на плечо, мы уходим со стрельбища. Шагаем по узкой гравиевой дорожке. Сюда, кажется, шли другим путем.

Далеко ли до нашего замка? Оказывается, нам еще идти и идти. Километров десять точно. Мы шагаем и поем. Наверное, нет лучшей тренировки для легких, чем петь на марше. Поскольку я в добром здравии, думаю, тем вечером они превратились в кузнечные мехи.

Время от времени успеваю бросить взгляд на товарищей, которые уже задыхаются. На лицах у многих из них отчаяние. Что, собственно, происходит? Петер Делейге – он шагает наискосок от меня – вытягивает руку. На запястье у него поблескивает циферблат часов.

– Время! – произносит он вполголоса.

Наконец-то до меня дошло! Уже стемнело. Сейчас наверняка около шести… Получается, мы не успеем и на ужин?

Не мешает поднажать! Может, еще успеем и нам хоть что-нибудь перепадет.

Пустившись чуть ли не галопом, обгоняем фельдфебеля Лауса.

Тот в недоумении смотрит на нас, срывается было на крик, но спохватывается и на ходу бросает:

– Решили меня обставить, да? Ну, это мы еще посмотрим!

По его команде мы в седьмой раз затягиваем: «Эрика, мы тебя любим» – и, не замедляя шага, минуем массивный каменный мост, перекинутый через ров, вваливаемся на двор и видим колонну солдат, вооруженных котелками и кружками. Они выстроились в очередь у походной кухни с тремя огромными котлами.

По команде Лауса мы останавливаемся. Сейчас он гаркнет: «Разойтись!» – и мы рванем за котелками. Но наш мучитель заставляет поставить винтовки в пирамиду. Еще десять минут коту под хвост!

– Ладно, – наконец бросает он, – действуйте! Может, и вам чего достанется. И чтоб никакой свалки!

Мы соблюдаем порядок до двери оружейного склада, но за его пределами уже ничто не сможет нас удержать. Со всех ног несемся в казарму. Перепрыгивая через ступени лестницы, сбиваем с ног спускающихся солдат. Однако на своем этаже останавливаемся в растерянности. Никто не помнит наверняка, где живет. Носимся из одной комнаты в другую, отпихиваем друг друга, чертыхаемся, обмениваемся тума ками.

Счастливчики, сразу обнаружившие свои котелки, галопом пускаются вниз по лестнице. Какое свинство! Сметут ведь все, что осталось!

Наконец я нахожу свой ранец, хватаю котелок и кружку, бегу во двор и, сопровождаемый дружелюбным взглядом фельдфебеля Лауса, занимаю место в очереди. Вижу, что в одном котле еще кое-что осталось, и с облегчением вздыхаю.

Улучив момент, разглядываю товарищей. Вот Бруно Ленсен. Он уже получил свою порцию. Жует прямо на ходу. Фарштейн, Оленсгейм, Линдберг, Гальс следуют его примеру. Настает и моя очередь. Я протягиваю котелок. Повар опрокидывает в него черпак, а в крышку отваливает приличную порцию каши. Я усаживаюсь на скамейке неподалеку и набрасываюсь на пищу так, будто голодал годами. А вообще, неплохая стряпня! Попадаются кусочки мяса, чернослив, манка. Через пять минут от них не остается и следа.

Напитков, похоже, не предвидится. Как и все мои товарищи, я иду в умывальню и опрокидываю в себя три кружки ледяной воды. Заодно мою котелок.

Вечерняя перекличка проходит в большом зале. Капитан сообщает нам об успехах рейха. Уже восемь. После сигнала «Отбой» был исполнен хорал «Возблагодарим Господа нашего». Затем мы плетемся к себе, валимся на топчаны и сразу же засыпаем.

Так проходит мой первый день в Польше. Сегодня 18 сентября 1942 года.


Нас поднимают в пять. И так ежедневно в течение двух недель. Организуется устоявшийся быт с дежурствами по казарме, маневрами, учебными стрельбами. Каждый день форсируем озеро. Разумеется, не вплавь…

Вечером только и хватает сил повалиться на матрас. Черкнуть родным уже не в состоянии.

В стрельбе мне сопутствует успех. Раз пятьдесят я удачно бросил гранату.

Время от времени моросит. Занудный дождь говорит о скорой зиме? Но на дворе октябрь. Сегодня только пятое. Небо с утра чистое. Прохладно. Может, будет отличный денек. После завтрака отправляемся повзводно на маневры.

Не поем – не было приказа. Слышно только, как грохочут сапоги. Этот звук мне по душе. Разговаривать с кем бы то ни было не хочется. Я набираю полные легкие холодного воздуха. Здорово! Я даже не пытаюсь понять, почему испытываешь душевную бодрость после ежедневной изматывающей муштры. Навстречу шагает взвод, расквартированный в двенадцати километрах от нас, в местечке Кременстовск. Мы салютуем друг другу. Они идут, повернув головы налево, мы – направо. Не меняя построения, переходим на ускоренный марш, затем возвращаемся к обычной скорости, и снова на ускоренный марш. По возвращении в замок застаем здесь пополнение.

Все унтер-офицеры заняты новобранцами. Мы в ожидании стоим у входа. Но и через полчаса до нас по-прежнему никому нет дела. Тогда мы составляем винтовки в козлы и располагаемся прямо на плитах.

Я завожу беседу с лотарингцем. Получается забавная смесь французского с немецким. Так проходит утро. Удары колокола возвещают обед. Мы ставим винтовки в пирамиду на оружейном складе.

Уже полдень миновал. Так как никаких изменений в распорядок дня не поступило, Лаус объяснил нам, что у него сейчас тактические занятия, но не с нами, а с вновь прибывшими рекрутами. Прекрасно, просто великолепно! У нас мгновенно проснулась любознательность и жажда исследования. Мы поднимаемся на третий этаж, осматриваем местные достопримечательности, после чего карабкаемся по лестнице на чердак, а потом выбираемся на крышу, где пахнет летом.

Мы чувствуем себя как на пляже. Однако жара становится невыносимой. Скоро я, как и другие, отползаю в тень, а затем спускаюсь во двор и снова оказываюсь в обществе зануды лотарингца, который только и талдычит о том, с каким рвением он штудировал медицину. Сдалась мне его медицина! Отец собирался найти мне работу механика. Мы оба любим технику. А вообще, нет никакого смысла рассуждать о мирной жизни, когда тебя вот-вот отправят на фронт!

Хорошо бы научиться водить машину. А что, собственно, мешает? Мою просьбу принимают во внимание. И вот я уже испытываю удовлетворение, когда мне подчиняется сначала мощный мотоцикл, затем «фольксваген» и, наконец, «штей– нер», или армейский вездеход. Впечатление, будто я всю жизнь только и делал, что водил машины.

10 октября

По-прежнему стоит прекрасная погода, но по утрам подмораживает. Весь день мы практикуемся в вождении легкого танка, предназначенного для использования в разведывательных подразделениях. Набиваемся в танк, как сельди в бочку. Носимся по пересеченной местности и не вываливаемся только потому, что то и дело проделываем акробатические кульбиты. Смеемся до упаду. Зато к вечеру из каждого получился заправский танкист. Мы до смерти устали, но довольны.

На следующий день с неослабевающим рвением принимаемся закреплять навыки, приобретенные накануне. Так хоть согреться можно. Но тут появляется Лаус и дает команду на построение.

– Сайер! – рявкает он.

Я делаю шаг вперед.

– Лейтенанту Штарфе нужен солдат, умеющий водить танк. Ты вчера, по-моему, отличился больше всех. Вот и иди готовься!

Отдаю честь и пускаюсь вскачь. Разве такое возможно?! Оказывается, я – лучший танкист взвода! В два счета одеваюсь и выбегаю во двор. Рванул в штаб, и оказалось – не напрасно. Лейтенант Штарфе уже ждет. Это худощавый, с угловатыми чертами лица человек. Настроен довольно дружелюбно. Говорят, в Бельгии он получил ранение, но остался в армии и теперь направлен сюда на должность инструктора. Беру под козырек.

– Вы знаете дорогу в Кременстовск? – спрашивает лейтенант и улыбается.

– Так точно, господин лейтенант.

По правде говоря, я не был уверен, что знаю. Мелькнула догадка: а не та ли это дорога, по которой иногда проходят отделения из какого-то отдаленного поселка? Мы еще пару раз встречались у перекрестка…

Надо сказать, я польщен и, разумеется, не раздумывая, выдаю желаемое за действительное.

– Вот и отлично, – отвечает Штарфе, продолжая улыбаться. – Что ж, тогда в путь!

Он указывает на один из легких танков, искусством вождения которого мы овладевали вчера. У боевой машины на прицепе прикрытое камуфляжной сеткой 88-миллиметровое зенитное орудие, у которого пробивная способность не имеет себе равных: снаряды прямой наводкой пробивают обычные блиндажи с расстояния до двух тысяч метров. Я усаживаюсь на место водителя и завожу мотор. Топлива осталось всего литров десять. Соображаю, что этого явно недостаточно, и прошу разрешения заполнить бак. Получив его, хвалю сам себя за сообразительность. Минуты через три мы отправляемся. Я веду машину неуверенно. Однако крепостные ворота и мост через ров минуем благополучно. На Штарфе даже не гляжу. Он-то наверняка заметил, что я тот еще танкист. Отъехав от замка метров восемьсот, поворачиваю на дорогу, которая, как мне кажется, ведет в Кременстовск. Минут десять мы еле ползем. Я боюсь ошибиться. Мимо на телеге с сеном громыхают поляки. Они видят танк и сразу же уступают дорогу. Штарфе поглядывает на меня. Маневр поляков вызывает у него улыбку.

– Наверное, решили, вы нарочно не торопитесь. Откуда им знать, что вы новичок?

Ума не приложу, как реагировать. Если это шутка, то совсем не смешно. Нервы у меня на пределе. Беднягу лейтенанта трясет так, будто он едет на верблюде. Впереди проглядывают какие-то постройки. Я ищу глазами указатель, но вижу лишь светловолосых ребятишек, сбежавшихся поглазеть на танк. Рискуют попасть под гусеницы, я усмехнулся.

Наконец замечаю колонну немецких автомашин на обочине. Штарфе указывает на дом с развевающимся флагом. Я облегченно вздыхаю. Слава богу!

– В этом Кременстовске ждать придется час, не меньше, – говорит Штарфе. – Загляните в столовую. Может быть, дадут чего-нибудь согреться.

Он похлопывает меня по плечу. Дружелюбие лейтенанта трогает меня. Доставил я его в Кременстовск не лучшим образом. Да и вообще, кто он мне? А повел себя как родной отец.

Я направляюсь к зданию, которое по внешнему виду напоминает ратушу. На двери надпись: «Столовая для солдат 27-й роты». Караульного нет. Вхожу. В вестибюле трое солдат заняты распаковкой коробок с продовольствием. В соседнем помещении стоят и разговаривают еще человека три-четыре.

– Не найдется чего-нибудь горяченького? Я только что привез сюда офицера, но я не из двадцать седьмой роты.

– Ну вот, – бурчит солдат за перегородкой. – Еще один из этих эльзасцев, так их и разэдак! Вечно из себя немцев корчат!

Но что ты будешь делать?! Вечно меня подводит акцент, будь он неладен!

– Я не эльзасец, а немец – наполовину. Моя мать немка. А вы полегче! – огрызаюсь я.

Но им вообще наплевать. Тот, который за перегородкой, шагает на кухню. Я в своей серо-зеленой шинели стою посреди комнаты. Минут через пять хамоватый солдат возвращается с кружкой, до половины наполненной козьим молоком. Он вливает в нее целый стакан спирта и, не говоря ни слова, протягивает мне.

Напиток обжигает, но я выпиваю все до дна. Глаз с меня не сводят, ждут, как я поперхнусь… Терпеть не могу алкоголь, но пусть не думают, будто я размазня!

Ухожу, не козырнув, и снова оказываюсь на улице. Холодно! Вот теперь уж точно в Польше настала зима. Небо покрыто тучами. Температура опустилась до минус шести.

Куда податься? На площади ни души. Поляки сидят по домам, у печек греются. Иду на стоянку, где солдаты возятся с грузовиками. Отваживаюсь произнести несколько слов, мне отвечают, но без особого энтузиазма. Для них я желторотый юнец. Им всем уже за тридцать. Продолжаю бесцельно шататься. На глаза попадаются четверо бородачей в шинелях бурого цвета. Они пилят ствол дерева длинной пилой. А такую форму я вижу впервые.

Подхожу к ним. Улыбаясь, спрашиваю, все ли в порядке. Вместо ответа, бородачи прекращают пилить, выпрямляются и робко улыбаются. Один из них рослый парень. Остальные поприземистее, коренастые. Я задаю два-три вопроса, но в ответ ни слова. Они что, издеваются?!

– Оставь их в покое, – раздается голос у меня за спиной. – Не знаешь разве, разговаривать с ними запрещено. Им можно только приказывать.

– Да они молчат, будто язык проглотили. Какой от них в вермахте толк?

– Ну ты даешь! – присвистнул парень, надумавший меня поучать. – Да ты, похоже, и пороху не нюхал! Они русские, понял? Коль случится попасть на фронт и ты увидишь перед собой кого-нибудь из русских – стреляй не раздумывая, иначе ты уже никого больше не увидишь.

Я смотрю на русских. Они продолжают пилить. Вжик– вжик, вжик-вжик! Так вот они какие, наши враги, те, что стреляют в немецких солдат, на которых форма, похожая на мою. Почему же тогда они мне улыбались?


Следующие две недели жизнь в замке у меня и у моих товарищей из 19-й роты катится по наезженной колее. Мало-помалу я начинаю забывать о встрече с мрачными грубиянами из 27-й роты. Да ну их! Как-никак, они были призваны в 1940 году.

Зима. Здесь – грязь непролазная. Дождь и снег превратили землю в месиво. С наступлением сумерек мы возвращаемся в казарму грязные и жутко усталые. И все же радость жизни не идет на убыль: мы молоды и здоровы. Я догадываюсь, что эти временные трудности – ерунда по сравнению с испытаниями, которые ждут нас впереди. По вечерам ныряем под одеяла и травим анекдоты, пока не одолеет сон.

28 октября

Хотя погода не слишком холодная, приятного мало. По небу целый день ходят тяжелые тучи, буйствует ветер, и моросит дождь. Нашим фельдфебелям надоело возвращаться в казармы промокшими до нитки, так что бóльшую часть времени мы совершенствуемся в стрельбе и вождении танка. Кстати, нет ничего более отвратительного, чем копаться в моторе под дождем.

Столбик ртути в термометре постоянно на нуле.

30 октября

Идет дождь, холодный ветер пробирает до костей.

После присяги нас посылают на склад. Идем, не требуя объяснений. Там хотя бы можно согреться. Из складского помещения, оборудованного под внушительным навесом, уже выходят два взвода нашей роты. Наступает и моя очередь. Мне вручают четыре банки сардин, на которых значится, что они произведены во Франции, две вегетарианские колбаски в целлофановой упаковке, пачку витаминизированного печенья, две плитки швейцарского шоколада и граммов двести кускового сахару. Прохожу немного дальше и получаю плащ-палатку, пару носков, шерстяные перчатки. На выходе мне вручают коробочку с надписью: «Аптечка. Первая помощь». Присоединяюсь к своим товарищам. Они толпятся и мокнут под дождем возле грузовика, в кузове которого стоит офицер. На нем серо-зеленое кожаное пальто. В таком одеянии ни дождь, ни холод не страшны. Офицер, похоже, ждет, пока соберется вся рота. Решив, наконец, что все на месте, он обращается к нам, но говорит так быстро, что я едва успеваю понять, о чем речь:

– Через полчаса на передовую отправляется эшелон. Вы будете его сопровождать. Паек, который вы только что получили, рассчитан на восемь дней. Берите все с собой. На сборы вам дается четверть часа. Через двадцать минут жду вас здесь.

Вот этого мы никак не ожидали. Несемся в казармы складывать пожитки. Я застегиваю ранец и надеваю его.

– Сколько мы там пробудем? – спрашивает у меня сосед.

– Понятия не имею.

– А я как раз отправил письмо родителям. Просил прислать еще книг.

– Не бери в голову, – откликаюсь я. – Посылку тебе перешлют, вот и все.

И тут Гальс, с которым я уже успел подружиться, хлопает меня по плечу. Я оглядываюсь.

– Хоть посмотрим на этих русских! – подмигивает он мне и ухмыляется.

Ясное дело. Хорохорится… Самообладание, конечно, ценная черта характера, но при мысли о войне, фронте, боях всем становится не по себе.

И вот мы снова во дворе, стоим, мокнем. Каждый из нас получает винтовку «маузер»[6] и двадцать пять патронов. Ребята немного нервничают. Нас можно понять – в роте нет никого старше восемнадцати. Лейтенант улавливает наше замешательство и для поднятия духа зачитывает последнюю сводку вермахта. Фон Паулюс уже на Волге, фон Рихтгофен приближается к Москве. Англичане с американцами хоть и бомбят города рейха, но несут тяжелые потери. Мы рявкнули во все горло:

– Зиг хайль!

У офицера определенно отлегло от сердца.

Наша 19-я рота выстраивается перед знаменем.

Здесь же и Лаус, наш фельдфебель. Он в каске, как и мы, и в полном снаряжении. На боку – блестящая от капель дождя длинная черная кобура. Мы молчим. Приказ разрывает гробовую тишину:

– Смирно! Направо! Шагом марш!

Выстроившись в шеренгу по трое, покидаем замок, ставший нам домом. Последний раз проходим по каменному мосту, топаем по дороге, по которой шагали сюда полтора месяца назад. Пару раз я, оглянувшись, бросаю прощальный взор на средневековый рыцарский замок. Пожалуй, больше не доведется его увидеть.

Меня охватило бы уныние, не будь рядом товарищей. В Белостоке, куда мы прибыли, целое море зеленых шинелей. Выстраиваемся в походную колонну и направляемся к железнодорожной станции.

## Часть первая. Россия. Осень 1942 года

### Глава 1. На Сталинград

Минск. – Киев. – Харьков

Мы стоим у длинного железнодорожного состава. Винтовки составлены в козлы, ранцы сняты. Сейчас, вероятно, полдень, а может, час дня. Лаус достал из ранца какую-то еду и сосредоточенно жует. В физиономии его привлекательного мало, но мы с нею сроднились. Он поднимал наш дух. Будто по команде, мы тоже вытащили продукты. Кое-кто принялся уплетать все подряд. Лаус поморщился, но орать не стал.

– Ну давайте, впихните в себя сразу восемь комплектов! Раньше следующей недели все равно ничего не получите.

Мы съели вполовину меньше того, что требовал разгулявшийся аппетит, но хоть согрелись чуть-чуть.

Ведь уже часа два, как мы стояли на холоде, и здорово продрогли. Ходили вдоль состава, шутили, притоптывали каблуками, чтобы согреться. Те, у кого была бумага, принялись писать письма. У меня закоченели пальцы, так что было не до письма. Через станцию непрерывно шли эшелоны с боеприпасами. Неожиданно составы остановились и растянулись чуть ли не на километр. Что ж это такое? Прибывают составы, высаживают подкрепления, а на путях стоят, ожидая отправления, другие. Вот подошел еще один поезд, постоял несколько минут и проследовал в обратном направлении. Ну и беспорядок!

Состав, возле которого мы стояли, замер, кажется, навечно. Может, оно и к лучшему.

Решив размяться, я подтянулся и заглянул в товарняк. Скота, разумеется, там не оказалось, зато боеприпасов хоть отбавляй.

Мы толклись на станции уже четыре часа и совсем окоченели. С наступлением темноты холод усилился. Чтобы скоротать время, снова полезли в рюкзаки. Почти совсем стемнело. Лаусу, видно, тоже все уже осточертело. Он надвинул шапку на уши, поднял воротник и ходил туда-сюда, стараясь согреться. Наверно, прошагал километров десять. Наши хеминцевские собрались кучкой. Ленсен, Оленсгейм и Гальс – немцы, говорившие по-французски ничуть не лучше, чем я по-немецки; эльзасец Морван; австриец Утербейк, походивший из-за темных курчавых волос на итальянца (потом, правда, он оторвался от нашей группы), и, наконец, я, наполовину француз, наполовину немец. Шестеро из нас кое-как нашли общий язык. Утербейк же, будь он неладен, напевал под нос итальянские песенки про любовь, совершенно неподходящие к обстановке. Мы вообще-то к Вагнеру привыкли, а тут слушай жалобные стенания о судьбе неаполитанского чудика.

Часы Гальса со светящимся циферблатом показывали уже половину девятого. Мы решили, что уж на ночь-то нас на станции не оставят. Не тут-то было. Прошел еще час, и некоторые солдаты, разложив спальные мешки, начали устраиваться на ночлег. Чтобы защититься от сырости, некоторые не побоялись лечь прямо на шпалах, под вагонами.

Наш фельдфебель примостился на тюке с армейскими шмотками и закурил. Выглядел он не лучшим образом. В голове не укладывалось, что нас бросят на произвол судьбы, заставят ночевать вот так, под открытым небом. Не может такого быть! Вот-вот раздастся гудок, извещающий об отправлении, тем умникам, что уже расположились на ночлег, придется в спешке паковать спальные мешки. Но лучше бы мы последовали их примеру. Прошло два часа, а мы по– прежнему сидели на холодном каменном полу. Мороз усиливался. Пошел дождь. Наш фельдфебель устроил себе палатку: чемоданы он накрыл водонепроницаемой тканью и так спасался от непогоды. Старый лис!

Нужно найти укрытие. Далеко отходить от ружей нельзя, но мы все равно оставляем их мокнуть под дождем, ожидая наутро настоящую взбучку. Лучшие места уже, конечно, заняты. Остается забраться под вагоны. Лучше бы внутрь, но двери завязаны проволокой.

Проклиная все на свете, устраиваемся на ночлег: какое– никакое, а все ж убежище! С нас течет ручьем; мы вне себя от злости. Но у командования наши мелкие проблемки, наверное, вызывают только смех…

Впервые я спал под открытым небом. Что и говорить, пробыть с закрытыми глазами больше пятнадцати минут мне не удавалось. Пологом постели мне служила огромная ось; иногда мне казалось, что она перемещается, словно бы поезд поехал. Я просыпался и обнаруживал, что все по– прежнему на месте; снова погружался в дремоту и опять пробуждался. С первыми лучами солнца мы, разминая затекшие члены, выбрались наружу. Выглядели, наверно, как мертвецы, которых только что выкопали из земли.

В восемь утра мы построились и направились к перрону. Гальс не переставал повторять, что с тем же успехом мы могли бы заночевать и в казармах. О тяготах солдатской жизни никто из нас не имел ни малейшего представления. Впервые мы провели ночь под открытым небом, а сколько еще таких ночей, только в худших условиях, ожидало нас!

А пока нам предстояло сопровождать состав с боевой техникой. Нашу роту загодя разделили на три части для сопровождения трех эшелонов – по три, а то и два человека на платформу. Мне с Гальсом и Ленсеном выпало охранять прикрытые брезентом крылья самолетов с изображением черного креста и другие детали военной техники, предназначенные для люфтваффе. Судя по маркировке, груз следовал из Ратисбонна в Минск.

Минск, значит, Россия. Во рту пересохло. Сердце забухало.

Вскоре раздался свисток, и состав тронулся.

Спустя какое-то время дождь прекратился, но зато повалил снег. Поразмыслив, мы забрались под брезент и устроились возле авиационного двигателя. Ветер перестал нас трепать. Сразу стало теплее. Прижавшись друг к другу, почти согрелись. Мы, разумеется, пустословили и время от времени разражались хохотом – хотя над чем было смеяться? Состав катил на восток, что происходит вокруг – мы не знали. Лишь время от времени доносилось громыхание встречных поездов.

Вдруг Ленсену послышался крик. Он сделал нам знак замолчать и с опаской высунул голову из-под брезента.

– Лаус… – сказал он спокойно. Помолчав, добавил: – Ложная тревога.

Однако спустя пару секунд кто-то рванул край брезента. Перед нами предстала физиономия фельдфебеля. При виде наших счастливых лиц его перекосило от ярости. Спасаясь от стужи, Лаус надвинул на голову каску и натянул перчатки. Снег запорошил его с ног до головы.

– Стоять! Смирно! – гаркнул он.

Но выполнить команду с обычной резвостью мы не могли. Платформу так и качало из стороны в сторону.

То, что произошло далее, достойно театра абсурда. Я до сих пор, по прошествии стольких лет, вижу неуклюжего медведя Гальса. Он изо всех сил пытается стоять прямо, но состав трясет так, что Гальс вместе с ним шатается влево– вправо. У меня шинель зацепилась за какую-то деталь двигателя и тянет к полу. Лаус тоже не на высоте. Впечатление такое, будто он здорово перебрал.

Наконец, наш фельдфебель состроил зверскую гримасу и встал на одно колено. Мы последовали его примеру. Со стороны нас можно было принять за четверку заговорщиков. Но все было гораздо прозаичнее. Фельдфебель честил нас последними словами.

– Какого дьявола вы тут расселись? – бушевал он. – Вы вообще соображаете, кто вы и зачем мы все здесь?

Гальс, которого тошнило от всяких там церемоний, не долго думая, перебил вышестоящее начальство.

– Стоять снаружи нет смысла, – резонно заметил он. – Холод ужасный, да и чего тут увидишь?

Как рассвирепел Лаус – это надо было видеть! Он схватил Гальса за воротник, тряхнул, как мешок с сеном.

– На первой же остановке я подам рапорт! – отчеканил он. – Штрафного батальона тебе не миновать. Вы оставили свой пост, ясно? Ты хоть подумал: а что, если взорвется впереди идущая платформа? Каким образом вы оповестите остальных? Штаны просиживая под брезентом?

– А что? – спросил Ленсен. – Впереди идущая платформа вот-вот взорвется?

– Да заткнись ты, идиот! Повсюду орудуют диверсанты. Русские готовы на все. Партизаны отправляют под откос целые поезда, кидают гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Для того вы и здесь – чтобы этому помешать. Надевайте каски и вперед, а не то я вас вышвырну!

Повторять приказ ему не пришлось. И хотя холод пробирал до костей, мы расположились в назначенных Лаусом местах. А он, уцепившись за выступ, перепрыгнул на следующую платформу. Он всегда четко выполнял поставленные перед ним задачи. Хотя мне и не доводилось беседовать с ним по душам, я подозревал, что он, в сущности, неплохой человек. Все другие унтер-офицеры не проявляли такой строгости: говорили, будто берегут себя для настоящего дела. Однако в нужный момент от Лауса пользы было не меньше, а то и больше, чем от других. Из фельдфебелей он был самым старым. Может, побывал на передовой, даже пороху понюхал. Короче говоря, на мой взгляд, его нельзя было назвать безответственным. Во всяком случае, нам он спуску не давал.

Если мы не в состоянии переносить холод и прочие тяготы, на фронте нам не выжить. Погибнуть от рук какого-то диверсанта, не повидав настоящей войны, просто глупо.

Неожиданно впереди я увидел человека. Он бежал по соседнему пути. Наверное, заметил его не я один, но никто из солдат, сидевших на передних платформах, даже не шелохнулся.

Я схватил свою винтовку и прицелился в диверсанта. А кто же это, если не диверсант?

Эшелон шел медленно. Лучшей мишени и не сыщешь. Через несколько минут наша платформа поравнялась с бегущим человеком. В его облике не было ничего особенного. Может, просто лесоруб решил поглазеть на состав. Как– никак, мы пока еще в Польше. Я почувствовал себя дураком: приготовился стрелять, а врага-то и нет. Всего-навсего какой-то поляк-ротозей. Я прицелился, намереваясь дать выстрел поверх его головы, и спустил курок.

Прогремел выстрел. Поляк со всех ног бросился бежать. А я подумал: вот так у рейха стало врагом больше…

Эшелон шел с прежней скоростью. Немного погодя появился Лаус. Мороз морозом, а обход надо продолжать! Он окинул меня удивленным взглядом.

Решили дежурить посменно: двое несут вахту на боевом посту, третий греется под брезентом. Мы были в пути уже восемь часов и жутко продрогли; стоило нам подумать, что будет ночью, и становилось совсем паршиво. Я нырнул под брезент, и все двадцать минут у меня зуб на зуб не попадал. Мы приближались к Минску. Темнел лес. Четверть часа назад эшелон стал прибавлять скорость. Свирепый ветер обещал смерть от холода. Чтобы согреться, мы съели чуть ли не половину рациона.

Вдруг поезд стал сбавлять ход. Заскрипели тормоза, брякнули муфты сцепления. Вот мы уже движемся еле-еле. Первые платформы повернули направо. Нас переводили на второй путь.

Еще минут пять эшелон продолжает двигаться и, наконец, замирает. Два офицера, спрыгнувшие с одной из передних платформ, идут в конец состава. Им навстречу вышли Лаус и еще два сержанта. Они о чем-то посовещались, но нам ничего не сказали. Солдаты высунули головы и осматривали округу. Для террористов лучшего места, чем лес, не найти. Поезд стоял уже несколько минут – и тут вдалеке раздался стук колес. Мы спустились и, чтобы согреться, ходили туда-сюда, когда раздался свисток, призывающий нас вернуться в вагоны. На колее, с которой наш состав только что ушел, показался локомотив, окутанный облаком дыма.

То, что я увидел, ужаснуло меня. Хотел бы я быть гениальным писателем, чтобы во всех красках описать представшее перед нами зрелище. Вначале появился вагон, наполненный железнодорожным оборудованием. Он шел впереди локомотива и скрывал и без того неяркий свет фар. Затем последовал сцепленный с ним локомотив, затем – вагон, в крыше которого была проделана дыра – судя по всему, полевая кухня. Из короткой трубы ее шел дым. Вот еще один вагон с высокими поручнями; в нем едут до зубов вооруженные немецкие солдаты. В остальной части состава – открытых платформах, вроде той, на которой ехали мы, – перевозился совсем иного рода груз. Вначале я с непривычки даже не смог разобрать, что же это, и лишь через несколько мгновений понял, что вагон переполнен человеческими телами, за которыми сидели или стояли скорчившись живые люди. Самый осведомленный из нас коротко пояснил: «Русские военнопленные».

Мне показалось, что именно такие коричневые шинели я уже видел в замке, но полной уверенности не было. На меня взглянул Гальс. Его лицо было смертельно бледным, лишь красные пятна проступали кое-где от холода.

– Видал? – прошептал он. – Они выставили мертвецов, чтобы защититься от мороза.

От ужаса я и слова не мог вымолвить. Трупы были в каждом вагоне: бледные лица, ноги, закостеневшие от мороза и смерти. Я стоял, не в силах отвести глаз от отвратительного зрелища.

Мимо нас проезжал десятый вагон, когда произошло нечто еще более ужасное. Четыре или пять тел съехали с платформы и упали в сторону от путей. Похоронный поезд не остановился. Группа офицеров и сержантов из нашего поезда пошла посмотреть, что случилось. Я, движимый каким-то странным любопытством, спрыгнул с вагона и подошел к офицерам, отдал честь и спросил дрожащим голосом, мертвы ли эти люди. Офицер окинул меня удивленным взором. Ведь я не имел права оставить свой пост. Наверное, он заметил, как я смущен, поскольку не стал делать замечаний.

– Думаю, да, – печально сказал он. – Помогите товарищам похоронить их. – С этими словами он повернулся и ушел.

Со мной пришел Гальс. Мы вернулись к вагонам за лопатками и начали копать яму неподалеку от насыпи. Лаус и еще один парень обшарили одежду мертвецов, пытаясь найти документы, по которым можно было бы установить их личность. Позже я узнал, что никаких гражданских документов у бедняг не было. Гальсу и мне понадобилось собрать в кулак волю, чтобы не смотреть на трупы, когда мы тащили их к яме. Мы засыпали их землей, когда раздался сигнал об отправлении. С каждой минутой становилось все холоднее. Меня переполняло чувство отвращения.

Час спустя наш поезд прошел мимо разрушенных, как мы заметили, несмотря на плохую освещенность, зданий. Проехал еще один поезд, который не произвел на нас столь мрачного впечатления, но и лучше от его вида нам не стало. Вагоны были помечены красными крестами. На носилках, которые были видны через окна, лежали, скорее всего, тяжело раненные. Из других окон нам приветливо махали перевязанные солдаты.

Наконец мы прибыли на вокзал в Минске. Поезд остановился на всем протяжении длинной широкой платформы, по которой сновали занятые делом солдаты и русские военнопленные, которых вели другие пленники с белыми повязками на рукавах. Это были русские перебежчики. Они сами вызвались караулить товарищей, что как нельзя лучше устраивало наших властей: кто еще может заставить русских пленников целый день трудиться?

Раздавались приказы, сначала по-немецки, затем по-русски. К нашему поезду подошла толпа. При свете подогнанных к платформе грузовиков началась разгрузка. Мы также приняли участие в работе, на которую ушло почти два часа: немного согрелись, а затем снова занялись своими запасами продовольствия. Гальс, не страдавший отсутствием аппетита, за две недели поглотил больше половины пайка. Ночь мы провели даже с удобствами в каком-то здании.

На следующий день нас отправили в госпиталь, где продержали два дня и сделали несколько прививок. Минск подвергся сильным разрушениям. Город пострадал от обстрела. По некоторым улицам вообще невозможно было пройти, так много было там ям, образовавшихся после бомбежки. Многие из них достигали порой глубины пятнадцати футов. Чтобы как-то перебраться через препятствия, через траншеи перебрасывали доски. Один раз мы уступили дорогу нагруженной продуктами русской женщине, за которой бежало четверо или пятеро ребятишек, таращивших на нас удивленные круглые глаза. Встретилось нам и несколько необычных магазинчиков, вместо разбитых стекол в которых были вставлены доски или мешки с соломой. Мы с Гальсом, Ленсеном и Морваном любопытства ради заглянули в некоторые из них. На полках стояли разрисованные в разные цвета глиняные кувшины с напитками, растениями, сушеными овощами или густым сиропом.

Как поздороваться по-русски, мы не знали, поэтому разговаривали только между собой. Русские в лавочках смотрели на нас со смешанным страхом и улыбкой. Владелец магазинчика подходил с вымученной улыбкой, предлагая взять его продукты, надеясь таким образом умилостивить безжалостных вояк, какими мы представлялись его воображению.

Мы зачерпывали ложками сироп с желтоватой мукой, довольно приятной на вкус, немного напоминающей мед. Единственное, что мне не нравилось, – было слишком много жиру. Как сейчас передо мной встают лица русских. Вручая нам свой сироп, они улыбаются, произнося слово «орулка». Я так никогда и не узнал, что оно значит: приглашение отведать кушание или так называлась эта смесь. «Орулкой» мы питались все эти дни, что, однако, не мешало вовремя появляться и к обеду, начинавшемуся в одиннадцать часов.

Гальс с исключительной вежливостью брал все, что предлагали ему русские. Меня это порой даже раздражало: он клал в котелок все продукты советских торговцев, отличающиеся друг от друга лишь консистенцией. Иногда в его котелке были смешаны пресловутая «орулка», вареная пшеница, селедка, нарезанная на кусочки, и прочие продукты. Что бы там ни было намешано, Гальс поглощал все, напоминая при этом ненасытного борова.

Впрочем, времени для отдыха особенно не было. Минск – важный центр армейских поставок. Нужно было отправлять грузы по назначению и распаковывать прибывающие.

Жизнь войсковой части этого сектора была на удивление хорошо организована. Приходила почта. Солдатам, уезжавшим в отпуск, показывали фильмы – нас, правда, на них не пускали. Были также библиотеки и рестораны, работали в которых русские, обслуживая немецких солдат. Для меня посещение ресторана обходилось слишком дорого, и я в них не ходил, зато Гальс, готовый пожертвовать чем угодно, лишь бы наполнить желудок, тратил здесь все свои деньги да и добрую часть наших. В обмен он подробно расписывал все меню заведения, не забывая немного и приврать. От его рассказов у нас слюнки текли.

Кормили нас гораздо лучше, чем в Польше, к тому же мы без особых затрат добавляли к рациону продукты, купленные на свои деньги. А это было необходимо. В начале декабря начались жуткие морозы, температура упала до пяти градусов ниже нуля. Снег, выпадавший в огромных количествах, не таял; местами лежали сугробы до трех футов высотой. В таких условиях поставка на фронт продовольствия замедлялась, и, как рассказывали солдаты, возвращавшиеся с передовой, где было еще холоднее, чем в Минске, им приходилось делить между собою скудные рационы. Недостаток пищи и морозы приводили к болезням, главным образом воспалению легких и обморожениям.

В это время рейх прилагал все усилия, чтобы защитить солдат от русской зимы. В Минск, Ковно и Киев были привезены в огромном количестве одеяла; зимняя одежда из овечьей кожи; калоши с толстыми мысками и шерстяным верхом; перчатки, капюшоны и переносные обогреватели, работавшие одинаково хорошо как на бензине, нефти, так и на алкогольном спирте; продукты, запечатанные в особые коробки, да и тысячи других необходимых вещей. Наша задача, конвойных войск Ролльбана, – доставить все это на передовую, где груз ждали наступающие войска.

Мы предпринимали сверхчеловеческие усилия, но успевали далеко не всегда. Никакими словами невозможно описать наши страдания – не от солдат русской армии (она пока только отступала), а от мороза. Дороги, находившиеся за пределами крупных городов (которых, прямо скажем, и так было немного), отремонтировать не успели; тем более не смогли провести новые. Пока мы осенью занимались гимнастикой, вермахт, проведя блестящее наступление, застрял в невероятной трясине вместе со всеми поставками. Наступили холода – и замерзли отвратительные колеи, ведущие на восток. На этих дорогах можно было проехать только в телегах, и все же появилась возможность перевозить войска. Но наступила зима, на огромные пространства России обрушились тонны снега, и движение снова оказалось парализовано.

В декабре 1942 года мы сопровождали грузы. Разгребали снег, чтобы наши телеги смогли продвинуться на пятнадцать – двадцать миль, но на следующий день все опять оказывалось засыпано снегом, и приходилось снова браться за дело. Под снегом были сплошные кочки и овраги, на которых мы постоянно спотыкались, а к вечеру приходилось подыскивать себе крышу над головой.

Иногда ночное прибежище сооружали наши инженеры, иногда мы устраивались на ночлег в избе или еще в каком– нибудь первом попавшемся доме. В помещение, предназначенное для одной семьи с двумя детьми, нас набивалось человек по пятидесяти. Особенно ценились специально для условий русской непогоды изобретенные палатки из плотной водонепроницаемой ткани; они были рассчитаны на девять человек. Еды было предостаточно, и хотя бы в этом наше существование оказывалось более-менее сносным. Мылись мы редко; стали заводиться насекомые; поэтому первое, что мы делали, возвращаясь в Минск, это проходили дезинфекцию.

Мне изрядно надоели и «священная Россия», и передвижение в повозках. Я, как и все, боялся попасть под обстрел, но в то же время мне пора было бы и пострелять из маузера, который постоянно болтался при мне без всякой нужды. Казалось, стрельба будет моей местью за мучения, доставляемые морозом, и волдыри, которыми покрылись мои руки от непрерывного разгребания снега. Кожаные перчатки порвались, и из них выглядывали мои заледеневшие пальцы.

Ощущение холода в руках и ногах было настолько сильным, что казалось, холод пронзил меня в самое сердце. Температура не поднималась выше минус пяти градусов.


Нас расквартировали в пятнадцати милях севернее Минска для охраны огромного гаража военных машин. В деревне было восемь изб; мы заняли семь; лишь в одной, самой большой, жила семья русских: отец, мать и две дочери Хорские. Они говорили, что приехали сюда из Крыма; о родине своей вспоминали с ностальгией. Хорские содержали трактир; в нем мы питались – на свои деньги – и убивали время с попутчиками.

Снег прекратился, но мороз крепчал. Как-то вечером (к этому времени мы простояли в деревне уже больше недели) я отправился на два часа в караул. Я пересек стоянку, на которой были запаркованы машин пятьсот, а то и больше, наполовину засыпанных снегом. Весь день со страхом думал, как буду прохаживаться тут в темноте. Пока мы тут ходим, партизаны могут пробраться незаметно между машинами и всех нас перестрелять – чего уж проще. Правда, я уже успел себя убедить, что война, если она и идет, происходит не здесь, а где-то еще. Никого из русских, кроме торговцев и пленных, я пока еще не встречал.

Разубедив сам себя, я направился на свой пост, расположенный ярдах в пятнадцати от первых машин. Путь пролегал через траншею, выкопанную специально для того, чтобы мы могли дойти до самых машин или, наоборот, незаметно отойти. Прошел снег, и края траншеи поднялись еще почти на три фута; после каждого снегопада нам приходилось заново рыть окоп. Чтобы хоть что-то разглядеть, я встал на ящик. Я накинул на шинель еще и одеяло и едва мог пошевелить руками.

От порции алкоголя я отказался: от него мне становилось еще хуже. Начал настраиваться на противостояние ужасному морозу. Ночное небо было чистым; мне открывался обзор на сто ярдов. На горизонте виднелся чахлый кустарник. В разные стороны расходились телефонные провода; столбы, к которым они прикреплены, не прочно держались в земле и от тяжести снега часто заваливались.

Нос так и жжет от холода. Только нос: его я и высунул из-под одеяла. Шапка надвинута дальше некуда: она закрывает лоб и даже щеки. Сверху каска: ее полагается носить во время караульной службы. Поднятый воротник пуловера, который прислали родители, сзади доходит до края шапки.

Время от времени смотрю на технику, которую охраняю. Трудно и представить себе, что будет, если нам срочно придется уносить отсюда ноги. Двигатели, должно быть, промерзли насквозь.

Я пробыл на посту уже добрый час, когда на дальнем конце стоянки появилась чья-то фигура. Я забился в окоп. Перед тем как вытащить руки из карманов, отважился еще раз высунуться и посмотреть. Фигура направлялась в мою сторону. Может, это разводящий; а что, если большевик?!

Кряхтя от напряжения, я вытащил руки из теплых карманов и схватился за винтовку. Курок от мороза примерз к пальцу. Я взял оружие на изготовку и крикнул:

– Кто идет? Пароль!

Последовал правильный ответ, и я опустил ствол.

И все же не зря принял меры предосторожности: это был офицер, совершавший обход. Я отдал честь.

– Все в порядке?

– Да, лейтенант.

– Ну, с Рождеством тебя!

– Как? Уже Рождество?

– Конечно. Смотри.

Он указал на дом Хорских. Покрытая снегом изба, казалось, ушла в землю, но узкие окна светились ярче, чем разрешали правила затемнения. А в окнах виднелись силуэты моих товарищей. Прошло несколько секунд, и из вязанки дров, вероятно пропитанной бензином, показалось пламя.

Три сотни голосов, как один, орали в тиши морозной ночи песню «O Wainacht, o stille Nacht!»[7]. Неужто такое возможно? В ту минуту все остальное, все, что находилось за пределами лагеря, потеряло для меня значение. Я не мог отвести взор от горящих окон. Лица одних товарищей освещал костер; лиц других не было видно. А песня продолжала звучать, теперь уже на несколько голосов. Не знаю, может, меня растрогала тишина ночи, но ничего лучшего в жизни мне не приходилось испытывать.

Впервые с тех пор, как я стал солдатом, мне вспомнилась юность. Что сейчас у меня дома? Что творится во Франции?

Из сводок мы знали, что многие французы встали теперь на нашу сторону. Это прекрасно! Хорошо, что французы и немцы сражаются плечом к плечу! Скоро мы перестанем мучиться от холода. Война закончится, и мы будем дома рассказывать о своих подвигах. На это Рождество я не получил никакого подарка, который можно было бы потрогать руками, но зато узнал о союзе между двумя родными для меня странами, и этого было достаточно. Я знал, что теперь я мужчина, и отгонял от себя неотступную мысль: как хорошо было бы получить в подарок какую-нибудь заводную игрушку.

Мои товарищи пели, и наверное, по всему фронту точно так же пели тысячи таких, как они. Тогда я еще не знал, что именно в это время советские танки «Т-34», воспользовавшись тем, что из-за Рождества прекратилось наше наступление, сокрушили посты Шестой армии в районе Армотовска. Тогда я и представить не мог, что тысячи моих товарищей в Шестой армии (в которой служил и мой дядя) полегли в аду Сталинграда. Разве мог я знать, что немецкие города подвергаются разрушительным налетам английской королевской авиации и ВВС США? Мне и в голову не могло прийти, что французы изменят франко-германской Антанте.

По-своему это было самое прекрасное Рождество в моей жизни. Я ни о чем не думал и ничего не хотел знать. Я был один под огромным небом, на котором светились звезды. Помню, как по моей замерзшей щеке пробежала слеза – не от горя и не от радости, а от какого-то другого, странного чувства.

Когда я вернулся на квартиру, празднование закончилось. Костер загасили. Гальс припас для меня полбутылки шнапса. Чтобы не обижать его, я сделал несколько глотков.

Прошло еще четыре дня. По-прежнему свирепствовали морозы; к тому же начались сильные снегопады. Наружу мы выходили лишь по обязанности, которые были сведены к минимуму. Мы спалили несколько тонн дерева. Дома сохраняли тепло, так что иногда мы даже потели от жары. Чувствовали себя совсем неплохо, и, как всегда бывает, тут как раз и начались неприятности.

Рано утром, часа в три, караульный ударом ноги распахнул дверь избы, впустив вихрь холодного воздуха и двух солдат, казавшихся близнецами, так похоже выглядели их посиневшие от мороза лица. Они прошли к печке и лишь через несколько минут заговорили. Я, как и все, крикнул им, что– бы закрыли дверь. В ответ раздались ругательства и приказ встать. Мы, кряхтя и не слишком быстро, начали подниматься. Солдат, отдавший приказ, пнул скамейку, стоявшую подле, и снова проорал приказ, схватил одного из наших товарищей, укрытого одеялами, шинелью, мундиром, и выкинул его из импровизированной постели. При неясном свете от печки мы различили погоны фельдфебеля.

– Вы, свиньи, вы собираетесь вставать? – прокричал он, вытаскивая из постели всех, до кого мог дотянуться. – Кто отвечает за это стадо? Какой позор! Так вы надеетесь остановить наступление русских? Если не будете готовы через десять минут, вышвырну вас прямо в таком виде.

Ничего не понимая после внезапного пробуждения, мы в спешке собирали пожитки. Не закрывая дверь, фельдфебель, как бешеный, выбежал из избы и бросился в другую, сея повсюду панику. Мы никак не могли понять, что происходит. Наш часовой, который с трудом пришел в себя, сообщил, что чужаки прибыли из Минска на попутной машине. Пятнадцать миль по заснеженной дороге проделать не так-то просто; вот чем объясняется их возбужденное состояние.

Но, как бы ни орал свирепый фельдфебель, собрать нас в строй меньше чем через двадцать минут ему не удалось. Лаус, спавший так же крепко, как и остальные, пытался привести нас в чувство, прикидываясь, что рассержен не меньше, чем его коллега.

Фельдфебель, гнев которого так и не улегся, выкрикивал приказы:

– Еще до рассвета вы должны отправиться в отряд коменданта Ультренера в Минске. – Он повернулся к Лаусу: – Берите из депо пятнадцать машин и отправляйтесь.

Непонятно, разве нельзя было позвонить? Зачем создавать себе лишние проблемы? Позже мы узнали, что во время нашего мирного сна телефонный провод был перерезан в четырех местах.

Невозможно представить себе, сколько мы потратили сил на то, чтобы завести грузовики и вывести их из депо. Мы перетащили целые баррели бензина, чтобы наполнить бензобаки, и алкоголя, который заливали в радиаторы, и, валясь с ног от усталости, разгребли кубические ярды снега. И все это почти в полной темноте. По разбитой заснеженной дороге, по которой добрался до нас фельдфебель, отправились в путь. Один грузовик съехал в кювет, и мы битых полчаса пытались его достать. Его взяла на буксир другая машина, но это не помогло: она только скользила по снегу и сама едва не съехала в яму. В конце концов пришлось нам всем заняться спасением чертова грузовика: мы в буквальном смысле слова вынесли его на руках. Часов в восемь утра, еще до наступления рассвета (в этих местах рассветает довольно поздно), мы прибыли в подразделение Ультренера. Выстроились, дрожа от холода, на огромной городской площади, где уже стояло помимо нас еще две-три сотни солдат. В Минске кипела жизнь.

Из громкоговорителей, расположенных на площади, слышалась речь Верховного главнокомандующего. Он сообщал, что даже победоносной армии не избежать потерь и гибели солдат; наша роль конвойных войск доставить, несмотря на любые невзгоды, о которых прекрасно знает командование, продовольствие, боеприпасы и все прочее, что требуется войскам, ведущим наступление. Любой ценой мы должны пробиться к берегам Волги: только так сможет продолжать победоносную битву генерал фон Паулюс. От места назначения нас отделяет тысяча миль, так что нельзя терять ни минуты.

После обеда мы отправились в путь. Я оказался один на 5,5-тонном ДКВ, нагруженном тяжелым автоматическим оружием. Дорога, ведущая из города, была прекрасно утрамбована, поэтому передвигались мы на большой скорости. Должно быть, здесь круглосуточно работала дорожная бригада. Снег на обоих берегах реки достигал двенадцати футов. Проехали через пост со множеством указателей. Мы свернули на стрелку: «На Припять, Киев, Днепр, Харьков, Днепропетровск».

На дорожные работы согнали всех, кто в состоянии был держать лопату, вот почему мы за небольшой промежуток времени проделали сто миль и поднялись на вершину холма, с которого открывался вид на безбрежные просторы.

Десять или двенадцать грузовиков, шедших впереди нас, сбавили скорость. Впереди отряд солдат убирал снег. Мощный грузовик толкал сани, снабженные чем-то вроде вентилятора, который разбрасывал снег во всех направлениях. А впереди лежали его огромные массы высотой почти в метр. (Дороги засыпали обильные снегопады, и без компаса даже невозможно было определить, где копать.) Наш командир с подчиненными ему офицерами рискнули совершить разведку в том направлении, где снег еще не был убран; погрузившись до колен, они обозревали горизонт и недоумевали, как же пробраться через эти непроходимые леса. В нашей машине было тепло, все окна закрыты, мотор работал.

Последовал приказ выйти из грузовиков и взять лопаты. Их всем не хватило, и офицеры приказали работать досками, касками, даже подносами.

Мы с несколькими солдатами решили отодрать заднюю дверцу грузовика и использовать ее как плуг для разгребания снега. Наши бестолковые попытки были прерваны свистком фельдфебеля.

– На что вы надеетесь? Ступайте со мной; пойдем поищем работников. Да захватите оружие!

Подобный поворот дела меня только обрадовал. Лучше уж идти с фельдфебелем, чем снег разгребать. Где он собирался раздобыть работников, совершенно неясно. Выехав из Минска, мы миновали всего две опустевшие деревни. Захватив винтовки, пошли в сторону от колеи, проделанной колесами грузовиков, с каждым шагом все больше погружаясь в снег.

Первые десять минут я изо всех сил пытался поспевать за фельдфебелем, который шел впереди на расстоянии пяти метров от меня. Я начал задыхаться, по спине, под тяжелыми слоями одежды, заструился пот. Изо рта вырывался пар, тут же исчезавший в холодном воздухе. Я не отрывал глаз от глубоких следов, которые оставлял фельдфебель, пытаясь идти с ним в ногу, но, поскольку он был покрупнее меня, я каждый раз ступал ногой в снег. На горизонт даже боялся посмотреть: он казался так далеко. Вскоре березы скрыли от наших взоров конвой.

Наш маленький нелепый отряд бесстрашно устремился в безбрежную пустыню снега. Так продолжалось около часа. Неожиданно, в полной тишине, мы услыхали звук, становившийся все громче и громче, и остановились.

Фельдфебель сказал:

– Теперь уже близко. Жалко упускать такую возможность.

Что он имел в виду, я так и не понял, но вскоре услышал грохот. Слева я увидел черную полосу, прорезавшую снег. Поезд! Мы дошли до железнодорожной ветки. Но что это нам даст? Не взвалим же мы грузовики на вагоны?

Поезд медленно двигался примерно в полукилометре от нас. Состав был очень длинный: черные вагоны, перемежающиеся изредка локомотивами, из труб которых шел дым, который сразу же исчезал, как по волшебству. Наверное, поезд был снабжен особым снегоуборочным механизмом.

– Здесь полно товарных составов, – сказал фельдфебель. – В большинстве вагонов боеприпасы, но есть в них и пассажиры. Остановим один и возьмем русских работников.

Наконец-то я понял.

Теперь оставалось только ждать. Мы без конца ходили, пытаясь согреться. Правда, температура, кажется, слегка повысилась, может, градусов до пятнадцати. Пока мы ждали поезда, мороз казался непереносимым. Солдаты, которые разгребали снег у грузовиков, были в лучшем положении: с них ручьем лил пот. Ни разу не видел, чтобы кто-то лучше, чем немцы, переносил мучения, будь то мороз, жара и что еще угодно. Я же во время пребывания в России только и делал, что без конца спасался от холода.

Первый поезд даже не остановился. Фельдфебель превзошел самого себя, пытаясь остановить состав. Он был вне себя от гнева. Солдаты прокричали нам с поезда, что получили приказ ни при каких обстоятельствах не останавливаться.

Раздосадованные, мы продолжали передвигаться по направлению прошедшего поезда. В любом случае наверняка колея идет параллельно шоссе; чтобы вернуться к товарищам, надо лишь повернуть под прямым углом. Плохо лишь, что мы оторвались от кухни: время обеда уже прошло. В кармане шинели у меня были припасены два куска ржаного хлеба, но доставать их я не торопился. Вскоре мы сообразили, что железная дорога проходит мимо того места, где находился конвой, и вернулись назад.

Солдаты, с которыми я разгребал снег, уже познакомились друг с другом. Они не прекращали разговаривать с тех пор, как мы отошли от конвоя.

Теперь фельдфебель уже шел во главе целого отряда, и я пытался поспевать за ним. С обеих сторон железную дорогу окружал тощий кустарник, простиравшийся вперед на несколько километров. Постепенно кустарник становился все более плотным и отодвигался все дальше от путей. Среди бескрайних снежных просторов ясно выделялась любая неровность ландшафта. Уже несколько минут я не отрывал взгляда от черного пятна, видневшегося в пятистах ярдах от нас. Десять минут спустя мы поняли, что это изба. Фельдфебель направился к ней. Видимо, это был дом железнодорожных рабочих. Фельдфебель повысил голос:

– Поторапливайтесь. Подождем здесь.

Мы перегруппировались. Молодой веснушчатый парень, один из тех, кто вместе со мною разгребал снег, рассказывал что-то остроумное своему приятелю. Мы приближались к избе, когда воздух прорезал резкий хлопок. Справа из избы показалось облачко дыма.

От изумления я не мог прийти в себя и испуганно оглядел своих товарищей. Фельдфебель распластался на земле, подобно вратарю, который ловит мяч, и зарядил винтовку. Веснушчатый парень, пошатываясь, направился ко мне; его глаза были широко раскрыты, и в них застыло глупое недоуменное выражение. Не дойдя шести шагов, он повалился на колени, открыл рот, как будто собрался вскрикнуть, но так ничего не произнес и опрокинулся на спину. Раздался второй щелчок и характерный свист пролетевшей пули.

Не раздумывая ни секунды, я бросился на снег. Фельдфебель выстрелил, и с крыши слетел комок снега. Я не мог оторвать взгляда от молодого солдата с веснушками, неподвижное тело которого лежало почти рядом.

– Прикройте же меня, идиоты, – прорычал фельдфебель, вскочил и бросился вперед.

Я посмотрел на приятеля убитого солдата. Казалось, он больше удивлен, чем испуган. Мы нацелили винтовки на избу, из которой по-прежнему раздавались выстрелы, и открыли огонь.

Звук маузера добавил мне уверенности. В ушах просвистели еще две пули. Сержант, с невозмутимым видом, выпрямился во весь рост и кинул гранату. Воздух разорвал звук взрыва. В избе образовалась брешь.

С хладнокровием, которое был сам не в состоянии понять, я продолжал наблюдать за избой. Фельдфебель по– прежнему стрелял. Я зарядил винтовку и уже готов был выстрелить, когда из развалин избы показались две фигуры и побежали к лесу. Лучше возможности и не найти. Черная мишень была прекрасно видна на снегу. Я спустил курок… и промахнулся.

Фельдфебель тоже выстрелил в сторону убегающих, но, как и я, не попал. Немного погодя он приказал нам подняться, и мы вылезли из своих окопов.

В развалинах избы мы увидели прислонившегося к стене человека. Его лицо, наполовину заросшее густой бородой, было обращено к нам; в глазах застыло уныние. Он смотрел на нас, не говоря ни слова; на нем была не военная форма, а гражданская одежда. Мне бросилась в глаза его левая рука, покрытая кровью. В душе шевельнулась жалость. Голос фельдфебеля вернул меня к реальности.

– Партизан! – рявкнул он. – Скажешь, нет? Ты знаешь, что тебя ждет!

Он наставил пистолет на русского; тот испуганно забился в угол. Фельдфебель спрятал оружие в кобуру.

– Займитесь им, – приказал он, махнув в сторону раненого.

Мы вынесли партизана на воздух. Он застонал и произнес что-то неразборчивое.

Послышался стук колес приближающегося поезда. Но на этот раз состав возвращался в тыл. Нам удалось его остановить. Два солдата и лейтенант спрыгнули с первого вагона. Мы взяли под козырек.

– Ради всего святого, кто вы такие? – прокричал он. – Зачем вы нас остановили?

Фельдфебель объяснил, что мы ищем рабочих.

– В поезде едут только раненые и умирающие, – сказал лейтенант. – Если бы у нас были демобилизованные солдаты, я бы вам помог. А так – что я могу для вас сделать!

– У нас двое раненых, – заявил фельдфебель.

Лейтенант и без его слов уже направился к солдату с веснушками; тот неподвижно лежал там, где его настиг выстрел.

– Вы же видите, этот мертв.

– Нет, господин лейтенант. Он еще дышит.

– Да… ну, может… проживет еще минут пятнадцать… Ну ладно… мы его возьмем.

Он подал знак двум солдатам с носилками, и те подняли нашего товарища. На зеленом фоне его шинели застыла кровь.

– А второй? – нетерпеливо спросил лейтенант.

– Оттуда, из избы.

Лейтенант бросил взгляд на бородача, которому, видимо, тоже недолго осталось жить.

– Кто это?

– Русский, партизан.

– Вот оно что. Вы, наверное, думаете, что я буду заниматься этими свиньями, готовыми выстрелить в спину, чуть только отвернешься, – как будто мало раненых на фронте!

Он отдал приказ своим солдатам. Те подошли к бедняге, лежавшему на снегу; раздались два выстрела.

Вскоре мы отправились обратно к шоссе. Фельдфебель раздумал привлекать дополнительную рабочую силу. Мы возвращались к нашему конвою, который, можно не сомневаться, вряд ли преуспел в расчистке снега.

Впервые я попал под огонь; охватившие меня чувства трудно описать. События дня казались абсурдными: огромные шаги фельдфебеля по снегу; молодой веснушчатый солдат, который должен был возвращаться с нами… Все произошло так быстро, что я даже не успел уловить, какое значение имеют все эти события. И все же двое погибли бессмысленной смертью. Одному из них не было еще и восемнадцати.

Уже давно стемнело, когда мы добрались до конвоя. Стояла холодная и ясная ночь; температура падала с ужасающей быстротой.

Мы едва держались на ногах от холода и голода. В голове у меня помутилось, пар от дыхания застывал на воротнике, поднятом почти до глаз.

Вскоре мы увидели солдат конвоя: их черные фигуры четко вырисовывались на белом фоне снега. И вправду, не слишком они преуспели. Грузовики по самые колеса погрузились в снег; лед примерз к покрышками и бамперам. Все укрылись в кабинах, накинув на себя все, что попало, и пытались заснуть, несмотря на мороз. Неподалеку двое караульных притопывали, пытаясь согреть окоченевшие ноги.

Через покрытые морозными узорами стекла кабин пробивались огоньки сигарет и трубок. Забравшись в свой грузовик, я нащупал в темноте ранец и достал котелок. Зажав его в окоченевших пальцах, положил несколько ложек какой-то смеси, напоминавшей на вкус промерзшую сою. Есть это было совершенно невозможно. Я порылся в ранце и, к счастью, нашел кое-где съедобное.

Услышав снаружи какие-то голоса, я высунул голову в дверь. В проделанной в снегу лунке полыхал костер. Я выпрыгнул из грузовика и со всех ног побежал к этому источнику света, тепла и радости. Перед костром стояло трое, в том числе и фельдфебель, с которым мы сегодня путешествовали. Он ломал через колено хворост.

– Хватит с меня этого мороза. Прошлой зимой уже болел воспалением легких; если снова заболею, со мной будет кончено. Да и вообще, наши грузовики видать за две мили, так что ничего страшного не произойдет, если мы разожжем небольшой костер.

– Ты прав, – ответил другой солдат. Ему было по меньшей мере лет сорок пять. – Русские, партизаны и непартизаны, мирно спят.

– Я бы тоже не отказался от теплой постели, – сказал его приятель, уставившись на огонь.

Все подошли к костру, кроме фельдфебеля, который ломал на доски ящик.

Неожиданно раздался крик:

– Эй, вы там!

Кто-то приближался к нам, пробираясь среди грузовиков. На фуражке поблескивал серебристый значок. Фельдфебель и пожилой солдат принялись тушить костер. Мы вытянулись перед подошедшим капитаном.

– Вы что, с ума тут посходили! Разве не слышали приказа? Раз вам нетрудно было разжечь костер, берите оружие и патрулируйте окрестности. На ваш карнавал уже наверняка сбежалось несколько гостей. Будете дежурить парами до самого отправления. Все ясно?

Эта капля переполнила чашу моего терпения. Я умирал от голода, холода, истощения сил и бог знает еще отчего. Только мне и не хватало всю ночь бродить по снегу, в котором утонешь по колено. Меня обуревал гнев, но я даже не мог его выразить. Фельдфебель решил, что первыми будем патрулировать мы с пятидесятилетним солдатом.

– Мы сменим вас через два часа. Вам же лучше.

Почему нам будет лучше, я так и не понял; знал только одно: этот подлец нарочно поставил меня со стариком. Конечно, ему в пару больше подойдут другие: те, кому двадцать пять, мощного телосложения. Зачем ему хилый семнадцатилетний подросток или старик. Я отправился в путь со своим товарищем по несчастью. Более уязвимую пару трудно было себе и представить. Не пройдя и нескольких шагов, я свалился в снег. Пытаясь подняться, почувствовал, что по лицу катятся слезы.

Старик оказался не таким уж плохим человеком. Ему, видно, все это тоже порядком надоело.

– Ты не ушибся? – спросил он отеческим тоном.

– Да пошел ты! – произнес я в ответ.

Он ничего не ответил. Задрал воротник, пропустил меня вперед. Я даже не знал, куда мы должны были идти, да что с того? Что я знал наверняка, так это что я пойду в два раза быстрее, как только скроется из глаз темная масса конвоя. Так оно и случилось, несмотря на усталость, я здорово оторвался от старика, стараясь как можно меньше вдыхать холодный воздух. Пройдя еще немного, убедился, что дальше идти не могу. Колени дрожали. Я остановился и расплакался. Передо мной вставала картина Франции, моей семьи, игр, в которые я играл с друзьями. Что мне здесь понадобилось? Помню, как произнес, всхлипывая:

– Рановато мне быть солдатом.

Не знаю, удивился ли спутник моим причитаниям. Поравнявшись со мной, он сказал:

– Ты идешь слишком быстро, молодой человек. Прости, но мне за тобой не угнаться. Какой из меня солдат. Меня отправили в запас еще до войны. Но полгода назад все равно призвали. Им нужные все, кто есть, сам понимаешь. Будем надеяться, что хоть вернемся домой целые и невредимые.

Не зная, как объяснить свое позорное поведение, я свалил всю вину на русских:

– Во всем виноваты эти свиньи! Все из-за них!

События сегодняшнего вечера не выходили у меня из головы. И партизан, и его казнь не давали мне покоя. Бедный старик стоял передо мной, не зная, что и думать. С кем он имеет дело: с сумасшедшим фанатиком или секретным агентом.

– Да, – произнес он осторожно. – Они заставляют нас попотеть, это точно. Лучше всего оставить их в покое. Большевики у них все равно долго не продержатся. Да и вообще, это не наше дело.

– А Сталинград! Нам необходимо помочь Шестой армии! Там воюет мой дядя! Им, наверное, приходится несладко.

– Что верно, то верно. Нам ведь не сообщают всего. Покончить с Жуковым будет не так-то просто.

– Жуков отступит, так же как под Харьковом и Житомиром. Генералу фон Паулюсу не впервой обратить его в бегство.

Старик промолчал. Мы мало знали о том, что происходило на передовой, так что говорить было особенно не о чем.

В то время я и представить себе не мог, что войска под Сталинградом были блокированы, а солдаты Шестой армии, оставив последнюю надежду, сражались не на жизнь, а на смерть.

На небе сверкали звезды. При лунном свете можно было разглядеть циферблат студенческих часов, память об окончании школы, поблескивавших на моем запястье. Время, казалось, остановилось: два часа тянулись дольше двух столетий. Мы еле шли; при каждом шаге ботинки полностью погружались в снег. Ветер перестал, но мороз, с каждой минутой становившийся сильнее, подгонял нас.

В ту ночь мы мерзли так по очереди по два часа. Между каждым караулом я успевал немного поспать. Первые лучи солнца, которые я застал, разгребая снег, упали на мое лицо, искаженное от усталости.

С рассветом мороз еще более усилился. Выданные нам шерстяные перчатки давно прорвались, на закоченевшие пальцы мы надели вторую пару носков. Но, даже разгребая снег, согреться было невозможно. Мы хлопали себя по бедрам и топали ногами, чтобы разогнать кровь. Капитан приказал приготовить для нас кофе – почти кипяток. Это было как нельзя кстати: ведь на завтрак мы получили всего лишь порцию промерзшего сыра. Капрал, заведовавший полевой кухней, сообщил, что его градусник показал двадцать четыре градуса ниже нуля.

Не помню, сколько продолжалось наше путешествие. Все последующие дни сохранились в моей памяти как морозный кошмар. Температура колебалась между пятнадцатью и двадцатью пятью градусами. Однажды подул такой сильный ветер, что, несмотря на приказы офицеров, мы оставили лопаты и укрылись в грузовиках. В тот день температура упала еще ниже, и я был уверен, что уж теперь точно умру. Мы никак не могли согреться. Даже мочились на окоченевшие руки, чтобы согреться и дезинфицировать трещины на пальцах.

Четверо из нашего отряда, тяжело заболевшие воспалением легких и бронхов, лежали и стонали в раскладных кроватях, устроенных в одном из грузовиков. В роте было всего два врача, но они мало чем могли помочь. Помимо этих тяжелых случаев, сорок человек обморозились. У некоторых солдат на носу образовались волдыри, потрескались от холода лицо и руки. Я не слишком пострадал, но стоило пошевелить пальцами, как начинала сочиться кровь. Временами боль была настолько сильной, что я приходил в отчаяние, начинал безудержно рыдать; но всем хватало собственных забот, и на меня никто не обращал внимания.

Дважды в грузовике, где располагалась полевая кухня, а по совместительству и медпункт, мне мыли руки 90-процентным раствором спирта. Боль от этого была настолько сильной, что я не мог удержаться от крика, зато на несколько минут по рукам разливалось тепло.

К прочим неприятностям добавлялось плохое питание. Расстояние от Минска до Киева, где мы сделали первую остановку, составляло 250 миль. Учитывая проблемы, подстерегавшие нас по пути, мы получили пятидневный паек. На самом деле нужно было выдать восьмидневный, а так мы съели и неприкосновенный запас. Кроме того, тридцать восемь грузовиков сломались, и нам пришлось их уничтожить вместе с грузом, чтобы они не попали в руки партизанам. Двое тяжелобольных скончались, а у нескольких солдат ампутировали руки или ноги.

За три дня до прибытия в Киев мы пересекли бывшую линию обороны русских. Несколько часов ехали по местности, заполненной каркасами сгоревших танков, грузовиков, пушек и самолетов: ими было усеяно все поле, насколько хватало глаз. Кресты и столбы говорили о том, что здесь же было кладбище русских и немецких солдат, которые полегли в бою.

На самом деле русских погибло больше, чем немцев. Но солдаты рейха были захоронены по возможности по одиночке, а каждый православный крест отмечал братскую могилу, в которой лежало десять – двенадцать русских воинов.

Вся эта картина не прибавляла нам бодрости. К тому же приходилось заполнять воронки, образовавшиеся от разрывов бомб и гранат.

Наконец наш конвой прибыл в Киев. Этот красивый город не сильно пострадал. Красная армия пыталась остановить войска вермахта за пределами города, в той зоне, через которую мы проехали. Когда советские войска поняли, что больше не могут противостоять нажиму немцев, они ушли в другую часть города, не желая, чтобы с Киевом произошло то же, что и с Минском. В Киеве мы в первый раз сделали остановку на пути из Минска в Харьков. До конечного места назначения Сталинграда было еще не менее шестисот миль.

Киев представлял собою важный стратегический центр, в котором производилась перегруппировка отрядов, прибывавших из Польши и Румынии, и подготовка их к наступлению в направлении Кавказа и Каспийского моря. Город кишмя кишел солдатами, военными машинами. Их было даже больше, чем в Минске; но здесь царила атмосфера постоянной готовности к бою.

Наша рота вошла в город и остановилась в ожидании приказов комендатуры.

И снова мы ходили по заснеженным улицам, скользким и утрамбованным, как лыжня. Мы уже надеялись, что нашим бедам конец. Все ожидали поступления приказа о переводе на новые квартиры.

Первым делом нас послали в санпропускник, и не зря: холод стоял такой, что даже чуть-чуть вымыться было невозможно. Все мы покрылись грязью и паразитами.

Получившие тяжелые раны были госпитализированы. Но в эту категорию попало всего семь человек. Остальные продолжали путь: в Киеве мы провели всего несколько часов.

Выйдя из санпропускника, организованного на удивление хорошо, рота выстроилась на заснеженной площадке перед зданием. На «фольксвагене» подъехал гауптман и, не выходя из машины, произнес короткую речь:

– Солдаты! Немцы! Войска конвоя! В этот час, когда завоевания рейха распространяются на огромную территорию, именно от вас зависит судьба нашей родины; от вашей преданности зависит победа немецкого оружия. Вы отвечаете за то, чтобы до наших войск, сражающихся на фронтах, как можно скорее доходили боеприпасы. Настал час исполнить обязанности на том фронте, который вы очень хорошо знаете: дороге, сопряженной с тысячью трудностей. Начиная с заводов, на которых наши рабочие выбиваются из сил, чтобы произвести необходимое фронту оружие, и кончая вашими отрядами обеспечения, его транспортировка должна быть такова, чтобы ни один германский солдат не страдал от нехватки оружия, продовольствия или обмундирования. Страна работает на всю мощь с тем, чтобы войска на фронте получили все необходимое и сохранили веру в победу. Нас не должны сломить никакие трудности. Ни у кого нет права сомневаться в героизме, который каждый день подтверждается нашими новыми победами. Нам всем приходится страдать, но все вместе мы сможем добиться успеха. Не забывайте, что страна отдает вам все, а в обмен ожидает от вас полного самопожертвования. И никаких жалоб: ведь вы же немцы. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – ответили мы в унисон.

Гауптман прочистил глотку и продолжал уже менее театральным тоном:

– Ваша рота соединится с 124-й и 125-й ротами на окраине города, на шоссе, ведущем в Харьков. Потом двинетесь в сопровождении моторизованных войск из «Панцердивизион». Они защитят конвой от партизан, которые попытаются задержать ваше продвижение. Как видите, рейх делает всё, чтобы облегчить вашу задачу.

Он отдал честь, и его автомобиль тут же сорвался с места.

Мы соединились с указанными гауптманом ротами в назначенном месте и вместе сформировали 19-ю роту под начальством команданте Ультренера.

Я надеялся, что встречу друзей из учебного лагеря, если, конечно, их не перевели куда-нибудь или не убили. Я не знал, уехали ли они из Минска раньше нас или отправятся позже. На самом деле оказалось, что старую роту переформировали.

Теперь в нашем распоряжении оказалась походная кухня, на которой готовили горячие блюда. Это было очень важно. Перед самым отправлением нас хорошо накормили. А горячий душ и смена обмундирования в Киеве окончательно подняли наше настроение. Потеплело до четырех градусов ниже нуля.

Гальса я нашел без труда: его нелепую жестикуляцию было видно издалека.

– Ну, что скажешь о погоде, молодчик? А о горячей пище? Ведь дней десять мы не имели ничего горячего. На этом чертовом поезде думали, что подохнем с голоду.

– Ты ехал на поезде! Ну, если это не везение…

– Везение! Скажешь тоже… Тебя бы туда, когда взорвался локомотив. Пар валил высотой метров в четыреста. Четыре парня погибли, еще семерых ранило. Морвана ранили, когда мы наводили порядок. Это продолжалось дней пять. Я был с патрулем, искали партизан. Поймали одного. Крестьянин, которого он ограбил, его же и выдал, а потом зазвал нас к себе домой и угостил на славу.

Я недолго думая рассказал ему о своих приключениях. Встретили Ленсена и Оленсгейма. От радости, что снова видим друг друга, обхватили друг друга за плечи и устроили пляску с криками и смехом. Старшие смотрели на нас с удивлением, не понимая, чему тут радоваться.

– А Фарштейн где? – спросил я.

– Уф, – прорычал Ленсен, продолжая смеяться. – Повредил колено, нарыв такой, что не может снять сапоги, и ждет, пока отек уменьшится.

– Пользуется положением на всю катушку, – заметил Гальс. – Если бы я вел себя так каждый раз, когда подвернул ногу…

Нашу беседу прервал сигнал к отправлению. Мы вернулись на свои посты. Зная, что друзья рядом и нас разделяет всего несколько грузовиков, я воспрял духом и почти забыл, что с каждой минутой мы все ближе подъезжали к фронту. Казалось, он еще так далеко. Мы ехали по разбитым дорогам, покрытым снегом и льдом. С обеих сторон их окаймляли холмы снега, образовавшиеся после расчистки. В просветах между ними виднелись разоренные и сгоревшие деревни и разбитая техника. Десятками километров мы просто ползли.

Войска фон Викса, Гудериана, фон Рейхенау и фон Штюльпнагеля отвоевали эту территорию после нескольких недель напряженных боев; между Киевом и Харьковом было взято в плен несколько сот тысяч военнопленных. Количество советских боеприпасов, погребенных под снегом, поражало. И как они еще после этого держатся?

От потепления начались новые снегопады, и нам снова пришлось взяться за лопаты. К счастью, два дня спустя к конвою присоединилась бронированная колонна сопровождения. К задней части танка мы прикрепляли четыре или пять грузовиков, и они, со включенными двигателями, медленно пробирались сквозь снег и лед.

Однако вскоре низкие облака исчезли; показалось бледно-голубое небо. Столбик термометра резко пошел вниз, и нас охватил мороз. Иногда над нами пролетали немецкие пилоты. Мы им махали изо всех сил, а они покачивали крыльями самолетов. Медленно пролетали эскадрильи «Юнкерсов-52», направлявшиеся на восток.

Горячие обеды больше нас уже не согревали. Мои руки снова закоченели. К счастью, на этот раз в нашем конвое был доктор. Каждый раз во время привала мы выстраивались в очередь у его грузовика. Он покрыл мне руки мазью, которая защищала ладони от холода. Я стремился к тому, чтобы сохранить ее на руках, и держал их в глубоких карманах шинели. Лишь в крайнем случае осторожно доставал руки, но так, чтобы удержать мазь.

Долгие часы проводил я в кабине многотонного «рено», переваливавшегося с ухаба на ухаб. Время от времени мы убирали снег, накапливавшийся внизу, или вытаскивали другую застрявшую машину.

А вообще-то старались не выходить наружу. Пока что мне удавалось избежать ночного караула. Когда из-за темноты дальше ехать было невозможно, мы останавливались. Шофер не слезал с водительского кресла, а я спал на полу, ноги между педалями, прижав нос к мотору, от которого исходил отвратительный запах перегоревшего масла. Мы просыпались полуживые от холода.

Задолго до рассвета начинали заводить замерзшие моторы. Гальс несколько раз навещал меня, но водитель заявлял, что на крохотную кабину нас и так слишком много. Он посоветовал мне самому навестить друга, но там меня встречал тот же прием. О том, чтобы переброситься парой слов под открытым небом, не могло быть и речи.

Однажды, вскоре после того как мы проехали мимо крупного города, рядом с которым располагалось летное поле люфтваффе, к нам присоединился разведывательный самолет, вступивший в радиосвязь с командиром вооруженного отряда, который нас сопровождал. Минуту спустя самолет покинул конвой и отправился на север. Вслед за ним, разбрасывая гусеницами снег, исчезли танки. Мы продолжали путь, не испытывая особого беспокойства. Несколько часов спустя послышались отдаленные звуки разрывов. На мгновение все затихло, затем снова послышались взрывы, и снова тишина. В одиннадцать часов конвой остановился в деревне, покрытой снегом. Светило солнце, его яркий свет отражался на снегу, отчего у нас чуть не заболели глаза. Мороз был сильный, но переносимый.

Мы подошли к двум полевым кухням, из которых тянулся дымок. Первым, кто пришел, повар предложил доставать котелки. Он был совсем не плох: готовил так, что претензий ни у кого не возникало. Единственной странностью его стряпни было то, что все блюда без исключения повар приправлял одним и тем же густым мучным соусом. Я присоединился к Гальсу и Ленсену; мы направлялись к грузовикам, неся дымящиеся котелки с едой. Неожиданно воздух разорвали звуки близких разрывов. Мы на мгновение остановились и прислушались. Кажется, и все другие тоже замерли, прислушиваясь к тому, что происходит. Снова послышались взрывы. Мы, сами того не осознавая, ускорили шаг.

– Что там такое? – спросил Ленсен старого солдата, который забирался в грузовик.

– Пушки, ребята. Приближаемся, – сказал он.

Это мы угадали и без него, но нам нужно было подтверждение.

– Ага, – сказал Гальс. – Пойду возьму пистолет.

Лично я не воспринял все происходящее всерьез. Раздалось еще несколько взрывов.

Раздался сигнал. Мы вернулись к грузовикам, и вскоре конвой отправился в путь. Час спустя, когда подъехали к вершине холма, орудия стреляли где-то совсем близко. Каждый разрыв в буквальном смысле слова сотрясал воздух. Водители стали резко тормозить, грузовики заносило. Я открыл дверь. Сзади на большой скорости ехал «фольксваген», через открытую дверцу машины лейтенант кричал:

– Вперед, не останавливайтесь! А ты… помоги этому идиоту вытащить машину, он загнал ее в канаву.

Я выпрыгнул из кабины и присоединился к группе солдат, которые пытались вытащить на дорогу «опель-блиц». Снова началась стрельба. Казалось, стреляют совсем рядом, где-то на севере. Медленно, с большим трудом «опель» вылез из снега, и конвой снова отправился в путь. Мы ехали по покрытой лесом гористой местности. По-прежнему раздавались глухие звуки взрывов. Неожиданно шедшие во главе колонны грузовики снова остановились. Выскочившие из машин солдаты бежали во главу конвоя. Что там произошло?

Лейтенант, который не так давно ехал в «фольксвагене», тоже бежал вперед, собирая по дороге солдат. Захватив маузеры, мы побежали со всех ног и вскоре добрались до начала колонны. Большой грузовик командира группы, как нарочно, врезался в сугроб на краю дороги.

– Впереди партизаны, – прокричал фельдфебель. – Прячутся. – Он указал налево.

Не слишком понимая, что происходит, я последовал за сержантом, который во главе нашей группы, насчитывавшей пятнадцать солдат, бросился по заснеженному склону. Поднявшись, я увидел несколько темных фигур, двигавшихся под прямым углом к нам. Русские, кажется, передвигались так же медленно, как и мы. Мороз и тяжелые шинели мешали превратить нам все происходящее в некое подобие вестернов или американских фильмов «о войне». От холода все, казалось, застыло: радость, печаль, смелость и страх.

Опустив, как и остальные, голову, я двигался вперед, больше думая о том, как бы не застрять в снегу, чем о встрече с врагом. Партизаны были еще слишком далеко, и как следует разглядеть их не представлялось возможным. Я подумал: наверное, они, как и мы, передвигаются большими шагами, чтобы не утонуть в сугробах.

– Выройте себе окопы, – приказал фельдфебель, понизив голос, как будто противник мог нас слышать.

Лопатки с собой у меня не было, но рукоятью винтовки я выкопал небольшую ямку. Укрывшись в таком ненадежном убежище, я смог наблюдать за противником. Численность партизан, появившихся из противоположного леса, поразила меня: да сколько их здесь! В лесу, через ветви деревьев, стоявших зимой без листьев, были различимы многочисленные фигуры. Они напоминали муравьев, пробирающихся через высокую траву с севера на юг. Поскольку мы-то ехали с востока на запад, я не мог понять, что у них на уме. Может, они пытаются окружить нас?

Наши войска установили мощную батарею на ближайшем склоне, расположенном ярдах в двадцати от нас. Я не понял, почему до сих пор не началась перестрелка. Противник стал пересекать дорогу, лежавшую от нас в двухстах метрах. Звук крупнокалиберных пушек, доносившийся с севера, стал громче, а непосредственно напротив нас на огонь, кажется, начали отвечать огнем. Холод брал свое: у меня закоченели руки и ноги. Я не понимал происходящего, но оставался совершенно спокоен.

Отряд русских пересек дорогу, не побеспокоив нас. Их численность втрое, а то и вчетверо превосходила нашу. Наш конвой состоял из ста грузовиков, ста вооруженных шоферов и шестидесяти человек сопровождения, единственной задачей которых была защита грузов. Сопровождали колонну десять офицеров и фельдфебелей, врач и два его помощника.

От каждого взрыва образовывались облачка пропитанного порохом снега. С покрытого деревьями холма поднимались облака дыма. Заговорил справа от меня автомат, но вскоре замолк.

Вместо того чтобы зарыться поглубже в окопе, я, как дурак, высунул голову. Фигуры партизан окутали белые облачка. Трещали выстрелы, русские отвечали тем же.

Автоматные очереди раздавались теперь с разных сторон. Солдаты повсюду стреляли из маузеров. Темные фигуры русских двигались перебежками. Кто-то из них падал и оставался лежать неподвижно. По-прежнему ярко светило солнце. Казалось, все, что происходит, совершенно несерьезно. То здесь, то там в воздухе свистели пули. От шума я оглох. Реагировал на все происходящее медленно и поэтому до сих пор ни разу не сделал ни одного выстрела.

Справа раздался чей-то крик. Стрельба почти не прекращалась. Партизаны со всех ног бежали к укрытиям. К ним приближались непрерывно стрелявшие танки.

Несколько пуль угодили в снег прямо передо мной; я открыл беспорядочный огонь, как и остальные. Появилось еще семь или восемь танков; они повели наступление на партизан. Все действо продолжалось минут двадцать; я истратил около дюжины патронов.

Через некоторое время вернулись наши танки и бронированные машины. На трех из них везли пленников, группами по пятнадцать человек. Все они выглядели не лучшим образом. Три немецких солдата при помощи товарищей вылезли из грузовиков. Один из них, казалось, был почти без сознания, лица двух других исказила болезненная гримаса. В кузове одного из танков лежало три раненых русских и два немца; один из них издавал стоны. На небольшом расстоянии, облокотившись о сугроб, нам подавал какие-то знаки немецкий солдат с залитым кровью лицом.

– Дорога свободна, – объявил офицер. – Можете ехать.

Мы помогли отправить раненых в полевой госпиталь.

Я вернулся в «рено». Мимо прошел Ленсен, покачивая головой.

– Видал? – спросил он.

– Да. Не знаешь, кого-нибудь убили?

– Конечно.

Конвой снова отправился в путь. Мысль о смерти причиняла мне беспокойсво; я как-то сразу испугался. Поблекло сияние солнца, мороз стал невыносимым. По обеим сторонам дороги лежали тела в длинных коричневых шинелях. Один из них, когда мы проезжали, начал жестикулировать.

– Эй, – ткнул я в бок водителя. – Там раненый, он нам машет.

– Бедняга. Надеюсь, его люди о нем позаботятся. На войне всегда тяжело. Как знать, может, завтра придет и наша очередь.

– Да, но у нас же есть врач. Вдруг он ему чем-то поможет.

– Тебе легко говорить. У нас и так два грузовика с ранеными, так что доктору есть чем заняться. Не принимай все так близко к сердцу, мой тебе совет. Ты еще и не такого насмотришься.

– Я и так уже видел достаточно.

– Да и я тоже, – сказал он. – Я видал свое колено. Осколком оторвало коленную чашечку. Думал, меня пошлют домой. Как бы не так: впихнули в подразделение водителей, вместе со стариками, мальчишками и немощными. Дело нешуточное: рана чертовски болит, к тому же приходится несколько часов ждать, пока дадут морфий.

Он начал рассказывать про свое участие в боях на территории Польши. В то время он числился в Шестой армии, которая теперь сражалась под Сталинградом.

Наступала темнота. Конвой и его сопровождение остановились у большой избы. Снегопад и ухабы не позволяли хирургу проводить операции на ходу. От потери крови умерли двое русских, а остальные ждали помощи уже несколько часов.

Я уже собирался было распахнуть дверь и побежать к полевой кухне, когда меня остановил шофер:

– Не слишком торопись, если, конечно, не хочешь провести ночь на карауле. Здесь сержант не ведет такой учет, как в казарме. Берет первых попавшихся солдат, дает им поручение, вот и все дела.

Так оно и оказалось. Вскоре мне пришлось выслушивать жалобы проголодавшегося Гальса:

– Вот невезуха! Меня снова поставили в эту ночь на караул. Что с нами будет, одному Богу известно. Мороз-то крепчает. Мы не выдержим.

Вновь стояла ясная ночь, термометр показывал двадцать два градуса ниже нуля.

Я поблагодарил шофера. Мы направились к полевой кухне, намереваясь сытно пообедать. Увидав нас, повар не смог удержаться от саркастического замечания:

– Что, проголодались?

Он уже снял с огня котлы и заменил их большими кастрюлями, в которых кипела вода.

– Ешьте, да побыстрее, – проговорил повар, опуская поварешку в наши котелки. – Хирург приказал приготовить ему кипятка. Он там занят с ранеными.

Мы даже не сняли рукавиц, зачерпывая ложками кашу. Появился лейтенант.

– Вода готова?

– Да, как раз, лейтенант. Уже закипела.

– Отлично. – Взгляд лейтенанта обратился к нам. – Вы двое, отнесите воду доктору. – Он указал на освещенную дверь одной из хат.

Мы закрыли котелки, в которых осталась недоеденной часть каши, и пристегнули их к ремням. Я осторожно, чтобы не пролить кипяток себе на ноги, взял одну кастрюлю и направился в импровизированную операционную.

Единственное преимущество этой избы заключалось в том, что там было тепло. Уже давно никто не чувствовал себя дома. Врач устроил перевязочную в большой комнате и занимался беднягой, распластавшимся на стоявшем в середине столе. Двое солдат держали пациента, который дергался от боли. Везде – на скамьях, на полу, на сундуках – лежали или сидели раненые. Ими занимались два помощника лекаря. На полу валялись окровавленные бинты.

В кастрюле с горячей водой две русские женщины мыли хирургические инструменты. Освещение комнаты оставляло желать лучшего. У операционного стола врач поставил большую керосиновую лампу крестьянина, а сам хозяин держал над головой хирурга еще одну лампу. Еще по одной лампе держали в руках лейтенант и сержант.

В углу комнаты, образованном большой печкой, плакал молодой русский. На вид ему было лет семнадцать, как и мне. Я поставил кастрюлю перед врачом, опустившим в нее толстый комок ваты, и замер на месте, не в силах отвести взгляд от раны, которой занимался доктор. Кожа вокруг нее, казалось, была порвана, все пропиталось кровью. Из огромной дыры, над которой какими-то ножницами с загнутыми концами орудовал врач, струилась алая кровь. В голове все поплыло, я почувствовал тошноту, но так и не смог отвести взгляда. Пациент дергал головой из стороны в сторону. Двое солдат крепко его держали. Кровь отлила у него от лица, по нему струился пот. Во рту у него был бинт. Наверное, его засунули раненому, чтобы тот не кричал. Это был солдат из бронеколонны. Я не мог пошевелиться.

– Подержи его за ногу, – мягко обратился ко мне врач.

Я помедлил, потом дрожащими руками взялся за ногу и почувствовал, как у меня трясутся руки.

– Осторожно, – проронил доктор.

Я увидел, как скальпель еще глубже забрался в рану, почувствовал, как напрягаются и снова расслабляются мышцы ноги. Затем закрыл глаза. Я слышал звуки от хирургических инструментов и тяжелое дыхание пациента, который не переставал дергаться, несмотря на местную анестезию.

Затем я услышал звук пилы. Несколько минут спустя нога, которую я держал, стала тяжелее. Теперь ее удерживали только мои руки. Хирург только что ампутировал ее.

Несколько мгновений я оставался в таком странном положении, держа непомерную ношу, и готов был упасть в обморок. Наконец, положил ее на кипу бинтов позади стола. Никогда, даже если мне суждено прожить сто лет, я не забуду эту ногу.

Моему шоферу удалось сбежать, и я ожидал, пока меня перестанут замечать, чтобы тоже испариться. Но к несчастью, до самой поздней ночи удобный случай так и не подвернулся. Мне пришлось помогать в других операциях, которые были ничем не лучше ампутации. Был уже почти час ночи, когда я, наконец, растворил двойные двери избы.

Налетел морозный ветер; холод казался особенно невыносимым. Я помедлил, но при мысли о том, чтобы снова вернуться к раненым, мертвецам и рекам крови, я решил, что лучше уж мороз. Небо было ясное, светлое, казалось, воздух замер. Тени домов и грузовиков выделялись яркими блестками снега. Не было видно ни души.

Я отправился по деревне искать свой «рено». Так можно уничтожить весь конвой, прежде чем кто-нибудь спохватится. Раскрылась дверь избы, из нее показалась чья-то закутанная фигура. Было видно, когда сверкнул маузер. Фигура сделала несколько неуверенных шагов по сугробам. Заметив меня, человек в шинели проговорил:

– Заходи. Моя очередь.

– Куда заходить?

– Греться. Если, конечно, не хочешь сделать еще круг.

– Но я не в карауле. Помогал хирургу, а теперь иду спать.

– Ясно. А я спутал тебя с… – Он назвал какое-то имя.

– Говоришь, здесь можно погреться?

– Да, заходи. Это штаб караула. Мы меняемся через каждые пятнадцать – двадцать минут. Конечно, не выспишься, но хоть не мерзнуть два часа подряд.

– Да уж. Спасибо. Я зайду.

Я нажал тяжелую дверь и вошел. В очаге горел огонь. В пепле четверо солдат (среди них был и Гальс) жарили картошку и еще какие-то овощи. Кроме огня, другого света не было. Сразу за мной вошел еще один солдат, наверное, тот караульный, за которого меня приняли. Я разогрел то, что осталось в котелке, без аппетита поел и растянулся на полу перед очагом, чтобы поспать в лучших из всех возможных условий. Через каждые пятнадцать – двадцать минут караульный будил какого-нибудь беднягу, только что погрузившегося в сон. Крики недовольных своей участью время от времени меня будили. Было еще темно, когда просигналили подъем.

Мы медленно поднялись с пола, послужившего нам постелью. Уже давно нам не приходилось просыпаться, не испытывая при этом чувства холода. Молодая русская женщина вышла к нам из-за занавесок в углу комнаты. В руках у нее был кувшин, который она с улыбкой протянула нам. Горячее молоко. На секунду я забеспокоился, уж не отравлено ли оно, но Гальс, предпочитавший умереть на полный желудок, схватил котел и сделал добрый глоток. Мы передали молоко по кругу, затем Гальс усмехнулся, отдал его русской и расцеловал в обе щеки. Она зарделась. Мы раскланялись и ушли.

Едва выйдя наружу, мы будто попали под холодный душ. Началась перекличка. Всем раздали по чашке кофе. Как и в любое другое утро, нам понадобилось добрых полчаса, чтобы раскочегарить двигатели. Задолго до рассвета 19-я рота отправилась по блестящему льду проклятой советской шоссейной дороги имени Третьего Интернационала.

Несколько раз мы уступали дорогу конвоям, направлявшимся в тыл. Остановку на завтрак сделали в деревушке. Здесь мы узнали, что от Харькова нас отделяет не более тридцати пяти километров, и мы прибудем к месту назначения через два-три часа. Мы пытались представить, какие казармы ждут нас в Харькове.

– Как думаешь, что там будет? – спросил Ленсен.

Водитель, с которым я ехал на протяжении всего путешествия, не слишком радовался.

– Надеюсь, мы там не слишком задержимся, – сказал он. – Иначе могут отправить на Волгу, это на них похоже. Лучше уж отправиться обратно, чем идти на восток.

– Если никто не захочет идти на восток, с русскими нам не покончить, – заметил кто-то.

– Точно, – послышался еще один голос.

– Я бы на твоем месте держал рот на замке, а не трубил повсюду о своих страхах, – добавил третий.

Примерно через полчаса мы вернулись на шоссе. Туман застлал горизонт, мороз стал еще сильнее. Мы ехали примерно час. Я прикрыл глаза и чуть не заснул. От движения грузовика голова моталась из стороны в сторону. Попытался устроиться поудобнее, облокотившись о дверь. Перед тем как закрыть глаза, окинул взглядом заснеженные окрестности. Небо покрылось серыми облаками; казалось, что оно наступало на землю. Со стороны близлежащего холма к нам приближались две черные точки. Наверное, патрульные самолеты. Я закрыл глаза.

Прошло несколько секунд, и тут над нами раздался шум двигателя, а затем последовала пулеметная очередь.

Что-то ударило о ветровое стекло. Я почувствовал сильный удар в голову. Грохот был такой, что казалось, наступил конец света. Наш «рено» едва не врезался во впереди идущую машину, которая резко остановилась.

Ошалев, я раскрыл дверцу машины и вылез наружу. Идущий позади грузовик перевернулся, его колеса крутились в воздухе. Больше не было видно ничего, кроме всполохов пламени и дыма.

– Быстро! В укрытие!

По снегу, насколько хватало взгляда, бежали солдаты.

– Они палят по грузовикам, – крикнул кто-то.

Я укрылся за огромным сугробом.

– Воздух! – рявкнул сержант, со всех ног бежавший по обочине.

Солдаты, укрывшиеся кое-как в снегу, нацелили свои пистолеты в небо.

Боже! Ведь мой маузер остался в «рено». Я бросился к грузовику, но тут снова послышался рев самолета, и я с головой уткнулся в снег. Надо мной прошел ураган, неподалеку раздались взрывы.

Выглянув из своего укрытия, я увидел два самолета, скрывшиеся за отдаленными березовыми лесами. «Фольксваген» капитана, преодолевая ухабы, несся мимо конвоя. В полном беспорядке бежали солдаты.

Я поднялся. Авиация нанесла удар по грузовику со взрывчаткой. Он взорвался, на воздух взлетели грузовики, находившиеся впереди и сзади. На расстоянии шестидесяти метров все было покрыто сажей. От грузовиков осталась лишь сплошная черная масса, от которой исходил зловонный дым. Из дымного облака появился фельдфебель с солдатом; они вытаскивали окровавленное и почерневшее тело.

Мы, не размышляя, бросились помогать. Дым застилал мне глаза, я пытался различить силуэты людей. Мимо прошел кто-то, закашлялся и крикнул:

– Не стой как вкопанный. Здесь слишком опасно. Вот– вот взорвутся боеприпасы.

Я услышал шум мотора: дымовую завесу прорезал свет фар. Вдоль обочины ехал грузовик, за ним еще один, затем два… Конвой продолжал путь.

Несмотря на пожар, я почувствовал, что замерзаю. Решил вернуться в кабину «рено», где хоть было более или менее тепло. Дым постепенно рассеивался, стала видна дорога; я увидел группу солдат, закутанных в шинели, собравшихся перед офицером.

– Вы двое, быстро сюда! – прокричал лейтенант.

Мы подбежали.

– Ты, – обратился офицер ко мне. – Где твой пистолет?

– Там, лейтенант, за вами… в «рено».

От страха у меня задрожал голос. Лейтенант был вне себя от гнева. Он, верно, решил, что я потерял оружие и придумал эту историю, чтобы скрыть правду. Он ринулся ко мне, напоминая в этот момент взбесившуюся овчарку.

– Выйти из строя! – рявкнул лейтенант. – Внимание.

Я выступил вперед и только взял под козырек, когда почувствовал мощнейший удар. Хотя я успел пригнуться, шапка слетела на снег, открыв мои грязные нечесаные волосы. Я ожидал следующего удара.

– В караул до дальнейших приказаний, – пробурчал офицер, переведя пылавшие от гнева серые глаза с меня на сержанта. Тот отдал честь. – Ты просто мерзавец, – продолжал офицер. – Пока твои товарищи по оружию погибают, чтобы защитить тебя, ты даже не заметил, что нас собираются обстрелять два самолета. Ты должен был их увидеть. Наверно, заснул. Все вы у меня отправитесь на фронт, в штрафном батальоне. Три грузовика уничтожено, семеро погибло, двое ранены. Они, видно, тоже задремали. Вот что ты натворил. Ты недостоин оружия, которое носишь. Я доложу о твоем поведении.

Он пошел дальше, не отдав честь.

– По постам! – прокричал сержант, пытаясь копировать тон начальника.

Мы побежали в разных направлениях. Я бросился за шапкой, но сержант схватил меня за плечо.

– Возвращайся на пост!

– Моя шапка, сержант.

Солдат, стоявший там, где валялась моя шапка, передал ее мне. В растерянности я забрался в грузовик, водитель как раз заводил мотор.

– Вытри нос, – произнес он.

– Да… Похоже, я расплачиваюсь за остальных.

– Да не волнуйся ты. Сегодня приедем в Харьков. Может, там и караулить будет нечего.

После испытанного потрясения я был вне себя от гнева.

– Сам-то он тоже должен был заметить самолеты. Или он не в конвое?

– Что же ты ему это не сказал?

Я подумал о двух маленьких точках, которые заметил в полудреме. В том, что сказал лейтенант, была доля правды, но мы даже не рассчитывали ни на что подобное. Ведь мы не сталкивались с настоящей военной опасностью, страдали лишь от недосыпания, мороза, бесконечной дороги, а также от омерзительной грязи, которую даже трудно себе представить. Мы так замерзли, что во время дневных остановок не умывались, да и воду найти было почти невозможно. Крестьяне, казалось, не понимали, что нам нужно, и смотрели на нас с удивлением. Все это отнимало время, а время было у нас лишь вечером, после наступления темноты, а тогда мы могли думать только о том, чтобы выспаться.

Но все эти оправдания не вернут жизни моим товарищам. Одна мысль о том, что, поменяйся три грузовика местами, и на месте пострадавших оказались бы мы, привела меня в ужас. Я никогда не получал ранение, но какая это адская боль, я знал уже слишком хорошо… Теперь я не отрывал взгляда от ветрового стекла.

– Если они вернутся, я уж их не пропущу.

Водитель взглянул на меня со своей вечной усмешкой:

– Лучше поглядывай и в зеркало заднего вида. Вдруг они прилетят сзади. – Он явно издевался надо мной.

– Думаешь, я идиот. А что еще остается делать?

Он пожал плечами. Выражение лица шофера не изменилось.

– Да знаешь, тут ничего не поделаешь. Когда я сломал колено, то подумал о голове. Лучше было бы идти в другую сторону.

– Вот оно что! И бросить наших товарищей, которые сражаются на фронте!

Шофер посмотрел на меня, улыбка сошла с его лица. Но вскоре его лицо разгладилось, и он сказал тем же беспечным тоном:

– Им надо было только послушаться меня: повернуться «кругом»! – Он явно передразнивал фельдфебеля.

– Сам не понимаешь, что говоришь. Большевикам только это и нужно. Это невозможно. Война еще не закончилась. Так нельзя говорить.

Водитель внимательно взглянул на меня:

– Ты еще слишком молод. Думаешь, я говорю серьезно? Да нет. Надо ехать так быстро, как только возможно, и даже еще быстрее. – Как будто желая подчеркнуть сказанное, он нажал на акселератор.

– Это я-то слишком молод! Меня бесит, когда ты так говоришь. Будто только от солдат твоего возраста есть толк. Разве на мне не та же форма, что и на тебе?

Я сам не верил в слова, которые так страстно произносил.

– Ну, раз тебе не нравится, возьми себе другое такси. – Водитель теперь в открытую потешался надо мной.

Ясно, он не хочет воспринимать меня всерьез. Я решил промолчать. Меня одновременно охватили гнев и печаль. Сначала бьют за недосмотр, потом смеются. Наши грузовики по-прежнему шли по льду и снегу. Приближалась ночь, с наступлением темноты мороз усилился. Мысль, что наше путешествие подходит к концу, утешала меня. Через полчаса мы будем в пригородах Харькова. Интересно, в каком состоянии город? Харьков был последним крупным городом перед фронтом. Сталинград от него отделяли четыреста километров. Подсознательно, несмотря на то что от советских окрестностей меня тошнило, я поскорей хотел попасть на фронт. И тут раздался оглушительный взрыв.

Помню, что мы спускались с горы. Перед нами затормозил грузовик, остановился.

– Ну, что там еще? – Я уже открыл было дверь.

– Закрой, и так холодно.

Но я хлопнул дверью перед лицом водителя и пошел по льду, которым было покрыто шоссе имени Третьего Интернационала. Передо мной затормозила машина, проехавшая еще немного по инерции. Курьер из Харькова привез приказ. При слабом освещении было видно, как быстро говорят что-то друг другу офицеры. Они пытались составить план, обсуждали новости. Капитан читал бумагу.

Прошло еще немного времени. Затем по всей длине конвоя прошел сержант, подавая сигнал сбора. К нам подошел капитан, за ним два лейтенанта и три фельдфебеля.

– Равняйсь! Смирно! – рявкнул фельдфебель.

Мы встали, как полагается. Капитан окинул нас продолжительным взглядом. Затем медленно, не снимая перчаток, поднес бумагу на уровень глаз.

– Солдаты, – произнес он. – У меня для вас тяжелые новости. Новости, которые огорчат и вас, и всех, кто воюет на стороне «оси» за наш народ и за нашу судьбу. Где бы ни получили эти новости, их везде воспримут с глубоким огорчением. Повсюду на безграничных пространствах нашего фронта, в самом нашем отечестве мы не можем сдержать обуревающих нас чувств.

– Смирно! – не унимался фельдфебель.

– Сталинград пал! – продолжал капитан. – Шестая армия под командованием маршала фон Паулюса была вынуждена принять безусловную капитуляцию.

Мы не знали, что и сказать. Немного помолчав, капитан продолжал:

– В предпоследнем рапорте фюреру маршал фон Паулюс сообщил, что присуждает крест за храбрость каждому своему солдату. Маршал также пишет, что страдания бойцов невозможно даже представить себе; что после адской битвы, продолжавшейся несколько месяцев, никто в большей степени не заслуживает славы победы. Передо мною послание, переданное по коротким волнам из разрушенного тракторного завода «Красный Октябрь». Высшее командование требует от меня зачитать его вам. Его прислал один из последних оставшихся бойцов Шестой армии, Генрих Штода. В этом сообщении Генрих говорит, что на юго-западе Сталинграда еще слышатся звуки битвы. Он пишет:

«Нас семеро. Мы последние, кто остался здесь в живых. Четверо ранены. Мы скрываемся в полуразрушенном заводе уже четыре дня. Во рту не было ни крошки. Я распечатал последний магазин для своего пулемета. Через десять минут большевики с нами покончат. Скажите отцу, что я выполнил свой долг, что я знаю, как умереть. Да здравствует Германия! Хайль Гитлер!»

Генрих Штода был сыном мюнхенского врача Адольфа Штоды. Воцарилось молчание; его нарушали лишь порывы ветра. Я подумал о том, что под Сталинградом сражался и мой дядя; я с ним ни разу не встречался из-за того, что две ветви нашей семьи оказались оторваны друг от друга. Я лишь видел его фотографию, знал, что он пишет стихи. У меня возникло такое чувство, будто я потерял друга. Какой-то солдат расплакался. Поседевшие виски придавали ему старческий вид. Затем он перестал стоять напряженно и направился к офицерам.

– Мои сыновья погибли, – закричал он. – Я знал, что так произойдет. Это вы во всем виноваты – вы, офицеры. Все бесполезно. Мы не выдержим русской зимы. – Он согнулся в три погибели. – Там погибли два моих сына, бедные мои дети…

– Успокойся, – приказал фельдфебель.

– Ну уж нет. Убейте меня, если хотите. Какая теперь разница. Теперь уже ничто не важно…

Вышли два солдата, схватили несчастного под руки, чтобы оттащить его: ведь он только что оскорбил офицеров. Но тот сопротивлялся, как будто им овладели демоны.

– Отведите его к врачу, – сказал капитан. – Пусть даст ему успокоительное.

Я подумал, что он еще что-нибудь добавит, но выражение лица офицера не менялось. Может, он тоже потерял родственника.

– Спокойно.

Маленькими группками, молча мы возвращались к грузовикам. Наступила полная темнота. На белой линии горизонта показались холодные голубовато-серые пятна. Я поежился.

– Становится все морознее, – сказал я солдату, который шел рядом.

– Да, – ответил он, не глядя в сторону.

Впервые на меня произвели такое впечатление необозримые просторы России. Я явственно ощутил, как сжимается вокруг нас серый горизонт. Три четверти часа спустя мы были уже в разоренных предместьях Харькова. Слабый свет фар не позволял как следует все разглядеть, но все, что попадало в луч света, было разрушено.

На следующий день, проведя еще одну ночь на полу «рено», я смог убедиться, в каком хаосе находился разрушенный Харьков – город, который, несмотря на разорение, представлял такое большое значение.

В 1941, 1942 и 1943 годах наша армия несколько раз брала Харьков, город отвоевывали русские, затем снова брали немцы, и наконец он остался у большевиков навсегда. В тот момент, о котором идет речь, наши войска захватили его впервые. Город напоминал выгоревший скелет. На разрушенных обочинах располагались покореженные машины и орудия, собранные войсками, чтобы очистить дороги. Масса покореженного металла была дополнительным свидетельством того, как напряженно проходил здесь бой. Участь солдат было легко представить. Погребенные под снегом, стальные трупы стали знаком определенного этапа войны: сражения за Харьков.

Вермахт расположился в некоторых, более или менее уцелевших районах города. Санитарная служба, находившаяся в большом здании, дала нам возможность вымыться. Смыв с себя грязь, мы очутились в подвале здания в комнатушках, наполненных разными кроватями. Нам посоветовали попытаться уснуть, и, несмотря на неподходящее время – был полдень, все мы забылись сном. Разбудил сержант, который повел нас в столовую. Здесь я обнаружил Гальса, Ленсена и Оленсгейма. Мы говорили о падении Сталинграда.

Гальс настаивал, что это невозможно:

– Шестая армия! Господи Боже! Быть такого не может, чтобы русские разгромили их.

– Но ты же слышал сводку: их окружили, у них не осталось оружия, что им оставалось делать? Они были вынуждены сдаться.

– Тогда надо попытаться их спасти, – сказал кто-то.

– Бесполезно, – заметил солдат постарше. – Теперь уже все кончено…

– Черт, черт, черт! – Гальс стиснул кулаки. – Просто не верится!

Для одних падение Сталинграда стало болезненным ударом; у других это событие вызвало желание отомстить, поднявшее боевой дух. Среди нас, учитывая разброс в возрасте, не было единого мнения. У старших преобладали пораженческие настроения, а молодые со всей решимостью собирались освободить боевых товарищей. Мы уже направлялись в казарму, когда возникла стычка, в которой был виноват в основном я.

Парень с разбитым коленом, водитель проклятого «рено», наткнулся на меня.

– Что, доволен? – сказал он. – Кажется, завтра мы возвращаемся.

На его лице была написана ирония. Я почувствовал, что краснею от гнева.

– Ну, хватит, – закричал я. – Мы отступаем, и это по твоей вине, а мой дядя погиб в Сталинграде.

Он побледнел:

– Кто сказал тебе, что он погиб?

– А если не погиб, еще хуже. – Я продолжал кричать: – Ты просто трус. Разве не ты сказал мне: лучше бросить их на произвол судьбы!

Мой попутчик не мог прийти в себя. Он посмотрел вокруг. Затем схватил меня за ворот.

– Заткнись, – приказал он, замахнувшись.

Я ударил его в голень. Он собирался ответить мне ударом, когда его руку перехватил Гальс.

– Достаточно, – спокойно сказал он. – Прекрати, или окажешься в карцере.

– Вот оно что. Еще один парень, которому нравится то, что с ним произойдет? – Мой противник не мог сдержаться от гнева. – Я вам покажу, всем вам…

– Перестань, – настаивал Гальс.

– Да пошел ты.

Больше он не успел ничего сказать. Кулак Гальса опустился ему на подбородок. Он согнулся и упал на снег. К этому времени подошел Ленсен.

– Вы, чертовы недоноски! – кричал водитель. Он попытался встать и снова вступить в драку.

Приземистый, крепко сложенный Ленсен ударил его в лицо носком ботинка, подкованным металлом, еще до того, как тот успел подняться. От боли шофер закричал и упал на снег и поднес руки к окровавленному лицу.

Мы не стали продолжать драку и вернулись к своим, тяжело дыша и ругаясь. Стоявшие рядом солдаты мрачно взглянули на нас, а двое из них помогли водителю подняться на ноги. Он еще что-то кричал.

– Надо будет за ним приглядывать, – предупредил Гальс. – Вдруг пальнет нам в спину, когда пойдем в атаку.

Подъем на следующий день состоялся позже обычного. Когда мы пошли на перекличку роты, в лицо нам ударил порыв ветра, смешанного со снегом. Чтобы защититься от снеговых порывов, мы подняли воротники, и тут услыхали приятную новость. Фельдфебель Лаус, которого мы не видели уже целую вечность, стоял перед нами, держа в обеих руках бумажку. Ему тоже мешал ветер.

– Солдаты! – прочитал он, пользуясь промежутком между двумя порывами. – Верховное командование, понимая, в каком вы состоянии, дает вам суточный отпуск. Тем не менее, учитывая сложность положения, в любую минуту может поступить приказ о сборе. Поэтому каждые два часа появляйтесь в казармах. Нечего и говорить, что времени на подружек или визит к семье у вас не будет, – добавил он со смешком. – Но хоть успеете им написать.

Двоих солдат Лаус послал забрать и разнести почту. Мне прислали четыре письма и посылку. Мы хотели осмотреть Харьков, но погода загнала нас в дом. Весь день мы отдыхали, готовясь к пути обратно. Поэтому, когда на следующий день нам сообщили, что мы привезем продовольствие и вооружение подразделению, находящемуся в районе боевых действий, где-то южнее Воронежа, новость эту мы восприняли без восторга.

– Да ладно, – сказал Гальс. – Какая разница, в каком снегу застрять, у Киева или у Воронежа.

– Точно, – осторожно произнес Оленсгейм. – Но Воронеж – это уже фронт.

– Да знаю я, – сказал Гальс. – Все равно когда-нибудь мы попадем на фронт.

Я же не знал, что и думать. Что творится на полях сражения? Меня разбирало и любопытство и страх.

### Глава 2. Фронт

К югу от Воронежа. – Дон

Казалось, что зима никогда не закончится. Каждый день почти непрерывно шел снег. В конце февраля, а может, в начале марта – уж и не помню точно когда, – нас по железной дороге доставили в городок – основной центр поставок. Он был расположен километрах в пятидесяти от Харькова. В больших сараях находились склады продовольствия, палаток, лекарств и боеприпасов: все ячейки, любое свободное место было ими заполнено. Мастерские частично располагались в зданиях, частично – под открытым небом. Солдаты, пальцы которых от холода уже не могли держать гаечный ключ, дули на руки. За пределами города были сооружены траншеи и укрепления. В этой части страны партизанские атаки не были редкостью. Когда начиналось нападение, механики бросали инструменты и брались за автоматы, защищая оборудование и самих себя.

– Единственное, что здесь хорошо, так это кормежка, – сказал мне один солдат. – Работы уйма. Самим же приходится себя оборонять: мы патрулируем по очереди. А с партизанами шутки плохи. Они нам причинили массу неприятностей, много всего уничтожили. Несколько раз командир просил прислать ему роту пехоты на помощь, – но прислали ее лишь единожды. Была тут рота СС, но шесть дней спустя их направили в Шестую армию. А у нас и так уже сорок убитых.

Во второй половине дня мы прикрепили к четырехколесным тележкам, взятым у русских, полозья – получились сани. Было несколько настоящих санок – простых и даже повозок, в которые запрягали лошадей с украшениями. Их всех реквизировали у местных жителей. Помню, когда мы отправились в путь, процессия напомнила мне рождественскую, только везли-то мы пули и гранаты.

Мы направились на северо-запад к Воронежу. Все получили особые рационы, рассчитанные на холод, новые аптечки и двухдневный запас приготовленных заранее обедов. Мы ехали по дороге, то тут, то там засыпанной снегом, которая пересекала линию обороны, разрезавшую степь. Толстый солдат в капюшоне – единственный караульный в окрестности – приветственно помахал нам, когда мы проезжали мимо. Он казался таким уязвимым здесь: стоял, опираясь на трубу, ноги по колено в снегу.

После часа пути снега стало еще больше. Наши кожаные сапоги, несмотря на то что они прекрасно защищали от влаги, были все же не приспособлены для снежных метровых сугробов. Мы быстро уставали, садились на повозки или сани, подобно калекам. Когда же бежали рядом, я запускал пальцы в гриву лошадей, напоминавшую по длине овечью шерсть. Но лошади шли слишком быстро, от этого мы еще больше уставали, с нас ручьем лил пот, несмотря на холод. Время от времени кто-нибудь во главе колонны останавливался и смотрел, как идет конвой, пользуясь возможностью перевести дыхание под этим предлогом. Возобновляли путь они уже в тылу конвоя: я ни разу не видел, чтобы кто-то пошел впереди колонны.

Гальс, настоящий друг, держался за лошадь с другой стороны. Хотя он был покрупнее меня и сильнее, видно было, что и его силы на пределе. Лицо Гальса почти полностью скрывал поднятый воротник и шапка, надвинутая как можно глубже. Из покрасневшего носа текло, как и у остальных.

Мы почти не говорили. Я научился молчанию, как настоящий немец. Но даже и без слов знал, что Гальс – настоящий друг, что он испытывает ко мне те же добрые чувства, как и я к нему. Время от времени мы ободряюще улыбались друг другу, словно говорили: «Не сдавайся! Прорвемся!»

В каком-то овраге мы остановились. Чувствуя, что больше не выдержу, я присел на край повозки. Ноги словно одеревенели, на лице моем было написано отчаяние.

Гальс бросился в сугроб.

– Ай, бедные мои ноги.

По всей длине конвоя солдаты сидели или лежали в снегу.

– Мы что, здесь заночуем? – спросил молодой солдат, сидевший рядом со мною. Мы окинули друг друга встревоженным взглядом.

– Плевать мне, что делают другие, – сказал Гальс, открывая котелок. – Я и с места не сдвинусь.

– Ты просто вспотел, вот и болтаешь. Погоди, когда остынешь: тебе придется шевелиться, если не хочешь замерзнуть насмерть.

– Черт, – сказал Гальс, не поднимая головы. – Нога болит.

Я достал котелок. Заранее приготовленные обеды, которые нам дали раньше, уже давно остыли и замерзли в металлической посуде; теперь содержимое напоминало какую– то требуху.

Все солдаты сделали то же самое открытие.

– Проклятье! – сказал Гальс. – Но разве можно выкинуть?

– А вы что думаете? – задал кто-то вопрос фельдфебелю, который разглядывал содержимое своего котелка.

– Эти мерзавцы, наверное, подсунули нам гнилье какое-то.

– Или недельную порцию объедков. Невероятно. В этом городе хватило бы еды, чтобы накормить дивизию.

– Есть невозможно… Застревает в зубах!

– Придется часть оставить.

– Нет, не придется, – прорычал, обращаясь к нам, фельдфебель. – Дорога дальняя, а еды и так не слишком много. Выбросите мясо, если не нравится, и ешьте все остальное.

Гальс, никогда не отличавшийся привередливостью, засунул в пасть нечто, напоминающее котлетку. Две секунды спустя он сплюнул в снег.

– Тьфу! Какая гадость! Эти гады, наверно, сварили большевика.

Несмотря на отчаянное положение, мы расхохотались. Гальс, который уже давно предвкушал обед, видя, что произошло с пищей, впал в бешенство. Учитывая его габариты, подобные сцены всегда производили впечатление. Выкрикивая проклятия, он со всех сил пнул котелок; тот пролетел над сугробом и упал. Последовало молчание, кто-то рассмеялся.

– Теперь тебе полегчало? – спросил молодой солдат, стоявший рядом со мной.

Гальс повернулся, но ничего не сказал. Затем он пошел, чтобы поднять котелок. Я начал поглощать смесь, заправленную гнилым мясом. Гальс совсем упал духом. Он собрал содержимое котелка, разбросанное по снегу. Несколькими минутами позже, проклиная судьбу, мы вдвоем поглощали мой паек.

Фельдфебели назначали караульных. Перед нами встал вопрос: где провести ночь? Уже и так закоченевшие, мы не знали, куда пристроить спальные мешки. Одни вырыли ямки в снегу; другие устроили себе нечто вроде шалаша, используя солому, предназначенную для лошадей; третьи грелись от лошадей, которых заставили лечь. Мы не впервые проводили ночь под открытым небом, но всегда была хоть какая-то защита от холода. Мысль о том, что придется спать среди поля, наводила на нас ужас. То здесь, то там обсуждали положение. Предлагали идти, пока не попадется на пути какая-нибудь деревня или хотя бы дом. Говорили, что, если мы останемся на месте, до утра половина из нас не доживет.

– До деревни не меньше трех дней пути, – сказал фельдфебель. – Надо постараться устроиться получше и спать в таких условиях.

– Если бы можно было развести костер! – воскликнул один солдат. Он стучал зубами и говорил чуть не плача. В ужасе от открывающихся перспектив, мы сделали все, что было в наших силах: переложили груз на санях так, чтобы между ящиками со взрывчаткой хватило места для нас обоих. Несмотря на то что в таких условиях спать совсем небезопасно, мы предпочли смерть от взрыва гибели от окоченения.

В таких условиях мы провели две недели. Для многих эти две недели оказались фатальными. На третий день двое подхватили воспаление легких. В последующие дни появились обмороженные. Вначале поражаются открытые части лица, а затем и остальное тело, даже если оно укутано. Спасались, покрывая лица толстым слоем желтого крема, отчего внешний вид становился смешным и жалким. Двое солдат, обезумевших от отчаяния, сбежали из роты и затерялись в безбрежных заснеженных просторах. Еще один, совсем юный, звал маму и часами плакал. Мы и утешали и проклинали его за то, что несчастный не давал нам спать. К утру, после того как он на некоторое время затих, нас разбудил звук выстрела. Мы нашли его чуть поодаль: он пытался положить конец кошмару, но не рассчитал и промучился до полудня.

Мои ноги, подвергавшиеся ужасным пыткам – непрерывной ходьбе и непрекращающемуся морозу, вначале ужасно болели, но вскоре я почти перестал их чувствовать. Позже, когда нас осматривал врач, я обнаружил, что на ноге три пальца стали пепельно-серого цвета. Ногти пристали к двойной паре вонючих носков, которые я снял для осмотра. В результате болезненного укола мои пальцы были спасены от ампутации. Мне до сих пор не верится, что кто-то из нас остался в живых после этого ада. Особенно меня удивляло, что я до сих пор жив – ведь я никогда не отличался особым здоровьем.

Теперь наконец-то я узнаю, что значит воевать на фронте – мне предстоит столкнуться с тем, что намного превосходит худшее из уже испытанного.

Бункеры и ангары временного аэродрома люфтваффе послужили нам местом отдыха, без которого просто нельзя было обойтись. Войска люфтваффе оставили бoльшую часть поля: им пришлось уйти на запад. Но некоторые боевые самолеты еще оставались там, наполовину разобранные, обледеневшие. Бoльшую часть оборудования штаб вывез на салазках, ведомых тракторами.

В этих более-менее удобных условиях нам дали несколько дней отдыха. Однако, как только мы немного пришли в себя, власти перебросили нас в самую гущу событий. Для бойцов, воюющих в этом секторе, наша рота стала неожиданным подкреплением. Нас разделили на отряды и поручили разные задания. Три четверти роты поставили на подготовку позиций для 77-миллиметровых орудий и даже для малокалиберных пулеметов. Это означало, что надо разгрести огромные массы снега и взяться затем за землю, которая была тверже камня, которую разбивали кирками и взрывчаткой.

Гальсу, Ленсену и мне удалось попасть в один отряд – тот, которому поручили доставку припасов и вооружения пехотному подразделению, находившемуся в десяти километрах отсюда. Нам дали пару салазок, каждая из которых была запряжена тройкой степных пони. Расстояние было невелико, оснащены мы были гораздо лучше, чем во время последней трагической экспедиции, и думали, что туда и обратно доберемся за день.

Нас было восемь человек, включая сержанта. Я находился на вторых санях, на которых везли гранаты и магазины для крупнокалиберных пулеметов. Усевшись на салазках, я мог вдоволь насладиться видом пустынных окрестностей. Изредка из белой от снега земли появлялись чахлые деревца. Казалось, они участвуют в неравной борьбе с безбрежной белизной; она их одолевала, медленно, но верно. Больше в этих краях, где, должно быть, обитали только волки, не было видно ничего – лишь бледное серо-желтое небо. Казалось, мы достигли края земли.

Через некоторое время мы вышли на тропинку. У края густого леса, откуда-то из-за деревьев, появился солдат и остановил первые сани. Перебросившись парой слов с сержантом, он отступил, пропуская нас. Мы въехали в лес, где увидали пулемет в действии. Его обслуживали двое солдат. Еще дальше виднелся целый муравейник: солдаты, бесчисленные палатки, орудия, легкие танки, мортиры, поставленные на полозья. Забитую лошадь подвесили на дерево, солдаты в шинелях, запачканных кровью, превращали ее в бифштекс. Нас спрашивали, не привезли ли мы почту, и разражались ругательствами, когда узнали, что писем с нами нет.

Офицер проверил документы. Рота, которую мы обслуживали, находилась восточнее. С проводником-адъютантом мы продолжили путь через леса, в которых скрывалось три, а то и четыре тысячи человек, а затем пересекли целый ряд небольших полупустых холмов; я и сейчас как будто вижу их перед собой. Белый снег пересекали три телефонных провода, слегка засыпанные.

– Вот мы и на месте, – сказал адъютант. Он ехал верхом. – За опушкой попадете под обстрел противника, так что не жалейте лошадей. Следуйте по проводу. Рота, которую вы ищете, находится в километре отсюда.

Он отдал честь, как полагается, и ускакал. Мы взглянули друг на друга.

– Ну вот, снова начинается, – сказал сержант, несомненно, ветеран тылового обслуживания.

Он повел нас вперед, но неожиданно остановился.

– Попытаемся прорваться, придется действительно ехать как можно быстрее. Гоните лошадей. Если русские нас заметят, будут стрелять, но обычно до начала стрельбы проходит какое-то время. Если станет совсем жарко, санки с боеприпасами придется оставить: окажетесь от них на расстоянии меньше тридцати метров, мамочку придется забыть навсегда.

Я вспомнил про нападение на конвой близ Харькова.

– Вперед, – прокричал кто-то, чтобы показать, что ничего не боится.

Сержант забрался на первые сани. Вскоре мы достигли вершины холма. Лошади, задыхавшиеся от подъема, остановились, прежде чем начать спуск.

– Гоните их! – проревел сержант. – Здесь оставаться нельзя!

– Хлыстом! – закричал Гальс парню, держащему поводья.

Наши сани начали спускаться первыми. Как сейчас вижу трех лошадок, прыгающих по снегу от одного ухаба к другому. Белое облако можно было увидеть издалека. Мы трое сгрудились позади возницы, в центре саней, на темно-зеленых ящиках с надписью белыми буквами, от одной мысли о которой становилось дурно. Мы так боялись, что и думать забыли о морозе.

Через застилавшую глаза белую пургу я пытался разглядеть горизонт, хотя ехали мы очень быстро. Мне показалось, что вдали перед нами виднеются избы. Вокруг на удивление симметричные окопы нарушили безупречную белизну склона. Несмотря на высокую скорость, я заметил, как необычно выглядели границы этих ям: вырванная взрывами земля приобрела ярко-желтый оттенок. Они напоминали огромные, причудливые цветы с темно-коричневыми середками и желтыми лепестками, на краю приобретавшими бледный, почти белый цвет. Окопы, которые уже давно там были вырыты и уже успели покрыться снегом, представляли собой разновидности этого удивительного узора.

Без происшествий мы спустились с горы. Показались несколько почти разрушенных изб и большие пушки, утонувшие в снегу.

У избы со слетевшей на землю крышей мы остановились. Ближайшая к нам стена представляла собой решетку, через которую было видно, как внутри трудятся саперы. Кажется, они разбирали дом. Вышли несколько человек с бревнами в руках. Появился пухлый сержант, который нес в руках что– то белое.

– Разгружайте прямо здесь, – сказал он. – Саперы восстанавливают сарай. Через час закончат.

От грохота выстрела мы бросились на землю. Справа показались желтые всполохи, а затем целый гейзер из камней и грязи, бивший в воздух футов на тридцать.

Сержант спокойно повернулся в сторону разрыва.

– Чертова грязь, – сказал он.

Сержант проглядел наши бумаги.

– А, – произнес он, похлопывая рукой в перчатке по ящикам. – Это не для нас. Наши поставки опаздывают уже на три дня, мы живем на неприкасаемых запасах. Если так и дальше будет… Вы, шоферы, не упустите случая поразвлечься! Солдаты на фронте умирают от мороза. А уж когда внутри пусто, не слишком-то повоюешь. – Он похлопал себя по пузу.

Судя по его талии, не похоже было, что он долго постился. Наверное, успел завести себе личный склад с продуктами. На фронте же явно, несмотря на наши усилия, не хватало продовольствия.

– Пойдете вон туда. – Сержант указал на тропинку. – Подразделение удерживает часть побережья Дона. Лучше двигаться ползком, если, конечно, вам жизнь дорога.

Мы отправились по снегу. Дорогу указывали наполовину утопшие в снегу грузовики. За возвышением специально набросанным сугробом были прикрыты крупнокалиберные пушки и тяжелые гаубицы. Мы их прошли, и они полностью исчезли с наших глаз: великолепная маскировка.

Подошли к траншее, в которой рыли копытами землю тощие лошади. Им бросили связки сена – такого сухого, что оно напоминало пыль. Бедные твари тыкались ноздрями в сено, но аппетита оно у них явно не вызывало. Несколько замерзших лошадиных трупов лежало на земле среди тех лошадей, которые еще стояли. Солдаты в длинных шинелях наблюдали за лошадьми. Пройдя через окопы, мы услышали, как где-то рядом стрекочет пулемет.

– Вот теперь прибыли на место, – заметил наш возница со странной улыбкой.

Траншеи, окопы, убежища повсюду. Нас остановил патруль.

– Девятый пехотный полк, энская рота, – сказал лейтенант. – Это что, нам?

– Нет, господин лейтенант. Мы ищем другое подразделение.

– А, – сказал офицер. – Придется оставить сани здесь. Нужное вам подразделение находится там, на берегу реки, на небольшом островке. Придется идти по окопам: мы в районе досягаемости огня русских, а они не всегда спят.

– Спасибо, господин лейтенант. – Голос сержанта дрогнул.

Лейтенант подозвал к себе одного из солдат, стоявшего рядом:

– Покажи им, куда идти, и возвращайся.

Солдат отдал честь и пошел с нами. Как и остальные, я взял тяжелый ящик; пришлось нести его на спине. Снова раздалась пулеметная очередь, но теперь уже громче.

– Ну вот, опять. Это серьезно или нет?

Стрельба прекратилась и затем началась снова.

– Это наши, – ответил проводник. – Но погодите. Так сразу не скажешь, просто ли они тревожат противника или начинают ледовый бросок.

Мы слушали его, не проронив ни слова. В этой напряженной обстановке он был на удивление спокоен. Куда нам, новичкам: несколько шрамов, полученных на шоссе имени Третьего Интернационала, казались пустяком по сравнению с тем, что может случиться здесь. Стрельба то прекращалась, то начиналась вновь, иногда совсем близко. А потом загремели пушки, откуда-то сзади.

Гальс предложил положить ящики на винтовки. Получилось нечто вроде носилок. Мы только воплотили его план в жизнь, как один за другим раздалось несколько взрывов.

– А это русские, – усмехнулся ветеран, шедший впереди.

Воздух сотрясался. Разрывы взрывали землю ярдах в трехстах – четырехстах от нас, слева.

– Это их артиллерия… Может, пошли в атаку.

Неожиданно в тридцати метрах слева раздался визг снаряда, напоминавший кошачий, затем еще и еще… Мы быстро опустили ношу и засели в укрытие, в испуге озирая окрестности. В воздухе на мгновение воцарилась тишина.

– Не бойтесь, ребята, – сказал наш провожатый, тоже засевший в укрытие. – Вон за тем сугробом у нас батарея 170-миллиметровых орудий, так что есть чем ответить русским.

Снова послышался странный звук. Хоть ветеран и объяснил нам, в чем дело, внутри у меня все похолодело.

– Наденьте каски, – сказал фельдфебель. – Если русские узнают, что рядом батарея, они будут стрелять по ней.

– И в путь, – прибавил провожатый. – На сорок километров вокруг нет спокойного места. Здесь мы не в большей безопасности, чем где-либо еще.

Мы в ускоренном темпе направились вперед. Воздух в третий раз затрясся от разрывов, вокруг раздавалась артиллерийская стрельба. Немецкая батарея палила без остановки. Мы прошли мимо трех солдат, разматывавших телефонный кабель по тропинке, пересекавшей наш маршрут. Теперь мы уже слегка успокоились.

– Возможно, началась атака, – сказал ветеран. – Оставляю вас. Мне надо возвращаться в роту.

– Куда же нам идти? – спросил перепуганный до смерти сержант.

– Идите по тропинке вон до того орудия. Там вам скажут, куда идти. Но сначала перекусите. Время обедать.

Он пошел обратно. Несколько шагов двигался в полный рост, а потом согнулся в три погибели. Вот, значит, как передвигаются на поле боя! Несколько дней спустя я настолько к этому привык, что казалось, иначе и ходить невозможно.

Мы открыли котелки и прямо на снегу приступили к еде. Впрочем, я был не слишком голоден. Взрывы, от которых под обледеневшей каской гудела голова, отбивали аппетит.

Гальс, не вполне еще овладевший собой, вращал глазами, как загнанный зверь. Он взглянул на меня, покачивая головой:

– Не надо было нам есть…

Оглушительный свист снаряда, пролетевшего прямо над нами, прервал нашу беседу. Мы втянули головы в плечи и закрыли глаза. Гальс только собрался продолжить, когда раздался новый свист и громоподобный разрыв потряс землю; за ним прозвучал еще один взрыв. Казалось, под нами поднимается земля. Посыпался град камней и льда.

Мы сжались в комочки, не осмеливаясь пошевелиться. Винтовки и котелки полетели в сторону.

– Они меня убьют! – закричал какой-то юнец, схвативший во время всеобщего замешательства меня за руку. – Они точно меня убьют!

Разорвался еще один снаряд. А затем раздался оглушительный залп немецких орудий.

– Пошли, здесь оставаться нельзя! – проревел сержант, надвинув каску поглубже на голову.

Словно роботы, мы подняли ящики. Окоп был достаточно велик, чтобы четверо смогли пройти плечом к плечу, но мы шли поодиночке, держась одной стены. Я шел за Гальсом, а тот прямо за сержантом, который не переставая нас подгонял.

– Поторопитесь! Русские обнаружили нашу батарею! Ее они не видят, а наша траншея у них прямо на их линии огня. Надо скорее свернуть в другой окоп.

Почти каждую минуту мы бросались на землю. Тяжеленные ящики выскальзывали из заледеневших пальцев, как бы мы ни пытались их удержать. Странно, что они еще не взорвались.

– Быстрее! – орал сержант, не обращая ни на что внимания. – Туда.

– Скажи, сержант, – произнес Гальс. – Там на санях осталось в два раза больше ящиков. Нам что, их тоже сюда переть?

– Да, конечно… Впрочем, откуда мне знать?.. Быстрей, ради всего святого!

Пока русские перезаряжали орудия, наша батарея произвела два выстрела. Следующий залп русских просвистел в пятидесяти метрах позади нас, а два следующих на неизвестном расстоянии, но мы все же слегка замедлили темп. Неожиданно раздался оглушительный свист, затем такой грохот, что сотряслись и земля и воздух. Один край траншеи обрушился. Все произошло так быстро, что у меня даже не хватило времени укрыться. Помню, я лишь увидел всполох и множество осколков, разлетевшихся вокруг окопов. Мы снова упали на землю: подняться ни у кого не хватало смелости.

– Быстрей! Встать! Надо пробираться в другую траншею! – прокричал сержант, лицо которого исказил страх. – Если здесь упадет граната, мы все взлетим на воздух!

Раздалось еще два взрыва. Наши пушки палили не переставая. Схватив ящики, мы вскарабкались по завалу через труп какого-то бедняги, который взлетел на воздух. Пробегая, я успел бросить на него взгляд. Отвратительное зрелище. Его каска слетела с лица, а забрало наполовину врезалось ему в подбородок, а может, это была шея. Тяжелое зимнее обмундирование болталось, как мешок, на том, что больше уже не было человеком. Ему оторвало ногу, а может быть, она лежала под ним. Поблизости лежал еще один труп. Граната русских приземлилась прямо на каких-то бедняг, которые надеялись, укрывшись здесь, переждать грозу.


Я отчетливо помню первых мертвецов, с которыми мне пришлось столкнуться на войне. Тысячи и тысячи других, которых я увидел потом, стерлись из моей памяти; меня до сих пор мучит кошмар: ужасные увечья, фигуры одних людей, которые, кажется, мирно спят, или трупы других, с широко открытыми глазами, в которых застыл непередаваемый ужас. Я думал, что натерпелся столько страху, испытал такое, что вернусь домой как настоящий военный и буду рассказывать о своих героических подвигах. Я рассказываю сейчас о том, что испытал по дороге от Минска в Харьков и на Дон, теми словами, которые показались мне наиболее подходящими. Но эти слова надо было оставить для того, что я увидел после; правда, их уже будет трудно подобрать. Например, нельзя употреблять прилагательное «ужасный», описывая разорванных на куски попутчиков, втертых в землю; но такая ошибка простительна.

Возможно, мне следует на этом закончить повествование. Тот, кто сам не испытывал того, с чем мне пришлось столкнуться, может сочувствовать происходящему, подобно тому, как мы переживаем события вместе с героем романа или пьесы. Но полностью понять мои чувства они не смогут: ведь никогда нельзя понять то, что невозможно объяснить словами. Все эти оговорки, возможно, неинтересны тому миру, к которому я сейчас принадлежу. Но я позволю своей памяти выразить мысль как можно четче. Оставшуюся часть повести я посвящаю своим друзьям, Мариусу и Жан-Мари Кайзер. Лишь они одни могут меня понять: они пережили в общем-то те же события в том же краю. Я попытаюсь описать словами глубочайшее человеческое безумие, которое даже и вообразить себе не мог; я не мог и представить, что такое возможно, если бы сам через это не прошел.


Мы дошли до траншеи, которая казалась нашему сержанту безопасным укрытием, и в буквальном смысле закопались в нее в то мгновение, когда мощнейший взрыв снес почву с ее края.

Два солдата в белых маскхалатах стояли в окопе. Один, у пушки, обозревал поле боя через полевой бинокль. Другой, в глубине окопа, возился с радиоаппаратурой.

– Энское подразделение? – спросил сержант, переводя дух. – У нас для них поставки.

– Тут рядом, – сказал солдат с биноклем, – но пробраться туда вам не удастся. Взлетите на воздух. Кладите свою взрывчатку – только не здесь – и идите в бункер. – Он улыбнулся.

Мы не заставили его дважды повторять приглашение и направились в напоминавшую гробницу сооружение из досок и земли, почти неосвещенное. Внутри уже находилось четверо солдат. Одному из них как-то удавалось спать. Остальные писали при мерцающем свете свечи.

Высота бункера не позволяла нам выпрямиться, всем сидящим в бункере пришлось подвинуться, чтобы мы могли войти.

– Выдержит? – спросил Гальс, указывая ободранным пальцем на крышу этого сооружения.

– Ну… если рядом упадет граната, может и обрушиться, – иронически улыбаясь, ответил один из солдат.

– А если приземлится прямо на нас, товарищам даже не придется нас хоронить, – добавил другой.

И как они шутят? Наверное, привыкли. Солдат, который спал, проснулся и зевнул.

– Я думал, нам женщин прислали.

– Да нет, каких-то ребятишек. Сержант, откуда у вас этот выводок?

Все засмеялись.

Земля снова содрогнулась, будто не позволяя нам слишком расслабляться. Отсюда звуки взрывов не казались такими сильными.

– Это новобранцы, из поезда с провизией. Они через всю Россию прошли, чтобы вам было чем набить брюхо.

– Подумаешь, – сказал парень, который только что проснулся. – Мы тут три месяца потеем, а вы пока только развлекались. На Украине, конечно, красивые девушки, это я знаю, но не следовало вам там торчать столько времени. Мы тут с голоду помираем.

Я вступил в разговор на своем отвратительном немецком:

– Ничего себе, девушки! Не видели мы никаких девушек! И вообще ничего, кроме снега.

– Эльзасец? – спросил кто-то по-французски.

– Нет, француз, – пошутил Гальс.

Все засмеялись. Гальса оттеснили на задний план.

– Спасибо, – сказал тот, кто задал вопрос по-французски, протягивая мне руку. У него было хорошее произношение.

– Моя мать немка, – ответил я.

– Ах, вот как! Ваша мать немка? Прекрасно!

Земля в очередной раз содрогнулась. С потолка на наши каски что-то посыпалось.

– Тут у вас не больно здорово, – заявил сержант, который все еще не мог прийти в себя от страха. Ему плевать было, немка моя мать или китаянка.

– А, это русские так развлекаются, – сказал другой. – Три дня назад мы им так задали, что они мигом успокоились.

– Правда?

– Конечно. Подонки, заставили нас вернуться за Дон, наверное, месяц назад. Мы отступили километров на тридцать, а то и больше. Теперь линия фронта на западном берегу. Они уже раза четыре пытались перейти реку по льду. Последний раз пять дней назад. Вот тогда действительно было несладко. Вели атаки два дня, особенно по ночам. Ну и досталось же нам! Видишь, я и сейчас не могу отоспаться. В последнее время не слишком много спали. Мы должны контратаковать, но пока еще не собрались с силами. Взгляни в бинокль. На льду по-прежнему русские. Эти свиньи даже не подбирают раненых. Некоторые небось еще стонут.

– Но мы обязаны доставить груз энскому подразделению, – объяснил сержант.

– Найдете их дальше, прямо на берегу реки. Им не позавидуешь. Наверное, они снова взяли остров. Оставили его, когда пришлось драться врукопашную, но утром снова взяли обратно. Там никому не поздоровится, это уж точно. Я лично предпочитаю оставаться здесь.

Наша батарея молчала уже несколько минут, но гранаты русских, хоть и не так часто, летели постоянно. Сгорбившись, вошел солдат с биноклем; он дул на пальцы.

– Твоя очередь, – сказал он напарнику, – я так дрожу, что боюсь, зубы выпадут.

Тот, к кому он обращался, встал, что-то буркнув, и пробрался к выходу.

– Наши пушки больше не стреляют. Их что, уничтожили? – спросил сержант вновь пришедшего.

– Ну ты и скажешь, – ответил солдат. Он по-прежнему растирал пальцы. – Без них нам бы пришлось несладко. Несколько дней назад, когда их не было, пришлось отступать. Надеюсь, наши товарищи из 107-й роты живы.

– Я тоже надеюсь, – согласился наш сержант, понимая, что сморозил глупость. – Но почему они не стреляют?

– Боеприпасов и так не хватает. Приходится стрелять помаленьку, только когда мы знаем, что точно не промахнемся. Пехота и артиллерия вынуждены беречь патроны и снаряды. Но русские не должны об этом догадаться, так что время от времени мы показываем, на что способны… Слыхал?

– Слыхал.

– Они больше не стреляют, – произнес кто-то из нашего отряда.

– Да. Все затихло. Не упустите момент, – сказал один батареец.

– Ну, ребятишки, пошли, – сказал наш сержант, который слегка пришел в себя.

Перед этими ветеранами боев на Доне мы действительно казались детьми. Несколько ударов крупнокалиберных пушек мы восприняли как конец света. Мы совсем не были похожи на гордых солдат, какими были в Польше, когда маршировали с высоко поднятой головой по деревням с ружьями наперевес. Сколько раз в прошлом я считал себя неуязвимым в наплечниках, касках, великолепной форме; как мне нравился звук строевого марша – и нравится до сих пор, несмотря ни на что. Но здесь, на берегах Днепра, мы напоминали жалких тварей, дрожащих под кучей лохмотьев. Мы отощали и покрылись грязью. Огромная Россия поглотила нас; передвигаясь по ней в грузовиках, мы были не благородными воинами, а какими-то прислужниками армии. Как и остальные, погибали от холода, но о нашей участи никто и не думал.

Мы осторожно выбрались из укрытия, поглядывая на насыпь, которая отгораживала нас от войны, и взялись за свою опасную кладь. Все, казалось, успокоилось. Больше не слышно было шума, свет в небе померк. Мы пошли по траншеям, ставшим укрытиями для полузамерзших солдат, гревшихся у бензиновых обогревателей. Везде нас спрашивали:

– Есть почта?

Пролетели три «мессершмита». Воздух огласился нашими приветственными возгласами. Вера пехоты в люфтваффе была полной; силуэты самолетов с черными крестами не один раз возвращали утерянную было храбрость и помогали отразить атаку русских.

Пока мы шли вперед, несколько раз приходилось прижиматься к стенам траншеи, чтобы могли пройти те, кто нес носилки с ранеными. Мы приближались к самому краю немецких позиций. Траншеи становились все ниже и уж©, так что вскоре нам пришлось идти цепочкой, согнувшись в три погибели, чтобы нас не заметили. Несколько раз я выглядывал наверх. В шестидесяти метрах впереди виднелась высокая трава; это был берег реки, где находилось подразделение, которому мы везли провизию.

Теперь траншея скрывала нас лишь наполовину; прыгая от одной воронки к другой, мы выбивали ногами землю и снег. В одной из воронок санитар в тяжелом зимнем обмундировании перевязывал двоих солдат, сжавших зубы, чтобы не закричать. Он сообщил, что мы прибыли на место назначения. Мы не стали тратить время на оценку положения, в которой оказалось это чертово подразделение: просто поставили ящики в указанную дыру и повернулись, чтобы начать обратный путь.

К наступлению темноты мы завершили то, что, как оказалось, называется «приоритетными поставками для подразделения, находящегося на линии фронта». После бомбардировки, происшедшей днем, больше ничего не случилось; несчастные солдаты, угодившие на Дон, готовились к новой ледяной ночи. Хотя температура немного поднялась, по– прежнему оставалось очень холодно.

Мы ожидали двоих из нашего отряда, собиравших письма, которые удалось накорябать солдатам. Гальс, еще один солдат и я сидели на валу из застывшей от холода земли, скрытые от противника.

– Интересно, где мы проведем ночь, – сказал Гальс, разглядывая сапоги.

– Вероятно, под открытым небом, – ответил наш попутчик. – Гостиниц что-то поблизости не видать.

– Идите сюда, – позвал нас кто-то. – Отсюда прекрасный вид на реку.

Мы поднялись с земли и взглянули через обледеневшие ветви, под которыми скрывался крупнокалиберный пулемет, уже готовый стрелять.

– Смотрите-ка, – сказал Гальс. – На льду трупы.

Да, там лежали неподвижные тела – жертвы происшедших за несколько дней до этого боев. Солдаты на батарее не преувеличивали: русские не хоронили своих мертвецов.

Я вглядывался в даль, ища остров, о котором мы столько раз слышали; но увидеть его было непросто: сгустилась темнота. Я смог разглядеть лишь покрытые снегом деревья. Наверное, среди них наши солдаты. А позади, в густом тумане, спустившемся на мрачные окрестности, почти не было видно противоположного берега реки. Там русским удалось остановить наступление наших войск, и оттуда они наблюдали за нами.

Я оказался на линии фронта, о которой думал с содроганием и которую так хотел увидеть. Некоторое время ничего не происходило. Стояла почти полная тишина, которую лишь изредка нарушали голоса. Мне показалось, что на том берегу, где находились русские, из тумана поднимаются тонкие струи дыма. Затем меня оттеснили другие солдаты.

– Если тебе так интересно, – сказал один гренадер, стоявший у пулемета, – я с радостью уступлю тебе свое место. Я уже достаточно натерпелся этого мороза.

Мы не знали, что сказать. Его место вряд ли было завидным.

В воронку забрался лейтенант в тяжелой шинели. Прежде чем мы успели отдать честь, он поднял полевой бинокль и уставился в даль. Несколькими секундами позже мы услыхали мощные взрывы, доносившиеся сзади.

Почти сразу же на льду раздались разрывы, затем неоднократное эхо, а потом пронзительный свистящий звук, пронзивший воздух почти рядом с нами. Немедленно раздался ответ со стороны всего немецкого фронта. Звук орудийных выстрелов сливался с разрывами снарядов. Мы засели в воронке, у самой земли.

– Они атакуют, – произнес кто-то.

Двое пулеметчиков не стали стрелять сразу же и тоже смотрели на Дон. От некоторых разрывов возникал резкий сильный звук; другие доносились глухо, как будто шли из– под земли. Наконец, гренадер, столь любезно предложивший нам свое место, заговорил:

– Сегодня лед стал уже тоньше: не так холодно. Скоро придется им добираться вплавь.

Мы прислушались к его словам.

– Пошлем туда самого легкого, – сказал гренадер. – Если лед его выдержит, придется взрывать.

– Вот он самый легкий, – произнес с вымученной усмешкой Гальс, указывая на совсем юного солдата.

– Что мне нужно будет делать? – спросил мальчишка, побелев от страха.

– Пока что ничего. Да не трясись ты. Я пошутил, – сказал артиллерист.

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Лейтенант еще немного посмотрел на окрестности через бинокль, затем вскарабкался вверх и исчез. Мы остались на месте, не шевелясь и не говоря ни слова. Чтобы нарушить молчание, от которого становилось не по себе, сержант приказал нам открыть котелки и подзаправиться.

Мы проглотили безвкусные замерзшие порции без особого аппетита. Жуя, я подошел к пулеметной позиции, чтобы еще раз взглянуть на реку.

Теперь я понял, почему наши орудия обстреливали реку. Огромные льдины, некоторые футов до двух толщиной, торчали перпендикулярно поверхности. От расколовшихся льдин образовались ледяные торосы, движущиеся по течению. Немцы палили по льду каждую ночь, чтобы не пустить русских разведчиков, которые, однако, все равно, не боясь опасности, пробирались на льдины. А они сталкивались друг с другом и разлетались на куски со страшным скрежетом. Появлялись новые трещины. В темноте непрерывно раздавался звук разлетающегося на куски льда.

Я так долго стоял, завороженный нереальностью происходящего: на восточном берегу реки зажигались сотни огней.

– Эй, – позвал я здешних солдат, – творится что-то неладное!

Они бросились ко мне и оттолкнули, чтобы посмотреть самим. Я просунул голову между их головами.

– Черт, а мы уж испугались, – сказал один. – Это ерунда: они так каждую ночь светят. Дают понять, что греются. Не такая уж плохая мысль. От этого света одни неприятности: реку теперь не разглядеть, даже осветительные ракеты не помогают.

А я не мог оторваться от этого зрелища. Повсюду, по всему горизонту, русские зажгли сотни огней, не для того, чтобы согреться самим, поскольку им приходилось держаться от огня подальше, а чтобы отвлечь наших наблюдателей. И действительно, окидывая взглядом восточный берег, нельзя было сосредоточиться ни на чем: глаз все время останавливался на огнях. Все остальное пространство погрузилось в темноту. Противник мог спокойно поменять свои позиции, а мы бы этого и не заметили. Яркий свет вспышек не позволял хорошенько разглядеть происходящее: мешала тьма и умело расставленные противником огни.

Я бы простоял так, вглядываясь в игру света и тени, гораздо дольше, если бы сержант не подал сигнал о возвращении в тыл. Мы вернулись без приключений. Ночь, в тиши которой не было слышно звуков войны, скрыла наше передвижение.

Повсюду в окопах сидели солдаты. Те, кому удалось заснуть, укутались всем, что попало под руку, не оставив открытым ни одной части тела – даже нос, губы и уши были закрыты. Только тот, кто приспособился к такому странному способу выживания, понимал, что под этими лохмотьями продолжают жить и набираются сил живые люди.

Кое-кто перебрасывался в карты или писал письма при мерцающем свете свечи. Многие сгрудились у ламповых обогревателей. Эти чудесные приспособления – я недаром называю их чудесными – работали как на бензине, так и на керосине: надо было просто отрегулировать вентиль и поступление воздуха. Расположенный за стеклянным абажуром рефлектор предохранял огонь от порывов ветра. Ходили слухи, что в армии разрабатывают улучшенную модель, которая будет работать на пиве.

Те же, кто не спал, не караулил, не играл в карты, не писал писем родным, поглощали спиртное, распространявшееся здесь так же свободно, как и другие поставки. Как-то один раненый пехотинец, ожидавший поезда для эвакуации, сказал мне:

– На фронте водки, шнапсу и ликера столько же, сколько пулеметов. Так легче всего сделать из любого героя. Водка притупляет мозги и добавляет сил. Два дня подряд я только и пью и забываю про осколки в кишках.

К нашим саням мы вернулись без происшествий.

– Я сплю, – сказал Гальс, – или действительно потеплело? В этой шинели я потею, будто в лисьей шубе. Может, у меня началась лихорадка: этого только не хватало.

– Тогда у меня тоже лихорадка, – заявил я. – Я весь промок.

– Это все от испуга, – сказал парень, который в свое время орал: «Они меня убьют!»

– Кто бы говорил, – усмехнулся Гальс. – Ты до того перепугался, что до сих пор зеленее своей шинели, а говоришь о нас.

На санях теперь помимо нас лежало еще шестеро раненых. Хотя груз был легче, ехали салазки хуже. Низкорослым лошадям приходилось несладко: на наших глазах снег становился мягче. А вскоре он превратился в дождь. Потепление – и это после тех ужасных заморозков – мы воспринимали его так, будто попали на Лазурный Берег.

Лишь через два часа мы добрались до наших частей. Но, несмотря на то что за день я ужасно устал физически и столько пережил, не смог сразу заснуть. Перед глазами вставали берега Дона, мне слышался свист снарядов и взрывы, мощь которых я и представить себе не мог. Мои уши болели от выстрелов маузеров. Теперь наши учения в Польше казались детской забавой.

Расположенной на западном берегу реки пехоте приходилось бороться не только за выживание, но и с врагом – вот в чем была разница между нами и ими. Если мы отличимся на подвозе оружия и продовольствия, нас обещают перевести в пехоту, в наступающие войска. Ясное дело, такое обещание, данное командиром в лагере близ Минска, было рассчитано на новобранцев вроде Гальса, Ленсена, Оленсгейма и меня. Мы воспринимали это за честь и гордились, что нам доверяют.

А фронтовики обвиняли именно нас за отступление с Кавказа за Ростов. Из-за нехватки ресурсов войскам пришлось оставить территории, занятые с огромными потерями, чтобы их не постигла та же участь, что и защитников Сталинграда. Офицеры требовали от нас добиться поставок любой ценой, предпринять сверхчеловеческие усилия пусть и под страхом смерти. Мы думали, что сделали даже больше, а на самом деле, несмотря на отчаянное напряжение, не выполнили и половины того, чего от нас ждали. Может, нам тоже лучше было бы умереть.

«Полное самопожертвование» – так выражались командующие. Это словосочетание застряло в моей голове, пока я смотрел широко раскрытыми глазами в полную темноту, постепенно погружаясь в сон, будто падал в глубокую черную дыру.

### Глава 3. Отходим в тыл

От Дона на Харьков. – Впервые в кольце. – Первое отступление. – Сражение на подступах к Северскому Донцу

Дня три-четыре мы были заняты тем же самым. Снег повсюду таял, мороз спадал так же быстро, как в свое время усиливался, – так, видно, у русских меняются времена года.

После суровой зимы мы оказались в разгаре жаркого лета: весны между ними не было. От таяния наше военное положение не только не улучшилось, но даже ухудшилось. Температура подскочила с пяти градусов ниже нуля до плюс сорока; растаявший снег превратился в настоящий океан. Повсюду образовывались огромные лужи. Однако для вермахта, сполна испытавшего на себе ужасы пяти зимних месяцев, снижение температуры стало благословением Господним. Все чаще проглядывало солнце. Следуя приказам и даже без них, мы сняли замусоленные шинели и начали чистку. Раздевались и окунались в ледяную воду образовавшихся прудов, чтобы помыться. Стрельбы не было слышно.

Сама война, про которую мы все-таки не могли забыть, стала менее жестокой. Я познакомился с милым солдатом, фельдфебелем в инженерных частях, подразделение которого временно размещалось в избе, находившейся рядом с нашей. Он был выходцем из Келя, городка, расположенного около Страсбурга, и Францию знал лучше, чем Германию. Прекрасно говорил по-французски. Беседы с ним позволили мне отдохнуть от напряженного подыскивания немецких слов, без чего я не мог свободно общаться с остальными товарищами. Часто в наших беседах участвовал Гальс: он хотел подучить французский, подобно тому как я в разговорах с ним осваивал немецкий.

Мой новый друг – Эрнст Нейбах – прирожденный инженер. Ему не было равных в умении превратить несколько старых досок в убежище, не пропускавшее воду, словно его соорудил опытный каменщик. Из топливного бака большого трактора он сконструировал душ. Сорок галлонов воды, умещавшиеся в емкости, подогревались лампой-обогревателем. Правда, на тех, кто впервые воспользовался душем, вылился целый водопад из воды с примесью солярки. Хотя мы несколько раз перемывали бак, вода еще долго отдавала горючим.

Вечерами в очередь на душ собиралась целая толпа солдат, которые кричали и толкали друг друга; среди них попадалось и начальство. Первенство отдавалось тому, у кого оказывалось больше всего сигарет или хлебных паек. Однажды наш фельдфебель, Лаус, заплатил триста сигарет. Мытье начиналось всегда после пятичасового приема пищи и продолжалось до самой темноты. Здесь разыгрывались настоящие сражения. Принявших душ часто толкали прямо в грязь. У нас не было комендантского часа или других правил, которые устанавливались в казармах. Выполнив дневную работу, мы могли бездельничать и пить хоть всю ночь, если пожелаем.

Так мы провели почти неделю; стояли спокойные дни, небогатые на события. Для доставки грузов приходилось проходить по болоту из грязи, которое становилось все больше. Мы еще трижды возвращались к линии фронта; каждый раз там стояла невероятная тишина. Мы отвозили провизию войскам на лошадях или тележках. Они развешивали белье на всех валах, прикрывавших траншеи. Тем же занимались и русские по ту сторону Дона.

Мы заговорили с бородатым солдатом:

– Почему у вас так тихо?

– Наверное, война закончилась. Гитлер и Сталин сговорились. Никогда не видал, чтобы так долго ничего не происходило. Иваны целыми днями только пьют и распевают песни. Ну и нервы у них: ходят не скрываясь прямо перед нашими орудиями. Верк видал, как трое их шли по воду. Правду говорю, Верк? – Он повернулся к солдату с хитрой физиономией, который полоскал в грязи ноги.

– Точно, – сказал Верк. – Мы просто не могли выстрелить. Может, и мы покажем нос наружу, не получив пулю между глаз.

Возобладала надежда. Может, и впрямь война закончилась?

– А что, возможно, – промолвил Гальс. – Солдаты на фронте всегда узнают новости последними. Если это правда, через несколько дней нам сообщат. Вот увидишь, Сайер. Уже скоро пойдем по домам. Ну и отпразднуем же мы! Нет, что-то не верится. Неужто это правда?

– Цыплят по осени считают, – проговорил солдат постарше.

Его слова заставили нас спуститься с небес на землю.

Как обычно, мы отправились по тропинке – вернее, по каналу из жидкой грязи, который вел к лагерю. На минутку остановились переброситься словечком с Эрнстом, подразделение которого ремонтировало грузовик.

– Если так и дальше будет продолжаться, – заметил он, – будем передвигаться на лодках. Удалось проехать двум грузовикам. Камни, которые мы загоняли в грязь, затонули. Вот в окопах сейчас здорово!

– Да, им досталось, – сказал Гальс. – Совсем пали духом. Не удивлюсь, если бы сложили оружие. У нас, да и у Иванов творилось такое…

– Ну, пусть сейчас радуются, – произнес Эрнст. – Происходит что-то странное. В том грузовике с радиостанцией непрерывно получают радиосводки. И курьеры идут толпой. Последнему пришлось бросить самокат и шлепать по грязи, чтобы передать донесение коменданту.

– Может, поздравительная телеграмма за твой душ, – сказал Гальс.

– Мне нравится твоя мысль. Но что-то сомневаюсь. Если эти парни забегали, скоро забегают и остальные.

– Пораженец, – рявкнул Гальс, когда мы уходили.

Возвратившись в лагерь, мы увидели, что ничто не изменилось – по крайней мере, внешне. Мы поглотили дымящуюся смесь, поданную поваром, и приготовились еще к одному мирному вечеру. И тут раздался свисток Лауса: он созывал сбор.

Господи, мелькнуло у меня в голове. Нейбах не ошибся. Снова начинается.

– Я воздержусь от замечаний насчет вашего вида, – произнес Лаус. – Складывайте манатки. Мы можем отправиться в любую минуту. Все ясно?

– Вот дерьмо, – послышался чей-то голос. – Все хорошее кончается быстро.

– А вы что думали, будете здесь сидеть и прохлаждаться? Война не закончилась.

Раз приказано было «складывать манатки», следовало готовиться к смотру: привести в порядок мундиры, отполировать и застегнуть ремни и пряжки как полагается. Так, по крайней мере, было в Хемнице и Белостоке. Дисциплина здесь, конечно, упала, но все зависело от расположения духа проверяющего: он мог придраться и к тому, как смазана винтовка, и как начищены сапоги, а результат – тяжелые работы или непрерывный караул.

Я до сих пор вспоминаю четыре часа гауптвахты, которые мне достались через несколько дней после прибытия в Хемниц. Лейтенант сделал на цементном полу плаца круг на том месте, где ярче всего светило солнце. Сюда мне предстояло сложить «штрафные мешки», наполненные песком, весившие почти тридцать килограммов. А я весил всего пятьдесят два. Через два часа каска раскалилась на солнце, колени подкашивались, чтобы не упасть, приходилось прикладывать отчаянные усилия. Несколько раз я едва не расплакался. Вот так и выучил урок: настоящий солдат не разгуливает по двору казармы, засунув руки в карманы.

Поэтому мы поскорее взялись за форму и, как одержимые, начали начищать замызганные сапоги.

– И десяти метров не пройдем, как все снова будет заляпано грязью!

В нашем распоряжении был час, чтобы привести в более или менее приличное состояние свои пожитки. И еще двадцать четыре оставалось, прежде чем сельские каникулы на Дону превратились в кошмар.

На следующий день после спешных сборов меня поставили караульным. Время моего дежурства определили с полуночи до половины третьего. Собрав остатки терпения, я стоял на пустых ящиках из боеприпасов, поставленных для того, чтобы часовой не утонул в грязи. За возвышением из ящиков притаилась яма, наполненная водой, куда мог легко свалиться караульный, отвечающий за бензин, стоило ему задремать.

Стояла не очень холодная ночь. Ветер нес по небу густые белые облака, из-за которых временами показывалась большая луна. Справа виднелись силуэты грузовиков и палаток. Небо сливалось в необозримой тьме с гористым горизонтом. На расстоянии пяти миль от первой линии немецких окопов серебрился в свете луны Дон. Между нами и рекой несколько тысяч солдат спало среди невероятной грязи. Ветер доносил звуки двигателей. Обе воюющие стороны под прикрытием темноты передвигали свои тылы и войска. Подошли двое часовых, патрулировавшие границы лагеря; мы обменялись парой слов, которые обычно говорят в таком случае. Один из солдат сказал что-то смешное; я собирался ответить. И тут весь горизонт, с севера на юг, озарили яркие вспышки.

Подо мной задрожала земля, а в воздухе раздались громовые раскаты.

– Господи! – прокричал патрульный. – Наверное, началось наступление!

Из лагеря донеслись сигналы, кто-то отдавал приказы на фоне отдаленных разрывов. Мимо пробежало несколько человек. Проснувшиеся артиллеристы бежали к орудиям, стоявшим на краю заброшенного аэродрома. Поскольку приказа оставить пост не поступало, я оставался на месте, размышляя, какие указания получают мои товарищи. Продолжать доставку провизии при таком обстреле значит начать операцию совершенно иного рода по сравнению с теми, к которым мы успели привыкнуть. Вдалеке по-прежнему слышались звуки стрельбы, смешанные с грохотом наших орудий. При световых вспышках бегущие солдаты казались марионетками в театре теней.

Словно какой-то гигант, разгневавшись на мир, тряс землю: каждый человек превращался в песчинку, с которой колосс покончит одним махом и даже не заметит. Несмотря на то что опасность была еще далеко, я был готов при первом же сигнале броситься в яму, наполненную водой. Ко мне подъехали два трактора с выключенными фарами, колеса и гусеницы превратили грязь в жидкое месиво. Из них выпрыгнули двое солдат и почти с головой погрузились в жижу.

– Ну-ка, часовой, дай нам руку, – приказал один из них.

От непрекращавшейся стрельбы горело небо и земля. Мы заправили трактор бензином.

– Вечно что-то грохочет, – сказал мне один из трактористов.

– Удачи, – ответил я.

Чуть поодаль солдаты моего соединения пытались совладать с лошадьми, падавшими в грязь и отчаянно ржавшими. Несколько раз подходили грузовики забрать канистры с бензином; к рассвету, когда меня так и не сменили, я недоумевал, осталось ли мне что-нибудь охранять. Бомбардировка продолжалась с той же мощью, что и прежде. Я устал и отказывался понимать происходящее. Подошли парни из моей роты во главе с сержантом, который подал мне знак присоединиться к ним. Как раз в этот момент ярдах в ста от нас разорвался один из снарядов дальнего действия. Нас подбросило, и мы со всех ног бросились наутек. На бегу я лишь тщетно искал глазами широкие плечи Гальса.

На лагерь падали все новые и новые снаряды; повсюду горело. Мы бросались на землю и снова вставали, все вымазавшись в грязи.

– Нечего зря валяться, – сказал сержант. – Смотрите на меня и делайте, как я.

В ушах что-то завизжало; мы вслед за сержантом бросились прямо в грязевое месиво. От мощнейшего взрыва прервалось дыхание, затем нас покрыло комьями грязи.

Мы снова выпрямились и вновь залегли, так как рядом раздались три или четыре разрыва. За нами вспыхивал пожар. Как только прошла опасность, мы бросились к складу боеприпасов.

От одного вида горы накрытых брезентом ящиков нам стало дурно. Если хоть самый маленький снаряд попадет сюда, в радиусе ста ярдов не останется ничего живого.

– Боже правый, – произнес сержант. – Да здесь никого. Невероятно.

Презирая опасность, он взгромоздился на самую вершину горы динамита и начал проверять номера на коробках, указывавшие, куда их направлять. А мы стояли и смотрели на него, подобно обреченным узникам, расставив ноги, с пустыми головами, ожидая приказов. Прибежали двое перемазанных в грязи солдат. Сержант начал им что-то кричать. Несмотря на грохот орудий, они отдали честь.

– Это вы здесь караульные?

– Да, герр сержант, – ответили они в унисон.

– Так где вас носило?

– Зов природы, – сказал один из караульных.

– Пошли сразу двое? Болваны! Тут такое творится, не до шуток. Назовите свои имена и соединения.

Сержант и не думал спускаться.

Про себя я проклял его: свинья, даже здесь думает о дисциплине, стоит там, готовит рапорт, как будто не происходит ничего особенного. Новые взрывы, прозвучавшие совсем близко, бросили нас на землю, лишь один сержант не обращал на них внимания.

– Зачищают наш тыл, – сказал он. – Выпустили небось свою чертову пехоту. Ну, что стоите, забирайтесь сюда и помогите мне.

Парализованные страхом, мы вскарабкались на жерло вулкана. Вспышки, освещавшие все вокруг, придавали нашим фигурам трагический облик. Через несколько минут мы уже бежали со всех ног, груженные тяжелыми ящиками.

Начался рассвет. Вспышки были почти не видны, горизонт окутало густым дымом. К полудню начала стрелять и наша артиллерия. Мы бегали, выполняя то один приказ, то другой, хотя и валились с ног от усталости. Помню, с Гальсом и Ленсеном мы сидели на краю огромной воронки, прислушиваясь к разрывам мощных снарядов.

Два дня подряд мы практически не спали. Продолжалась все та же пляска смерти. Мы несли в убежища, наполовину наполнившиеся водой, все больше раненых; их клали тут же на срубленные из бревен носилки. Полевые медики оказывали первую помощь. Вскоре госпитали, в которых не прекращались стоны раненых, оказались переполнены; новых пришлось класть под открытым небом, прямо на грязь. Хирурги проводили операции на умирающих то здесь, то там. Человеческие обрубки состояли из крови и грязи.

На утро третьего дня бой стал еще более напряженным. Мы валились с ног от усталости. Обстрел продолжался до наступления темноты, а затем сразу же прекратился. По всему фронту виднелись облака дыма. Мы постоянно ощущали присутствие смерти: это был не просто запах разлагающихся трупов, а именно запах, исходящий от смерти, когда число убитых достигает запредельной величины. Все, кому приходилось пройти через такие бои, знают, о чем я говорю.

От двух из восьми изб, составлявших наш лагерь, остался один пепел. Оставшиеся были переполнены ранеными. Лаус, у которого было доброе сердце, разрешил каждому два часа сна. Мы валились прямо на землю, там, где стояли, как будто внезапно усыпленные. Когда время отдыха проходило и нас будили, казалось, мы спали всего несколько минут.

И снова приходилось носить агонизирующих калек или рыться на обожженных трупах, выискивая бляхи с номером. Их потом высылали семьям на Родину с надписью: «Пали смертью героя на поле боя во имя славы Германии и за фюрера».

Несмотря на тысячи убитых и раненых, на следующий день после прекращения стрельбы сражение на Дону немцы отмечали как свою победу. Рты умирающих раскрывали, чтобы и они насладились ею, напившись водки. По всей длине тридцатикилометрового фронта генерал Жуков и его «сибирская» армия, только что ставшая причиной разгрома немцев под Сталинградом, пытались прорвать линию фронта на Дону к югу от Воронежа. Но отчаянные атаки русских разбивались о наши непреклонно стоявшие боевые ряды. За эту неудачную попытку заплатили жизнью тысячи советских солдат, но и нам она обошлась очень дорого.

Тем вечером уехало три четверти моей роты. Грузовики были переполнены ранеными, лежавшими чуть ли не друг на друге. На некоторое время я остался без Гальса и Ленсена.

Дружба на войне дорогого стоила: может быть, ей способствовала общая ненависть, сплотившая людей. В обычной мирной жизни о такой дружбе и помыслить было невозможно. Теперь же я оказался с парой солдат, с которыми, возможно, и было интересно поговорить, но перекинуться словом мне так и не удавалось. При первой возможности я ушел от них, уселся в грузовике и попытался собраться с силами.

Ранним утром следующего дня раздался сигнал сбора. Я открыл глаза. В кабине грузовика оказалось отличное ложе: наконец-то я хоть немного поспал. Но от усталости мои мышцы одеревенели, и, несмотря на сон, потом я с трудом поднялся на ноги. Выбравшись наружу, ту же усталость читал на лице каждого.

Даже про Лауса нельзя было сказать, что он брызжет энергией. Он, как и остальные, проспал в обнимку с ящиками. Лаус сообщил, что мы отправляемся на запад. Вначале мы должны быть готовы оказать помощь саперам в погрузке или уничтожении того, что нельзя захватить с собой. Мы собрались у большого чайника, из которого нам наливали горячий напиток, который даже и не пытались назвать кофе, а затем пошли к саперам.

Весь вермахт на западном берегу Дона получил приказ отступать. Нас послали зачистить всю территорию, оставляемую войсками. Был дан приказ брать все, что возможно увезти. Врагу ничего не должно достаться. Кажется, уезжали все. На запад маршировали длинные цепочки пехотинцев, перемазанных грязью. Зачем было героически сопротивляться целых три дня, а затем отступать, мы так и не смогли понять.

Большинство из нас и не подозревало, что на Восточном фронте с января произошли крупные перемены. После падения Сталинграда в результате мощного наступления советских войск им удалось достичь пределов Харькова, перейти Донец и взять направление на Ростов, отрезав немцам пути наступления с Кавказа. Расположенным там германским войскам пришлось отходить к Азовскому морю, неся тяжелые потери. Газета «Восточный фронт» сообщала, что под Харьковом, на Кубани и даже в Анапе идут напряженные бои.

Поскольку большинство солдат имело смутное представление о географии России, мы и понятия не имели, что происходит. Тем не менее одного взгляда на карту было бы достаточно, чтобы понять, что западный берег реки Дон представляет собой крайнюю восточную точку германских позиций на территории России. К счастью для нас, Верховное командование отдало приказ об отступлении еще до того, как русские войска, замкнув клещи с севера и юга, отрезали бы нас от баз, расположенных в Белгороде и Харькове. Дон больше не являлся нашей линией обороны. От мысли о том, что мы могли бы оказаться в западне, как защитники Сталинграда, у меня холодело в жилах.

В течение двух дней пехотинцы уходили: либо на своих двоих, либо на грузовиках. Вскоре в почти полностью опустевшем лагере осталось лишь небольшое танковое подразделение роты. Аэродром люфтваффе являл собой странное зрелище: тысячи грузовиков, танков, тракторов и людей, копошащихся среди грязевых потоков.

А мы оказались в эпицентре этого сиропа: в нашу задачу входило распределение оставленных припасов. С нами работали саперы: они готовились взорвать боеприпасы, которыми мы обложили сараи, прикрепив к их каркасам остатки восьми сломанных грузовиков. К полудню мы подготовили настоящий фейерверк. На воздух взлетели повозки, сани и избы; все они сгорели. Две крупнокалиберные гаубицы, которые не удалось вытащить из трясины с помощью тракторов, также следовало уничтожить. Мы заталкивали в дула первую попавшуюся взрывчатку и как следует заделывали отверстие. От взрывов гаубицы раскололись пополам, во все стороны посыпалась смертельная шрапнель. А нас переполняла какая-то тихая радость. Вечером на территории лагеря обнаружили нескольких советских разведчиков, появившихся здесь, чтобы разузнать, что творится. Войска, прикрывавшие танковое подразделение, подали сигнал о том, что на нескольких направлениях враг проник на бывшие немецкие позиции. Спешно был дан приказ об отступлении. Мы уже не могли дальше удерживать нажим русских. В последний час перед отправлением мы попали под легкий артиллерийский обстрел. А затем отправились в путь.

Я нес с собой вещи, ища глазами машину, когда фельдфебель посадил меня за руль трофейного грузовика; в нем лежали раненые.

– Жми на газ! – крикнул он.

Считалось, что все солдаты вермахта умеют водить машину. Во время учений в Польше и я этому научился, но совсем на других машинах, а никак не на «татре». Однако обсуждать приказы не полагалось. На приборном щитке все стрелки стояли на нуле; тут же находилось несколько кнопок, а под ними что-то было написано непонятным шрифтом. Сапер прицепил тросом наш грузовик к танку. В любую минуту будет дан сигнал к началу движения, и мне во что бы то ни стало надо завести машину. Я подумал было вылезти и доложить, что не умею водить такой грузовик, но тогда мне могли бы дать более тяжелое задание или даже предложить добираться своим ходом.

Если я не уеду, то попаду в плен к большевикам – от одной мысли об этом у меня холодок пробежал по коже. Я отчаянно вцепился в руль, и тут произошло чудо. Мой взор остановился на Эрнсте, искавшем, кто бы его подвез. Я был спасен!

– Эрнст! – крикнул я. – Сюда. У меня полно места!

Приятель с радостью забрался в грузовик.

– А я уж собирался забраться сзади на танк, – сказал он. – Спасибо, что оставил место.

– Эрнст, – спросил я заговорщическим тоном. – Ты знаешь, как завести эту чертову машину?

– Ну ты даешь: расселся тут, и не знаешь, что делать.

Времени для объяснений не было. Выглянув из своей машины, один из танкистов приказал начинать движение. Нейбах повернул ключи на щитке. В ответ послышалось урчание. Я вдавил акселератор: раздалось несколько выхлопов.

– Осторожно, – прокричал мне танкист.

Я улыбнулся, кивнул и отпустил педаль. Мы поехали. С какой скоростью? Откуда мне было знать! Главное – не пятились задом. Покачнувшись, грузовик пошел в путь; позади раздались проклятия.

Уже после войны, во Франции, один придурок, который много из себя воображал, учил меня, как водить «Рено 4 CV», с таким видом, будто командует океанским лайнером. Ради кусочка розовой бумаги, которая дала мне право водить автомобиль, мне пришлось пройти через глупейшие упражнения. Я даже не пытался объяснить ему, что прошел Россию на грузовике даже не по дороге, а по реке, а грузовик шел на буксире у танка, который вилял так, что вот-вот грозил снести перед моей машины.

Он бы мне ни за что не поверил. Ведь мой наставник принадлежал к победоносным войскам союзников. Все они корчили из себя героев, подобно французским солдатам, которых я встречал после войны. Только победителям дано право рассказывать истории. Поверженные же – к тому времени превратившиеся в ублюдков и недоумков – должны были молчать о своих воспоминаниях, страхах и радостях.

Положение дел в первую ночь отступления затруднял ливень, потребовавший от нас с Эрнстом акробатических трюков. Ведь временами нам приходилось следовать своим ходом по дороге, прокладываемой танком. Без него мы ни за что бы не выбрались из этой трясины. Танкист раздраженно давил на акселератор, время от времени таща за собой «татру», которая, казалось, готова развалиться надвое. Гусеницы танка превращали землю в сироп, а дождь делал из него суп. Ветровое стекло залепило грязью, Эрнсту приходилось вылезать и бежать вперед, чтобы вытереть его руками.

Лишь небольшая часть фар оставалась чистой от грязи; но вскоре их полностью залепило грязью, и не стало видно даже танка, хотя он двигался от нас не более чем в пяти метрах. На дорогу наш грузовик танк вытягивал несколько раз, и каждый раз, когда это происходило, я думал, не отвалились ли еще передние колеса.

А в кузове раненые уже больше не стонали. Может быть, они все умерли – какая теперь разница! Конвой неумолимо двигался вперед; лучи поднимающегося солнца освещали изможденные лица солдат. Порядка не было никакого. Отстаем ли мы от графика или опережаем – это уже не важно. Неожиданно водитель танка свернул направо с дороги, которую даже на танке теперь пройти стало невозможно, и поехал по обочине, подминая под себя кусты.

Наш грузовик, колес которого было уже не видно из-под облепившей их грязи, протащило вперед с беспомощно тарахтящим мотором. Затем все остановилось. Это была уже вторая остановка с тех пор, как мы отправились в путь. Однажды мы уже останавливались ночью для заправки. Солдаты выпрыгнули из танка прямо на сломанные ветви. Зад их жег раскаленный двигатель, а остальные части тела замерзали под холодным дождем. Возникла стычка между фельдфебелем из саперных войск и командиром танка. Обмен любезностями чуть не привел к драке. Остальные воспользовались передышкой, чтобы подзаправиться.

– Часовой перерыв! – прокричал фельдфебель, взявший на себя командование отрядом. – Пользуйтесь им на всю катушку.

– Да пошел ты, – рявкнул танкист, который не желал выслушивать приказы новоиспеченного командира. – Мы отправимся, когда я хорошенько высплюсь.

– К утру мы должны быть в Белгороде, – произнес фельдфебель стальным голосом. Ему явно не давала покоя мечта стать офицером. Затем, положив руку на пистолет, висевший сбоку, он добавил: – Отправляемся по моему приказу. У меня звание выше, так что придется подчиниться.

– Пристрели меня, если хочешь, и сам поведешь танк. Я два дня не спал, а сейчас ни за что не сдвинусь с места.

Фельдфебель залился краской, но смолчал. Затем повернулся к нам:

– Вы двое! Вместо того чтобы спать на ходу, помогли бы раненым. У них тоже есть нужды.

– Вот именно, – произнес танкист, явно искавший неприятностей. – А когда они закончат, герр фельдфебель вытрет им задницы.

– Смотри у меня, я подам рапорт, – сказал фельдфебель, тяжело дыша. Он даже побелел от гнева.

Несмотря на тряску, раненые, лежавшие в кузове, были еще живы. Они не издавали ни звука, а бинты пропитались свежей кровью. Борясь с усталостью, мы помогли устроиться поудобнее всем, кроме одного, у которого не было обеих ног. Все они просили пить, и мы, не зная, как это опасно, дали им столько воды и спиртного, сколько они просили. Этого, конечно, нельзя было делать: вскоре двое умерли.

Мы похоронили их в грязи, отметив могилы палками с надетыми на них касками. Затем устроились с Эрнстом в грузовике, намереваясь хоть немного поспать, но сон не шел, и мы лежали просто так и говорили о мире. Через два часа командир танка дал приказ об отправлении – как он и говорил. Прошла половина утра. Стоял ясный день, с деревьев медленно падали крупные хлопья снега.

– Ха! – сказал танкист. – Генерал сбежал, пока мы спали. Наверное, захотел прогуляться!

И действительно, фельдфебель исчез. Может быть, его подвезли в одном из грузовиков, прошедших мимо, пока мы отдыхали.

– Этот подонок составит рапорт, – кричал танкист. – Ну, если я его найду, то дух из него выбью, как из проклятого большевика.

Некоторое время ушло у нас на то, чтобы выбраться из кустов, в которые мы съехали. Но уже через два часа мы въехали в деревню, название которой стерлось у меня из памяти; она была расположена в тридцати километрах от Белгорода. Повсюду кишмя кишели солдаты различных родов войск. Улицы в селе совершенно прямые; дома низкие, а крыши напоминали головы без лба: волосы сразу перерастают в брови. Двигались повозки с оборудованием, покрытым грязью. Бежали солдаты, искавшие свои полки. Дорога стала ровнее.

Мы отцепились от танка и взяли с собой десять саперов, ехавших на нем. В конце концов я остановил грузовик и стал искать свою роту. Двое военных сказали мне, что она ушла по направлению к Харькову, но не были в этом до конца уверены и порекомендовали обратиться в центр перенаправления, организованный в трейлере. В нем находилось три офицера. Когда, наконец, удалось привлечь их внимание, мне влетело за то, что я отстал. Они бы послали меня в трибунал, если б было время. Царила полная неразбериха; пехотинцы с криками и смехом занимали русские избы:

– Лучше уж поспать, пока все утрясется.

Им нужен был сухой угол, чтобы прилечь, но в каждую избу набилось столько, что для самих русских, которые в них жили, почти не осталось места.

Я же не знал, что предпринять, и стал искать Эрнста, который пошел в полевой госпиталь, и к «татре» вернулся с медиком, осмотревшим раненых.

– Еще продержатся, – сказал врач.

– Что? – спросил Эрнст. – Но мы уже похоронили двоих. Вы хоть бы перевязали их.

– Не говорите глупостей. Если я напишу, что им срочно требуется помощь, они проваляются на улице, ожидая своей очереди; вы раньше доберетесь до Белгорода – заодно не попадете в западню, которая тут явно намечается.

– Положение тяжелое? – спросил Эрнст.

– Да уж.

Таким образом, мы с Эрнстом оказались ответственными за судьбу двадцати раненых, некоторые из которых были в тяжелейшем состоянии; они несколько дней ожидали первой медицинской помощи. Мы не знали, что ответить солдату, который, корчась от боли, спросил, скоро ли мы прибудем в госпиталь.

– Отправляемся, – произнес, нахмурившись, Эрнст.

Может, он был и прав.

Я провел за баранкой всего несколько минут, когда меня хлопнул по плечу Эрнст:

– Давай, малыш, останавливайся. Если так пойдет и дальше, прикончишь кого-нибудь. Я поведу сам.

– Но ведь я должен вести, Эрнст. Я ведь числюсь в подразделении водителей.

– Не важно. Ты нас отсюда не вывезешь.

Это была чистая правда. Хотя я старался изо всех сил, грузовик бросало с одной стороны дороги на другую. По обеим сторонам дороги шли тысячи солдат.

Мы добрались до выезда из деревни, где выстроилась длинная очередь грузовиков, ожидавших заправки. Проехав вперед, мы, не обращая внимания на очередь, стали заправляться. К нам подошел жандарм.

– Вы почему не ждете, как остальные?

– Мы должны немедленно отправляться, герр жандарм. У нас раненые.

– Раненые? Тяжело? – Как и любой полицейский, он говорил недоверчивым тоном.

– Конечно.

Полицейский просунул голову под брезент:

– А мне кажется, что им не так уж плохо.

Раздались ругательства. Раненые пользовались своим положением, чтобы оскорбить жандарма.

– Ты, сукин сын, – проревел один, у которого оторвало часть плеча. – Вот таких мерзавцев и надо посылать на фронт. Пропусти нас, или я придушу тебя здоровой рукой.

Превозмогая боль, пехотинец поднялся, отчего с его лица отлила кровь. Казалось, он вполне может привести угрозу в исполнение.

Жандарм покраснел; его нервы не выдержали вида двадцати калек. Положение полицейского в крупном городе, который отчитывает буржуя за то, что тот проехал на красный свет, совершенно несравнимо с положением военного жандарма, который имеет дело с ветеранами, держащимися руками за кишки. И сами они, может быть, выбили кишки из противника. На лице жандарма появилась улыбка.

– Проваливайте, – сказал он тоном человека, которому на все плевать. Когда грузовик двинулся, он добавил: – Отправляйтесь, помрете где-нибудь еще.

Было трудно получить даже тридцать литров бензина, и, когда мы залили горючее, наша огромная машина тут же проглотила его. Но мы были рады и этому, лишь бы убраться подобру-поздорову. Дорогу пытались привести в нормальное состояние, но все равно остались еще участки непокрытой земли, превратившиеся в ужасные выбоины, которые надо было избегать любой ценой. Мы ехали и по шоссе, и по обочине, в зависимости от обстоятельств.

Справа от нас шла, как видно, еще необстрелянная часть. На солдатах было новое обмундирование. Нас остановил еще один отряд жандармов, проверивших документы. Они осмотрели грузовик, проверили наши удостоверения и место назначения… Вот последнее-то должны были назвать нам сами жандармы. Один из них взглянул в справочник, висевший у него на шее, и пролаял: направляйтесь в Харьков.

Это указание мы выполнили с большим неудовольствием: новая дорога представляла собой болото.

Бензина у нас осталось мало. По пути все время попадались брошенные в грязи машины: они либо сломались, либо у них кончилось горючее. Мы не успели еще проехать и пару километров, как нас остановил отряд пехотинцев, человек пятьдесят. Они приступом взяли грузовик. Среди них оказалось несколько раненых, которые сняли грязные лохмотья и шли с открытыми ранами.

– Ну-ка, потеснитесь, ребята, – говорили они.

– Вы же видите, у нас нет места! – кричал Эрнст.

Но избавиться от них нам не удавалось. Они пробрались в кузов, стали теснить раненых. Мы с Эрнстом пытались их остановить, но без толку: солдаты лезли повсюду.

– Возьмите меня, – кричал один из них, скребя о дверь окровавленными руками. Другой размахивал пропуском, срок действия которого истек. Порядок восстановило прибытие легковой машины, за которой шли два грузовика. Из нее вышел капитан СС.

– Это что за муравейник? Так недолго и сломать грузовик!

Чужаки, оставив раненых, немедленно разбежались. Эрнст отдал честь и объяснил положение.

– Отлично, – сказал капитан. – Вы берете с собой, вместе со своими ранеными, еще пятерых. Еще пять возьмем мы, а остальным придется идти, пока не прибудут санитары. За дело.

Эрнст объяснил, что у нас кончается горючее. Капитан дал знак солдатам, которые отпустили нам двадцать литров бензина. Через несколько минут мы снова отправились в путь.

Проезжая мимо группы солдат, пробирающихся по грязи, мы не останавливались, несмотря на просьбы их подвезти. К полудню, на последних каплях бензина, мы достигли городка, в котором собиралось фронтовое соединение. Еще чуть-чуть – и я бы преждевременно стал пехотинцем.

Нам пришлось ждать следующего дня, прежде чем мы смогли воспользоваться двадцатью литрами горючего, которые выбил Эрнст. Невдалеке послышались залпы крупнокалиберных орудий. Мы считали, что далеко отошли от фронта, и теперь недоумевали. Тогда мы еще не знали – я узнал об этом много лет спустя, – что маршрут наш пролегал параллельно линии Белгород – Харьков.

Тем не менее, выгрузив двух покойников, чтобы освободить место еще для трех раненых, мы немедленно выехали. Но во второй половине дня все снова пошло наперекосяк.

Наш грузовик шел в колонне из десяти машин. Мы миновали танковое соединение, выглядевшее как гигантская копия тварей, пробиравшихся по грязи. Они, очевидно, направлялись навстречу врагу. Мы с Эрнстом обменялись встревоженными взглядами. Какие-то солдаты, устанавливавшие противотанковое орудие, остановили нас.

– Поднажмите, парни, – крикнул офицер, когда мы притормозили. – Иван уже близко.

В этот раз нам хоть что-то объяснили. Но я никак не мог понять, каким образом русские, находившиеся километрах в семидесяти позади, смогли так быстро добраться сюда. Эрнст, сидевший за рулем, нажал на газ. Так же поступили водители и других грузовиков. Неожиданно в небе, на средней высоте, появилось пять самолетов. Я указал на них Эрнсту.

– Это «Яки», – крикнул он. – В укрытие!

Нас окружала грязь, изредка появлялся кустарник. С неба донеслись пулеметные очереди. Колонна ускорила движение, направляясь к пригорку, который мог хоть как-то нас защитить. Я высунулся из окна, смотря, что происходит. В небе появились два «фокке-вульфа»[8], которые сбили «Яков».

До самого конца войны воздушные силы русских не могли противостоять люфтваффе. Даже в Пруссии, где наиболее активно действовала русская авиация, «Мессершмиты-109» или «фокке-вульфы» обращали дюжину бронированных «Илов» в бегство. В середине войны, когда у люфтваффе было вдоволь резервов, даже большое количество русских самолетов не представляло серьезной опасности.

Два из трех оставшихся «Яков» обратились в бегство. Их преследовали наши самолеты. Но один самолет противника все же прорвался к конвою. «Фокке-вульф» погнался за ним.

Мы достигли пригорка. Советские самолеты снизились. Грузовики впереди нас резко остановились; те, кто способен был передвигаться, прыгали прямо в грязь. Я уже открыл дверцу и вылез наружу, когда услыхал пулеметные выстрелы.

Бросившись в грязь, прикрыв руками голову и машинально закрыв глаза, я услышал вой моторов. Затем последовал громкий взрыв. Я взглянул вверх и увидел, как самолет с черными крестами набирает высоту. Метрах в трехстах– четырехстах упал подбитый «Як», скрывшийся за облаком дыма. Все, кто ехал в грузовиках, поднялись.

– Ну вот, еще с одним подонком покончено, – громко сказал толстый капрал, который радовался, что остался в живых.

Несколько голосов приветствовали люфтваффе.

– Кто-нибудь пострадал? Нет? – прокричал один из фельдфебелей. – Тогда в путь.

Я подошел к «татре», стряхивая с себя грязь, прилипшую к форме. В дверце, которую я открыл, выбираясь наружу, и которая теперь сама закрылась, виднелись два отверстия. Вокруг облетела краска. В ужасе я открыл дверь и внутри увидал человека, которого никогда не забуду: он сидел, как и обычно, на водительском месте, только нижняя часть его лица превратилась в кровавую маску.

– Эрнст? – Мой голос дрожал. – Эрнст! – Я бросился к нему. – Эрнст! Что?.. Да скажи ты хоть что-нибудь! – Я в отчаянии пытался различить черты его лица. – Эрнст! – Я чуть не плакал.

Колонна готовилась к отправлению. Два грузовика позади посигналили, чтобы я двигался с места.

– Эй! – Я побежал к первому грузовику. – Стойте. Идите со мной. У меня раненый.

Я был в отчаянии. Дверца грузовика растворилась, показались головы двух солдат.

– Ну, парень, ты едешь или нет?

– Стойте! – закричал я еще громче. – У меня раненый.

– У нас тридцать раненых, – прокричал мне солдат. – Давай же. Госпиталь уже близко.

Звук заведенных моторов проезжавших мимо грузовиков заглушил мои отчаянные крики. Я остался один, с русским грузовиком, в котором полным-полно раненых, и в том числе Эрнст Нейбах, мертвый или умирающий.

– Подонки! Подождите! Не уезжайте без нас!

Я разрыдался и подчинился безумному порыву. Схватил винтовку, оставленную в грузовике. Перед глазами все поплыло, я почти ничего не видел. Нащупал курок и, наставив дуло в небо, расстрелял все пять патронов, надеясь, что хоть кто-нибудь в грузовиках воспримет это как призыв о помощи. Но никто не остановился. Меня объезжали грузовики, обливая со всех сторон грязью. Отчаявшись, я вернулся в кабину и открыл аптечку.

– Эрнст, – сказал я. – Я тебя перевяжу.

Я не понимал, что делаю. По шинели Эрнста текла кровь. Схватив бинты, я посмотрел на друга. Пули попали в нижнюю челюсть. Зубы смешались с осколками кости; было видно, как сокращаются лицевые мускулы.

В состоянии, близком к шоку, я попытался наложить бинт на эту рану. Это мне не удалось. Тогда я вставил в трубочку с морфием иглу и попытался проколоть толстую ткань, но безуспешно. Рыдая, как ребенок, я переложил друга на другой конец сиденья. Его глаза на покалеченном лице смотрели на меня.

– Эрнст! – кричал я сквозь слезы. – Эрнст!

Он медленно поднял руку и положил ее мне на локоть. В ужасе я завел двигатель и пытался ехать без тряски.

Четверть часа я вел грузовик, глядя одним глазом на друга. Он то сильнее сжимал мою руку, то ослаблял хватку. Его крики иногда перекрывали шум мотора.

Я молился, не выбирая слова, говорил первое, что приходило на ум:

– Спаси его, Боже. Спаси Эрнста. Он в Тебя верит. Спаси его. Сделай чудо.

Но чуда не произошло. В кабине серого русского грузовика, где-то среди необъятных полей России, шла отчаянная борьба мужчины и подростка. Мужчина боролся со смертью, а подросток с отчаянием. А Бог, всевидящий Господь, ничего не сделал. Умирающий тяжело дышал, с каждым вздохом на ране образовывались пузырьки из крови и слюны. Я обдумал все возможности. Я мог развернуться и поехать искать помощь, или заставить, если понадобится под дулом ружья, кого-либо присмотреть за Эрнстом, или даже убить его, чтобы прекратить страдания. Но я слишком хорошо понимал, что не смогу этого сделать.

Слезы мои высохли, оставив следы на покрытом грязью лице. Воспаленные глаза смотрели на радиатор, линия которого непостижимым образом переходила за необъятный горизонт. Каждый раз, когда Эрнст сжимал мою руку, меня охватывала паника. Я не мог заставить себя взглянуть на его окровавленное лицо. Сверху донесся шум немецких самолетов, летевших по покрытому облаками небу; каждая клеточка моего тела, пытаясь передать мысли на расстоянии, просила у них помощи. Но, может, это были и русские самолеты. Не важно. У меня не было времени. Нельзя терять его: эти слова только теперь, как часто случается на войне, проявили свое истинное значение.

Эрнст в конвульсии схватил меня за руку. Он так долго держал ее, что я снял ногу с акселератора и остановился, опасаясь худшего. Я повернулся и взглянул на изувеченное лицо, глаза на котором, казалось, смотрели туда, куда уже не смотрят живые. Они подернулись странной пленкой. Сердце у меня забилось так часто, что я испытал настоящую боль. Я отказывался поверить в то, что и без того было ясно.

– Эрнст! – закричал я.

Сзади грузовика послышались другие крики.

Я спустил товарища на сиденье, умоляя небеса оживить его. Но тело Эрнста уже тяжело ударилось о другую сторону кабины.

Вот она, смерть! Он умер! Мама! Помоги!

Вне себя от ужаса, я облокотился о дверь грузовика и, дрожа, спустился на пол. Я пытался убедить себя, что все происходящее – всего лишь кошмарный сон.

Сидя там и размышляя, я не хотел понять ужаса случившегося. Я думал, как пойдет жизнь дальше, когда я стряхну с себя кошмарный сон, в котором умер мой друг. Но глаза мои видели одну грязь, приставшую к сапогам.

В окошке кабины грузовика показались две головы. Они что-то кричали, но я ничего не слышал. Я встал, вышел из машины и сделал несколько шагов. Небольшое физическое усилие снова вселило в меня надежу и жизненные силы. Я пытался убедить себя, что все это понарошку, все это плохой сон, который надо забыть. Я попытался изобразить на лице улыбку. Двое раненых вслед за мной выбрались из грузовика, чтобы прогуляться. Я глядел на них, ничего не замечая. Надежда побеждала мрачные мысли. Я думал, что, несомненно, все немецкие солдаты, находящиеся в России, будут посланы нам на помощь. И она к нам идет. Я неожиданно вспомнил о французах. Они уже в пути: об этом твердили все газеты. Я сам видел фотоснимки.

Я приободрился. Смерть Эрнста будет отомщена: смерть бедняги, который и мухи не обидел, который только и делал, что облегчал жизнь солдатам, трясущимся от холода. А его душа! Прибудут французы, и я первый побегу к ним навстречу. Эрнст любил их, как и немцев. Тогда я еще многого не знал. Не знал, например, что французы решили воевать совсем не на нашей стороне.

– Что стряслось? – спросил один из раненых, с серой повязкой на глазах. – Бензин кончился?

– Нет. Только что погиб мой товарищ.

Они заглянули в кабину.

– Черт… ну, не все так плохо. Ему хоть не пришлось страдать.

Я знал, что это не так. Предсмертные страдания Эрнста длились полчаса.

– Надо его похоронить, – сказал один из раненых.

Мы трое вытащили труп. Он уже начал коченеть. Я двигался как автомат, на лице моем ничего не выражалось. Я увидел небольшой холмик, земля которого была истоптана меньше, чем вокруг; туда мы и перенесли Эрнста.

Лопат у нас не было. Мы копали землю касками, прикладами винтовок и просто руками. Я собрал документы и жетоны, по которым можно было опознать Эрнста. Двое попутчиков засыпали тело землей и утрамбовывали ее сапогами, когда я бросал последний взгляд на изувеченное лицо. Я почувствовал, что в душе у меня что-то навсегда застыло. Ничего более ужасного уже не могло произойти. Мы воткнули в могильный холм палку и повесили на нее каску Эрнста. Штыком я расщепил палку и прикрепил к ней листочек из блокнота, который всегда носил с собой Эрнст. На нем я написал по-французски: «На этом месте я похоронил друга, Эрнста Нейбаха».

Затем, чтобы снова не сорваться, повернулся и побежал к грузовику.

Мы отправились в путь. Один из раненых перешел вперед и занял место Эрнста: какой-то глупец, который почти сразу же погрузился в сон. Десять минут спустя мотор чихнул и заглох. От удара мой спящий попутчик проснулся.

– Что-то с двигателем?

– Нет, – сказал я не раздумывая. – У нас кончился бензин.

– Черт. И что теперь?

– Пойдем пешком. Приятно прогуляться в такой солнечный денек. Тем, кто посильнее, придется помочь остальным.

Смерть моего друга сделала из меня циника; я чуть ли не радовался, что остальным, как и мне, придется страдать. Мой попутчик оглядел меня сверху вниз.

– Что ты хочешь этим сказать? Мы не можем идти.

Его глупая уверенность довела меня до бешенства. Придурок, который никогда ни о чем не задумывается; и на войну-то пошел, потому что его послали. Затем слишком близко разорвалась русская граната и ранила его. Вот и все, что он знал и что чувствовал. С тех пор он накачивал себя сульфанамидом.

– Можешь оставаться здесь и ждать, пока придет помощь или придет иван. А я ухожу.

Я подошел к кузову, открыл борт и объяснил создавшееся положение. Внутри стоял отвратительный запах. Раненые лежали вперемежку. Некоторые даже не услышали моих слов. И постыдился своей жестокости. Но что еще оставалось делать? Семь-восемь раненых с трудом приподнялись. У них резко выступали черты лица. На щеках торчала щетина, а глаза лихорадочно блестели. Я уже раскаялся. Стоило ли заставлять их идти? Когда те, что могли ходить, выбрались из машины, мы обсудили участь оставшихся.

– Их поднять невозможно. Пойдем, не будем им ничего говорить. Может, кто-нибудь проедет мимо и поможет им. За нами еще идут грузовики.

Наш несчастный отряд отправился в путь. Нас преследовали призраки умирающих, оставшихся в «татре». Но что еще оставалось делать?

Я был единственным, у кого не было ранений и кто нес оружие. Я предложил им пистолет Нейбаха, но никто не захотел его взять. Вскоре с нами поравнялся автомобиль; он остановился, хотя мы и не подавали сигнала. В нем ехали два солдата из бронетанковых войск – два благородных человека. Один уступил место раненому, собрал пожитки, вышел и пошел с нами. Как-то удалось втиснуть в машину еще троих раненых.

Итак, снова мне составил компанию сильный и молодой человек; его благородный жест вызвал во мне теплые чувства. Я уже не помню его имя, помню лишь, что мы проговорили о многом. Он сообщил, что русские совершенно внезапно предприняли наступление и на этой огромной территории нас в любую минуту может остановить их танковая часть. Во рту у меня пересохло, но мой попутчик не сомневался ни в своих силах, ни в возможностях нашей армии.

– Настала весна, так что мы возобновим наступление. Отбросим иванов за Дон и за Волгу.

Удивительно, как тот, кто чувствует себя совершенно разбитым, нуждается в уверенности и воодушевлении. Казалось, сами Небеса послали мне этого солдата, чтобы поднять мой дух. Мне, конечно, больше было бы по душе, если б остался в живых Нейбах, но перед лицом Провидения нет смысла протестовать. Ведь именно я, а не Нейбах должен был быть за рулем и погибнуть.

К вечеру мы подошли к одинокому хутору. Приблизились со всей осторожностью. Партизаны любили скрываться в подобных местах: выбор у них был тот же, что и у нас, а крыша над головой это для всякого крыша.

Высокий солдат, который шел со мной, отправился вперед, медленно и осторожно, не спуская рук с оружия. На некоторое время он скрылся за постройками. У нас по спине пробежал холодок. Но вскоре он снова выглянул и подозвал нас жестом. В хуторе жили русские, которые сделали все, чтобы облегчить страдания раненых. Женщина приготовила нам горячий обед. Крестьяне сказали, что ненавидят коммунистов. Их выслали с их собственного небольшого хутора, находившегося в окрестностях Витебска, для работы в большом колхозе, через который мы проходили. Они сказали, что часто дают убежище немецким солдатам. В одном сарае у них стоит «фольксваген», который сломался и был оставлен каким-то немецким батальоном. Их не беспокоят партизаны, хотя и знают, что они часто укрывают солдат вермахта. Разговоры о «фольксвагене» не очень понравились нашему высокому попутчику: может, они все наврали и просто украли его. Мы попытались завести машину, но, хотя двигатель и заработал, она не сдвинулась с места.

– Починим завтра, – сказал солдат. – А теперь надо отдохнуть. Я буду дежурить первым, а ты сменишь меня в полночь.

– Будем караулить? – с удивлением спросил я.

– Придется. Этим людям нельзя доверять. Все русские лжецы.

Значит, ночь не удастся поспать спокойно. Я прошел в заднюю часть сарая, в которой царила полутьма. Из тюков сена и соломы приготовил мягкое ложе. Я уже собирался снять сапоги, когда товарищ остановил меня.

– Лучше не надо. Завтра не сможешь их надеть. Пусть высохнут прямо на ногах.

Я собрался было ответить, что намокшая кожа сапог не даст ногам высохнуть, но ничего не сказал. Какая, в конце концов, разница, промокли ли мои сапоги или ноги? Я чувствовал себя выжатым, грязным и совершенно разбитым…

– Но вымыть ноги стоит. Это тебя взбодрит, но завтра.

Ну что за человек? Он так же, как я, перемазался в грязи,

но, казалось, бурлил энергией, как будто не случилось ничего, что изменило привычный образ жизни.

– Я чертовски устал, – сказал я.

Он засмеялся.

Я бросился на спину, превозмогая изнеможение, от которого болели мышцы спины и шеи. Я вглядывался в темноту. Сквозь тьму виднелись лишь грязные перекрытия сарая. Сон был плохой, без сновидений. Только у счастливых людей бывают кошмары – от переедания. Для тех, кто живет в кошмаре, сон подобен черной дыре, в которой нет времени, как у смерти.

Оттого, что рядом кто-то задвигался, я проснулся. Медленно сел. Уже рассвело, через распахнутую широкую дверь сарая виднелось чистое небо. У двери, погруженный в сон, сидел мой вчерашний товарищ. Я вскочил как ужаленный. В моем мозгу пронеслось: вдруг и он уже мертв? Я убедился, что жизнь и смерть так смыкаются, что можно легко перейти из одного состояния в другое, и никто ничего не заметит. В свежем утреннем воздухе слышались звуки разрывов.

Я подошел к своему старшему товарищу и как следует потряс его.

Он забурчал что-то.

– Подъем!

Тут он сразу же встал и машинально потянулся к оружию. Я даже испугался.

– Да?.. Что стряслось? – спросил он. – Черт, уже рассвело. Заснул на дежурстве, черт побери.

Он так рассвирепел, что мне было не до смеха. Впрочем, его оплошность позволила нам обоим выспаться. Неожиданно он указал винтовкой на раскрытую дверь. Еще не успев повернуться, я услыхал чужой голос. Один из русских, приютивших нас вчера, вошел и встал в проеме.

– Товарищ, – сказал он по-немецки. – Сегодня утро нехорошо. Бах-бах уже рядом.

Мы вышли из сарая. На крыше маленького строения перед нами стояли какие-то русские и осматривали окрестности. Мы услыхали новые взрывы.

– Большевики уже рядом, – повторил украинец, повернувшись к нам. – Мы уходим с немец солдат.

– А раненые где? – спросил мой товарищ, раздосадованный, что его застали врасплох.

– Куда их положили вчера, – ответил иван. – Два немец умереть.

Мы, ничего не понимая, смотрели на него.

– Иди помоги нам, – сказал мой попутчик.

Двое из тех, кто был тяжело ранен, умерли. Осталось четверо, которым тоже было несладко. Один из них стонал и держался за правую руку, у которой не хватало кисти. Начиналась гангрена, которая поглощала его последние силы.

– Рой две могилы вон там, – приказал высокий солдат. – Мы должны их похоронить.

– Мы не солдаты, – ответил иван с улыбкой.

– Ты… рыть могилу… две могилы, – настаивал немец, нацелив ружье на русских. – Две могилы, и побыстрей!

Глаза русского, уставившегося на дуло ружья, заблестели. Он что-то произнес по-русски. Остальные принялись за дело.

Мы стали менять раненым повязки и тут услыхали на дворе звук мотора. Даже не раздумывая, выбежали наружу. Подъехало несколько бронетранспортеров, из них выскочили немецкие солдаты и побежали к колодцу. За машинами следовало четыре танка «Марк-4». Вышел офицер. Мы поспешили ему навстречу и объяснили, кто такие.

– Ладно, – произнес офицер. – Помогите нам разгрузиться. Поедете с нами.

Мы попытались сдвинуть с места «фольксваген», но это оказалось нам не под силу. Тогда его вытащили из сарая и бросили гранату. Через секунду автомобиль разлетелся на кусочки. Появились новые машины. Мы не могли понять, что происходит. На юго-востоке не утихали взрывы. Шоссе, проходившее через колхоз, теперь оказалось забито. Когда грузовики останавливались, я спрашивал, не знают ли солдаты про мою роту, но никто о ней и понятия не имел. Кажется, мои товарищи по 19-й роте успели уйти далеко на запад.

Теперь я снова повернул на запад, оказавшись в машине в обществе солдат, собранных из нескольких пехотных подразделений. Мы, по-видимому, ехали параллельно линии фронта, перпендикулярно к позициям русских, которые с севера начали наступление в южном направлении, надеясь окружить наши войска, находившиеся по-прежнему в треугольнике Воронеж – Курск – Харьков. Полтора дня мы ехали на машинах, которые использовались в России со времен немецкого наступления 1941 года.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Имеется в виду историческая провинция Франции Эльзас – Лотарингия, которая была отторгнута Германией в 1871 г. в результате Франко-прусской войны; возвращена в 1919 г. по Версальскому мирному договору; аннексирована в 1940 г. и освобождена в 1944 г. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

«Линия Зигфрида» – система долговременных германских укреплений глубиной 35—100 км, протяженностью около 500 км вдоль западных границ от Нидерландов до Швейцарии.

3

«Линия Мажино» – система долговременных французских укреплений глубиной 6–8 км, протяженностью около 400 км вдоль границы с Германией, Люксембургом и частично с Бельгией.

4

«Германия, Германия превыше всего…» Эту «Песню немцев» написал Генрих Гоффман фон Фаллерслебен в 1841 г. Положенная на музыку Франца Иозефа Гайдна (1797 г.), она стала в 1922 г., по указу рейхспрезидента Фридриха Эберта, государственным гимном; в 1918 г. была запрещена странами-победительницами; после разгрома фашизма вновь была запрещена, но с 1952 г. текст песни восстановлен в своих правах. С августа 1991 г. официальным гимном Германии считается ее третья строфа.

5

Да пребудет с нами святая победа!

6

«М а у з е р» – автоматическая винтовка. Названа по имени изобретателей братьев Вильгельма и Пауля Маузеров.

7

О Рождество, о тихая ночь! (нем.)

8

«Фокке-вульф» – название военных самолетов разнообразного назначения, производившихся концерном «Фокке-Вульф ГмбХ», основанным в 1924 г. авиаконструктором Н. Фокке и предпринимателем Г. Вульфом в Бремене.