Сол Стейн
Фокусник

1

Снег шел с самого Рождества. Почти месяц, каждый день после школы, мальчишки выходили с лопатами и чистили дорожки. По ночам оранжевые снегоочистительные машины, освещая фарами падающие белые хлопья, старательно скребли асфальт улиц Оссининга. Вдоль дорог выросли сугробы высотой в десять, а то и пятнадцать футов. Казалось невероятным, что придет весна и превратит эти серые холмы в журчащие ручейки. Оссининг раньше назывался Синг-Синг, по имени индейского племени, жившего в этих местах. Но после того как с легкой руки Голливуда тюрьма Синг-Синг стала известна всему миру, местные жители решили отмежеваться от заключенных и переименовали городок в Оссининг. Власти вскоре последовали их примеру, назвав тюрьму Исправительным учреждением Оссининга, а у горожан не хватило силы воли вновь изменить название города.

В тот январский день шестнадцатилетний Эдвард Джафет стоял перед большим зеркалом в спальне родителей, оттачивая свое мастерство фокусника. Он увлекся фокусами три года назад, начав с карт, наперстков и упругих каучуковых шариков. В шестнадцать лет благодаря исключительной пластичности кистей и умению отвлечь внимание зрителей он уже считался искусным фокусником.

Отец Эдварда, Теренс Джафет, преподавал в школе биологию. Другие учителя уважали, но не любили Теренса. В школе он держался особняком, вероятно, потому, что разочаровался в выбранной профессии. Его детство прошло во времена Великой депрессии, и с ранних лет он убедился в том, что учитель теряет работу последним. И лишь гораздо позже Теренс Джафет понял, что его призвание – в исследовательской работе и, возможно, даже не в биологии. Он говорил себе, что стал жертвой экономической необходимости, в душе сознавая, что лжет самому себе. В действительности Теренс Джафет не обладал той предприимчивостью и настойчивостью в достижении цели, которые восхищали его в других. И, как многие мужчины, он поощрял в сыне те качества, которых не находил в себе.

Когда Эду пошел второй год и он только начал ходить, мистер Джафет наблюдал, как тот, ковыляя через комнату, не мог повернуться, не усевшись на пол, после чего вставал и шел в противоположном направлении.

– Какой он шустрый! – восхищалась миссис Джафет.

– Дело не в шустрости, а в голове, – поправлял ее мистер Джафет. – Он только что додумался, как справиться с возникшей перед ним проблемой.

Годом позже мистер Джафет заметил кусок картона, засунутый между дверью и косяком черного хода. Эта дверь, ведущая во двор, запиралась только на ночь, но Эдди не хватало сил, чтобы повернуть тугую дверную ручку. Поэтому, когда утром мистер Джафет шел в гараж, чтобы прогреть мотор, Эдди ждал его у двери и подкладывал кусочек картона, когда отец закрывал дверь. После этого ему оставалось лишь тихонько толкнуть ее, чтобы выйти погулять. Мистер Джафет, который полагал, что детей можно научить вежливости, лишь проявляя ее по отношению к ним, вставлял под дверь картон до тех пор, пока несколько месяцев спустя Эдди не справился с тугой ручкой.

Как и все дети, Эдди обожал задавать вопросы, и мистер Джафет старался, чтобы на каждый из них сын получал обстоятельный ответ. Когда четырехлетний Эдди спрашивал, почему идет снег, отец объяснял ему про замерзший дождь. Когда Эдди интересовался, почему идет дождь, мистер Джафет не жалел времени, чтобы сын понял, что к чему.

Ко времени, когда Эдди пошел в детский сад, он уже умел читать и составлять простые предложения. Теперь Эдди мог, пусть и корявыми печатными буквами, записывать свои вопросы и получать ответы не на бегу, а перед обедом, в спокойной, располагающей к беседе обстановке.

К пятнадцати годам Эдди проштудировал библиотеку отца, так же как школьную и городскую, и вопросов к мистеру Джафету стало гораздо меньше. Мальчика интересовало, необходима ли семья, не слишком ли велика зависимость американцев от электричества, в чем разница между законом и справедливостью, и обсуждение этих вопросов выливалось в жаркие споры за обеденным столом.

– Мне кажется, Эдди ждет блестящее будущее, – заметила как-то раз миссис Джафет.

– Боюсь, мы научили его, как наживать себе неприятности, – после короткого раздумья ответил мистер Джафет.

Как выяснилось, он оказался прав.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ЕГО ОТЦА, Теренса Джафета, сорока шести лет, учителя:

Я преподаю в школе Оссининга четырнадцать лет. Разумеется, у учителя возникают определенные трудности, если в школе учится его сын. Когда мы встречаемся в коридоре, мне приходится говорить: "Привет, Эд", хотя мы виделись за завтраком. Он обычно машет рукой, но не говорит: "Привет, папа", хотя все друзья Эда знают, что я его отец.

Я не присутствовал на самом представлении и слышал о том, что произошло, от учителей, школьников, самого Эда. И их версии во многом разнятся. Люди часто спрашивают меня, как он делает свои фокусы. Я ничего об этом не знаю. Он увлекся фокусами в двенадцать лет, что-то выписывал по почте, что-то мастерил в моей мастерской в подвале, затем начал ездить на встречи фокусников в Нью-Йорк. Фокусы захватили Эда. Он занимается ими каждый день, особенно много по уик-эндам.

Но я не могу поверить, что происшедшее с Эдом – простая случайность. В мире, зараженном эгалитаризмом, самое страшное – привлечь к себе внимание.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ЕГО ПОДРУГИ, Лайлы Херст, шестнадцати лет, учащейся:

Люди уверены, что девушка первым делом замечает внешний вид. Ну, вы знаете, как выглядит Эд: высокого роста, светлые волосы и все такое, приятное лицо, хотя правое ухо оттопырено у него больше, чем левое, и сейчас у многих приятные лица. Мне кажется, что вначале я обратила внимание на его манеру держаться. В шестнадцать лет большинство юношей – одни углы и колени, они даже не могут стоять, выпрямив спину, а Эд стоит и ходит, как король, хотя я знаю, что он не так уж уверен в себе, за исключением тех моментов, когда показывает фокусы.

Мы начали встречаться, нам нравилось бывать вместе. Почему-то взрослые думают, что, оставшись вдвоем, мы можем только обниматься да целоваться. Как будто нам не о чем поговорить! Естественно, после того представления все изменилось. И зачем он только выступил в школе?!

* * *

КОММЕНТАРИЙ ДОКТОРА ГЮНТЕРА КОХА, манхэттенского психиатра, пятидесяти семи лет:

С тех пор как умерла моя жена, я прихожу по утрам на кухню, наливаю большой стакан апельсинового сока, выпиваю его маленькими глотками, в отличие от большинства американцев, проглатывающих сок залпом, и просматриваю "Нью-Йорк таймс", пока не закипит вода для кофе. Затем с чашечкой кофе я иду в гостиную, сажусь в мое любимое кресло и долистываю газету.

Читать ее от корки до корки – занятие утомительное, тем более что всю информацию можно получить из заголовков, в крайнем случае из первого абзаца. Меня привлекают в основном маленькие заметки о простых людях на последних страницах. О матери, которая оставила четверых детей, чтобы сходить в магазин на углу, а вернулась в горящую квартиру. О водителе такси, второй раз за месяц подвергнувшемся ограблению, который монтировкой сломал грабителю руку, а затем проломил череп. О докторе, которого я встречал на симпозиумах. Его обвиняли в том, что он сделал более двух тысяч абортов. Все эти городские сплетни помогали мне найти в себе силы одеться, побриться и с одиннадцати утра до семи вечера выслушивать моих пациентов.

В понедельник утром, прочитав об Эдварде Джафете, я вырезал заметку из газеты и, думая о нем, забыл побриться. Так и проходил весь день с щетиной на щеках. Судя по всему, мальчик не нуждался в моей помощи, но этот случай привлек мое внимание. Возможно, потому, что я всегда интересовался фокусами.

Впервые у меня возникло желание совершить неэтичный, с профессиональной точки зрения, поступок – расспросить пациента о случившемся. Впрочем, я не знал, соответствуют ли действительности приведенные в заметке факты. Разумеется, слава мальчика нарушала душевное равновесие его отца ничуть не меньше, чем события того вечера. Я хотел бы знать о его взаимоотношениях с матерью.

И я подумал, не следует ли мне более тщательно разобраться в том, что произошло. Возможно, мне удалось бы написать статью о психологии детей, выбравших фокусы в качестве хобби.

2

Лишь узкие полоски лунного света, проникающие сквозь венецианские жалюзи, освещали темную комнату. Эд Джафет, во фраке, взятом напрокат специально для выступления в школе, закрыв глаза, лежал на кровати. Еще час – и он выйдет на сцену. Он приказал мышцам расслабиться. Каждой мышце в отдельности, как поступали перед представлениями многие великие фокусники.

Его тело отдыхало, но перед мысленным взором прокручивалась непрерывная череда фокусов. Сколько раз повторил он каждый из них перед большим зеркалом в родительской спальне, оттачивая жесты, отвлекающие внимание зрителей в критический момент фокуса!

Во время школьных каникул, когда ему шел тринадцатый год, Эд обнаружил в библиотеке целую полку книг, которых раньше почему-то не замечал. Он узнал, что слово "маг" пришло к нам из древнего Вавилона и означало "внушающий благоговейный страх". У персов маги являлись хранителями святилищ. Эти мудрые люди пользовались непререкаемым авторитетом.

Эд читал о борьбе знания и невежества, света и тьмы, добра и зла, о том, как всемогущие маги становились странствующими предсказателями судьбы и знахарями, шулерами и фокусниками и, вместо того чтобы помогать королям и принцам решать важные государственные проблемы, развлекали или обманывали народ.

Он уговорил библиотекаря разрешить ему взять книги домой, хотя многие из них предназначались лишь для читального зала, и набросился на них, как обжора на стол с яствами. Он не смог закончить реферат по истории, так как теперь Томас Джефферсон представлялся ему магом, а современные американские политиканы – водевильными артистами, в тысячный раз выступающими со своим номером. Эду были безразличны фокусники, которых он видел в школе и на эстраде. Они не могли никого удивить, руки этих халтурщиков висели как плети, а болтовня навевала скуку. Фокусник, думал Эд, должен верить, что в каждом фокусе заключается частица волшебства, так же как в это верили зрители. Фокус должен быть непредсказуем, как сама жизнь.

Отец Эда на цыпочках вошел в комнату и зажег настольную лампу, чтобы не потревожить сына.

– Я думал, ты спишь.

– Нет, – ответил Эд. – Просто отдыхаю.

– Знаешь, Эд, я хотел бы увидеть твое выступление.

– Ты уже видел все фокусы.

– На сцене все выглядит иначе. – Мистер Джафет внимательно рассматривал свои ногти. – Я хочу сказать, что если бы ты играл в футбол, то не стал бы возражать против моего присутствия на трибуне.

– Тут совсем другое дело.

– Почему?

– Игрок видит перед собой лишь толпу. Показывая фокусы, я вижу лица людей. Более того, я сосредоточиваюсь на одном или двух зрителях и говорю именно с ними. Если ты будешь в зале, я увижу тебя и начну нервничать.

– А присутствие Лайлы тебя не волнует?

– Она сядет в последних рядах.

– Я могу сесть там же.

– Послушай, папа, это представление для учащихся, а не для родителей.

Мистер Джафет потер переносицу, будто ему натерли очки.

– Ладно, я отвезу тебя к школе и заберу после выступления.

"Родители не должны так обижаться, – подумал Эд. – Иначе им будет сложно воспитывать детей".

Спасение пришло в образе матери, появившейся на пороге.

– Ты помнешь фрак! Эд тут же встал и повернулся к ней спиной.

– Кажется, все в порядке, – сказала миссис Джафет после тщательной инспекции. – Жаль, что я не смогу присутствовать на твоем выступлении. Ты поедешь, Теренс?

– За порядком будут следить несколько учителей, но я не вхожу в их число.

– Но ты отвезешь Эда, не так ли?

– Я вожу его шестнадцать лет, – ответил мистер Джафет, выходя из комнаты. – Сейчас уже поздно что-то менять.

– Он сегодня не в настроении, – сухо отметила миссис Джафет. – Впрочем, это не важно. Ты готов?

Эд кивнул и взглянул на часы. До выступления оставалось не так уж много времени.

Отец помог Эду отнести в машину два тяжелых чемодана с необходимым реквизитом. Сам Эд нес коричневую сумку с большим кувшином – единственной вещью, которая могла легко разбиться. Брюки он заправил в сапоги, чтобы не замочить снегом.

Остывший двигатель завелся не сразу. Наконец они выехали на дорогу. Эд напомнил отцу, что надо свернуть на Холбрук-роуд и забрать Лайлу. Она ждала у окна и, как только машина остановилась, выбежала из дома. Эд вышел из кабины, и Лайла села рядом с его отцом.

– Здравствуйте, мистер Джафет. Как хорошо, что вы заехали за мной.

Мистер Джафет кивнул. Эд подумал, что тот мог хоть что-нибудь ответить. Он залез в машину, и "додж" медленно тронулся с места.

Последнюю четверть мили им пришлось ползти в потоке машин, направляющихся к ярко освещенному зданию школы. Эд поминутно поглядывал на часы. Вдали показалась фигура полисмена, пытающегося ускорить движение автомобилей, подвозящих гостей.

Наконец "додж" остановился у тротуара. Лайла побежала в школу. Мистер Джафет помог Эду вытащить чемоданы. Сзади раздались нетерпеливые гудки. Мистер Джафет вновь сел за руль, махнув на прощание Эду. Тот уже спешил к двери, сгибаясь под тяжестью чемоданов.

Кто-то придержал дверь, дав ему пройти, вероятно гадая о содержимом чемоданов. Ну, скоро зрители все увидят сами. Повернув из холла в коридор, Эд опустил чемоданы на пол, взглянул на ладони, будто ожидая увидеть трудовые мозоли, а не легкую красноту, и стряхнул с плеч и рукавов пушистые снежинки. Внезапно перед ним возникла Лайла и быстро поцеловала в губы.

– Удачи тебе, – прошептала она.

Эд подхватил чемоданы, посоветовал ей занять место получше, но подальше от середины и поспешил за кулисы.

Там его встретил мистер Фредерикс, один из немногих учителей, оставшихся на представление.

– Мистер Фредерикс, я бы хотел, чтобы мне никто не мешал, – попросил Эд. – Я хочу сказать, чтобы сюда не заходили зрители.

– Конечно, конечно, – понимающе кивнул мистер Фредерикс и показал Эду на два стола, необходимые для выступления.

– Перед тем как я выйду на сцену, вот этот, первый стол надо поставить слева. И он не должен шататься, так как на нем будет стоять кувшин молока. К сожалению, я не могу вынести его сам. Зрители не должны меня видеть.

Мистер Фредерикс сухо улыбнулся.

– Второй стол должен стоять в глубине сцены, чтобы, подходя к нему, я поворачивался к аудитории спиной. Это очень важно.

– Разумеется, – согласился мистер Фредерикс. – Я вынесу их сам.

– О, я не хотел бы затруднять вас…

– Пустяки. Это совсем нетрудно.

Эд едва успел разложить содержимое чемоданов на столах. На один он поставил литровый кувшин молока, положил сложенную газету, веревку, большие ножницы и бумажный пакет. На втором разместилось все необходимое для его главного фокуса.

Подошел мистер Фредерикс, чтобы сказать, что в зале потушен свет. Эд слышал скрип складных стульев, которые уберут после его выступления, чтобы освободить место для танцев.

– Все готово? – спросил учитель. – Я иду представлять Роберту. Ее номер займет три с половиной минуты.

Роберта Кардикс всегда выступала первой, создавая в зале нужный настрой.

– Да, – едва слышно ответил Эд. От волнения у него перехватило дыхание.

Роберта спела новую песню и сошла со сцены, сопровождаемая громом аплодисментов. Мистер Фредерикс вынес столы. Шум в зале стих.

3.

Эд вышел на сцену, слегка поклонился мистеру Фредериксу и коснулся рукой лба, приветствуя зрителей.

– Дамы… господа… коллеги учащиеся, будущие выпускники, члены антиалкогольного общества, сейчас вас ждет встреча с простыми чудесами, понять которые не составит труда любому из вас.

Все захлопали, а он еще и не приступил к фокусам.

– Вот тут у меня обычная газета с рекламными объявлениями, карикатурами, программой телевидения и статьями, в которых так мало правды.

Эд свернул газету в кулек и, держа его левой рукой, правой поднял кувшин, заполненный до краев белой жидкостью.

– Этот кувшин, как вы уже догадались, наполнен молоком человеческой доброты.

Он наклонил кувшин, и молоко тонкой струйкой полилось в кулек. Несколько капель упали на пол из вершины кулька. Эд поставил кувшин на стол, покрепче свернул вершину кулька, чтобы не капало, и, подняв кувшин, вновь стал наливать молоко в газетный кулек.

– Я научился этому фокусу у моей первой молочницы, миссис Теренс Джафет.

Под всеобщий смех Эд опорожнил кувшин, поставил его на стол и, бережно поддерживая кулек, подошел к краю сцены.

И, неожиданно для всех, быстрым движением махнул кульком в сторону девушек, сидящих в первом ряду. Те завизжали, но кулек оказался пустым. Под топот ног восхищенных зрителей Эд смял кулек и поднял руку, призывая к тишине.

– Как уже ясно каждому школьнику, молоко человеческой доброты полностью исчезло.

Тут он заметил Урека и трех его дружков, сидевших в первом ряду с девушками.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ФРЕНКА ТЕННЕНТА, приятеля Эда:

Урек и его банда правит школой, как мафия некоторыми районами Соединенных Штатов. Я видел, как школьник подошел к автомату жевательной резинки и хотел бросить в прорезь десятицентовик, но Урек стукнул его по руке, монета упала на пол, и ее подобрал кто-то из его дружков.

А потом он стал требовать четверть доллара в месяц за охрану шкафчика в раздевалке спортзала. Если хозяин шкафчика платил дань, все было в порядке, если нет – они ломали замок и уносили все содержимое, а установка нового стоит полтора доллара. Я говорил Эду, что конфликтовать с Уреком экономически невыгодно. Но Эд заплатил пять долларов семьдесят пять центов за специальный замок, который, как обещал продавец, не брала ножовка. Действительно замок оказался отличным, но можно представить, о чем думали Урек и его дружки, проходя мимо шкафчика Эда, Я платил двадцать пять центов. Это дешевле. Эд и я ходим домой вместе, мы живем в одном квартале, но, если они перехватят его по дороге, я тут же смоюсь.

Я не считаю себя его лучшим другом. Он на класс моложе меня. Просто в нашем квартале нет больше подростков такого возраста, если не считать одной девушки. Я играю в футбол, а он вообще не любит спорт. Когда я ухожу на игру, он говорит: "Ну, теперь ты станешь настоящим американцем" – или что-то в этом роде. Пусть он ссорится с Уреком, если ему так хочется, но не впутывает меня в это дело. Я так и сказал ему, а он ответил: "Хорошо, только позвони в полицию". Но вы прекрасно знаете, что полиция ничего не может поделать с такими, как Урек. Везде действуют банды, что в школе, что в бизнесе. Об этом можно прочесть в любой газете, не так ли?

* * *

КОММЕНТАРИЙ МИСТЕРА ЧАДВИКА, директора школы:

Да, мне известно, что делается в раздевалке, но я не знаю, как пресечь это безобразие. Если я издам еще один приказ, толку от него будет не больше, чем от первого. То есть никакого. Мы не видим, как они берут деньги у школьников. Никто не поймал их с ножовкой в руках, когда они пилили замки, но все говорят об этом. Я не могу допустить полицию на территорию школы. Да и что они смогут сделать? Они не способны остановить поднимающийся вал преступности. Чуть ли не треть учащихся курит марихуану. Как нам справиться с этим бедствием? Что бы вы сделали на моем месте? Слава Богу, мне осталось два года до пенсии. В этом мое спасение.

* * *

Для второго фокуса Эд Джафет взял веревку длиной чуть больше двух ярдов.

– Как мне разрезать эту веревку, чтобы получить две равные части? – спросил он зрителей.

– Посередине, – послышался голос из задних рядов.

– А как найти середину? – спросил Эд у неизвестного голоса.

– Измерить веревку! – последовал ответ.

– Ну, мне нечем измерять ее длину, и, кроме того, у меня мало времени. А что, если сделать так?

Эд сложил концы веревки, поднял их в одной руке, другой взялся за провисшую середину и отпустил концы. При виде столь очевидного решения зрители одобрительно загудели.

– А теперь я попрошу того учащегося, что отвечал на мои вопросы – надеюсь, это был не преподаватель, – подняться на сцену и этими ножницами разрезать веревку на две равные части.

Эд узнал неуклюжего полного подростка, подходящего к сцене. Они вместе занимались физкультурой, и тот не мог подтянуться больше одного раза. Зато он всегда много говорил.

Подросток взял со стола ножницы и резким движением разрезал веревку посередине.

Когда Эд опустил разрезанные концы, оказалось, что одна часть веревки по меньшей мере на два дюйма короче другой. Зрители смеялись, а толстяк, понурив голову, поплелся к своему месту. Эд связал разрезанные концы в узел, покрутил над ним ножницами и на мгновение застыл. Затем осторожно положил ножницы на стол, взялся за конец веревки и, дождавшись абсолютной тишины, взмахнул рукой. Узел исчез. Под грохот аплодисментов Эд швырнул веревку в зал, чтобы каждый мог убедиться в ее целости.

– Как тебе это удалось, Эд? – крикнул кто-то.

– Нельзя ли так же чинить лопнувшие струны на гитаре? – донеслось из глубины зала.

Эд поднял руки, требуя тишины.

– Друзья, девушки, учителя, – сказал он, глядя на маленькую группку преподавателей. – Мне нужен доброволец, взрослый мужчина.

Взгляд Эда скользил с одного лица на другое. Он понимал, что никто из них не хочет выходить на сцену.

Выдержи паузу, говорил он себе. Она не менее важна, чем сам фокус.

Эд приложил ладонь к глазам, будто для того, чтобы получше рассмотреть лица учителей.

– Есть ли тут взрослые?

Школьники покатывались со смеху.

Никто из учителей не пошевельнулся.

Не спеши, напомнил себе Эд.

В этот момент Джерри Самуэльсон, издатель школьной газеты и, несмотря на юный возраст, внештатный корреспондент "Нью-Йорк таймс", где однажды уже появилась его заметка, достал из кармана блокнот и ручку. Интуиция подсказывала ему, что из событий этого вечера можно сделать отличную статью. В журналистике Джерри ждало блестящее будущее. Еще в школе он понял, что любой человек может написать о сенсации, но большая часть газетных полос отводится под статьи, в которых благодаря мастерству репортера самое заурядное событие становится сенсационным. Самуэльсон написал об исчезнувшем молоке и неразрезаемой веревке и теперь следил за попытками Эда расшевелить учителей.

– Леди и джентльмены, пожалуйста, не затопчите друг друга, торопясь на сцену, – он ожидал встретить сопротивление и теперь даже старался усилить его. Тем более что он уже наметил свою жертву. – Мистер Фредерикс, я так рад, что вы решили вызваться добровольцем.

Лицо мистера Фредерикса побагровело. Эд даже пожалел, что выбрал именно его. Все-таки учитель помог ему расставить столы.

– Пожалуйста, подходите сюда.

Мистер Фредерикс, поощряемый коллегами, облегченно вздохнувшими, что выбор пал не на них, подошел к сцене.

– Позвольте мне помочь вам, – Эд протянул руку.

Под громкий смех мистер Фредерикс поднялся на сцену.

– Могу я попросить вас об одном одолжении? – продолжал Эд. – Расстегните, пожалуйста… пиджак. – Снова смех, и мистер Фредерикс медленно расстегнул четыре пуговицы. – Какой у вас чудесный галстук, – Эд указал на широкий серый галстук мистера Фредерикса.

Наступил самый важный момент. Стоя левым боком к залу, Эд левой рукой взялся за кончик галстука и неуловимым движением правой, в которой были ножницы, укоротил галстук на четыре дюйма.

Аудитория ахнула. Мистеру Фредериксу удалось подавить мгновенную вспышку ярости, и он попытался улыбнуться, давая понять, что ему понравилась эта шутка. Тут Эд отрезал от галстука еще один кусок.

Школьники отбили ладоши, выражая свой восторг. Даже учителя не могли удержаться от смеха.

– Мистер Фредерикс, – прокричал Эд, перекрывая шум зала, – снимите, пожалуйста, галстук.

Тот поднял руки, чтобы развязать узел.

– Разрешите, я помогу вам, – и ножницы рассекли галстук около узла.

Джерри Самуэльсон склонился над блокнотом. В заднем ряду Лайла, как и все остальные, смеялась до слез, наблюдая, как Эд ваял со стола бумажный пакет, положил в него обрезки галстука бедного мистера Фредерикса, надул пакет, зажал его левой рукой, поднял над головой и ударил по дну правой. С громким треском пакет лопнул, и из него вылетел целехонький галстук мистера Фредерикса.

Учитель наклонился, поднял галстук с пола, отряхнул от пыли, осмотрел со всех сторон и недоуменно покачал головой. Галстук действительно был цел, и он не мог понять, как Эд это сделал. Как, впрочем, и остальные зрители. Они все еще хлопали, когда мистер Фредерикс, надев галстук и застегнув пиджак, направился к лесенке, ведущей в зал.

– Одну минуту, сэр, – остановил его Эд. – Не могли бы вы помочь мне с заключительным номером нашей программы?

Аудитория одобрительно зашумела. Фредерикс взглянул в темный зал, затем на каменное лицо Эда и тяжело вздохнул. Ему ничего не оставалось, как согласиться. Представление должно продолжаться.

На втором столе, к которому подошел Эд, стояла миниатюрная модель гильотины.

Размеры промежутка между ножом и плитой гильотины не позволяли всунуть туда голову, но большое яблоко разместилось там без всяких хлопот.

Эд не отрывал взгляда от лица мистера Фредерикса, когда нож полетел вниз, разрубив яблоко на две части.

В плите имелась глубокая продольная канавка, в которую Эд положил длинную морковку и тоже разрубил ее пополам.

Тут мистер Фредерикс инстинктивно подался назад, предчувствуя, что последует дальше. Что, если у Джафета дрогнет рука, что, если нож… Нет, он избегал самолетов, садился за руль автомобиля лишь в самом крайнем случае, никогда не ходил по льду, если его не посыпали песком, держался подальше от открытых окон. Так с какой стати ему рисковать…

Эд за руку подвел его к столу и поставил лицом к зрителям. Из кармана он достал чистый носовой платок и обмотал им запястье мистера Фредерикса.

– Чтобы не забрызгать все кровью, – объяснил он аудитории.

– Вы уверены, что знаете, как это делается? – дрогнувшим голосом прошептал мистер Фредерикс.

– В этой жизни ни за что нельзя поручиться на сто процентов, – громко ответил Эд, вызвав всеобщий хохот. – Будьте добры, – продолжал он, обращаясь к мистеру Фредериксу, – пожалуйста, если вас не затруднит, просуньте руку под нож гильотины.

Мистер Фредерикс лихорадочно пытался вспомнить, что же он читал об этом фокусе.

– Пожалуйста, – повторил Эд, дергая его за руку.

Мистер Фредерикс горько сожалел о том, что согласился пойти на этот вечер. Ему не нравилось, что на него смотрит так много смеющихся глаз.

– Прошу вас, – Эд заставил его просунуть руку под нож. – Последнее рукопожатие, – Эд пожал руку мистеру Фредериксу с другой стороны гильотины и поставил на пол корзинку для использованной бумаги. – Для отрубленной руки. – Он подождал, пока стихнет смех, и положил морковку в канавку под рукой учителя. – Сейчас я отпущу нож гильотины, и он пройдет сквозь руку мистера Фредерикса и морковь. Морковь останется целой, а рука мистера Фредерикса… – (Зрители неистовствовали.) – Простите, я ошибся. Целой останется рука.

Мистер Фредерикс оставил попытки вспомнить секрет фокуса.

– Сэр, так как мой платок обвязан вокруг вашего запястья, не позволите ли вы воспользоваться вашим?

Брови мистера Фредерикса удивленно поползли вверх.

– Не беспокойтесь, я не собираюсь сморкаться в него.

Свободной рукой мистер Фредерикс достал платок из нагрудного кармана пиджака и передал его Эду. Тот вытер пот со лба учителя и поднял руки, призывая к тишине.

– Один, – считал он. – Два… Мистер Фредерикс, я рассказывал вам историю о том… – тут Эд взглянул в лицо своего добровольного помощника и понял, что надо заканчивать. – Один! – начал он снова. – Два! – И через секунду: – ТРИ!

В то же мгновение нож гильотины полетел вниз.

Приковавший взгляды всех зрителей, он прошел сквозь руку мистера Фредерикса и морковку, половинки которой вылетели из канавки и упали по обе стороны гильотины. У мистера Фредерикса подогнулись колени.

Тут же двое или трое школьников и учитель физкультуры взбежали на сцену и подхватили его под руки. Эд поднял нож и освободил запястье, на котором не оказалось ни единой царапинки. Это обстоятельство удивило мистера Фредерикса больше, чем кого-либо. Он не потерял сознания и теперь старался показать, что изобразил испуг для усиления драматического эффекта фокуса. Освободившись от поддерживающих его рук, он улыбнулся Эду и ревущей от восторга аудитории.

В этот момент Эд заметил, что Урек и его дружки вскочили с места и прыгнули на сцену.

– Дай мне взглянуть на нож! – потребовал Урек.

"Разумеется, я не могу показывать нож, – подумал Эд, – в нем же весь секрет". Но он опоздал. Урек схватил гильотину и пытался разломать ее.

– Отпусти гильотину! – крикнул Эд.

– Нож тупой, – сказал Урек, проведя пальцем по острию.

– Он разрубил яблоко! – возразил Эд. – И морковь!

Пришедший в себя мистер Фредерикс взял Урека за локоть.

– Вернись на свое место.

– Это фокус! – взревел Урек.

– Естественно, это фокус. – Эд старался отнять гильотину, не повредив ее.

– Расскажи мне, как ты это сделал.

– Он не обязан выдавать тебе свои секреты, – сказал мистер Фредерикс. – Вернись на свое место.

– Я сломаю гильотину, если ты не скажешь, как она действует.

На сцену поднялся Джерри Самуэльсон. Два или три года назад ему подарили маленькую гильотину, под нож которой он мог вставить палец или сигарету, но не яблоко или морковь. Но и он не понимал, что именно модифицировал Эд Джафет в знакомой ему конструкции гильотины.

– Что ты сделал с другим ножом? – спросил он Эда.

– С каким ножом? – вопросом ответил тот и тут же добавил, обращаясь к Уреку: – Положи руку на плиту.

– Зачем?

– Положи руку на плиту.

– И?

– Я отрежу ее. Вот так, – Эд вырвал гильотину, поставил на стол, подобрал с пола половинку яблока, положил ее на плиту гильотины и отпустил нож. Четвертинки разлетелись в разные стороны. – Теперь твоя рука, – сказал Эд Уреку. Зал затих. – Если это фокус, тебе нечего бояться.

– Кто боится?

– Положи руку под нож!

Урек оглядел зал.

– Я жду, – настаивал Эд.

– Иди ты к черту, – пробурчал Урек и спрыгнул со сцены.

Улюлюканье зрителей сменилось аплодисментами.

Учителю физкультуры вместе с мистером Фредериксом с трудом удалось успокоить зал.

– Я уверен, что мы все благодарны Эду Джафету за прекрасное выступление. Ему пришлось потратить немало времени и сил, чтобы отточить свое мастерство. Я лично получил огромное удовольствие и не сомневаюсь, что вы разделяете мое мнение.

Его последние слова заглушила буря оваций. Эд подошел к краю сцены и поклонился. В полумраке зала он различил лицо Урека. Лайлы он не увидел.

Эду потребовалось пятнадцать минут, чтобы уложить весь реквизит в чемоданы. Его рубашка промокла насквозь. Ему хотелось не танцевать, а поехать домой, скинуть этот проклятый фрак, принять душ и лечь спать.

Он отнес чемоданы в учительскую и переоделся в темно-синий костюм. Эд застегивал пуговицы рубашки, когда в учительскую заглянула Лайла.

– Заходи, – улыбнулся Эд. – Я уже одет.

– Кажется, я поняла, что ты сделал с молоком, – сказала Лайла. – И с веревкой тоже. О галстуке я где-то читала, но вот гильотина… Расскажи мне, как ты это сделал.

– Напрасно ты спрашиваешь об этом.

– Расскажи, Эд. Я буду молчать как рыба.

Эд на мгновение задумался и покачал головой:

– Извини, Лайла. Я не могу.

4

Ночной редактор "Нью-Йорк таймс" Аврам Гардикян просматривал сообщения корреспондентов-учащихся, надеясь отыскать что-нибудь интересное для ближайших номеров. Ничего. Ничего. Ничего, ничего, ничего.

Заметка Джерри Самуэльсона удивила его. Ему удалось поговорить с сонным корреспондентом, лишь убедив отца Джерри, что он действительно звонит из газеты.

Самуэльсон едва сдерживал переполняющее его возбуждение. Он договорился с медсестрой из отделения реанимации в Фелпсе, что даст ей десять долларов, если она сообщит что-нибудь достойное внимания, и такая предусмотрительность принесла свои плоды.

Гардикян внимательно слушал. Через полминуты он придвинул блокнот и начал записывать.

– Тебе повезло, – наконец сказал он. – Приезжай сюда утром и изложи все на бумаге. Если ты не справишься, мы найдем кого-то еще. Хорошо, хорошо, не горячись. Запиши. Джордж Харди. По воскресеньям меня не бывает. Обратишься к нему. – Гардикяну вспомнилась его первая статья. – Знаешь, парень, я думаю, что в понедельник ты будешь в газете.

У Джерри Самуэльсона зазвенело в ушах. Он понимал, как трудно напечатать целую статью, но, может быть, на этот раз…

Положив трубку, Гардикян вставил в машинку чистый лист бумаги и напечатал заголовок: "ШКОЛЬНИК-ФОКУСНИК ЖЕСТОКО ИЗБИТ ОДНОКЛАССНИКАМИ".

Он закурил. Джерри Самуэльсону, несомненно, повезло.

* * *

Лайла ушла в зал. Он не рассказал бы ей секрета фокуса, даже будь она его женой.

Ничего, она переживет. Эд оставил чемоданы в учительской, подошел к зеркалу, поправил прическу и спустился в зал.

Гремела музыка. Лайла танцевала с каким-то рыжим парнем. Танец кончился, и Эд подошел к девушке.

– Привет, Лайла, – сказал он.

Рыжий искоса взглянул на Эда. Сейчас он все поймет, подумал тот. Не надо спешить.

– Фокусник, – сказал рыжий. – Хорошее представление.

– Благодарю.

– Привет, Эд, – тихо сказала Лайла.

– Привет, Лайла.

До рыжего наконец дошло, что он лишний.

– Это твоя девушка? – спросил он. Лайла молчала.

– Ну, я пришел с ней.

– О'кей, – кивнул рыжий. – Не будем ссориться. – Он повернулся к Лайле: – Не забудь, что я тебе сказал, – и отошел в сторону.

– Что он тебе сказал? – поинтересовался Эд.

– Ты же знаешь, что он несет всякую чушь.

– О чем он говорил сейчас?

– Он назвал меня красавицей.

– Да, – хмыкнул Эд, – пожалуй, он прав.

Действительно, почему бы Лайле не танцевать в его отсутствие. Она не принадлежала ему. Даже замужние женщины танцуют не только с мужьями.

– Выступление прошло отлично, – заметила Лайла.

– Это точно.

Заиграла музыка, и они начали танцевать.

5

Как только закончились танцы, Эд с Лайлой побежали в учительскую, чтобы убедиться, что с чемоданами все в порядке. Потом они вышли в холл. У телефона-автомата стояла небольшая очередь, человек семь или восемь. Некоторые кивнули Эду. Никто не предложил пропустить его вперед. Да и с какой стати?

Большинство школьников уже разъехалось. Некоторые родители приехали пораньше. Кое у кого из учеников были свои машины. Других подвозил кто-то из друзей. Школа практически опустела, когда подошла очередь Эда.

– Я буду через пятнадцать минут, – сказал мистер Джафет. – Весь вечер шел снег, и дороги сильно замело.

– Не торопись, – ответил Эд.

В школе остался только сторож, да и тот сразу ушел в подвал, чтобы "уменьшить подачу тепла". Но Эд и Лайла, как и другие школьники, прекрасно знали, что, устроившись у горячей трубы, он достанет бутылку вина и забудет про вентили.

Они вернулись в учительскую. Огромная лампа под потолком казалась слишком яркой. Эд щелкнул выключателем и нашел в темноте руку Лайлы. Окна припорошило снегом. Его сердце билось все громче и громче.

Он коснулся бус Лайлы, и на мгновение его пальцы скользнули по нежной коже шеи девушки. Они поцеловались, сначала робко, затем со все возрастающей страстью…

– Хватит, – прошептала наконец Лайла. – Нам пора.

Эд взглянул на часы. Пятнадцать минут пролетели как одна секунда. Лайла включила свет и подошла к зеркалу причесаться. Эд чувствовал, что у него горят щеки.

Когда они вышли из учительской, в дальнем конце коридора открылась входная дверь и на пороге в снежном вихре возникла маленькая фигурка мистера Джафета.

– Забыл перчатки, – сказал мистер Джафет, подув на замерзшие руки. – А руль такой холодный. Где чемоданы?

Эд кивнул в сторону учительской.

– Как прошло выступление?

– Изумительно, – ответила Лайла. – Жаль, что вы не видели Эда.

Большие снежинки медленно кружились в морозном воздухе. Машина, стоявшая в пятидесяти ярдах, едва виднелась сквозь белую пелену. Они шли друг за другом, первым мистер Джафет, затем Эд и Лайла. Внезапно мистер Джафет остановился, и Эд чуть не налетел на него.

В машине сидели четверо.

– Что за черт, – пробормотал мистер Джафет, поставил чемодан, шагнул вперед и открыл переднюю дверцу. – В чем дело, юноши? – спросил он, не повышая голоса, еще не разглядев лиц сидящих в салоне.

Подошел Эд.

– Это Урек, папа. И его приятели.

Все четверо засмеялись, вселяя уверенность друг в друга.

– У вас удивительный сын, – сказал Урек.

– Да, – поддержали его с заднего сиденья. – Фокусник.

Мистер Джафет заметил цепь, намотанную вокруг руки Урека.

– Я думаю, вам пора домой, – сказал он. – На улице холодно. Вылезайте из машины.

– Попросите как полагается, – ответил Урек.

– Вылезайте, пока я не рассердился!

– Это невежливо, мистер Джафет. – Урек подал знак – двери раскрылись, и все четверо выскочили из машины. – Мы собирались помочь фокуснику донести чемоданы, не так ли, друзья?

Глядя на приближающегося Урека, Эд сжал ручку своего чемодана, но тот схватил другой, стоявший на снегу.

– Не трогай! – крикнул Эд.

– Поставь чемодан, – сказал мистер Джафет. – Дай его мне.

– Вы не хотите, чтобы я вам помог?

– Нет! Поставь чемодан.

– Тогда я покажу вам, что за фокусник ваш сын, – и, вскинув чемодан над головой, Урек с силой ударил им по автомобилю раз, другой, третий. Зазвенело разбитое стекло. Молочный кувшин, подумал Эд. – Ну, мистер Джафет, держу пари, ваш парень сможет склеить все осколки, – ухмыльнулся Урек.

– Зачем ты это сделал? – возмутился мистер Джафет. – Ну что ты за человек?

– Тоже фокусник! – прокричал в ответ Урек.

– Чем он тебе помешал?

Эд, опасаясь цепи на кулаке Урека, дернул отца за рукав.

– Пошли отсюда, папа.

– Поедемте домой, мистер Джафет, – добавила Лайла, стоявшая в десяти футах сзади.

Она тут же пожалела, что открыла рот. Урек бросился к ней, оставляя следы в глубоком снегу.

– Твоя девушка, фокусник?

Мистер Джафет почувствовал, что за этим последует.

– Лайла, Эд, быстро в машину.

Эд двинулся к багажнику. Лайла закричала, так как Урек заломил ей руку за спину и дернул за волосы. Эд бросил чемодан и кинулся на помощь.

– Осторожно! – крикнул мистер Джафет.

Эд пытался оторвать пальцы Урека, сжимавшие руку Лайлы.

– Осторожно!

Но Урек уже отпихнул Лайлу и взмахнул правой рукой. Эд поднял руки, чтобы защитить лицо от удара цепью, но два последних звена рассекли ему щеку. И тут же Урек сшиб юношу с ног, а его руки сомкнулись на шее Эда.

– Я покажу тебе фокусы! – проревел Урек.

Лайла кричала. Мистер Джафет схватил Урека за волосы и дернул изо всех сил, вырвав целый клок. Урек отпустил Эда, вскочил и крикнул дружкам: "Разбейте, разбейте все!" И те начали топтать второй чемодан.

Внезапно открылась дверь школы, и полусонный сторож направил на них луч фонаря.

– Что тут происходит? Прекратите, прекратите! Что вы делаете?

– Я мистер Джафет! На помощь! Скорее!

Мистер Джафет так и не понял, долетели ли до сторожа его слова, потому что в этот момент он услышал булькающий звук. Повернувшись, он увидел, что пальцы Урека вновь сжимают шею Эда. Маленькие кулачки мистера Джафета забарабанили по спине Урека. И тут сторож крикнул: "Я вызову полицию".

Это решило дело. Хотя в такой снегопад полицейской машине потребовалась бы вечность, чтобы добраться до школы, Урек отпустил Эда и вскочил, отбросив мистера Джафета назад.

Он прокричал что-то своим дружкам, и те побежали к дороге. Урек последовал за ними и, пробегая мимо машины, еще раз взмахнул цепью, разбив вдребезги ветровое стекло.

С помощью Лайлы мистеру Джафету удалось довести Эда до машины и усадить на заднее сиденье. Юноша слабо махнул рукой в сторону чемоданов.

– Там все разбито, сынок, я заберу их утром.

Эд качнул головой. Он попытался сказать, что не хочет, чтобы люди узнали секрет его фокусов, но вместо слов из его рта вырвалось неразборчивое хрипение. Он вновь указал на чемоданы.

Мистер Джафет положил их в багажник, сел за руль, завел мотор, и машина медленно поползла к шоссе. Сквозь разбитое стекло хлестал колючий снег.

6

"ШКОЛЬНИК-ФОКУСНИК ЖЕСТОКО ИЗБИТ ОДНОКЛАССНИКАМИ". Эту статью из "Нью-Йорк таймс" перепечатали многие газеты страны.

"Вашингтон пост" предпочла другой заголовок: "ШКОЛЬНИКИ-ХУЛИГАНЫ НАПАЛИ НА ОДНОКЛАССНИКА И РАЗБИЛИ МАШИНУ УЧИТЕЛЯ. ПОЛОЖЕНИЕ В ШКОЛАХ НЬЮ-ЙОРКА УХУДШАЕТСЯ".

"Пост" заостряла внимание читателей на том факте, что причиной драки стала отнюдь не расовая неприязнь, так как и нападающие, и жертвы были белыми. "Избитый школьник в тот вечер выступал на празднике по случаю окончания семестра. На него напали после того, как он отказался раскрыть секрет фокусов".

Половину первой страницы "Санди ньюс" заняла фотография автомобиля мистера Джафета с разбитым ветровым стеклом, со следующим комментарием: "Машина учителя разбита цепями школьников (см. статью на стр. 6)". Но на шестой странице статье не нашлось места, так как причитающиеся ей девять дюймов газетной полосы заняло сообщение о вечернем изнасиловании в метро. Фотографии, запечатлевшей это знаменательное событие, не оказалось, и читателям пришлось любоваться остатками ветрового стекла "доджа" мистера Джафета.

* * *

Машина вползла на территорию больницы и, следуя указателям, подъехала к приемному покою. Мистер Джафет оглянулся. Голова Эда покоилась на коленях Лайлы.

– Он спит?

– Мне кажется, он без сознания. Ему трудно дышать.

Мистер Джафет вылез из кабины и через минуту вернулся с двумя санитарами и носилками. Они вытащили застонавшего Эда из кабины и уложили на носилки. В приемном покое дежурный врач коснулся лба юноши, послушал его пульс и взглянул на мистера Джафета.

– Несчастный случай?

– Его пытались задушить, – ответил тот.

Доктор приказал переложить Эда на каталку, что-то сказал санитару, тот повез каталку вглубь больницы.

– Я направил его в отделение реанимации, – пояснил врач.

Мистер Джафет поспешил за каталкой. В большом лифте он поднялся наверх, с тревогой всматриваясь в посеревшее лицо Эда.

В отделение его не пустили. Вскоре туда прошли два врача, один из них – дежурный приемного покоя.

Вернувшись в комнату для посетителей, где оставалась Лайла, мистер Джафет увидел, что с ней беседует высокий полисмен.

– О, – воскликнула Лайла, – вот и его отец, мистер Джафет.

– Патрульная машина заезжала в школу, – сказал полисмен. – Они говорили со сторожем, но тот толком ничего не знает. Могу я задать вам несколько вопросов?

– Я должен позвонить домой, – ответил мистер Джафет. – Хотя нет, Лайла, сначала позвони ты. Вот тебе десятицентовик, – он махнул рукой в сторону телефона-автомата в коридоре. Через минуту Лайла заглянула в комнату ожидания и позвала мистера Джафета, с которым хотела поговорить ее мать.

– Твой отец сейчас приедет, – сказал мистер Джафет, положив трубку, и сунул руку в карман, чтобы достать еще одну монету.

– Вы можете воспользоваться служебным телефоном, если хотите позвонить матери пострадавшего, – заметил полисмен, кивнув на телефонный аппарат на столике дежурной медсестры.

– Только постарайтесь не занимать линию слишком долго, – добавила та.

От волнения и навалившейся на него усталости мистер Джафет не сразу вспомнил номер домашнего телефона.

– Теренс, господи, я так волнуюсь, – раздался в трубке взволнованный голос жены.

Как можно мягче мистер Джафет рассказал о том, что произошло, сделав основной упор на разбитое стекло.

Тут в коридор вышел врач.

– Должен идти, Джо, – закончил мистер Джафет и повесил трубку. – Я его отец, – остановил он врача.

– Ну, я думаю, что мы сможем ввести катетер. Вашего сына чуть было не задушили. Пока ничего не могу сказать о возможном сотрясении мозга. Разрывов связок между хрящами гортани нет, но, возможно, есть внутренние повреждения. Вам лучше поехать домой и вернуться утром. За эти несколько часов мы вряд ли узнаем что-нибудь новое.

– Она считает, что нападение готовилось заранее, – обратился полисмен к мистеру Джафету, когда тот вошел в комнату ожидания. – Вы с этим согласны?

– Не знаю, – рассеянно ответил мистер Джафет, занятый своими мыслями.

– Это очень существенно. Если ваш сын умрет, то совершенное преступление может квалифицироваться как предумышленное убийство.

– О чем вы говорите?

– Я просто объясняю юридическую сторону этого дела. – Полисмен повернулся к Лайле. – Расскажите мне о цепи.

– Я только помню, как разбилось ветровое стекло.

– Мистер Джафет, пожалуйста, расскажите мне все, что запомнили, с самого начала, – попросил полисмен.

7

Урек, осовевший от четырех банок пива, открыл еще три и протянул одну Скарлатти. Финн, держа в руке полупустую банку, отказался от полной. Ее взял Диллард.

Урек ненавидел стулья, поэтому все четверо сидели на полу около электрического камина, встроенного в стену отцом Урека.

– Испугали их до смерти, – хмыкнул Урек.

– Зря мы разбили чемоданы, – заметил Скарлатти. – Он поднимет шум.

– Какой шум?

– Не стоило бить по ветровому стеклу, – добавил Диллард.

Урек встал.

– Оно застраховано, не так ли? – Шесть глаз смотрели на него снизу вверх. – Что с вами, парни?

8

Сестры и врачи заходили и выходили из отделения реанимации. В три часа утра прибыл отоларинголог, весь запорошенный снегом. Одна из медсестер помогла ему снять пальто и подала чистый халат. Другая указала на мистера Джафета. Доктор кивнул и прошел в палату.

Мистер Джафет сидел на скамье, следя за медленно ползущими стрелками часов. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем сестра принесла ему специальный бланк и попросила расписаться за согласие на операцию.

– Как, разве его собираются оперировать? – удивился мистер Джафет.

– Нет, но им нужно ваше согласие на случай, если возникнет такая необходимость. Мы не можем проводить лечение без вашей подписи.

– Какое лечение?

– Которое назначит доктор.

– Мне скажут, что они собираются делать?

– Разумеется, они будут держать вас в курсе дела. Пожалуйста, подпишите.

Он подписал и подошел к телефону-автомату. Телефон позвонил одиннадцать раз, прежде чем в трубке послышался сонный голос Джозефины.

– Теренс, почему вы до сих пор не приехали?

Опять лгать, вздохнул мистер Джафет.

– Теренс?

– Да, Джо.

– Я думала, ты привезешь его домой.

– К сожалению, нет, Джо.

– Что случилось? Ты же сказал, что у него только ушибы.

– Скорее всего, да, но они еще не знают наверняка.

– Передай ему трубку.

– Не могу, Джо. Он в отделении реанимации.

– Что у него болит?

– Они не знают. Что-то с шеей, внутри.

– Ты недоговариваешь…

– Послушай, Джо, я…

– Позови к телефону врача.

– Они все заняты, Джо.

– Ты меня обманываешь? Что он мог ей сказать?

– Теренс, он умер? Теренс!

– Нет, нет, Джо, у него повреждена шея.

– Сильно?

– Нет, ну, в общем, там внутри все распухло.

– И все?

– Пока никто не знает. Джо, тут очередь, – еще одна ложь.

– Не клади трубку, Теренс. Я сейчас приеду.

– Джо, сейчас почти четыре утра.

– Может, я вызову такси из Тарритауна.

– Джо, даже я чувствую себя лишним. Мне остается только ходить из угла в угол да подписывать бумаги.

– Какие бумаги? – Тут она поняла, что мистер Джафет плачет. – Теренс, если ты ничем не можешь помочь Эду, приезжай домой. А утром мы вместе поедем в больницу. Дорогой, тебе надо хоть немного отдохнуть.

– Идет врач, Джо. Я перезвоню тебе.

Мистер Джафет повесил трубку, высморкался, вытер глаза и побежал за дежурным врачом, направлявшимся к лифту.

– Как он? Пожалуйста, скажите, как он себя чувствует?

– Ему сделали укол морфия, – ответил врач. – Он спит, боли он не чувствует. С дыханием все в порядке, но мы постоянно наблюдаем за ним. Лед несколько снял отек мягких тканей, но, если дыхание станет затрудненным, нам придется делать операцию.

– Трахеотомию?

– Да, – кивнул врач и, извинившись, вошел в лифт.

Мистер Джафет вернулся к телефону. На этот раз Джозефина сразу сняла трубку.

– Ему дали морфий.

– Он в сознании?

– Спит. – Мистер Джафет решил ничего не говорить о трахеотомии.

– Я могу прийти пешком.

– Нет, Джо. Еще не рассвело, и в темноте тебя может сбить машина. А пока ты доберешься сюда, наступит утро. Позвони Элси, она отвезет тебя.

– Сейчас глубокая ночь!

– Я имел в виду – утром.

– Завтра воскресенье.

– Она не станет возражать, когда ты объяснишь, в чем дело.

– Я позвоню ей в семь часов.

– Я буду тебя ждать.

– Позвони мне, если будут какие-нибудь изменения. Обещаешь?

– Да.

* * *

КОММЕНТАРИЙ МИСТЕРА ДЖАФЕТА:

Люди, в подавляющем большинстве, любят своих детей, но остается ли эта любовь постоянной на всю жизнь? Сохраняется ли она, когда ребенку переваливает за восемь или десять лет? Да и сами дети не так уж часто выказывают привязанность к родителям, во всяком случае, не в переходном возрасте.

В ту ночь в больнице я впервые почувствовал, что моя любовь к Эду в корне отличается от той, что я испытывал к нему как к ребенку. В шестнадцать лет он уже ничем не напоминал малыша, что сидел у меня на руках. Он стал индивидуумом, с собственными интересами и целью в жизни, отличными от моих и Джозефины. И в ту ночь я любил Эда как человек человека.

* * *

Тишина ночных часов больницы сменилась утренней суетой. Только мистеру Джафету разрешили надеть белый халат и пройти в отделение реанимации, как приехала Джозефина. Медсестра дала ей халат, и они зашли в палату.

Эд, с открытыми глазами, лежал на второй койке справа от двери. Оранжевая трубка, приклеенная пластырем к его верхней губе, ныряла в правую ноздрю и уходила куда-то вглубь – по всей видимости, в желудок. Второй ее конец крепился к колбе с какой-то темной жидкостью. У него распухла не только шея, но и нижняя половина лица.

Мистер Джафет заметил карту, висевшую на спинке кровати, и уже протянул за ней руку, как вошла медсестра. Эд мигнул, показывая, что видит родителей, но не может говорить.

– Отек не увеличился, – шепотом сказала сестра. – Признаков внутреннего кровотечения нет.

Джозефина хотела взять Эда за руку.

– Нет, – остановила ее сестра. – Тут все стерильно. Подождите, пока его не переведут в другую палату.

– О, – облегченно вздохнул мистер Джафет, – а когда?

– Если все будет нормально, возможно, сегодня вечером.

Через час приехала Лайла с родителями, но к Эду их не пустили. Они выразили свои сожаления мистеру и миссис Джафет и отвезли Лайлу домой.

Джозефина уговорила мистера Джафета спуститься в кафетерий больницы и хоть что-нибудь поесть. Когда они вернулись, сестра сообщила, что за время их отсутствия изменений к худшему не произошло.

К полудню приехал Френк Теннент. Ему показалось, что мистер Джафет находится в состоянии транса. Поговорив с Джозефиной, он поспешил уехать из больницы.

Во второй половине дня, пытаясь читать воскресный номер газеты, купленной Джозефиной, мистер Джафет обнаружил, что раз за разом перечитывает один и тот же абзац, не улавливая смысла написанного. Он понял, что лишится чувств, если хоть немного не отдохнет.

Он не хотел оставлять разбитую машину на территории больницы, поэтому Джозефина села за руль и отвезла его домой. Снегопад прекратился, печка работала на полную мощность, и, несмотря на отсутствие ветрового стекла, в кабине было относительно тепло.

Из гаража они прошли на кухню, но мистер Джафет отказался от еды. Он снял костюм, надел пижаму и заснул, едва его голова коснулась подушки. Джозефина посмотрела телевизор, позвонила в больницу и, услышав от дежурной сестры, что состояние Эда улучшается, тоже пошла спать.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ДОКТОРА ГЮНТЕРА КОХА, психиатра:

По субботам я обычно занимаюсь делами, до которых не доходят руки на неделе. Покупаю продукты для завтрака и ужина, лампочки, всякую мелочь, просматриваю медицинские журналы, потом, если позволяет погода, иду гулять в Центральный парк или в кино.

Фильмы я смотрю старые, которые уже видел с Мартой, потому что после нового фильма мне всегда хочется узнать у Марты ее мнение. Поэтому современное кино меня не интересует. Карл, мой сосед, подзуживает меня снова жениться и ищет подходящую партию среди наших общих овдовевших знакомых. Но я приобрету лишь домохозяйку, а не близкого друга, каким была мне Марта все тридцать четыре года. И мысленно я постоянно стану сравнивать ее с Мартой, а она меня с умершим мужем. И надо ли ради этого жениться?

Чего нам с Мартой не хватало, так это внуков. Наш единственный сын Курт женился на молодой женщине, сделавшей к тому времени гистеректомию. Неужели Курт сознательно выбрал такую жену, чтобы досадить нам?

Я абсолютно убежден, что идеальна семья, в которой несколько поколений живут вместе и детей воспитывают бабушки и дедушки. Когда Курт был ребенком, мне не хватало знания жизни, пришедшего с годами, которым теперь мне не с кем поделиться. Я так надеялся на появление внуков, хотя бы одного, которому я мог бы посвятить все воскресенья.

А что еще делать в эти дни, кроме как читать огромный воскресный выпуск газеты, спать или заказывать в ресторане столик на одного, сидящий за которым всегда вызывает жалостливые взгляды.

В то воскресенье вечером я решил прогуляться до газетного киоска на Бродвее, который первым получает утренние газеты за понедельник. Мое внимание привлекла статья о Джафете. Я прочел ее шесть раз. Допустил ли я ошибку, проявляя интерес к этому делу? И почему меня особенно взволновало то обстоятельство, что пострадавший оказался фокусником? Мне следовало сначала во всем разобраться самому, но руке не терпелось снять телефонную трубку.

* * *

В понедельник, в шесть утра, Теренс Джафет проснулся как от толчка. Когда, приняв душ, он появился из ванной, Джозефина уже сидела на кровати.

– В чем дело, Теренс? – спросила она.

Мистер Джафет не ответил. Выражение его лица испугало Джозефину. Пока мистер Джафет одевался, она позвонила в больницу.

– Они говорят, что ночь прошла хорошо. Что с тобой?

– Дай мне что-нибудь поесть, только побыстрее. Я еду в полицию, – сказал он пять минут спустя, съев полтарелки холодной овсяной каши и выпив чашку кофе.

В полицейский участок на Кроутон-авеню он ехал, подняв воротник, ругая себя за то, что не взял очки.

– В чем дело? – спросил его дежурный.

– Урек арестован?

Полисмен не понимал, о чем идет речь. Мистеру Джафету удалось более-менее спокойно обрисовать ситуацию. Полисмен покопался в лежащих перед ним бумагах.

– О, мы ждали, пока вы напишете жалобу.

– Что?

Полисмен протянул ему чистый бланк.

– Но в больнице я сообщил вашему коллеге все необходимые сведения.

– Его донесение не имеет юридической силы.

– О чем вы говорите?

– Он не видел, как это произошло. Его донесение должно быть подкреплено жалобой свидетеля или пострадавшего.

– Пострадавший – мальчик, который едва может дышать и говорить, а вы все воскресенье не ударили палец о палец. Этот маньяк мог убежать. Моего сына чуть не убили.

– Послушайте, мистер, успокойтесь. Если вы так торопитесь, то почему не пришли сюда в воскресенье утром?

– Я не спал всю ночь с субботы на воскресенье, а вчера весь день был в больнице.

Полисмен, привыкший к нервным родителям, преувеличениям в жалобах пострадавших, нетерпеливо указал на бланк.

– Не теряйте времени и заполняйте его. Тогда мы начнем действовать.

Теренс Джафет заполнял бланк, когда к нему подошел сержант, оказавшийся куда более вежливым, чем дежурный.

– Я подпишу вашу жалобу. А к девяти часам мы отнесем ее на подпись судье.

– Но сейчас только восемь часов.

– Нам нужен ордер на арест Урека дома.

– Но к этому времени он уйдет в школу!

– О нет! – воскликнул сержант. Он терпеть не мог забирать подростков из школы. Учащиеся и так относились к полиции крайне враждебно. А теперь придется получить разрешение директора.

– Мы можем подождать до окончания занятий, – заметил полисмен.

– Прошу вас, – обратился мистер Джафет к сержанту, – учтите, что этот парень – маньяк. Его ни на минуту нельзя оставлять на свободе. Он пытался убить моего…

– Мы все сделаем, – прервал его сержант. – Почему бы вам не поехать домой?

Едва мистер Джафет вышел, он покачал головой, а полисмен пожал плечами.

– Пожалуй, надо поставить в известность капитана, – сказал сержант. – Школа по его части.

Мистер Джафет заехал в мастерскую на Норт-Хайленд-авеню. Ему сказали, что стекло удастся поставить только в пятницу, так как его надо специально заказывать. Потом он поехал в больницу. К Эду его не пустили, но вызвали лечащего врача, который сказал, что непосредственная опасность для жизни мальчика миновала.

– Вы в этом уверены? – спросил мистер Джафет.

– На все сто процентов, – заверил его врач.

Извинившись, врач тут же ушел, так как утром в больницу привезли семерых лыжников, возвращавшихся в Нью-Йорк в микроавтобусе, который врезался в каменную стену на дороге 9.

Мистер Джафет позвонил Джозефине и сказал, что поедет в школу к первому уроку. Он, конечно, мог бы попросить, чтобы его заменили, но хотел присутствовать при аресте Урека.

9

Мистер Чадвик постучал по микрофону, призывая к тишине переполненную аудиторию. В зале собралась вся школа. Преподаватели – справа и слева от рядов стульев, под высокими окнами, сквозь которые лился солнечный свет.

Тридцать лет назад, когда мистер Чадвик пришел в школу, появление директора на сцене мгновенно превращало бурлящий зал в безмолвные катакомбы. Теперь мальчики и девочки не обращали на него никакого внимания. Он разрешил длинные волосы. Он не стал возражать против рок-музыки. Он всегда с пониманием выслушивал жалобы учащихся. Мы хотим свободы, говорили они. Теперь он пожинает неповиновение.

– Я стараюсь не допускать полицию на территорию школы, – начал мистер Чадвик, пытаясь перекричать шум, – но сегодня у меня нет другого выхода.

Капитан Роджерс легко взбежал на сцену. Школьники настороженно затихли.

– Юноши и девушки… Многих из вас я могу смело назвать моими друзьями… По моему твердому убеждению, наведение порядка в школе не должно входить в компетенцию полиции. Если бы мы вели себя так же, как поступают в Нью-Йорке, находящемся всего лишь в тридцати милях, стерлась бы всякая граница между школой и исправительным заведением… Разве что вы бы спали дома.

Как он и ожидал, все засмеялись. Капитан смотрел на собравшихся школьников как на толпу, а разговаривая с толпой, первым делом следовало снять напряжение. Затем он перешел к делу.

– В субботу, после танцев, возле школы было совершено тяжелое преступление. О нем сообщили утренние газеты, бросив тень на репутацию Оссининга. Группа хулиганов прямо у школьных дверей избила Эда Джафета, ученика одиннадцатого класса. Эти же юнцы разбили ветровое стекло в машине его отца, преподавателя этой же школы, – все взоры обратились на мистера Джафета, стоявшего справа от сцены, – а также переломали весь реквизит, с помощью которого Эд в тот вечер показывал фокусы. Нападение на людей и нанесение им физических увечий представляется мне куда более опасным, чем повреждение их собственности. Эд Джафет все еще в больнице, хотя кризис уже миновал.

Услышав это радостное известие, в зале зааплодировали, но капитан поднял руку, давая понять, что еще не закончил.

– Нам известно, что на Эда и его отца напало четверо школьников, которые, по всей видимости, сейчас меня слушают. Я прошу их встать.

* * *

КОММЕНТАРИЙ ДЖОРДЖА ТОМАССИ, адвоката Урека:

Меня возмутило предложение капитана. По нашим законам человек считается невиновным, пока не доказана его вина. Нельзя заставлять человека обвинить самого себя в совершении преступления. Именно к этому и стремился капитан. Тем самым он нарушал конституционные права моего клиента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.