# Тайный вампир

Лиза Джейн Смит

Врачи вынесли Поппи приговор: через месяц она умрет. Джеймс, лучший друг Поппи и ее тайная любовь, предложил девушке дар вечной жизни. Только он мог открыть ей дверь в Царство Ночи, помочь обрести свою тайную вселенную. Один головокружительный поцелуй… и Поппи смогла читать в душе Джеймса. Она поняла, что Джеймс всегда ее любил, что они – одна душа и предназначены друг для друга. Но сможет ли она принять смерть, чтобы последовать за Джеймсом в иную жизнь? Поппи стоит перед страшным выбором, и времени на раздумья у нее нет…

## Лиза Джейн СМИТ. ТАЙНЫЙ ВАМПИР

> Царство ночи… еще никогда любовь не была такой пугающей.


Царства Ночи нет на географической карте, но оно существует, существует в нашем мире. Оно окружает нас со всех сторон. Это тайное общество вампиров, оборотней, колдунов, ведьм и прочих порождений тьмы, которые живут среди нас. Они красивы и опасны, их неудержимо тянет к людям, и никто из смертных не в силах устоять перед ними. Твой школьный учитель, твоя задушевная подруга или друг могут оказаться одним из них.


Законы Царства Ночи позволяют охоту на людей. Они позволяют играть их сердцами и даже убивать их. Для обитателей Царства Ночи есть только два строжайших запрета:

> Не позволяй людям узнать о существовании Царства Ночи.

> Никогда не влюбляйся в смертного.

Эта книга рассказывает о том, что происходит, когда эти законы нарушаются.

## ГЛАВА 1

В первый день летних каникул Поппи узнала, что ей суждено умереть. Все случилось в понедельник, в первый настоящий каникулярный день, ведь выходные не в счет. Поппи проснулась радостная с чувством удивительной легкости: в школу не надо. В окно лился солнечный свет, ветер трепал полог ее золотой, как в голливудских фильмах, кровати. Поппи раздвинула легкую ткань, спрыгнула с постели, и тут невыносимая боль заставила ее согнуться пополам.

Ой, как больно! Снова желудок. Боль пронзила ее насквозь до самой спины, будто какой-то гадкий зверь грыз ее внутренности. Но если согнуться, то боль немного отступает.

«Нет, – подумала Поппи, – я не согласна болеть летом. Не согласна, и все тут! Нужно думать только о хорошем. Вот дура! Согнулась в три погибели и собирается думать о чем-то хорошем».

Скрючившись, в мрачном расположении духа Поппи направилась вниз, в ванную комнату. Ей казалось, что она вот-вот рухнет с лестницы, но боль отступила так же внезапно, как и появилась. Поппи выпрямилась, заговорщицки подмигнула своему отражению в зеркале и торжествующе прошептала: «Держись за меня, крошка, и все будет хорошо». Вдруг девушка наклонилась ближе к зеркалу, и ее зеленые глаза подозрительно сощурились: у нее на носу красовались четыре веснушки, вернее, четыре и еще одна совсем маленькая, если уж быть честной, а Поппи была очень честной. Как это трогательно, как мило! Поппи показала язык своему двойнику в зеркале, затем отвернулась от него с чувством полного удовлетворения и не спеша принялась за нелегкий труд расчесывания гривы своих ярко-рыжих кудрявых волос.

Все с тем же царственным видом она прошествовала на кухню, где невозмутимо поедал кукурузные хлопья ее брат Филипп. Поппи снова прищурилась, теперь уже глядя на него. С тем, что ты маленькая, худенькая, кудрявая и напоминаешь эльфа, каких в детских книжках изображают сидящими на краю чашки, еще можно смириться, но когда твой брат-близнец высокий блондин и красив, как античный бог, – это уж слишком. Это очень похоже на злую шутку природы, на гримасу мироздания. Разве не так?

– Привет, Филипп.

Голос Поппи предвещал бурю, но Филипп уже привык к резкой смене настроений сестры и оставался совершенно невозмутимым. На мгновение он поднял голову от странички комиксов, и Поппи пришлось признать, что его зеленые глаза с густыми черными ресницами совсем недурны.

– Привет, – ответил Филипп и снова уткнулся в комиксы.

Поппи знала не так уж много ребят, которые читали бы газеты, но это же Фил! Как и Поппи, он учился в школе Эль Камино, но в отличие от сестры не только успевал по всем предметам, но и составлял гордость хоккейной, футбольной и бейсбольной команд, а еще был бессменным президентом класса. Больше всего на свете Поппи любила дразнить Фила, которого считала слишком уж правильным.

Но на этот раз она передумала, лишь пожала плечами и, хихикнув, поинтересовалась:

– А где мама и Клифф?

Клифф Хилгард, их отчим, уже три года был женат на матери Поппи и Фила и был еще более правильным, чем Фил.

– Клифф на работе, мама одевается, а тебе лучше поесть, не то она рассердится.

– Ага-ага.

Стоя на цыпочках, Поппи нашарила в буфете коробку хлопьев, заглянула внутрь и, аккуратно выловив одну штучку, положила ее в рот. Она любила есть сухие хлопья.

Как же плохо быть маленькой, похожей на эльфа. Пританцовывая, она направилась к холодильнику, потряхивая в такт своим движениям коробкой с хлопьями.

– Я милый маленький эльф! Я чертовски сексуальна, – напевала Поппи, отбивая ритм ногой.

– И вовсе нет, – с неизменным спокойствием отозвался Фил. – Кстати, почему бы тебе не набросить на себя что-нибудь из одежды?

Держа дверцу холодильника открытой, Поппи оглядела себя: на ней была большая, не по размеру, футболка, служившая ей ночной рубашкой. По длине она была несомненно мини.

– Я одета, – невозмутимо откликнулась Поппи, доставая из морозилки диетическую колу.

В кухонную дверь постучали, и даже сквозь матовое стекло Поппи мигом узнала гостя.

– Привет, Джеймс, входи.

Снимая на ходу солнцезащитные очки, в дом вошел Джеймс Расмуссен. Глядя на него, Поппи, как всегда, почувствовала, как сильно забилось ее сердце. И то, что она видела его почти каждый день в течение последних десяти лет, ничего не меняло. Встречая его по утрам, она по-прежнему ощущала ком в горле, нечто среднее между болью и радостью.

Самый красивый парень в школе Эль Камино, Джеймс выделялся особенной красотой, ничего общего не имеющей с внешностью героев голливудских боевиков. Шелковистые каштановые волосы обрамляли мужественное лицо с правильными тонкими чертами, умные серые глаза глядели холодно и внимательно. Но не только его бесподобная внешность притягивала и завораживала Поппи, а что-то в глубине его души, нечто таинственное и недоступное пониманию. При встрече с Джеймсом у нее каждый раз бешено билось сердце и горели щеки.

Фил по-своему отреагировал на гостя. Как только Джеймс вошел в кухню, он напрягся, его взгляд стал холодным и жестким. Между юношами пробежала искра недоброжелательства.

Джеймс улыбнулся: неприязнь Фила его забавляла.

– Привет.


– Привет, – бросил Фил в ответ, даже не пытаясь казаться приветливым.

Поппи чувствовала, что его обуревало сильное желание дать ей пинка и выгнать из кухни. Стоило Джеймсу очутиться где-то поблизости, как Фил с поразительным рвением начинал играть роль брата-защитника.

– Как поживают Жаклин и Микаэла? – недобро осведомился он.

– Вообще-то я не в курсе. – Джеймс на мгновение задумался.

– Ты не в курсе… Ну да, конечно, в конце учебного года ты всегда не в курсе – самое время бросить своих девчонок. Тебе же нужна свобода маневра на каникулах, верно?

– Конечно, – просто ответил Джеймс и улыбнулся.

Филипп уставился на гостя с нескрываемой ненавистью.

Что касается Поппи, то ее охватила радость. Прощай, Жаклин, пока, Микаэла, оревуар длинные ноги Жаклин и огромная, словно надувная, грудь Микаэлы. Лето сулит ей необыкновенное счастье.

Многие думали, что отношения Джеймса и Поппи носят дружеский характер, но все обстояло иначе. Уже много лет Поппи точно знала, что рано или поздно выйдет замуж за Джеймса. Это была вторая мечта ее жизни; первая состояла в том, чтобы посмотреть мир. Просто она еще не удосужилась сообщить Джеймсу о своих планах, поэтому пока он пребывал в заблуждении, что ему нравятся длинноногие девушки с накладными ногтями и крепкими ягодицами.

– Ну, как новый диск? – спросила она, чтобы отвлечь его от яростного обмена взглядами с будущим шурином.

Джеймс понял ее:

– Вот, это новый альбом. Этно-техно.

Поппи обрадовалась:

– Ой! Снова тувинское горловое пение, пойдем скорее слушать.

В эту минуту в кухню вошла мама Поппи. Миссис Хилгард, холодная, во всем безупречная блондинка, очень походила на хичкоковских героинь. Ее лицо выражало безусловную уверенность в себе и способность справиться с любыми препятствиями. Вылетая из кухни, Поппи чуть не сшибла ее с ног!

– Извини, ма, доброе утро.

– Подожди-ка, ну-ка задержись на минуту, – сказала «ма», ловко поймав Поппи за край футболки. – Доброе утро, Филт доброе утро, Джеймс, – добавила она.

Фил поздоровался, Джеймс кивнул в ответ вежливо и иронично.

– Здесь кто-нибудь завтракал? – спросила миссис Хилгард, и когда мальчики ответили утвердительно, повернулась к дочери. – А ты? – осведомилась она, пристально глядя ей в лицо.

Поппи тряхнула коробкой хлопьев, миссис Хилгард вздохнула.

– Почему ты не нальешь в хлопья молока?

– Так гораздо вкуснее, – твердо ответила Поппи, но когда мама развернула ее за плечи и подтолкнула к холодильнику, девушке пришлось открыть его и взять пакет молока.

– Ну, что вы собираетесь делать в первый день каникул? – спросила миссис Хилгард, переводя взгляд с Джеймса на Поппи.

– Ой, я не знаю, – Поппи посмотрела на Джеймса, – немного послушаем музыку, может быть, прогуляемся по холмам. Или поедем на пляж?

– Все, что захочешь, у нас впереди целое лето, – ответил Джеймс.

Мысленному взору Поппи представилось лето, жаркое, золотое, восхитительное лето. Оно пахло хлорированной водой бассейна и морской солью. Поппи уже предвкушала, как ее кожи коснется теплый бархат морской воды. «Три месяца, – подумала она, – это же целая вечность».

Странно, что она думала о вечности, когда случилось ЭТО.

Мы можем пробежаться по новым магазинам… – начала она, как вдруг внезапная боль скрутила ее и дыхание остановилось в горле.

«Как плохо!» Пронзительная боль заставила ее согнуться пополам. Пакет с молоком выпал из разжавшихся пальцев, глаза застлала серая пелена.

## ГЛАВА 2

– Поппи!

Поппи слышала, как мама ее зовет, но ничего не различала вокруг. Перед глазами плясали черные точки.

– Поппи, что с тобой?

Теперь девушка чувствовала, что мамины руки проскользнули под мышками и заботливо поддерживают ее. Боль потихоньку отступала, и зрение возвращалось к ней.

Она поднялась на ноги и увидела перед собой Джеймса. Он казался совершенно спокойным, но Поппи хорошо его знала и легко прочла в его глазах тревогу. Тут она заметила, что он держит в руках пакет молока. «Наверно, успел подхватить на лету, – предположила Поппи. – Потрясающая реакция, действительно потрясающая».

Филипп тоже был рядом.

– Ты в порядке? Что случилось? – Я… я не знаю. – Поппи огляделась вокруг, потом вздрогнула и ей стало не по себе. Теперь, когда она чувствовала себя лучше, ей было не по себе оттого, что все смотрят на нее так пристально. Она знала только один способ бороться с болью – игнорировать ее, не думать о ней.

Снова эта дурацкая боль. Наверное, это гастрит, я знаю, я что-то съела.

Мама нежно взяла Поппи за плечи.

Поппи, это не гастрит, у тебя ведь были боли и раньше, с месяц назад, помнишь? Этот приступ похож на тот?

Поппи поежилась. На самом деле боль никуда и не уходила, просто в суете и волнениях конца учебного года ей удавалось не обращать на нее внимания, и теперь Поппи почти свыклась с нею.

Может быть, немного. – Она помедлила. – Но… Миссис Хилгард этого было достаточно. Она потрепала Поппи по волосам и направилась к телефону.

Я знаю, ты не любишь врачей, но я все же позвоню доктору Франклину и попрошу тебя осмотреть. Мне не нравятся эти приступы.

Ну ма, ведь каникулы…

Миссис Хилгард прикрыла рукой телефонную трубку.

Поппи, это не обсуждается, быстро иди одевайся.

Поппи застонала, хотя понимала, что это ничего не изменит. Она кивнула Джеймсу, который задумчиво глядел на эту сцену.

– Давай хотя бы диск послушаем, прежде чем я уеду к врачу.

Он посмотрел на диск так, будто видит его впервые, и поставил на стол пакет молока. Фил отправился за ними в холл:

А ты, парень, подожди здесь, пока она будет одеваться.

Джеймс даже не обернулся.

– Остынь, Фил, – сказал он с отсутствующим видом.

– Я же сказал, держись подальше от моей сестры, мерзавец.

Поппи лишь покачала головой и вошла в свою комнату. Можно подумать, Джеймс жаждет увидеть ее неодетой! «Если бы!» – мрачно подумала она, вытаскивая из шкафа шорты. Надевая их, она все еще качала головой. Джеймс был ее лучшим другом, а она была его лучшим другом, но он никогда не выказывал желания одержаться к ней поближе». Иногда она спрашивала себя, помнит ли он вообще, что она девчонка. «В один прекрасный день я открою ему глаза», – решила она и распахнула перед ним дверь.

Джеймс вошел и улыбнулся ей. Эту улыбку редко видели окружающие, не издевательскую или ироничную ухмылку, а открытую приветливую улыбку.

– Извини за эту сцену: приступы, врачи, и все такое, – сказала Поппи.

– Нет, ты обязательно должна пойти к врачу. – Джеймс нежно посмотрел на нее, – Твоя мама права, все это продолжается слишком долго. Ты похудела, боль не отпускает даже ночью.

Поппи уставилась на него в изумлении. Она никому не рассказывала о том, что ночью боль усиливается, даже ему. Просто Джеймс понимал ее, понимал, и все тут. Так, как если бы мог читать ее мысли.

– Просто я знаю тебя, вот и все. – Он искоса взглянул на нее своим загадочным взглядом и достал диск.

Поппи с размаху шлепнулась на кровать, устремив взгляд в потолок.

– Как бы то ни было, я надеюсь, что мама не испортит мне ни дня каникул, – сказала она. Вытянув шею, Поппи задумчиво посмотрела на Джеймса. – Знаешь, я хотела бы иметь таких родителей, как у тебя. Моя мама всегда волнуется и следит за каждым моим шагом.

– А моим совершенно до меня нет дела. Ну и что, по-твоему, хуже? – сухо ответил Джеймс.

– Твои разрешают тебе жить отдельно.

– Да, в доме, который принадлежит им. Это дешевле, чем нанимать сторожа. – Джеймс покачал головой, пристально разглядывая диск, который ставил на проигрыватель. – Не кати бочку на своих родителей, детка, ты счастливее, чем думаешь.

Об этом и думала Поппи, когда зазвучала музыка. Они с Джеймсом предпочитали транш – альтернативное направление, пришедшее из Европы. Джеймс любил ритмы техно, Поппи тоже любила эту музыку, потому что она была настоящая, необузданная и неприглажен-мая, созданная людьми, которые в нее верили, людьми, которых веда страсть, а не жажда наживы.

Кроме того, благодаря музыке Поппи чувствовала себя частью большого мира. Она любила его многообразие и непохожесть разных стран и народов.

И Джеймса она на самом деле любит за это, за то, что он так непохож на остальных людей. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него, в то время как странные ритмы Бурунди наполняли ее комнату.

Она знала Джеймса лучше, чем кто-либо другой, но даже она чувствовала, что в его душе есть закрытые для нее заповедные уголки. В нём была тайна, недоступная окружающим.

Люди часто принимали ее за высокомерие, холодность или безразличие, но они ошибались. Просто он был другой» Он так отличался от своих соучеников из школы Эль Камино. Время от времени Поппи казалось, что она вот-вот проникнет в его тайну, но разгадка всегда ускользала от нее. Не раз она чувствовала, что он готов рассказать ей о себе, особенно когда они вдвоем слушали музыку поздно вечером или смотрели на океан.

Ей всегда казалось, что если бы он раскрыл ей свою душу, то это оказалось бы прекрасным и удивительным, чем-то из ряда вон выходящим, как если бы с ней вдруг заговорила бродячая кошка.

Теперь же она просто смотрела на Джеймса, на его благородный точеный профиль, на волны каштановых волос и чистый лоб и вдруг заметила, что он очень грустный.

– Джейми, что с тобой? Ничего не случилось? Может быть, дома или что-то другое? – На всем белом свете только она одна имела право называть его «Джейми». Жаклин и Микаэла даже и не пытались.

Что может случиться дома? – сказал он, улыбаясь одними губами. Затем рассеянно покачал головой, словно пытаясь отделаться от неприятной мысли. – Не волнуйся, Поппи. Ничего не случилось, просто один родственник обещает нагрянуть, мерзкий тип. – И вдруг улыбка осветила все его лицо. – А может быть, я просто беспокоюсь о тебе, – сказал он.

Поппи чуть было не выпалила: «Ох, если бы!», но вовремя удержалась и произнесла странно изменившимся голосом:

В самом деле?

Джеймс вдруг стал необыкновенно серьезен. Его улыбка погасла, и Поппи вдруг поняла, что они просто смотрят друг другу в глаза, и между ними уже нет преград, даже иллюзорной преграды из колкостей и насмешек. Они просто сидели и смотрели друг на друга. Джеймс казался взволнованным, почти невменяемым.

Поппи…

– Да… – Поппи судорожно сглотнула.

Он открыл было рот, но вдруг резко поднялся и направился к музыкальному центру, чтобы настроить звук. Когда он вернулся, его серые глаза были темными и непроницаемыми.

– Конечно. Если бы ты серьезно заболела, я бы очень беспокоился, ведь для этого и нужны друзья, верно? – беспечно сказал он.

– Верно. – Поппи вздохнула и наградила его преданной улыбкой.

* * *

– Но ведь с тобой все в порядке, – сказал он, – просто нужно подлечиться. Доктор пропишет тебе антибиотики или что-то вроде того, а еще уколы огромным шприцем, – с издевкой добавил он.

– Заткнись! – завопила Поппи.

Джеймс знал, что она панически боится уколов, сама мысль о том, что тонкая игла вонзится в ее тело…

– Твоя мама идет, – произнес Джеймс, глядя на закрытую дверь.

Поппи никогда не могла понять, как он умудряется так хорошо все слышать: музыка играет громко, а полы в холле застланы ковролином, заглушающим шаги. Однако через минуту дверь распахнулась, и миссис Хилгард действительно вошла в комнату.

– Все в порядке, дорогая, – коротко сообщила она. – Доктор Франклин пригласил нас приехать прямо сейчас. Извини, Джеймс, но Поппи едет к врачу.

– Ничего, я зайду после обеда.

Поппи достойно приняла поражение. Она позволила маме отвести себя в гараж и усадить в машину и не обращала никакого внимания на Джеймса, который гримасничал, изображая несчастного пациента в ожидании укола огромной иглой.

Спустя час она лежала на кушетке доктора Франклина, вежливо глядя в сторону, в то время как он аккуратно ощупывал ее живот. Доктор Франклин, высокий, худощавый, седеющий мужчина, напоминал сельского врача, такого, которому всецело доверяешь.

Здесь болело? – спросил он.

– Да, и в спину отдавало. Может, я потянула мышцу или еще что-нибудь такое.

Нежные пальцы осторожно ощупывали живот Поппи, потом вдруг остановились, и доктор Франклин изменился в лице. Поппи сразу поняла, что дело не в потянутой мышце. Случилось что-то серьезное, что навсегда изменит всю ее жизнь.

Знаете, я хотел бы провести некоторые обследования, – вот и все, что сказал доктор Франклин.

Его голос был сух и задумчив, но Поппи охватила паника. Она не могла объяснить свои чувства, просто ее сковал страх, как будто черная пропасть разверзлась у ее ног, преградив дорогу.

– Зачем? – спросила доктора ее мама.

Ну, – доктор Франклин улыбнулся, поднял очки на лоб и побарабанил пальцами по кушетке, – чтобы исключить возможные варианты. Поппи сказала, что у нее боли в верхней части брюшной полости, отдающие в спину и усиливающиеся ночью. В последнее время она потеряла аппетит и похудела. Ее желчный пузырь прощупывается… то есть я хочу сказать, что он увеличен. Такие симптомы могут быть при многих заболеваниях, и я хочу сделать ультразвуковое обследование, чтобы прояснить ситуацию.

Поппи успокоилась. Она не помнила, за что отвечает желчный пузырь, но была совершенно уверена, что ей он без надобности. Все, что происходит с органом, имеющим такое смешное название, не может быть по-настоящему серьезным. Доктор Франклин продолжал говорить, он рассказывал о поджелудочной железе и панкреатитах, а миссис Хилгард кивала головой, как будто все понимала. Поппи не понимала ровным счетом ничего, но паника исчезла, как если бы через черную пропасть перекинули спасительный мост.

– Ультразвук можете сделать в детской клинике через дорогу, – сказал доктор Франклин, – а потом возвращайтесь сюда.

Мама Поппи кивала, мол, конечно, мы так и поступим. Спокойная, уверенная и серьезная. Как Фил. Как Клифф.

Поппи даже почувствовала себя значительной персоной. Никому из ее друзей не приходилось проходить обследования в клинике. Когда они выходили из кабинета доктора Франклина, мама погладила ее по голове.

– Ну, Поппет, что же мы с тобой будем теперь делать?

Поппи шаловливо улыбнулась, она уже почти оправилась от недавнего страха.

Возможно, мне придется лечь на операцию и у меня останется интересный шрам, – сказала она, что бы немного развеселить маму.

– Будем надеяться, что до этого дело не дойдет, – ответила миссис Хилгард, совсем не расположенная шутить подобным образом.

Детская клиника Сюзанны Монтефорте оказалась величественным серым зданием, угрюмую мрачность которого скрашивали чувственные изгибы архитектурного декора и огромные витражи. Поппи задумчиво посмотрела на магазин подарков, мимо которого они проходили. Здесь продавались детские игрушки, чтобы взрослые, которые хотели порадовать маленьких пациентов, без особых хлопот могли купить им какую-нибудь безделицу.

* * *

Из магазина вышла девушка, на вид чуть старше Поппи, лет семнадцати или восемнадцати. Она была очень хорошенькая, с умело нанесенным макияжем. Но, несмотря на симпатичную бандану, которая покрывала ее голову, было очевидно, что на голове у нее совсем нет волос. Круглолицая красавица казалась счастливой, из-под повязки выглядывали звенящие сережки, и все жеПоппи почувствовала острый приступ жалости. Жалости и страха. Девушка действительно была больна. Для того и существуют клиники, чтобы лечить серьезно больных людей. Вдруг Поппи захотелось поскорее закончить обследования и выбраться отсюда.

Ультразвуковое обследование оказалось не болезненной, но все же достаточно неприятной процедурой. Врач нанес на живот Поппи что-то вроде геля, и по ее коже побежал холодный сканнер, посылавший звуковые волны внутрь ее организма и рисующий на экране картинку ее внутренностей. Поппи поймала себя на том, что мысли ее возвращаются к безволосой девочке.

Чтобы отвлечься, она стала думать о Джеймсе и почему-то вспомнила их первую встречу, когда Джеймс впервые пришел в детский сад. Он был бледным худеньким мальчиком с большими серыми глазами. Уже тогда в нем было что-то странное, и эта таинственная странность стала причиной нападок старших мальчишек, которые тут же принялись издеваться над ним. Во дворе они гоняли его, как борзые гоняют лису, и эта жестокая игра продолжалась до тех пор, пока на нее не обратила внимания Поппи.

Уже в пятилетнем возрасте у нее был потрясающий хук справа. Она ворвалась в кучу малу, направо и налево раздавая подзатыльники и затрещины, пока большие мальчишки не обратились в бегство. Потом она повернулась.к Джеймсу.

Хочешь дружить?

Джеймс, немного помешкав, робко кивнул. В его улыбке было что-то странно притягательное.

Между тем Поппи скоро обнаружила, что у ее нового друга масса странностей. Когда ящерица, жившая в их классе, умерла, он без отвращения взял ее в руки и спросил у Поппи, не хочет ли она ее подержать. Учительница была в ужасе.

Кроме того, он умел находить мертвых животных. Однажды он показал ей пустую клетку со скелетами кроликов, которую обнаружил в густых зарослях бурой травы. Казалось, он был совершенно бесчувственным.

Когда Джеймс подрос, мальчишки перестали над ним издеваться.

Он стал таким же высоким, как и они, удивительно сильным и ловким и создал себе репутацию крутого, опасного парня. Когда Джеймс приходил в ярость, в его серых глазах просыпалось нечто устрашающее.

И только на Поппи он никогда не сердился. Все эти годы они оставались лучшими друзьями. Когда они перешли в старшие классы, у него появились подружки, о нем мечтали все девчонки в школе, но ни одна не удерживалась рядом с ним надолго. Джеймс никогда не откровенничал с ними, для восторженных поклонниц он оставался таинственным и опасным парнем. Но Поппи знала его другим – добрым и заботливым.

Ну вот и все, – объявил врач, возвращая Поппи к действительности, – давайте сотрем гель.

– Что он показал? – спросила Поппи, глядя на монитор.

– Ваш доктор сам все вам скажет. Специалисты расшифруют изображение и отошлют ему, – голос врача был таким бесцветным, что Поппи с подозрением посмотрела на собеседника.

В приемной доктора Франклина Поппи беспокойно ерзала в кресле, а ее мама листала старые журналы. Когда сестра вышла и сказала: «Миссис Хилгард», – они обе поднялись на ноги. «О нет, – взволнованно произнесла сестра, – доктор Франклин хотел бы поговорить с миссис Хилгард наедине».

Поппи и миссис Хилгард переглянулись, затем «ма» медленно отложила журнал и последовала за сестрой. Поппи смотрела ей вслед.

Господи, что случилось? Доктор Франклин никогда раньше так не делал. Поппи чувствовала, как тяжело у нее в груди бьется сердце, не учащенно, а просто тяжело, сотрясая ее изнутри. Казалось, что все это происходит не с ней.

«Не думай об этом, это все ерунда, лучше читай журнал…» Но пальцы ее не слушались. Наконец она открыла журнал; глаза скользили по строчкам, но смысл ускользал… «О чем они там говорят? Что происходит? Как долго…»

А разговор за дверью все продолжался. Ум Поппи метался между двумя возможными вариантами решения: либо все в порядке и ничего серьезного не происходит – сейчас мама выйдет и они вместе посмеются над теми ужасами, которые она себе навоображала, – либо с ней случилось что-то очень нехорошее и ей, чтобы выздороветь, придется пройти тяжелый курс лечения. Под ногами вновь разверзалась черная пропасть. Временами ей казалось, что все не так уж страшно и охвативший ее ужас просто смехотворен. Но в следующее мгновение вся ее жизнь представлялась ей сном, и вот она проснулась и оказалась вдруг перед лицом страшной реальности.

«Если бы я могла позвонить Джеймсу!..» Наконец медсестра сказала: «Поппи, можешь войти». Кабинет доктора Франклина был обшит деревянными панелями, на стенах висели дипломы и свидетельства. Поппи опустилась в кожаное кресло и старалась не очень пристально смотреть в лицо матери. Миссис Хилгард казалась… слишком спокойной. Она улыбалась, но как-то странно, и губы у нее дрожали. О боже! Что-то все-таки случилось.

Ну что ж… причин для тревоги нет, – сказал доктор.

И в эту минуту Поппи почувствовала мучительное беспокойство.

Результат ультразвукового обследования оказался несколько необычным, и я хотел бы сделать еще пару обследований поджелудочной железы, – продолжал доктор Франклин неторопливым глубоким голосом. – Одно из них надо делать натощак, ничего нельзя есть с полуночи и до обследования. Но твоя мама сказала, что ты сегодня не завтракала.

– Я съела одну штучку… из коробки с хлопьями.

– Одну? Ну, можно считать, что ты действительно ничего не ела. Обследования мы проведем сегодня же, и я думаю, что тебе для этого лучше перебраться в клинику.

Он улыбнулся. Поппи смотрела на него во все глаза.

Ничего страшного в этих обследованиях нет, – мягко сказал он.

Губы доктора Франклина шевелились, но Поппи перестала вслушиваться в его слова. Она была слишком испугана.

«Я ведь только шутила про операцию и интересный шрам. Я не хочу болеть по-настоящему. Я не хочу ложиться в больницу, я не хочу, чтобы мне в горло запихивали трубку». Она смотрела на свою мать, в немом ужасе взывая о помощи. Мама взяла ее за руку.

Не волнуйся, дорогая. Мы поедем домой, соберем кое-какие вещи, а потом вернемся.

Значит, я сегодня должна лечь в клинику?

– Я думаю, так будет лучше, – сказал доктор Франклин.

– Поппи сжала мамину руку. Голову наполняла звенящая пустота.

Выходя из кабинета, миссис Хилгард сказала: – Спасибо, Оуэн.

Раньше Поппи никогда не слышала, чтобы мама называла доктора Франклина по имени. Поппи не спросила почему ей нужно лечь в больницу, она вообще не задавала вопросов, и пока они ехали домой, мама оживленно болтала о разных пустяках, и Поппи вынуждена была ей отвечать. Она притворялась, что ничего не происходит, но ужасная болезнь делала свое черное депо где-то у нее внутри. Только дома, в спальне, когда они укладывали в спортивную сумку ее пижамы и книги, Поппи спросила, как о чем-то совершенно обыденном:

– Так что же, по его мнению, со мной не в порядке?

Миссис Хилгард помедлила с ответом, устремив взгляд вниз, на спортивную сумку, и наконец откликнулась:

– Он не уверен, что с тобой что-то не в порядке.

Но что он подозревает? У него же есть какие-то предположения. Он говорил о поджелудочной железе, я хочу сказать, кажется, он полагает, что проблемы именно с поджелудочной железой. Я думала, что его беспокоит мой желчный пузырь, я даже не подозревала, что дело касается поджелудочной железы.

– Дорогая! – Мама взяла ее за плечи, и Поппи почувствовала, что что-то должно произойти.

Она глубоко вздохнула.

Я просто хочу знать правду, просто представлять себе, что происходит. Это мое тело, и я имею право знать, что они там ищут, разве не так?

Тирада эта казалась очень смелой, но на самом деле Поппи хотела совсем другого, ей было страшно и она ждала, чтобы ее разуверили, убедили в том, что доктор Франклин предполагает у нее какое-то самое обычное заболевание и что самое худшее не так уж плохо. Но ответ матери разбил все ее надежды.

Да, у тебя есть право знать, – серьезно ответила миссис Хилгард, затем, помедлив, продолжила: – Поппи, доктор Франклин с самого начала был озабочен состоянием твоей поджелудочной железы. Дело в том, что изменения, происходящие в поджелудочной железе, влекут за собой изменения и в других органах: в желчном пузыре, печени. Доктор Франклин почувствовал эти изменения и, чтобы проверить свои предположения, попросил нас сделать ультразвуковое обследование.

Поппи сглотнула:

И он сказал, что результат оказался несколько необычным. Насколько необычным?

– Поппи, все это пока предварительный диагноз. – Мама увидела ее лицо и вздохнула. – Ультразвуковое обследование показало, что твоя поджелудочная железа не в порядке, там есть кое-что, чего быть, не должно. Поэтому доктор Франклин хочет провести другие обследования, тогда можно будет говорить наверняка…

Кое-что, чего там не должно быть? Ты имеешь в виду… опухоль? То есть… рак?

Странно, как трудно было произнести эти слова. Мама кивнула.

Да, похоже на рак.

## ГЛАВА 3

Единственное, о чем могла сейчас думать Поппи, – это красивая девушка без волос, которую они встретили в клинике. Рак.

– Но они могут вылечить это, правда? – Ее голос даже ей самой показался таким детским. – То есть, я хочу сказать, они могут вынуть мою поджелудочную железу…

– Конечно, дорогая, – мама обняла Поппи. – Если что-нибудь окажется не в порядке, я обещаю тебе, мы сделаем все, чтобы справиться с этим. Я пойду на все, чтобы помочь тебе. Ты же знаешь. Но пока мы еще не уверены, что что-то действительно не так. Доктор Франклин сказал, что у подростков чрезвычайно редко развивается опухоль в поджелудочной железе. Крайне редко. Так что давай не будем беспокоиться раньше времени.

Поппи почувствовала, как расслабляется, черная пропасть снова отступила, но она где-то рядом, Поппи ощущала ее холодное дыхание.

– Я должна позвонить Джеймсу.

Миссис Хилгард кивнула.

– Хорошо, только быстро.

Набирая номер, Поппи держала пальцы скрещенными: «Только будь дома, ну пожалуйста, будь дома». На этот раз он действительно оказался дома. Услышав ее голос, Джеймс сразу спросил:

– Что случилось?

– Ничего, все хорошо. То есть, может быть…

Поппи с ужасом услышала свой истерический смех.

Из ее груди рвались дикие звуки, которые вряд ли можно было назвать смехом.

Что случилось? – резко оборвал ее Джеймс. – Ты поссорилась с Клиффом?

– Нет, Клифф в офисе, а я еду в клинику.

– Почему?

– Они думают, что у меня рак.

Произнеся это страшное слово вслух, Поппи почувствовала потрясающую легкость, некое эмоциональное освобождение и утешение. Она снова рассмеялась.

На другом конце провода царило гробовое молчание.

– Алло?

– Да, я слушаю, – ответил Джеймс. – Я сейчас приеду.

– Не надо, я уже уезжаю. – Она помедлила, ожидая, что Джеймс предложит навестить ее в клинике, но он ничего не сказал.

– Джеймс, сделаешь для меня кое-что? Можешь выяснить что-нибудь о раке поджелудочной железы? Так просто, на всякий случай.

– Так вот что они нашли?

– Они не уверены. Я должна пройти какие-то обследования, надеюсь, до шприцев дело не дойдет. – Она снова рассмеялась, но на душе у нее было тяжело. Хоть бы Джеймс сказал что-нибудь ободряющее.

– Я посмотрю в Интернете, – его голос звучал сухо и невыразительно.

– Позвони потом, я думаю, они позволят тебе позвонить мне в палату.

Хорошо.

– Ну ладно. Мне пора идти, а то мама ждет.

Береги себя.

Поппи повесила трубку. Она чувствовала себя совершенно опустошенной. В дверях стояла миссис Хилгард.

Собирайся, Поппи, пора ехать.

Джеймс неподвижно сидел на стуле, устремив взгляд на телефон и не видя его.

Поппи напугана, и он ничем не может ей помочь. Он никогда не умел успокаивать людей. «Это противно моей природе», – подумал он мрачно. Чтобы ободрять другого, надо самому верить в лучшее, а он слишком хорошо знает жизнь, чтобы питать иллюзии. Надо смотреть фактам в лицо. Минуту спустя он подключился к Интернету и вскоре нашел страничку Национального института рака. Он дошел до раздела «Рак поджелудочной железы. Для пациентов». Сначала шла всякая ерунда о том, что такое поджелудочная железа, стадии болезни, лечение. Пока ничего особенно мрачного. Затем он открыл файл, предназначенный для врачей. Первая же строчка парализовала его.

Рак поджелудочной железы практически неизлечим.

Глаза скользили вниз по строчкам.

Очень низкий процент выздоровления… метастазы… не поддается лечению. Ни химиотерапия, ни радиотерапия, ни хирургическое вмешательство сколько-нибудь заметного эффекта не дают… боли…

Боли… Поппи очень смелая девочка, но постоянная боль сломает кого угодно, тем более что прогноз на будущее самый неутешительный. Он снова просмотрел начало статьи. Меньше трех процентов выздоровевших, в случае, если болезнь запущена, – менее одного процента.

Должна же быть еще какая-то информация… Джеймс просмотрел несколько статей из медицинских газет и журналов. Информация оказалась еще страшнее, чем в файлах Национального института рака.

По данным специалистов, подавляющее большинство пациентов умирает и умирает очень быстро… Рак поджелудочной железы неоперабелен, распространяется мгновенно, пациенты испытывают сильные боли… Средняя продолжительность жизни больного в случае, если болезнь уже прогрессирует, от трех недель до трех месяцев…

От трех недель до трех месяцев… Джеймс смотрел на экран. У него перехватило дыхание, перед глазами плясали черные точки. Он пытался успокоить себя тем, что ничего еще точно не известно. Поппи должна пройти обследования, и это вовсе не значит, что у нее действительно рак.

Он смотрел на безжалостные строчки на мониторе. В висках гулко стучало. Джеймс понимал, что в последнее время с Поппи творится что-то неладное. Он чувствовал: что-то разладилось у нее внутри, ее внутренние ритмы сбились, она потеряла сон. И эта боль… Он точно знал, что боль не оставляет ее ни на минуту. Просто он не осознавал, насколько все серьезно.

«Поппи тоже знает, – подумал он. – Она, конечно, знает, что происходит нечто ужасное, иначе не просила бы меня узнать подробности. Но чего она хочет? Чтобы я пришел к ней и сказал, что ей суждено умереть в ближайшие месяцы? Или я должен быть рядом и спокойно смотреть, как она мучается?»

Его губы чуть приоткрылись, обнажив зубы. Это была не милая улыбка, а скорее хищная гримаса. За семнадцать лет он видел достаточно смертей. Он знал все стадии умирания, знал, чем отличается остановка дыхания от настоящей смерти мозга. Он знал эту характерную мертвенную бледность. Он видел, как через пять минут после кончины становятся плоскими глазные яблоки. Многие не знают, что через пять минут после смерти глаза становятся тусклыми и плоскими, а тело начинает уменьшаться.

Поппи такая маленькая. Джеймс всегда боялся сделать ей больно. Она казалась такой хрупкой, а он легко мог одолеть человека значительно сильнее себя. Поэтому он старательно сохранял между ними некоторую дистанцию.

Это была одна из причин, но не самая важная.

О главной причине он боялся даже подумать. Сама мысль об этом ставила их обоих на край гибели. Не могло быть и речи о том, чтобы преступить законы, непреложность которых ему внушали с рождения. Никто из обитателей Царства Ночи не мог полюбить смертного. Ослушание каралось смертью.

Но теперь все это не имело значения, он уже знал, что ему делать.

Теперь Джеймс был совершенно спокоен. Он выключил компьютер, встал, надел солнцезащитные очки и вышел под беспощадное июньское солнце.

* * *

Поппи невесело оглядела свою палату. Обычная больничная палата, ничего страшного… Пожалуй, холодновато немного, но ведь это больница. Вот она, правда, которую искусно маскировали розово-голубые занавески и обеденное меню, разрисованное героями мультфильмов. Сюда попадают только Бедные Маленькие Больные.

«Ну же, – сказала она себе, – взбодрись немного. Что случилось с твоим поппитивным взглядом на жизнь? Где твоя поппирадостность, в которой ты сейчас так нуждаешься? Где твоя покровительница Мери Поппи-нс?»

«О Господи, я, оказывается, еще и шутить способна», – подумала она и обнаружила, что слабо улыбается. И нянечки здесь очень милые, и постель классная.

У нее есть ручка, при помощи которой кровати можно придать любое положение.

Мама вошла в палату как раз, когда Поппи самозабвенно с ней экспериментировала.

Я позвонила Клиффу, он скоро подъедет, а пока, думаю, тебе лучше переодеться, чтобы подготовиться к обследованиям.

Поппи посмотрела на полосатую бело-голубую рубашку больничной пижамы и почувствовала болезненный спазм, сковавший ее от желудка до спины, и в глубине души воскликнула: «Только не сейчас, Господи, только не сейчас! Я не могу, я не готова!»

Джеймс оставил машину на стоянке на Ферри-стрит, в районе Стоунхем. Это было не самое приятное место в городе. Туристы, приезжавшие в Лос-Анджелес, этой части города избегали. Здесь стояли старые, разрушающиеся дома. Многие магазины пустовали, а пустые разбитые витрины были закрыты листами фанеры. Стены, сложенные из шлакоблоков, покрывали граффити. Даже смог, казалось, был здесь гуще, чем в других районах, а воздух желтоватым и густым. Словно ядовитое испарение, он сгущал сумерки даже в самый ясный день, делая все вокруг нереальным и зловещим.

Джеймс обошел здание и вошел во двор, где среди множества служебных входов различных магазинов была одна дверь, не помеченная граффити. Вместо вывески на ней красовалось просто изображение черного цветка. Черного ириса.

Джеймс постучал, дверь чуть приоткрылась, и в щелку выглянул тощий мальчишка в мятой футболке. Он окинул пронзительным взглядом глаз-бусинок стоявшего перед ним посетителя.

Это я, Ульф, – сказал Джеймс, едва сдерживаясь, чтобы не вышибить дверь ногой.

Ох уж эти оборотни! Почему же они всегда так ревниво относятся ко всем, кто оказывается на их территории?

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить Джеймса. Перед тем как ее захлопнуть, тощий мальчишка подозрительно огляделся. с Джеймс вошел в помещение, напоминавшее небольшое кафе: полутьма, маленькие круглые столики с деревянными стульями, на некоторых из них развалились Похожие на подростков посетители, двое парней катали шары где-то в глубине помещения.

Джеймс подошел к столику, за которым сидела девушка, снял темные очки и опустился на стул рядом с нею.

Привет, Жизель.

Девушка посмотрела на него. У нее были синие глаза, продолговатые и загадочные, ярко подведенные синим карандашом в древнеегипетском стиле, и темные волосы.

Она выглядела настоящей ведьмой, и это не было случайным совпадением.

Джеймс, я по тебе скучала, – у нее был приглушенный с хрипотцой голос. – Как дела?

Она обхватила ладонями стоявшую на столе незажженную свечу и сделала движение, как если бы выпускала на волю птицу. Когда Жизель убрала руки, свеча вспыхнула ярким пламенем.

– Неотразим, как всегда, – сказала она, глядя на Джеймса в лучах золотого света.

– О тебе можно сказать то же самое. Но если честно, я по делу.

Она приподняла бровь.

– А когда бывало иначе?

– Нет, сейчас другое. Я хотел попросить… профессиональной помощи.

Она подняла изящные руки, ее перламутровые ногти блеснули в пламени свечи. На указательном пальце Жизель поблескивало кольцо с изображением черного георгина.

Моя сила в твоем распоряжении. Хочешь навести на кого-нибудь порчу? Или тебе нужен заговор на удачу и успех? Уверена, что любовного приворота тебе не требуется.

– Нужно, чтобы твоя сила исцелила болезнь. Я не знаю, придется ли тебе для этого прикладывать особые усилия или сработает какое-нибудь общее для всех болезней средство. Такой общий заговор на исцеление…

– Джеймс, – она томно фыркнула и опустила свою ладонь на его руку, чуть поглаживая его пальцы, – похоже, ты сильно вымотался, правда, я никогда тебя таким не видела..

Жизель была права, ему еще не случалось до такой степени потерять контроль над собой. Он поборол волнение, принудив себя к полному спокойствию.

– О какой болезни идет речь? – спросила Жизель.

– О раке.

Жизель откинулась на спинку стула и рассмеялась. – Хочешь сказать, такие, как ты, болеют раком? Ни за что не поверю. Можешь сколько угодно косить под смертного, есть и дышать, как они, но не пытайся убедить меня, что вампиры болеют человеческими болезнями.

Вот она, минута, которой Джеймс так боялся! Понизив голос, он произнес:

Существо, о котором я говорю, не из наших и не из ваших тоже, она обыкновенная девушка, смертная.

С лица Жизели слетела улыбка. Когда она снова заговорила, ее голос уже не был ленивым и хриплым.

– Из внешнего мира? Смертная? Ты с ума сошел, Джеймс?

– Она ничего не знает обо мне и о Царстве Ночи. Я не хочу нарушать закон, я просто хочу, чтобы она поправилась.

Продолговатые голубые глаза пристально смотрели Джеймсу в лицо.

Ты уверен, что еще не преступил закон?

В ответ на непонимающий взгляд Джеймса она добавила вполголоса:

Ты уверен, что не влюблен в нее?

Джеймс заставил себя посмотреть прямо в изучающие глаза. Он говорил мягко и угрожающе:

Не говори таких вещей, если не хочешь неприятностей.

Жизель отвела взгляд. Она поиграла кольцом, пламя свечи взметнулось и погасло.

– Я давно тебя знаю, Джеймс, – сказала она, не поднимая глаз, – и не хочу, чтобы ты попал в беду. Я верю, что ты не нарушил законы, но, думаю, нам лучше забыть об этом разговоре. Теперь уходи, а я сделаю вид, что этого разговора не было.

А как же насчет твоих чар?

– Они не для таких случаев. И даже если бы я могла их применить, то не стала бы. Уходи.

Джеймс вышел из кафе.

Оставался последний шанс. Он ехал в Брентвуд, район, отличавшийся от того, который он покидал, как бриллиант от куска угля. Джеймс поставил машину под навес около кирпичного дома причудливой формы. Рядом шумел фонтан. Пурпурный плющ увивал стены до самой крыши, покрытой испанской черепицей.

Джеймс прошел через арку во двор и оказался перед офисом, на двери которого золотыми буквами было выведено: «Джаспер Р. Расмуссен, доктор медицины». Отец Джеймса был психоаналитиком.

Не успел он взяться за ручку двери, как та распахнулась, и ему навстречу вышла женщина – типичная клиентка отца: сорок с небольшим, несомненно богатая, одетая в блузку от лучшего дизайнера и сандалии на высоких каблуках.

Она казалась заторможенной и чуть сонной, а на шее у нее виднелись две крошечные, еле заметные ранки.

Джеймс вошел в пустую приемную: секретарши на месте не было. Из кабинета доносилась музыка Моцарта. Джеймс постучал в дверь.

Папа?

Дверь распахнулась, и в дверном проеме показался красивый темноволосый мужчина. На нем был прекрасно сшитый серый костюм и супермодная рубашка. Он излучал энергию силы и целеустремленности. Но не тепла.

– Это ты, Джеймс? – Любезная доверительная интонация, та же, что предназначалась и его клиентам.

– Пап, у тебя есть минутка?

Отец взглянул на часы фирмы «Ролекс».

– Пожалуй. Следующий пациент будет не раньше чем через полчаса.

– Мне надо с тобой поговорить.

Отец ласково на него взглянул и указал на мягкий, обитый тканью стул. Джеймс развалился было на нем, но вдруг обнаружил, что инстинктивно наклоняется вперед и пытается устроиться на краешке сиденья.

О чем же ты хочешь со мной поговорить?

Джеймс пытался найти подходящие слова. Все зависело от того, сумеет ли он правильно объяснить отцу. Но где они, эти верные слова? Он решил действовать без обиняков.

Речь идет о Поппи, она больна, и врачи думают, что у нее рак поджелудочной железы.

Доктор Расмуссен казался удивленным.

Очень жаль, – произнес он, но в его голосе не было сожаления.

– Это очень плохой рак, с очень сильными болями, и вероятность излечения один к ста.

Жаль, – и снова в голосе доктора Расмуссена не было слышно ничего, кроме легкого удивления.

И вдруг Джеймс понял, что происходит. Отец удивлен не тем, что Поппи больна, его поражает, что он приехал специально, чтобы сказать ему об этом.

Пап, если у нее рак, значит, она умирает. Неужели это тебе безразлично?

Доктор Расмуссен сцепил пальцы и устремил взгляд на столешницу красного дерева. Он говорил медленно и спокойно:

Джеймс, мы это уже проходили. Ты знаешь, мы с мамой беспокоимся, что ты все больше сближаешься с Поппи, слишком привязываешься к ней.

Джеймс почувствовал, как его охватывает холодная Ярость.

– Как когда-то к мисс Эмме?

– Что-то в этом роде, – спокойно ответил отец.

Джеймс пытался выбросить из головы страшные воспоминания. Он не должен думать сейчас о мисс Эмме. Ему нужно сосредоточиться, быть бесстрастным. Это единственный способ убедить отца.

– Пап, я знаю Поппи всю жизнь, и она нужна мне.

– Для чего? Насколько я знаю, не для того, для чего следовало бы. Ты ведь никогда не пил ее крови, не так ли?

Джеймс судорожно сглотнул, он был подавлен. Пить кровь Поппи? Использовать ее для этого? Одна мысль об этом приводила его в ужас.

Пап, она мой друг, – сказал он, потеряв всякую надежду на понимание, – я не могу видеть, как она страдает, не могу, я должен помочь ей.

Лицо доктора Расмуссена просветлело.

Я тебя понимаю.

Джеймс почувствовал облегчение и удивление.

– Ты меня понимаешь?

– Джеймс, временами мы не можем удержаться от чувства… сострадания к смертным. Вообще, я бы этого не поощрял, но ты действительно давно знаешь Поппи. Ты сострадаешь ей, и если ты хочешь сократить ее страдания, тогда да, тогда я тебя понимаю.

Джеймс несколько секунд смотрел на отца, потом тихо сказал:

Убийство из жалости? Я думал, Старейшины наложили запрет на убийства в этом районе.

– Просто будь осторожен. Если это будет выглядеть как естественная смерть, мы закроем на это глаза. И не будет нужды доводить это дело до сведения Старейшин.

Джеймс встал и коротко рассмеялся.

Спасибо, папа, ты мне действительно помог.

Отец, казалось, не понял сарказма, прозвучавшего в его словах.

Рад был тебе помочь, Джеймс. Кстати, как идут дела в нашем доме?

– Прекрасно, – равнодушно ответил Джеймс.

– А в школе?

Занятия закончились, сейчас каникулы, – сказал Джеймс и вышел из кабинета.

Во дворе он остановился, перегнулся через кирпичную стену и посмотрел в воду фонтана. У него не было выбора. Не было надежды. Так гласят законы Царства Ночи. Раз Поппи больна, она должна умереть.

## ГЛАВА 4

Поппи равнодушно смотрела на обеденный поднос, уставленный куриным филе с картошкой, когда в комнату вошел доктор Франклин.

Обследования были закончены. Первое прошло вполне спокойно, а второе оказалось ужасной пыткой. Стоило Поппи вздохнуть, как у нее возникало ощущение, будто горло до сих пор распирает трубка.

– Ну вот, оставляешь нетронутыми все больничные деликатесы, – мягко пошутил доктор Франклин. Поппи попыталась улыбнуться.

Он продолжал говорить о совершенно невинных вещах. Ни слова о результатах обследований, а Поппи не представляла себе, когда они должны прийти. Она подозревала, что доктор Франклин чего-то не договаривает. Что-то было не так… И нежность, с которой он отставил ее поднос, и темные круги вокруг глаз… Когда он деликатно предложил маме спуститься вниз «побеседовать», подозрения Поппи превратились в уверенность.

«Он собирается сказать ей. Он получил результаты, но не хочет, чтобы я об этом узнала».

У нее тут же возник план.

– Иди, мам, а я немного вздремну, – сказала она со вздохом, откинулась на подушку и прикрыла глаза.

Как только дверь за ними закрылась, Поппи соскочила с кровати. Она увидела удаляющиеся фигуры; доктор Франклин и мама приближались к двери, ведущей в холл. На дрожащих ногах Поппи последовала за ними.

– Просто ноги хочу поразмять, – сказала она вопросительно посмотревшей на нее медсестре на посту. Но когда сестра поднялась из-за стойки и направилась к палатам, Поппи устремилась вниз по лестнице, ведущей в коридор.

В конце коридора находилась приемная, она видела ее раньше. Там был телевизор и кухонные принадлежности, чтобы родственники, дежурящие в больнице, чувствовали себя комфортно. Дверь была приоткрыта, и Поппи тихо подкралась к ней. Она слышала низкий голос доктора Франклина, но не могла разобрать слов.

Поппи осторожно, на цыпочках, подобралась поближе. Она рисковала: в любой момент кто-нибудь мог выйти из приемной. На мгновение она заглянула в комнату и поняла, что предосторожности излишни, все были поглощены разговором.

Доктор Франклин сидел на небольшой кушетке. Рядом с ним Поппи увидела темнокожую женщину в белом халате, на шее у нее на цепочке висели очки.

На другой кушетке сидел отчим Поппи Клифф. Его прическа, обычно идеально аккуратная, растрепалась, а волевая нижняя челюсть непроизвольно двигалась. Одной рукой он обнимал маму. Доктор Франклин говорил с ними, положив руку маме на плечо. Мама всхлипывала.

Поппи отпрянула от двери. «Господи, они обнаружили у меня рак. Так и есть, у меня рак».

Она никогда раньше не видела свою маму плачущей – ни когда умерла бабушка, ни во время развода с папой. Мама всегда умела справляться с трудностями, она была лучшим борцом из всех, кого знала Поппи.

Но теперь…

У нее нашли рак… Похоже, что это на самом деле так.

Но, может быть, все еще не так плохо. Мама потрясена, что же, это вполне естественно. Но это еще не означает, что Поппи должна умереть. На ее стороне вся современная медицина. Она твердила себе это, удаляясь от приемного покоя.

Она шла не очень быстро и, прежде чем подняться к себе в палату, услышала мамин голос; в нем звучало невыразимое страдание:

Моя детка, моя маленькая!

Поппи похолодела.

Затем раздался голос Клиффа, громкий, полный ярости:

– Вы хотите сказать, что уже ничего нельзя сделать?

Поппи едва дышала, но, вопреки желанию скорее бежать отсюда, все же вернулась к двери в приемную.

Доктор Лофтус – онколог, она занимается этим видом рака и лучше объяснит вам, чем я, – сказал доктор Франклин.

Послышался другой голос. Говорила женщина-врач. Сначала Поппи слышала только отрывочные фразы, значение которых ей было непонятно: аденокарцинома, ркклюзия вены селезенки, третья стадия… Потом доктор Лофтус сказала:

– Если объяснять это обычным языком, то опухоль распространилась. Метастазы в печени и лимфатических узлах около поджелудочной железы. Это значит, что опухоль неоперабельна.

– Но химиотерапия… – начал было Клифф.

– Мы можем попробовать комбинацию лучевой терапии и химиотерапии. Мы достигали определенных результатов, используя эту методику. Но я не хочу вас обнадеживать. В лучшем случае это может продлить ей жизнь на несколько недель. В таких ситуациях мы прибегаем к паллиативным мерам – пытаемся уменьшить боль и хоть как-то скрасить последние дни жизни. Понимаете?

Поппи слышала всхлипывания мамы и не могла пошевелиться. Казалось, она слушает радиоспектакль и речь идет вовсе не о ней, а о ком-то другом.

Доктор Франклин сказал:

У нас, в Южной Калифорнии, проводятся исследования по воздействию на опухоли, но…

– Проклятье! – взорвался Клифф. – Речь ведь идет о маленькой девочке! Как могло случиться, что заболевание дошло до третьей стадии и никто ничего не заметил? Еще два дня назад этот ребенок плясал всю ночь напролет!

– Я очень сожалею, мистер Хилгард, – доктор Лофтус говорила так тихо, что Поппи едва различала ее слова, – но этот вид рака не случайно называется скрытым, поскольку никак не проявляется до тех пор, пока болезнь не зашла слишком далеко. Поэтому процент излечений очень невелик. Должна сказать, что в моей практике Поппи второй подросток с таким диагнозом. Доктор Франклин очень грамотно провел обследование и точно поставил диагноз.

Я должна была знать, я должна была заставить ее прийти раньше, я должна была, должна… – хриплым голосом твердила миссис Хилгард.

Раздался грохот. Поппи, забыв о всякой осторожности, заглянула в дверной проем: мама колотила рукой по стоявшему рядом столику. Клифф пытался ее удержать.

Поппи отпрянула от двери. «О Господи, скорее бежать отсюда, я не могу, не хочу этого видеть!»

Она спустилась в холл. Ее ноги двигались как обычно. Забавно, что они еще ее слушаются.

И вокруг все как обычно. Ординаторская украшена ко Дню Независимости. Ее сумка по-прежнему стоит на мягком диванчике у окна. Под ногами паркет, над головой потолок.

Все как всегда. Но разве это возможно? Почему не рухнули стены? Почему так мирно бормочет телевизор в соседней палате?

«Я должна умереть», – подумала Поппи.

Странно, но она не испугалась. То, что она чувствовала, было больше похоже на удивление, которое все росло, все сильнее захватывало ее. В голове беспорядочно роились мысли, и их постоянно прерывали эти три слова: «Я должна умереть».

«Я сама виновата, потому что (я должна умереть) не пошла к врачу раньше».

«Клифф ругался (я должна умереть), я не думала, что он любит меня так сильно».

Мысли мельтешили в ее мозгу.

«Внутри меня что-то есть».

Она положила руки на живот, затем подняла футболку и посмотрела вниз. Кожа на животе была гладкая, загорелая. Поппи не чувствовала никакой боли.

«Я должна умереть из-за чего-то, что есть внутри меня. Оно живое, как какой-нибудь пришелец из триллера. Оно сейчас, в эту самую минуту, находится во мне».

«Я должна умереть. Это скоро случится. Интересно когда? Я не слышала, чтобы они об этом говорили».

«Я должна видеть Джеймса».

Поппи бросилась к телефону так стремительно, что казалось, будто ее рука отделяется от тела, опережая его. Она набирала номер и заклинала: «Ну пожалуйста, будь дома, ну, возьми трубку». На этот раз ее призыв не возымел действия. В трубке послышались монотонные гудки. Когда включился автоответчик, Поппи сказала: «Позвони мне в клинику». Она повесила трубку и невидящим взглядом уставилась на кувшин с водой, стоявший рядом на столике.

«Он придет позже, – уговаривала она себя, – и сразу же позвонит. Я просто должна продержаться до этого времени».

Поппи сама не понимала, почему она так решила, но ожидание звонка от Джеймса превратилось в цель жизни. Продержаться до тех пор, пока он не позвонит. Ей не нужно ни о чем думать. Нужно просто ждать. Джеймс скажет, что с ней будет и что ей теперь делать.

В дверь тихо постучали. Поппи в замешательстве оглянулась: в палату входили мама и Клифф. Она видела только их лица, которые словно сами по себе парили в воздухе.

У миссис Хилгард были красные, заплаканные глаза. Лицо Клиффа было бледным и каким-то измятым, как клок скомканной белой бумаги, а его небритый, темный от щетины массивный подбородок странно контрастировал с бледностью лица. «О Господи, неужели они собираются сказать мне это? Нет, они не должны, они не могут заставить меня услышать это».

Поппи охватило страстное желание бежать. Ойа была на грани паники.

Но мама сказала:

– Дорогая, тебя пришли навестить друзья. Фил позвонил им и рассказал, что ты в клинике. Они сразу же приехали.

«Это Джеймс», – подумала Поппи, и что-то радостно взорвалось у нее в груди. Но в компании друзей Джеймса не оказалось. Пришли в основном ее школьные подружки. «Ничего, он позвонит позже. Сейчас не нужно об этом думать. К тому же в комнате, где столько народу, совершенно невозможно о чем-либо думать. И это даже к лучшему». Невероятно, как это Поппи удавалось сидеть и разговаривать с ними, душою будучи от них далеко-далеко, но она все же болтала с одноклассниками и старалась не думать о том, что волновало ее больше всего.

Никто из пришедших не догадывался, насколько серьезно она больна, даже Фил, выказывавший пылкую братскую любовь, нежный и внимательный. Они говорили о пустяках, вечеринках, катании на роликах, музыке, книгах. Все это было из прежней жизни, которая, казалось, кончилась сто лет назад. Клифф тоже принимал участие в разговоре и обращался с ней даже лучше, чем когда ухаживал за мамой.

Наконец посетители ушли, а мама осталась. Она гладила волосы дочери слегка дрожащими пальцами. «Если бы я не знала, то наверняка догадалась бы, – подумала Поппи, – она ведет себя совершенно не так, как обычно».

– Пожалуй, я сегодня переночую здесь, – сказала мама. Ей не очень удавался легкомысленный тон. – Медсестра сказала, что я могу устроиться на диванчике у окна. На самом деле это кушетка для родителей. Я просто пытаюсь сообразить, не съездить ли мне домой за кое-какими вещами.

– Поезжай, – ответила Поппи.

Фразу длиннее Поппи не смогла бы произнести, не выдав себя. Кроме того, маме требовалось некоторое время, чтобы побыть одной и успокоиться.

Как только миссис Хилгард вышла, вошла медсестра в веселенькой блузке в цветочек и зеленых брюках. Она измерила Поппи давление и температуру и вышла. Поппи осталась одна.

Было уже поздно. Через распахнутую дверь палаты виднелось темное пространство холла. В клинике воцарилась мертвая тишина, лишь откуда-то издалека доносился звук работающего телевизора. Поппи чувствовала себя очень одинокой, где-то внутри начинала сверлить боль: опухоль под загорелой кожей давала о себе знать. Но хуже всего, что Джеймс так и не позвонил. Как он мог? Неужели он не понимает, что нужен ей?

Неизвестно, как долго ей удастся не думать обо всем происходящем. Может быть, лучше попытаться заснуть, забыться? Тогда отступят наконец эти страшные неотвязные мысли. Но стоило ей выключить свет и закрыть глаза, как вокруг нее заплясали призраки, и вовсе не в образе хорошенькой девочки в косынке, а скелеты и гробы. Но хуже всего была бесконечная пустота.

«Если я умру, меня здесь не будет. Но где я буду? Или меня не будет вовсе?»

Небытие… Оно было хуже всего. И Поппи думала сейчас о смерти, думала и ничего не могла с собой поделать. Она потеряла над собой контроль. Ее пожирал страх, заставляя трястись в ознобе под теплым одеялом. «Я должна умереть, я должна умереть, я должна…»

Поппи…

Она широко открыла глаза, но не могла сразу понять, чей это силуэт в темном дверном проеме. В голову ей пришла дикая мысль, что это сама Смерть явилась за ней.

Затем она тихо спросила:

– Джеймс?

– Я не был уверен, что ты еще не спишь. Поппи потянулась к выключателю, чтобы зажечь свет, но Джеймс остановил ее.

– Не надо. Мне пришлось тайком прошмыгнуть мимо дежурных медсестер, и я не хочу, чтобы они выкинули меня отсюда.

Поппи сглотнула, стиснув руки на складке одеяла,

Хорошо, что ты пришел, – сказала она, – я думала, ты не сможешь.

Больше всего на свете ей сейчас хотелось броситься в его объятия и разрыдаться. Но она осталась сидеть в кровати. И сдержалась она не потому, что никогда раньше не искала у него утешения, – что-то в нем ее останавливало. Поппи не могла определить, что именно, но она почти боялась его в эту минуту.

Его поза? Или темнота, которая мешала ей разглядеть его лицо? Единственное, что она сейчас знала определенно, – это то, что Джеймс вдруг стал совершенно чужим.

Он повернулся и медленно закрыл тяжелую дверь. Темнота. Теперь свет лился только из окна. Поппи охватило странное чувство, будто вдруг оборвались все связи с окружающим миром. Это пребывание наедине с Джеймсом могло быть таким прекрасным, если бы не это странное впечатление, будто перед ней незнакомый человек.

– Ты уже знаешь результаты обследований, – тихо сказал он. Это был не вопрос, а утверждение.

– Мама не догадывается, что я знаю, – ответила Поппи.

Она удивилась, что так спокойно говорит о своей болезни, хотя на самом деле ей хотелось кричать и плакать.

Я подслушала, когда доктора сообщили ей… Джеймс, у меня рак. И… очень скверный… Они говорят, что опухоль уже очень большая. Они говорят, что я должна…

Это слово стучало у нее в мозгу» но она не могла его произнести.

Ты должна умереть, – продолжил Джеймс. Он сохранял спокойствие и был предельно собранным и отчужденным.

– Я нашел в Интернете справку о раке поджелудочной железы, – проговорил Джеймс, подходя к окну и выглядывая на улицу, – я знаю, насколько все плохо. В статьях говорится о боли, очень сильной боли.

– Джеймс… – Поппи судорожно хватала ртом воздух.

– Иногда врачи прибегают к хирургическому вмешательству, но только ради того, чтобы уменьшить боль. И что бы они ни делали, им тебя не спасти. Они лишь измучают тебя химио – и лучевой терапией, но ты все равно умрешь. Возможно, еще до конца лета.

– Джеймс… – едва могла вымолвить Поппи.

– Это твое последнее лето.

– Джеймс, ради бога!

Поппи задыхалась, судорожно цепляясь за одеяло.

Зачем ты так со мной? Зачем?!

Он повернулся и одним движением схватил ее за запястье, его пальцы сомкнулись на пластиковом больничном браслете.

Я хочу, чтобы ты поняла: они не могут тебе помочь. – Его слова звучали яростно и напряженно. – Ты это понимаешь?

* * *

– Понимаю, – ответила Поппи. Она чувствовала, что в ее голосе прорываются истеричные нотки. – Ты пришел сюда для того, чтобы сказать мне об этом?

Его пальцы сжались еще сильнее, причиняя ей боль.

Нет, Поппи, я хочу тебя спасти. – Он перевел дыхание и повторил тихо и властно: – Я хочу тебя спасти.

Поппи понадобилось время, чтобы отдышаться и немного успокоиться. Она едва сдерживала слезы.

Но ты не можешь, – наконец произнесла она, – и никто не может.

Вот здесь ты не права. – Джеймс наконец отпустил ее руку и ухватился за спинку кровати. – Поппи, я должен тебе кое-что рассказать. Кое-что о себе…

– Джеймс!

Теперь Поппи могла говорить, но просто не знала, что сказать. Похоже, Джеймс сошел с ума. Если бы ее дела не обстояли так плохо, Поппи почувствовала бы себя весьма польщенной: Джеймс лишился своего хваленого самообладания… из-за нее. Он так расстроен всем, что с ней случилось, что потерял над собой контроль.

– Тебе действительно не все равно? – спросила она со смехом, который больше походил на всхлипывание. Она положила ладонь на его руку, по-прежнему покоившуюся на спинке кровати.

Он коротко рассмеялся в ответ. Его рука выскользнула, чтобы сжать руку Поппи. Джеймс пристально смотрел ей в лицо.

Ты не понимаешь, – его голос звучал хрипло и напряженно.

Затем, отвернувшись к окну, он добавил:

Ты думаешь, что знаешь обо мне все, но это не так. Есть нечто очень важное, о чем ты даже не догадываешься.

Теперь Поппи была просто ошеломлена; она не могла понять, почему Джеймс все время твердит ей о себе, ведь это она должна умереть. Но она старалась быть к нему снисходительной и сказала:

– Ты можешь рассказать мне все, ты же знаешь.

– Но в это ты вряд ли поверишь, не говоря уже о том, что это нарушение Законов.

– Закона?

– Законов. Я живу не по тем законам, по которым живешь ты. Человеческие законы для нас ничего не значат, но свои Законы мы не смеем нарушать.

– Джеймс! – в ужасе выговорила Поппи.

«Он сошел с ума», – подумала она.

Я не знаю, как тебе это рассказать. Я чувствую себя сейчас героем плохого фильма ужасов. – Он вздрогнул и, не оборачиваясь, сказал: – Представляю, как это прозвучит, но… Поппи, я вампир.

Поппи застыла неподвижно, словно изваяние, затем вдруг яростно бросилась к столику в изголовье кровати и, схватив стопку пластиковых тарелок, швырнула в него.

– Ублюдок! – кричала она, судорожно нащупывая, чем бы еще в него запустить.

## ГЛАВА 5

Джеймс уклонился от летевшей в него книги. – Поппи…

– Мерзавец! Как ты мог? Сопляк, идиот, эгоист!..

– Тихо! Тебя могут услышать…

– Пускай! Я в больнице, я только что узнала, что скоро умру, и лучшее, что ты мог придумать, – этот дурацкий розыгрыш. В голове не укладывается. Думаешь, что это смешно?!

Поппи задыхалась от гнева. Джеймс попытался было ее успокоить, но вдруг застыл на месте, глядя на дверь.

Сюда идет сестра, – сказал он.

– Прекрасно, я попрошу ее выкинуть тебя отсюда вон!

Ярость Поппи иссякла, на глаза наворачивались слезы от пронзительного чувства одиночества и покинутости: ей казалось, что Джеймс ее предал.

Ненавижу тебя, ненавижу, – прошептала она.

Дверь распахнулась, и в палату вошла сестра в блузке в цветочек и зеленых брюках.

Что здесь происходит? – спросила она, включая свет, и тут заметила Джеймса. – Все ясно… На членасемьи ты не похож.

Сестра улыбалась, но в голосе ее звучала властность, требующая беспрекословного подчинения.

– Да, он мне никто, и я хочу, чтобы он ушел, – сказала Поппи.

Сестра взбила подушки у нее в изголовье и положила ей на лоб мягкую руку.

На ночь здесь могут оставаться только члены семьи, – обратилась она к Джеймсу.

Поппи уставилась на экран телевизора, ожидая ухода Джеймса. Но вместо этого он обошел кровать и встал рядом с медсестрой, которая поправляла одеяло, не отводя от него взгляда. Ее руки двигались все медленнее и вдруг совершенно замерли.

Поппи смотрела на нее во все глаза, а сестра, будто загипнотизированная, не сводила глаз с Джеймса. Ее руки безвольно лежали на одеяле.

Джеймс пристально смотрел на медсестру. При включенном свете Поппи хорошо видела его лицо, и оно снова показалось ей незнакомым и странным. Джеймс был очень бледен и напряжен, словно выполнял работу, требующую огромных усилий: челюсти сжаты, а глаза… глаза мерцают в темноте, как настоящее серебро.

Почему-то в этот миг перед внутренним взором Поппи предстала умирающая от голода пантера.

– Как видите, все в порядке, – сказал Джеймс сестре, словно продолжая начатый разговор.

Медсестра моргнула, затем огляделась вокруг, как будто очнулась после наркоза.

Да-да, все в порядке, – ответила она. – Позвоните мне, если… – тут она снова рассеянно оглянулась, – если что-нибудь понадобится.

Сестра вышла из палаты. Поппи следила за ней, затаив дыхание. Потом она медленно перевела взгляд на Джеймса.

– Я знаю, это многие умеют, – произнес Джеймс, – затасканный прием демонстрации собственного могущества, но иногда он может сослужить добрую службу.

Вы с ней это подстроили, – прошептала Поппи.

– Нет.

– Тогда это просто психологический трюк, вроде «Угадай с трех раз, как меня зовут».

– Нет, – ответил Джеймс и опустился на оранжевое пластиковое сиденье кресла.

– Тогда я схожу с ума.

Впервые за этот вечер Поппи не думала о своей болезни. Она вообще не могла ни о чем думать. В ее мозгу царили хаос и смятение. Она чувствовала себя, как Дороти из «Волшебника из страны ОЗ» в своем домике, подхваченном и унесенном бурей.

– Нет, голова у тебя в порядке. Это я все сделал не так. Я же говорил тебе, что мне трудно объяснить. Да, в это невозможно поверить. Мы делаем все для того, чтобы в это невозможно было поверить. Мы прилагаем огромные усилия, чтобы смертные отрицали само наше существование. От этого зависит наша жизнь.

– Джеймс, извини, я просто… – Поппи почувствовала, что у нее дрожат руки. Она закрыла глаза. – Может быть, тебе лучше просто…

– Поппи, пожалуйста, посмотри на меня, я говорю тебе правду, я клянусь. – Он заглянул ей в лицо и перевел дыхание. – Хорошо, я этого не хотел, но…

Джеймс наклонился к Поппи. Она не отшатнулась и заметила, как расширились его зрачки.

Теперь смотри, – сказал он и слегка раздвинул губы.

Обычное движение, но то, что представилось взору Поппи, глубоко ее поразило. Она увидела настоящее преображение. В мгновение ока он превратился из близкого и привычного Джеймса в совершенно чужое, незнакомое существо.

В его глазах мерцало серебро, и весь облик приобрел хищный, устрашающий вид. Но Поппи едва заметила это. Она не отрываясь смотрела на его зубы. Нет, не зубы, а клыки. Как у кошки. Длинные, чуть загибающиеся внутрь и невероятно острые на концах, совершенно непохожие на клыки вампиров, продающиеся в сувенирных лавках. Они были очень сильными и очень реальными. Поппи вскрикнула. Джеймс зажал ей ладонью рот.

– Тс-с. Мы же не хотим, чтобы сестра вернулась.

Когда он отнял руку от ее губ, Поппи простонала:

– О боже, боже…

– Помнишь, ты часто говорила мне, что я умею читать мысли, помнишь? А еще, что я слышу то, чего не слышишь ты, и хожу быстрее тебя?

– Господи…

– Это правда, Поппи.

Джеймс поднял оранжевое кресло и завязал в узел одну из его металлических ножек. Он проделал это легко и изящно.

– Мы сильнее, чем смертные. – Он распрямил ножку и поставил кресло на место. – Мы лучше видим в темноте, мы созданы для охоты.

Поппи силилась поймать ускользающие мысли.

Мне наплевать на глупости, которые ты тут наговорил. Ты не можешь быть вампиром. Я знаю тебя с пяти лет, и ты становишься старше с каждым годом, как и я. Объясни мне это, если сможешь.

Все, что ты знаешь о вампирах, вымысел.

Поппи изумленно воззрилась на него. Джеймс снова вздохнул и продолжил:

– Все, что ты знаешь о вампирах, ты почерпнула из книг или телесериалов. А романы и сценарии – я это гарантирую – написаны смертными. Никто из Царства Ночи ни за что не нарушит кодекса молчания.

– Царство Ночи? Что это?

– Это такое тайное сообщество. Сообщество вам пиров, ведьм и оборотней. Милейшие люди. Потом я тебе все объясню, – мрачно сказал Джеймс. – А сейчас тебе достаточно просто знать, что я вампир, потому что мои родители вампиры. Я таким родился. Мы из потустороннего мира.

Теперь Поппи могла думать только о мистере и миссис Расмуссен с их роскошной виллой и мерседесами.

– Твои родители?!

– Мы – ламии, – продолжал Джеймс, не обращая внимания на ее восклицание. – Это старинное название вампиров, но мы им пользуемся для обозначения тех, кто родился от родителей-вампиров. Мы рождаемся и старимся, как смертные, но в отличие от них мы способны остановить старение, когда захотим. Мы дышим, мы выходим на улицу при дневном свете, мы даже можем есть обычную пищу.

– Твои родители, – без выражения повторила Поппи.

Джеймс посмотрел на нее.

Да. Мои родители. Слушай, как ты думаешь, почему моя мама занимается дизайном интерьеров? Вовсе не потому, что нам нужны деньги. Эта работа дает ей возможность общаться со множеством людей. То же самое и отец, у него широкий круг знакомств. Им достаточно нескольких минут наедине с клиентом, а он по том ничего не вспомнит.

Поппи поежилась.

Так ты, как бы это… ты пьешь человеческую кровь, да? – Даже после всего, что она видела, Поппи не могла выговорить это без смеха.

Джеймс уставился на носки своих кроссовок.

Да, конечно, я пью человеческую кровь, – тихо ответил он, поднял глаза и спокойно встретил ее пристальный взгляд.

Его глаза излучали серебряный свет.

Поппи откинулась на гору подушек. Сегодня ей было проще поверить в невероятное, поскольку несколькими часами раньше невероятное уже случилось с ней самой действительность обернулась фантасмагорией. Одним сюрпризом больше, одним меньше…

«Я должна умереть, а мой лучший друг на самом деле кровососущий монстр», – подумала она.

У нее иссякли аргументы, и совсем не было сил. Поппи и Джеймс молча смотрели друг на друга.

– Ладно, – наконец сказала она, подводя итог своим мыслям.

– Я рассказал тебе все это вовсе не для того, чтобы облегчить душу, – продолжал Джеймс. – Ты помнишь, я обещал спасти тебя?

– Смутно припоминаю. – Поппи помедлила и раздраженно спросила: – Как же ты собираешься это сделать?

Джеймс отвел взгляд.

– Именно так, как ты думаешь.

Джейми, я больше не в состоянии думать.

Не глядя на нее, он нежно положил руку на ее ногу под одеялом и легонько похлопал по ней.

Я помогу тебе превратиться в вампира.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru