# Роман Романович

Михаил Васильевич Ворскла

Ему тридцать лет. А соседская женщина говорила, что он некрасивый: редкие зубы, неровные, нехорошая округлость в лице, тонкий ломкий волос, бесцветные глаза. Над ним смеются, и он смеется со всеми, а думает другое, давно думает другое.

## Михаил Васильевич Ворскла. РОМАН РОМАНОВИЧ

### 1

В хате тихо, дверь притворена. Гадалка достает из буфета, раздвигая чашки и синие фужеры, карты, обернутые в платок. Разворачивает, приглашает сесть. Освобожденную колоду передает подержать в левую руку. Платок расстилает по столу. Просит колоду себе.

Гадалка: На какие сроки будем гадать, на долгие, на краткие? Мужчина или женщина? Женатый? – Вот его король.

Карты под пальцами быстро ложатся.

Гадалка: Покоя не будет, смятение на душе, на сердце нехорошая масть, и такой много масти. Получит известие, так его не следует бояться. Женщина. Ей нужно не доверять. Вокруг нее, как ни клади, все карты случайные.

Хоть и не крепкий ветер, а в непрекращающемся – по всей площади от земли до высот, куда хватает сил запрокинуть голову, – движении стена листьев, жестких, шумных, блестящих, со скрученными волнистыми краями, их круговоротов, вращений, в них увязших сучьев, сухих, остро обломанных, скрипящих; облетающих серпантинами соцветий, – малыми и большими кругами, – сорным дождем, на воду. Сухие листья и осокоровый цвет слетают на воду – это посадки осокоров шумят на берегу. Мутная вода подмывает их корни. Осокоры накренились над водой. Этот берег крутой, а дальний берег открытый, в волнуемых ветром тростниках и камышах, протягивается широкой лентой плавно и уходит за покатые склоны. Водоемы свободно разлились. Там – в расчищенных от зарослей окнах, отвернувшись от ветра, в ветровках и брезентовых плащах сидят, кидая над волной далеко снасти. Там переговариваются тихими голосами. И одинокая фигура там – прохаживается от рыбака к рыбаку, ждет за их спинами.

Ему тридцать лет. А соседская женщина говорила, что он некрасивый: редкие зубы, неровные, нехорошая округлость в лице, тонкий ломкий волос, бесцветные глаза. Присаживается, берет по предложению удочку, перезабрасывает и – усмехнулся шутливому в его адрес замечанию. И точно, это заметно, его улыбка неприятная, случайная. «Роман Романович, ты неудачное время выбрал, сейчас будет ехать объездчик, я уже слышу в стороне мопед», – словно в насмешку к нему обратились и по отчеству. Всколыхнулись порывом тростники. Почему он пришел? – он к рыбалке не склонен, и, если на то пошло, был вчера на рыбалке. Одного раза ему достаточно. Вчера был выходной день, а сегодня рабочий. Что же он не на работе? У него что, работы нет? Чего он ждет? Но вот и дождался: спускается неторопливо с горы объездчик. Объездчик всегда после двенадцати собирает деньги, потому что эти водоемы чужие и платные, и поля вокруг и посадки чужие и платные, а бесплатные только обочины дорог и пустыри, где никто ничего не сеет, но без всякого сева и заботы восходят и множатся там дикие бурьяны. Объездчик спустился, поздоровался голосом. Стал рассказывать, широко указывая направления мест, что в ближайших селениях тоже нет нигде удачи рыбакам, а за ближними в дальних, куда овраги распространяются отраслями, и даже в самом счастливом и верном месте, куда на велосипеде ехать безнадежно, а только мотоциклом или машиной, также нет удачи рыбакам. Объездчик говорил вольно, а его слушали несвободно. Он запросил и поспешил прочь. Но едва скрылся, подошел по берегу еще один рыбак, знакомый, и, охваченный нескромной радостью, удивляется, что остался объездчиком незамечен, и вот какое ему поэтому выпало везение. Стал рассказывать смешной случай, и сам смеется больше всех. А Роман Романович веселится в полвеселья. Он думает другое, давно думает другое.

* * *

Утро накануне было не хмурое, и рыбаки, оставив ловлю, собрались кружком на берегу, и он, – Роман, – с ними. Доставали припасенное, попивали, забавлялись шутками. Посвящали друг друга в свои якобы тайны, но не искренне. Вспоминали известных подруг, и непристойно рассуждали. И задевали Романа, а он, впрочем, отвечал. И долго лицемерно смеялись. Но со временем, утомленные, притихли, потому что в душе они подобное проклинали. Солнце поднялось высоко, и откуда ни возьмись – девушки, совсем юные, почти еще девочки, – спускаются искупаться на другом берегу. И было легко от того, какие они миловидные. Одна, лет пятнадцати – шестнадцати, отважилась плыть на противоположную сторону, не смущаясь, что на обратном пути вынуждена будет пройти близко от рыбаков. Лицо ее возвышалось над водой и короткая стрижка. А потом она прошлась, неслышно ступая, и осыпалась немножко земля, где она ступала; и влажные по краям облепились пылью ступни ее ног; и она прошлась и, оправляя волосы, брызнула как раз на Романа, и при возникшем полном молчании кто-то произнес: «Вот и нашему Роману Романовичу по годам невеста». Все хохотали, и Роман Романович. Зачем же они так поступали? Девушка вернулась к подругам и улеглась загорать. А Роман Романович искоса подсматривал.

Непринужденно и легко, не вдумчиво, а с легкомысленными выходками. И он возникает, когда глупостью расцветают головы, и когда смех беспричинный, и беспричинное веселье, когда – господи, боже мой! – и если со стороны наблюдают, то удача, – бесконечный, бестолковый девичий разговор. И не нужно вслушиваться, а необходимо слышать: высокие молодые сильные голоса, гибкие как лозы. Веселость – зараза, прыгучий кузнечик – с одной на другую скачет. Восклицание – недоумение – прыскающий смех. Яркие пластмассовые очки, то снимаемые, то вновь одеваемые. Всем весело, а уже одной обидно. И встает, и хмурится, и ссора, и ругательства. Минута молчания. «Ну и иди к черту!» И натянутый смех. Одна к черту уходит, а остальным будто вопреки весело. Но возвращается, и усаживается, и вновь – дружба навеки. «Как же долго мы не дружили!»

Девушки вокруг той, что отважилась плыть, в кучку сбивались, и, как по волшебству, ей – самой видной и статной, с повелением в голосе и спокойным взглядом, – вторили. Решила она собираться, и засобирались. Вставали, одевались. Та одевала белую облегающую по моде с длинными рукавами блузку, короткую синюю с сиреневыми цветами юбку, не расклешенную, с неглубокими разрезами по бокам, черные с кожаными крест на крест лентами босоножки на толстой подошве. Встряхивала покрывало, расчесывала волосы и скрепляла их заколкою…

* * *

Пасмурно. И скрипучие ветвистые с пухом осокоры, густо обступившие водоемы и каждую тропинку к ним, волнуются. Роман оставил рыбаков и отошел, и перешел на другой берег, памятный. Те кричали ему: «Роман Романович, ты грибы надумал искать?» А он бродил взад-вперед, склонив голову, и – нашел в траве резинку для волос. Яркую. Яркого цвета. Долго вертел ее и разглядывал, а потом надел на запястье левой руки и, чтобы не видели, припрятал за манжет.

Уже нужно было куда-нибудь уходить, потому что оставаться было напрасно, и Роман Романович намерился идти. Он стал подниматься вверх по дороге, топча камешки и прижимая на обочине траву, как вдруг ему послышались переливчатые голоса. Не веря возможному счастью, он бросился бежать бегом, и, поднявшись на гору, осмотрелся с волнением. На лугу какой-то старый дед пас коз, а кроме него совершенно никого не было видно. Деду было не меньше как сто лет: горбатый, низенький, на один глаз кривой, в валенках и заношенном с овчинной оторочкой кожаном кептарике, с одного бока поросшем мхом. Столько лет он уже жил на свете, что позабыл, наверное, все, что знал прежде, даже имя собственное. И никто не мог ему напомнить: все его приятели перемерли.

– Дед! – поспешил к нему Роман, – Ты видел вот только сейчас кого-нибудь поблизости?

Старик поднял руку в немом римском приветствии и выступил навстречу. Козы тоже подняли свои морды, прекратили жевать и стали ждать, что будет. Роман приблизился и снова, – Вот только-только, где-то тут. Ты слышал?

Старик вместо ответа полез за пазуху, вынул газетный обрывок – пожухлый, с буковками (очевидно, еще с объявлением об открытии царскосельской железной дороги), с одного края сильно потрепанный, разорвал на две части и одну тычет Роману.

– Дедушка, у меня есть, благодарю покорно. Ты что, оглох совсем? Плохо слышишь? Я спрашиваю, никто не проходил ли здесь?

Тот стал как ни в чем не бывало крутить самокрутку. Сыпал, сыпал табаком, да и большей частью мимо. Потянулся за спичками, а у самого в кармане дыра с целую ладонь. Роман ему нетерпеливо – свои спички. Старик принял и рассыпал все в траву. Нагнулся пособирать, а назад ему и не разогнуться. Роман спички собрал, деда поднял, вставил самокрутку в то место, где у деда должны были иметься зубы, подпалил, сам нервно закурил. Стоит, пыхает дымом, озирается, и старик пыхает.

– Здравствуй, дедушка.

Старичок ему – пых – в самое лицо, так что у Романа и глаза заслезились.

– Что ж ты мне именно в лицо, я же тебе здоровья желаю.

А тот снова – пых, пых, – Чего говоришь?

– Говорю, долгих лет жизни.

– Кого?

– Никого.

– А, и тебе, сынок, того же.

Роман отошел слегка в сторону, глаза протер и снова спрашивает:

– Ты здесь всегда пасешь?

А дед как будто и не слышит.

– Утром пас, как развиднелось? А вчера? Никого не встречал? На берегу или на дороге? А не было ли кого-нибудь на этой дороге?

Старик кашлянул, сплюнул.

– Да.

– Что да?

– На твой запрос отвечаю положительно.

– Что это значит?

– А вот так.

– Дедушка, – взмолился сладким голосом Роман Романович, – ответь мне просто, был ли кто-нибудь здесь или нет? Я тебе вкусного пирожка принесу.

– Был.

– Кто?

– Я был.

– А кроме тебя?

– Козы были.

– Козы были. А люди?

– Люди?

– Люди, люди.

Старик заискрил цигаркой ярко, так, что искры покрошились и, побелев, задымились под ногами.

– Жанка была.

– Жанка? – удивился Роман.

– Она.

– А кто она?

– Она резвая, бегает молодая.

– Одна?

– С подружками.

– Задорная такая, непоседливая?

– Угу, – затягивался старик.

– А откуда она? – подвинулся Роман ближе.

– Как?

– Откуда она?

– От беса.

– От беса? – проговорил сам себе Роман, точно это высказывание его сильнейшим образом поразило. – Дедушка! – ухватился он за старика, так что тот и цигарку выронил, – Ты не расслышал. Откуда она? Чья? – и в самое стариковское ухо – Мне это знать необходимо!!!

– Ах, ты бiсова тварина! – запищал, отбиваясь, старик, – Чтобы тебе поперхнуться языком! – поднял свою палку и погнал коз, приголубливая их по хребтам и по ребрам, – Чтобы у тебя и у твоих внуков все зубы по одному выпали! Иродова собака! Так орать! Чтобы тебе утром с лежанки не подняться!

Роман Романович устремился вдогонку и затараторил:

– Дедушка, ну чья она? Я что-то такой не припомню, что-то не встречал. Сколько ей лет? Где она живет? У кого в доме? Из поселка или хуторская?

А старик от него уклоняется.

– Дедуля, постой, расскажи по порядку. Куда она направилась? В поселок или нет? Мне теперь это очень нужно.

А старик гонит коз в другую сторону, с дороги на луга. И бормочет, и булькает как борщ на огне: «Откуда? От верблюда. Ишь, Жанку захотел. А ты только попробуй. Ты ее поймай сперва, к дойке приучи, чтобы не жахалась, чтобы не ведро копытом».

А Роман и отстал от него. Думал про себя: «Вот как. Ее зовут Жанной». А вслух произносил: «Жанна, Жанна, Жанка, Жанна…» – словно пробуя на вкус. Скажет и прислушается. И наблюдал, как ведут себя губы при этом, и привыкал к этому новому имени – Жанна.

* * *

Роман пошел прямиком, не сворачивая, в поселок, где окутанные вербами улицы, где густыми садами задавлены тесные улицы с переломанными заборами, где жители переглядывают поверх заборов и привстают со скамеек, здороваясь, где велосипеды под задами весело скрипят, где медленные коровы, понукаемые пастухами, растянулись в обеденное время, помахивая хвостами, длинной вереницей. Он посматривал беспрестанно по сторонам, не встретится ли где Жанна с подругами. Как начались дома, так уже и пришел Роман Романович, свернул к школьному приятелю Кавуну во двор. Он не был дружен с Кавуном, редко встречался, разговаривал принужденно, но сейчас решил зайти. Свернул во двор и никого не застал на хозяйстве: в хате Кавуна было пусто, в летней кухне пусто, за летней кухней в другой – старой летней кухне – тоже пусто. В сарае, клуне, мастерской, между прочим, никаких признаков жизни. «А есть ли тут кто-нибудь дома?» – громко спрашивал Роман, растворяя все без разбора двери, но в ответ ему пахло остро навозом, или кожами, или холодной сметаной. А дверей этих у Кавуна оказалось наставлено будь здоров, окрашенные в разные цвета, отовсюду они выступали. Скоро Роман в дверях запутался, и заблудился, и не помнил хорошо, в какую заходил, а в какую нет. Он решил на Кавуна плюнуть и на все его хозяйство, и подумал, что поторопился, заходя именно к Кавуну, раз у него тут такие дела творятся, но теперь не мог выйти на улицу: ворот не было, а были одни задворки. Стал протискиваться наугад между близко стоявшими стенами, весь испачкался в побелке. Вышел на открытое место и на небольшом приподнятии земли увидел черную дыру погреба, откуда бесшумные вылетали буряки и тяжело бухались о землю. Роман рассудил, что буряки не имеют права сами собой вылетать, и с некоторой надеждой двинулся к погребу.

– Кавуны есть или только буряки? – спросил он, просовывая голову в дыру.

– Для Романа Романовича или для кого другого? – спросила в свою очередь дыра погреба.

– Для Романа Романовича.

– На! – и внезапно вылетел настоящий арбуз, хотя им было еще не время. А Роман Романович не готов был к такому, но каким-то чудесным образом поймал.

– Здоров! – выскочил следом невысокий с растопыренными ушами молодой человек, коротко остриженный, в комбинезоне, и протянул руку.

Но Роман держал арбуз и только ответил: «Здоров!»

– А я сперва думал, Роман Романович, что это не ты, – хлопнул его по плечу Кавун, – а это ты. А стара со старым пошли жука травить в поле. И придумали, когда идти: вот-вот на дождь. Так всегда случается, что ты станешь делать, как пойдут, так дождь, а как дождь соберется, так они идти. Ты ведь был вчера в Гамалийцах на храме? – хлопнул снова Кавун Романа по плечу, и заметно сильнее.

– Нет, я не был вчера в Гамалийцах на храме.

– Ты что, Роман Романович, заболел?

– Да, может быть.

– Все наши там были.

– Что-то дурно чувствовал.

У Ступки, у Трубки, у Коробки не был?

Я в Гамалийцах не был с Троицы.

– Ты что, Роман Романович, заболел?

В Троицу. Там дядько Петро мой, старый, живет. И с тех пор не был.

Все наши были у Ступки.

Да приболел слегка.

И пили.

Ну и что?

Дай сигаретку.

Нету.

– Давай, давай, – и Кавун, обтеревшись об чистое место на штанине, бесцеремонно полез в карман Роману, выудил сигарету, причем по глазам его было видно, что они весьма вчера погуляли на храме.

А ты ведь обещался, – укорял Кавун.

Я?

Да, но ты же знаешь Ступку?

Роман кивнул головой в подтверждение.

– Ну, можешь себе представить. Мы для начала приняли еще дома, за отправление. Правда, колесо пришлось менять. Но старый вез на КАМАЗе, и хлопцев в кузове, хотя запрещено, и менты на дороге заслон сооружают, – знают, когда улавливать в сети, пауки, в храм, – святой же праздник! Но старый им еще тогда, во вторник, ставил, и они должны были пропустить. Не свои менты, областные. Знаешь же их?

Роман кивнул головой.

– А у Ступки собирались. Но и в других хатах отмечали, я не спорю. А мы у Ступки. Столы во дворе расставили, уселись. Но не было хороших девчат; Марина и та, что с тобой, помнишь? – Хмелючка, – те попозже. Понапивались, перемешались, и музыка. Старый куда-то запропастился, а хлопцев – балбесов этих, чурбанов – на меня. Я бы никогда не взялся. Я предугадывал, но и подумать не мог, до какой степени. Понимаешь? У меня и в мыслях не было. Я принялся их сразу проверять. Стал пересчитывать. Я спрашивал: «Где Сашко?» «Тут Сашко.» «Где Грицько?» «Тут Грицько.» «Где Витько?» «Тут Витько.» «Где Беца? Где Беца?» Отвечали: «Тут Беца.» Можешь себе представить?

Роман кивал головой.

– У Ступки расшумелись, – Продолжал Кавун, – думали, все в сборе, – нет, не все, – кума Ступкиного нет. А кум ехал на «Жигулях», – был уже подогретый, – и с разгона в хлев, – старый, глиняный, на углу. Знаешь же его? Ну, можешь себе представить. Оттуда кабанчик выбежал – резвый, подлец, – стал столы опрокидывать. Принялись его ловить. Ну так и что? Это же не причина, правда? Это же не повод? Мало ли что случается. Я их уговаривал, но ведь их не уговорить. Я их убеждал, но их не переубедить. Я им доказывал: «Не поедем к Трубке, останемся у Ступки», – у Ступки многие оставались. Но ты же знаешь их, весь класс у них был такой – шальной. Мой «молодой» и Кравченко с ними ходили. Я их учил, но их не переучить. Я им только одно говорил: «Не поедем ставками, поедем трассой по-над буряками.» Ступка и сам, хотя ничего уже не в состоянии был произнести, всем видом своим показывал, что ни к какому лысому черту не нужно ехать ставками. Ты же знаешь Ступку? Ну, можешь себе представить.

Роман кивал головой.

– Заехали в тину, в камыши. Колеса увязли. Где-то поблизости коза заблеяла переливисто, – хлопцы решили, что менты. Разбежались. Я их догонял. Я их собирал. Я каждому в глаза заглядывал. Я спрашивал: «Где Сашко?» «Тут Сашко.» «Где Грицько?» «Тут Грицько.» «Где Витько?» «Тут Витько.» «Где Беца? Где Беца?» Отвечали: «Тут Беца.» Но вот добрались к Трубке.

– Хорошо, – обрадовался Роман. Он устал держать арбуз. Арбуз оказался соленым и с него капало.

– Ничего хорошего. Стемнело. Трубки нет. Горилки нет. Стара нас из хаты вон. Хлопцы разволновались. Я извинялся. Я за хлопцев извинялся. Я их за чубы брал. Я им говорил…

Роман не мог больше слушать кавуновый рассказ, он думал, как бы ему спросить о своем и машинально кивал головой. Он не решался. Вот-вот приготовится сказать, рот откроет, но вместо этого снова кивает.

– Но вдруг вспомнили про Коробку. Про Коробку! Понимаешь? Где Трубка, а где Коробка! Коробка и всегда своей гулянкой похвалялся, но я позабыл, да и все позабыли, а какая-то сволочь вспомнила. Куда же тебе Коробка? Тебя родная мама не узнает. У тебя ноги с руками перепутались. Тебе к свиньям в хлев, а не к Коробке! Так прислушались. Стали собираться. Я их останавливал. Я их удерживал. Я им говорил: «Что же ты, Сашко? Что же ты, Грицько?»…

– А Жанна? – неожиданно произнес Роман.

– Что же ты, Ви…Что?

– Жанна.

– Что Жанна?

– Жанна была?

– Какая Жанна?

– Ну, с вами была Жанна?

– Где?

– У Коробки, у Трубки, у черта в ступке или где вы еще там околачивались?

– А я ни одной Жанны в жизни не знаю.

– Не знаешь Жанны?

– Нет.

– Ну, бывай, – Роман вручил Кавуну арбуз и пошел обратной дорогой на выход, вытирая руки об листья яблонь.

– А ты знаешь что ли? – полетело вдогонку, и после молчания, – идиот.

Но Роман вскоре вернулся и стал просить Кавуна вывести его на улицу, потому что никакой возможности не было самому разобраться в его постройках.


Волнение всеохватное – издали – с зелено-серебристой стихийной игрой, взъерошиванием бархатных крон, невинной легкой рябью и как пеной на гребнях, и обманчивым волшебным мерцанием (беззвучным); и вблизи! – с шумом, с бушеванием, ломом и треском внезапных ветвей, шарахающимися птицами случайными, рокотом и громом; волнение обрушивающееся, разбивающееся о стволы в длительное трепетание; и откатывающееся, и утихающее, и замирающее; и возвращающееся вновь, и нарастающее, и угрожающее; и крепнущее, в неясный гул, в безликий шум, и грохот, и обвал. С поднятием из глубин нетронутых объемов листьев. Взбаламучиванием их, вращением. Неизбежный длительный шум и головокружение.

Так волновались посадки на краю при дороге. И отображались во всей протяженности в больших блестящих карих глазах бычка, привязанного к колышку, дернувшегося на мух. Ветер трепал краповые и огненные перья кур, перебежавших дорогу и затеявших поход на луга. Дрожали неровные оградки, местами с выломанными жердями, оградительные сетки у небольших сарайчиков с живностью, – дети в одном месте по очереди перебирались через сетку. Но шумели и груши в поселке по садам вокруг посеревших хат, и широким листом в проводах шелковица, запуганные вербы разметывались под порывами. Срывались и падали, и катились под заборы яблоки, оббивая бока. Небеса были возвышенны: высокая неподвижная облачность, без просветлений, с разводами как от акварельной кисти. В огородах, в запахе грядущего холода, веющего отовсюду, цветущий картофель и кукурузные метелки качались, – там согбенная женщина рвала бурьян, – и подсолнухи янтарно яркие кланялись, словно ветру, словно просили, чтобы не было холода.

### 2

Гадалка: Кто он вам? – признайтесь. Он вам дорог? Если так, спасайте его скорей. Он уже втянулся в большой обман. К нему уже обратились опасные особы. Мужчина и женщина, и другая, прежняя, все та же; близкая, но путаная дорога. Долгий лукавый разговор. Останавливайте его, отговаривайте. Что же вы еще сидите? Бегите, что есть духу. Торопитесь. Другого я вам не скажу.

Роман зашел на короткое время домой. Крадучись, так чтобы мать не видела, вывел из сарая велосипед и собрался ехать, но подспустили колеса, и пришлось их качать. Роман торопился, и все валилось у него из рук. А мать бы стала расспрашивать, если бы увидела. Наладив колеса, он сел на велосипед, но обнаружилось, что не закреплен руль. Тогда, пригибаясь под окнами, Роман метнулся в сарай, а оттуда в летнюю кухню, вытряхнул на пол выдвижной ящичек из стола, и принялся разыскивать среди хлама ключи. А ключей не было. Не было даже ничего похожего на ключи. Он взялся за пассатижи и поспешил назад затягивать гайку. Наконец Роман выехал на улицу и направился к Ромодану, где станция. А по пути перестала крутиться педаль, как будто в ней рассыпался на части подшипник, и всю дорогу Роман раскручивал ее, толкая ступней против хода.


Ромодан не далекий, его мачты и в пасмурную погоду на горизонте видны. Даже днем там горят огни – осветительные большой силы, а между путей красные и зеленые, и синие; на невысоких светофорах под скошенными полукруглыми козырьками, и на высоких светофорах, мигающие и непрерывные, желтые и белые, и лунно-белые. Даже ночью там не смолкают шумы и эхом разносятся по равнинам, пугая в рощах уснувших птиц. В Ромодане под едкие запахи громыхают составы и громко переговариваются в эфире. А утром, когда воздух по всей земле прозрачен и свеж, как молочный младенец, и струятся туманы, широкими лугами, обсаженные тополями, укрепленные насыпями и рвами, с четырех сторон света к Ромодану устремляются магистрали. Они торопятся скорей сойтись по вершинам гладких зеленых откосов, оплетенные как паутиной силовыми и телеграфными проводами. Они спускаются в выемки, размечаясь километровыми столбами; перебрасываются мостами над потоками. Указатели, переезды и стрелочные посты, выбегая поспешно, приветствуют их. Рельсы дают побеги, изгибающиеся круто и пропадающие в сокрытых кустами песчаных карьерах, но, не теряя скорости, протягиваются дальше, а первые пакгаузы, транспортеры и склады, беленые кирпичи стен, бордовая черепица, закопченные осколки стекол в окошках приветствуют их. Но рельсы замедляются, расходятся, множатся, их обступают с любопытством выстроенные в ряды литые колесные пары на осях, груды душистых, пропитанных смолами шпал, шлаковые и гравиевые горы, а электробалластеры, путевые струги и путеукладчики на запасных путях приветствуют их. А иные, на заржавленных, поросших травами путях, забытые, безучастные к ним. Но вот поездные диспетчеры и дежурные по вокзалу провозглашают торжественное их прибытие, так чтобы все слышали. У диспетчеров много работы: Ромодан, обширный, занял не один гектар под свой полигон. Целый город подсобных строений и помещений станционных служб, целая страна ожидающих своей участи, бесконечных как старинная дума составов. Куда ни посмотри, – вагоны, вагоны, испещренные письменами, иссеченные дождями; под которыми перестукиваются и моргают оранжевыми фонарями обходчики, из которых вот какие-то грянули, тронувшись. И свистнул призывно маневровый. А простому человеку здесь легко затеряться и попасть туда, куда не нужно, и пропасть совсем; угодить ногой в автоматическую стрелку или наткнуться на контактный провод. Следует соблюдать осторожность и глядеть в оба, в особенности, если подлезать под вагонами на противоположную сторону. Ведь неожиданно может выкатить, гудя и тяжело давя рельсы, локомотив с маленьким подвижным помощником машиниста в высоком окне. И выпустить едкого черного дыма. Ведь может быть объявлен и подан не снижающий скорости проходящий или разогнанный проехать одинокий думпкар со сцепщиком из составительской бригады на подножке. Не случайно же повсюду во множестве предупредительные знаки и предохранительные плакаты. Это место особой бдительности.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru