Орхан КЕМАЛЬ
БРОШЕННАЯ В БЕЗДНУ

1

Небо, затянутое чёрными тучами, озарилось вспышками молний. Ударил гром. Задрожала земля.

Быстро стемнело. На улицах городка зажглись фонари. Всё сильней и сильней становился гул, доносившийся с моря. К ночи разразилась буря.

Огромные волны с грохотом обрушивались на прибрежные скалы. Тёмные потоки воды врывались в расщелины острых камней и взлетали в небо высокими струями, подобными призрачным минаретам. Шипящая пена окатывала распростёртое на берегу тело женщины, неторопливо поворачивая его с боку на бок. Порывистый, ветер трепал мокрые лохмотья и седые волосы утопленницы.

– Эх, раса божья! Выбрала время сводить счёты с жизнью! – проговорил полицейский комиссар, подходя к утопленнице.

– А может, она не сама утопилась? – усомнился стоявший рядом хозяин рыбачьего баркаса.

– Да откроет нам истину всевышний! Аминь!

Молодой рыбак поднёс фонарь к лицу утопленницы. Женщине, казалось, было не больше сорока пяти. Наверно, когда-то она была красива. Но сейчас… Глаза глубоко запали, вокруг зиявших, как ямы, глазниц разлилась синева. Всё лицо было в кровоподтёках и ссадинах, а от левого виска до самого подбородка проходил глубокий шрам.

– Да простит ей аллах все прегрешения, – проговорил набожный комиссар.

– Смотрите, – закричал молодой рыбак, – смотрите, какой перстень!

Все обступили утопленницу. На её посиневшем и вздувшемся пальце сверкал, искрясь и переливаясь под жёлтым светом фонаря, крупный бриллиант.

– Вот это перстень!..

– И у кого? У какой-то нищенки!

…Под тусклым светом фонаря перстень испускал удивительное голубое сияние…

2

Много лет назад этот перстень был выставлен в витрине небольшой ювелирной лавки, на месте которой сейчас высится здание банка.

Однажды к витрине подошёл молодой элегантно одетый человек. Он был статен, широк в плечах, его движения были исполнены энергии и силы, а открытое лицо было мужественным и привлекательным.

Немного помедлив у витрины, молодой человек вошёл в ювелирную лавку.

– Покажите мне вон тот бриллиантовый перстень!

– Сию минуту, уважаемый Мазхар-бей, – засуетился хозяин.

– Вы меня знаете? – спросил покупатель.

– Ну как же. Вы ведь адвокат Мазхар-бей! Вот, прошу вас!

Мазхар взял в руки перстень и, поворачивая его в руках, долго любовался игрой искусно гранённого камня. Он мысленно примерил перстень на тоненький палец жены и спросил:

– Сколько это стоит?

– Ведь мы не будем торговаться, эфенди?

– Вполне возможно, – сдержанно проговорил Мазхар-бей.

– Это особенный перстень, эфенди. Он принадлежал когда-то султану. Можете не сомневаться. Впоследствии он достался ростовщику-еврею, который оставил перстень в наследство своим детям, а дети ростовщика…

– Пока оставим в стороне историю перстня…

– Вы хотите знать цену?

– Да, пожалуйста, я жду.

Ювелир назвал. Это были немалые деньги, но Мазхар-бей примерно так и предполагал. Всё же он попросил немного сбавить.

– Это невозможно, – ответил ювелир. – Если вам не подходит, ничего не могу поделать. Ко мне обещала наведаться жена французского консула – ей этот перстень тоже приглянулся.

– Хорошо, я возьму его! – сказал Мазхар.

Положив перстень в синий бархатный футляр, ювелир с улыбкой протянул его Мазхар-бею. Тот отсчитал деньги и торопливо покинул лавку.

О, как обрадуется жена! Его робкая, застенчивая Назан будет в восторге от такого подарка. Впрочем… Ведь они женаты уже пять лет, а она даже ни разу не назвала его ласково: «Дорогой мой муженёк!» Молчалива, неразговорчива, вечно чем-то озабочена. И всегда этот подавленный вид!.. Нет, не о такой жене он мечтал…

Мазхар-бей прыгнул в фаэтон:

– Домой!

Все извозчики хорошо знали адвоката. Ему не надо было называть адреса.

…Он влюбился в Назан с первого взгляда. Это случилось в Стамбуле. В то время он был ещё студентом юридического факультета и вместе со своим другом Нихатом Янъялы снимал комнату в районе Сулеймание. Их деревянный домишко выходил на одну из тесных улочек, которая была не шире садовой аллеи. Однажды, стоя у окна, он увидел девушку, подметавшую улочку. При каждом взмахе метлы её длинные золотистые косы ударяли по икрам стройных ног.

Мазхар с восхищением смотрел на девушку и старался придумать, как обратить на себя её внимание. Но как только девушка заметила, что за ней наблюдают, она тотчас скрылась в дверях старого, покосившегося дома.

И ещё была незабываемой одна ночь. Это было в горячую пору экзаменов. Вместе с Нихатом они провели целый день за книгами, усевшись в тихом уголке кофейни на улице Невольничьего рынка… Перевалило за полночь. Уставшие до изнеможения, они медленно брели в Сулеймание, на свою холостяцкую квартиру. Он вспомнил о девушке из соседнего дома, перед глазами запрыгали, заплясали золотистые косы, хлеставшие по икрам стройных ног…

Мазхар посмотрел на друга и глубоко вздохнул. Тот понял всё с одного взгляда: «Соседка!» И они побрели дальше. Когда друзья подошли к калитке своего дома, серп луны скрылся за облаками, стало совсем темно. В домике напротив ещё горел свет. Девушка сидела у окна и что-то шила. Видимо, она торопилась поскорее закончить работу и лечь спать.

Мазхар подошёл совсем близко к зарешеченному оконцу. Девушка подняла голову и вскрикнула…

Вскоре они познакомились. У Назан не было родителей, она жила со своей тёткой Алие – сестрой покойной матери. Мазхар настаивал на свидании, и тогда она с трогательной беспомощностью сказала: «У меня никого нет на свете, кроме аллаха. Но ведь вы не обидите меня?»

На третий месяц знакомства они стали близки. А ещё через три месяца у Назан заметно округлился живот.

Поняв, в чём дело, тётка подняла крик на весь квартал. Она не потерпит в своём доме потаскуху, пусть убирается куда хочет! И шестнадцатилетняя Назан оказалась на улице…

А как взорвалась мать, увидев его входящим в дом с девушкой, у которой живот едва не доходил до подбородка!

Стоило Мазхару вспомнить о матери, – как у него защемило сердце. Сколько страданий доставляла мать его жене! Она буквально изводила кроткую Назан. А как неприятно было смотреть на размалёванное лицо матери. Она красилась, пудрилась, подводила глаза, совсем позабыв, что это не пристало ей по возрасту. «Бесстыжая!» – в сердцах произнёс Мазхар, но тут же спохватился: «Что бы там ни было, но она всё-таки мать!»

…Хаджер-ханым овдовела совсем молодой, оставшись с маленьким сыном на руках без всяких средств к существованию. Мазхар помнил, как матери приходилось прислуживать в богатых домах, стирать чужое бельё и мыть чужие полы. Она делала всё, чтобы дать ему образование. Он никогда не забывал, чем обязан матери.

Однако всему есть предел! Разве он не возместил сторицей все её заботы? Она жила в его доме в полном довольстве. У неё была своя, хорошо обставленная комната. Он не скупился на подарки матери – её комод и сундук были полны белья и одежды…

Казалось бы, чего ей больше и желать? Живи в своё удовольствие и оставь в покое сына и невестку. Так нет же! Всегда норовит затеять скандал. Нет, нет! Пора, давно пора положить этому конец!

Хаджер-ханым, сидя перед зеркалом, разглядывала своё постаревшее лицо. Нарумянив щеки, она подвела глаза и брови, напудрилась и, набросив чёрный блестящий чаршаф из лионского шёлка, поднялась вполне довольная собой.

– Пора на прогулку, Халдун, – сказала Хаджер-ханым внуку, игравшему на полу своим игрушечным паровозом.

Мальчик поднял на неё глаза:

– С тобой?

– Вот грубиян! Ты должен говорить бабушке не «с тобой», а «с вами»… Но разве ты виноват, что так плохо воспитан? Виновата во всём твоя мать – эта женщина с душонкой служанки!

Хаджер-ханым схватила внука и потащила в переднюю.

– Эй, ты! – крикнула она, спускаясь по лестнице.

Назан хлопотала в кухне и немного замешкалась. Торопливо вытерев руки, она появилась в дверях.

– Что угодно, эфенди?

– Эфенди, эфенди! – передразнила её свекровь. – Чтоб тебе этот эфенди могилу вырыл! Скорее иди сюда!

Назан уже привыкла к такому обращению, но каждый раз ей становилось больно. И всё же она никогда не роптала.

– Что вам угодно? – покорно переспросила Назан.

Хаджер-ханым не удостоила невестку даже взглядом.

– Я ухожу на прогулку, – бросила она в пространство.

– Хорошо, мамочка…

– Мамочка? Какая я тебе «мамочка»? Не смей меня так называть.

– Но почему же?

– Почему, почему? Меня это раздражает.

Назан попыталась смягчить свекровь и подняла было руки, чтобы её обнять:

– Разве вы мне не мать? Разве есть у меня кто-нибудь, кроме вас?

– Пошла прочь! – закричала Хаджер-ханым, – лезет со своими нежностями – ишь «доченька» выискалась! Ну, подумай сама, гожусь я тебе в матери? Или я похожа на грязную нищенку? А?

Назан так и застыла, её словно окатили ледяной водой. Свекровь достаточно ясно намекнула на её бедную мать… Она считала её нищенкой. Но это была ложь! Назан, правда, не помнила своей матери – та умерла, когда девочке было два года. Но зато она хорошо помнила своего отца. Он часто бывал в доме тетушки Алие, которая её растила…

Это был стройный офицер, всегда затянутый в военный мундир. Он дарил ей большие коробки шоколадных конфет, перевязанные яркими лентами, сажал на колени, гладил по голове, ласкал и рассказывал сказки.

Назан очень гордилась своим отцом и горько плакала, когда он внезапно исчез. Лишь несколько лет спустя она узнала, что отец погиб в каком-то сражении…

Шум захлопнувшейся двери заставил Назан очнуться. Она выглянула в окно: свекровь, держа за руку Халдуна, переходила улицу, кутаясь в свой блестящий чаршаф.

Вот свекровь подошла к маленькому домишке, который, казалось, врос в землю, придавленный почерневшей черепичной крышей. У единственного оконца этого жалкого домишка сидела худая, как скелет, женщина по имени Наджие.

Назан знала, что Наджие живётся несладко. Её муж Рыза был бездельником и заядлым картёжником. Да и Наджие было известно о нелёгкой доле Назан. Нередко до неё доносились крики Хаджер-ханым, бранившей невестку.

«Подумаешь, – рассуждала сама с собой Наджие, глядя на приближавшуюся старуху, – не по нраву ей невестка! Ишь ты! Опять накрасилась, как уличная девка! Совсем стыд потеряла. И что это ей дома не сидится?.. Если бы у меня была такая свекровь – я бы её придушила!»

Наджие невзлюбила Хаджер-ханым, заметив однажды, как вела себя эта старая женщина во время разговора с её мужем. Она прищуривала глаза, противно хихикала и, казалось, из кожи вон лезла, желая выглядеть привлекательной. «Мерзкая старуха! Камень готова обнять – лишь бы он был похож на мужчину… Эге! Да она, никак, идёт ко мне».

Наджие, перебиравшая фасоль, отодвинула миску и проворно побежала к двери:

– Пожалуйте, тётушка, заходите!

– Как ты меня назвала? Чтобы я больше не слышала от тебя этого слова!

– Почему же, тётушка! – смешалась Наджие.

– Нет, вы только посмотрите! Опять эта растяпа назвала меня тётушкой! Ну, скажи на милость, могу я быть твоей тёткой?

– Да нет же, куда там, – захихикала Наджие. – Вы правы, клянусь аллахом! Вы… на вид гораздо моложе нас. Заходите, прошу.

Хаджер-ханым с гордо поднятой головой переступила порог. Она уселась на место главы дома, ибо полагала, что ей везде принадлежит самое почётное место, и распахнула чаршаф. Старательно расправив складки на своей ярко-розовой блузке с глубоким вырезом, она выставила напоказ большой кулон, висевший у неё на шее, уголком глаза поглядела на Наджие. Небось, завидует ей эта женщина!

Да как же было Наджие не завидовать! Ведь она молода и совсем недурна. Правда, несколько худовата. Но, что из того – разве ей не пошли бы украшения? Уж, наверно, не меньше, чем этой старухе. Да могла ли она об этом мечтать? Её муж – этот никчемный Риза – не только не покупал ей ничего, но даже проиграл в карты её обручальное кольцо…

Хаджер-ханым, важно восседавшая на табурете, достала из сумки серебряную табакерку и стала сворачивать папиросу.

– А как поживает Назан-ханым? – спросила Наджие, зная, чем можно уязвить старуху. – У неё, наверно, хлопот по горло?

Хаджер-ханым подняла брови:

– Как поживает? Да как она может поживать? У таких женщин всегда полно хлопот! Есть дела, нету дел, всё одно… Мечется без толку из угла в угол. Да все её дела не стоят и ломаного гроша! Неряха! Грязнуля! Вынесет помойное ведро и тут же грязными руками берётся лук чистить, рис перебирать и нос всегда рукой утирает… Горе, а не хозяйка!

Хаджер-ханым шумно вздохнула и, понизив голос, с таинственным видом сообщила:

– Сын её совсем не любит! Не пара она ему, не пара!.. Да что поделаешь – ребёнок…

Она провела кончиком языка по закрутке и продолжала:

– А сколько в Стамбуле красивых девушек из знатных семей! Так нет же, женился на какой-то голодранке! Эх, молодо-зелено!

– Ваша правда, – угодливо пролепетала Наджиё.

– Иной раз, – продолжала в раздумье Хаджер-ханым, – мне кажется, что его просто околдовали. Они ведь там, в Сулеймание, много знают по этой части… Думаешь, если бы не ребёнок, стал бы мой сын держать в доме эту грязнулю? Отдали бы ей паспорт – и проваливай! Ну, может ли она быть женой такого человека, как мой сын! Служанкой – ещё так-сяк. У неё и душонка служанки!

Халдун, который сидел подле бабушки на циновке, играя со своим паровозиком, ловил каждое слово разговора.

– Внук-то совсем не любит мать, – продолжала Хаджер-ханым. – Даже спит со мной. А когда отец хочет забрать его в спальню, ни за что не идёт. Только меня и любит. Иной раз я спрошу у него: «А что же ты будешь делать, если бабушка умрёт?» Так он сразу в слёзы: «Бабушка, родная! Никогда не умирай!»

Она провела рукой по золотистой головке мальчика, расправила складки на его белой рубашечке и одёрнула коротенькие штанишки.

– Сыночек мой, маленький! – проговорила Хаджер-ханым с деланной жалостью. – Я думаю, – продолжала она, обращаясь к Наджие, – что его следует держать подальше от матери. Ну что может дать моему внуку эта женщина, которая годится только в служанки?

– А кто эта «женщина, которая годится только в служанки»? – спросил вдруг Халдун, не глядя на бабушку.

Та спохватилась. И зачем только она всё это говорила при внуке? Ей было наплевать, что эти слова могут дойти до невестки. Но вот если узнает Мазхар…

– Иди, иди, мой милый, погуляй на улице! Я тебе, разрешаю… Подыши свежим воздухом…

Мальчик вскочил и выбежал.

– Внук-то только меня и слушает, – хвастливо сказала Хаджер-ханым. – А почему? Да потому, что обхожденье у меня хорошее. Добра я к нему… И сын тоже без моего слова шагу не ступит. А ведь он солидный человек – мужчина хоть куда! Посмотреть на него – ну лев, просто лев!.. В мою породу пошёл. Бывало, покойная мать рассказывала, что все три её брата были богатырями. Богатыри – просто богатыри! Во всём Караормане никто не мог положить их на лопатки…

– А разве вы из Караормана?

– Ну как же, милая, как же! В Караормане у нас было поместье. Мы ездили туда каждое лето… В то время я была совсем крошкой. Вот такая, не больше Халдуна… Но я хорошо всё помню. Бывало, в хлевах у нас полным-полно скотины: коровы, быки, козы, овцы… А какое было молоко, какие сливки! А дыни, арбузы, виноград! Целыми арбами возили. Нам и смотреть-то на них не хотелось…

Хаджер-ханым сложила губы колечком и пустила струю дыма в потолок.

– Да вот пришлось покинуть родные края…

Всё, о чём сейчас рассказывала Хаджер-ханым, было почти правдой. Почти, потому что поместье, в которое она приезжала летом погостить на недельку-другую, принадлежало не им, а тому богатому старику, которого она называла дедушкой.

Её мать, черкешенка, выросла в доме у этого старика. А потом её выдали за телеграфиста. Бабушка же Хаджер, жившая с ними, когда-то была прислугой при султанском дворе. Она рассказывала детям разные истории о той поре своей жизни. И как-то само собой получилось, что Хаджер-ханым в конце концов стало казаться, будто их род ведёт начало прямехонько от султанского двора…

…Детство Хаджер кончилось рано. Она была шустрой, миловидной, синеглазой девчушкой с маленьким носиком кнопкой. Пятилетняя Хаджер вместе со своей семилетней сестрёнкой носилась по бахчам и полям, усеянным алыми маками. Подует ветерок – и маки колышутся, словно алые волны катятся по полю…

Девочка была строптива, и уличные мальчишки обходили её стороной. Она никогда не давала в обиду старшую сестрёнку и чуть что расправлялась с мальчишками, раздавая затрещины направо и налево.

Маленькая Хаджер была сильно привязана к своему отцу. Ей очень нравился его мундир телеграфиста. Приветливый, весёлый, он умел заразительно смеяться. Только дома ему приходилось быть тихоней. Обычно, придя со службы и пообедав, он усаживался у окна, брал на колени Хаджер и пел ей вполголоса песни. Она клала ему голову на грудь, закрывала глаза и слушала, как бьётся его сердце. Хаджер ласкалась к отцу, как котёнок. От матери она никогда не видела ласки.

Эта женщина – сплошной комок нервов – постоянно сражалась на кухне со своими сковородками и кастрюлями, громыхала медными подносами и бранилась на весь дом. На её лице никогда не появлялась улыбка. Лучше было не попадаться ей под горячую руку. Обычно, когда начинался скандал, отец спешил ускользнуть в дальнюю комнату и подолгу простаивал у окна, выходившего в сад.

…Так всё шло, пока однажды в холодный, дождливый день их семья не покинула селение вместе с толпой беженцев. Хаджер тащила за руку старшую сестрёнку, но та очень скоро выбилась из сил. Она буквально таяла на глазах, как восковая свеча.

– Беги же, беги! – молила Хаджер. – Ну что ты еле тащишься?

Они сразу потеряли из виду отца и мать. Но было невозможно остановиться – они бежали, только бежали, позабыв обо всём…

Кто-то поднял и усадил девочек на высокую арбу, набитую каким-то скарбом. Прямо перед ними торчали большие рога. Сёстры дрожали от холода, их платья промокли насквозь.

Куда их везут? Кто этот старик, погоняющий буйволов? Он так участливо посматривал на них… Но не произносил ни слова. А они ни о чём и не спрашивали. Им было всё равно… Вокруг ни родных, ни близких – одни на всём белом свете!

Прошло много дней. И однажды арба въехала в большой город. Повсюду виднелись серебристые купола. Кто-то сказал: «Вот и Эдирне!» Хаджер никогда и не слыхала, что есть такой город.

Вскоре их разлучили. Старшую сестру удочерил какой-то измирский купец. Она плакала, молила взять вместе с ней и Хаджер. Но всё было тщетно. Девочку унесли, а Хаджер стало так больно, словно у неё вырвали кусок сердца. Но она не плакала, и лишь, насупив брови, с ненавистью смотрела на людей, отнявших сестру.

Зато по ночам, лёжа на жёсткой подстилке, она оплакивала своих близких…

Хаджер отказывалась от еды и сильно тосковала. Но вот пришёл и её черёд. Девочку повезли в Стамбул и приставили нянькой к разбитой параличом малолетней дочери члена военного суда. Маленькой госпоже надо было угождать во всём.

Детство и отрочество Хаджер прошли в стенах большого мрачного дома в заботах о больной дочери важного чиновника, стирке белья и уборке многочисленных комнат и в побоях, которые ей доставались ни за что ни про что.

Жена чиновника – высохшая, рано постаревшая женщина – носилась по всему дому, подобно чёрному суховею. Страдала ли она от бессонницы, ссорилась ли с соседями, горевала ли о том, что её дочь постигла такая судьба – во всём была виновата Хаджер.

Но ничто – ни побои, ни работа, от которой из-под ногтей выступала кровь, ни выпадавшие ей невзгоды – не смогло подавить в маленькой служанке волю к жизни. Наоборот! Наперекор судьбе Хаджер стремилась к счастью! Она думала: «Выжить, только бы выжить!»

В четырнадцать лет она уже строила планы на будущее. У неё будет свой дом, муж, ребёнок. Нет, не один, а много детей! Она их хорошо воспитает…, Мальчикам даст образование. О, они станут большими людьми – такими, как её хозяин! Они тоже будут носить белые рубашки с накрахмаленными воротничками и во всём походить на члена военного суда. Каким же он выглядит молодцом, а ведь уже в годах!..

Она женит своих сыновей на девушках из знатного рода, они пробьют себе путь к богатству. Затем её семья покинет Стамбул… И прошлое исчезнет навсегда…

Мысли о знатности и богатстве были навеяны Хаджер разговорами жён чиновников, посещавших дом члена военного суда. Она всегда старалась подслушать, о чём толкуют эти нарядные дамы. Когда речь заходила о знатных персонах, Хаджер силилась понять, что же это за люди, которые стоят даже выше её хозяина. Она была уверена, что выше члена военного суда могли быть только министры да ещё падишах…

В её голове оживали смутные воспоминания о рассказах бабушки, прожившей так много лет при султанском дворе! Так почему бы и ей самой не стать важной дамой?

Что ж, она покрепче стиснет зубы и сумеет пережить эти тяжёлые годы. А там… Пусть только вырастет её старший сын – она всем покажет, что такое Хаджер! Она будет жить в богатом доме старшего сына, будет важной госпожой. У них будет много служанок, няньки, а возможно, и гувернеры, когда подрастут внуки…

Честолюбивые мечты совсем завладели маленькой служанкой. В какой-то мере этому способствовал и её хозяин, который подружился с Хаджер. Их сблизило то, что оба были жертвами сварливой фурии. Супруг, уставший от постоянных скандалов жены, искал отдохновения у Хаджер. И эта запуганная девчонка, дрожавшая перед своей хозяйкой, становилась всё более самоуверенной.

Обычно хозяин не спешил возвратиться к семейному очагу. Закончив службу, он отправлял с приставом свой портфель, а сам шёл в одну из кофеен Балыкпазары[1] и засиживался там до поздней ночи. Он возвращался домой навеселе, хлебнув изрядную порцию вина.

Лёжа на своей жёсткой постели в кладовке около кухни, Хаджер не смыкала глаз. Она прислушивалась к каждому шороху, ожидая, когда же наконец послышится звук осторожно открываемой двери.

Хозяин, крадучись, словно кот, проскальзывал в кладовку. Он знал, что девчонке пришлось немало вынести за день, и считал своим долгом приласкать сиротку. Он гладил её по головке и утешал, как мог.

Но девочка подрастала, и постепенно эти отеческие ласки приобрели какой-то другой оттенок. А когда Хаджер минуло пятнадцать, они превратились в любовные объятия…

Лучшие годы своей жизни этот человек провёл подле больной, сварливой жены. И вот теперь любовь к расцветавшей Хаджер, словно расплавленный свинец, обожгла его сердце.

Женское чутьё подсказывало юной Хаджер, как следует себя вести. Едва заслышав, что он поворачивает ключ в замке, она сбрасывала одеяло и, разметавшись по постели, закрывала глаза. Он склонялся над спящей девушкой и жадно её ласкал, а хитрая Хаджер притворялась, будто ничего не слышит. Так и он и она наслаждались этими бурными вспышками страсти. Однако хозяин все ещё не решался переступить границу.

Но однажды днём, сидя на службе, он принял решение. «Это случится сегодня! А почему бы и нет? – рассуждал он сам с собой. – Ведь можно обойтись без скандала… Ну, а если возникнут какие-нибудь осложнения, всегда найдётся выход…»

Он возвратился домой пьянее обычного. Тихонько приоткрыл дверь кладовки, и тут его словно обуял бес… «Что же теперь будет» – спрашивала рыдающая Хаджер. У хозяина ещё не было определённого плана, и он стал утешать девушку, как мог. Но вдруг в его голове мелькнула мысль: «А что, если выдать Хаджер за судебного пристава Исмаила?»

Судья знал, что одинокий Исмаил не закончил и двух классов рушдие[2]. Он очень боялся призыва в армию. А по закону те, кто женился на круглых сиротах, освобождались от воинской повинности. Поэтому женитьба на Хаджер была бы для парня сущим спасением. «Да и Исмаил – настоящая находка для Хаджер!» – рассуждал судья.

Денька через три он завёл разговор с приставом: «Есть у меня в доме сиротка. Приглянется тебе – что ж, в добрый час! Женись!»

Судья говорил всё это покровительственным тоном, а верзила Исмаил, давно уже мечтавший о женитьбе, жадно ловил каждое слово своего начальника.

Не долго думая, Исмаил поспешил к дому судьи. Обычно, постучав в дверь, – он, едва лишь она приоткрывалась, подавал портфель и тут же уходил. Но на этот раз Исмаил нарочно уронил почтенный портфель, и девушке пришлось выйти из-за двери, чтобы его поднять. Она наклонилась, и он увидел не только её золотистые волосы, но и полную грудь. А когда юная служанка подняла на него глаза, Исмаил от радости едва не лишился чувств. Неужели ему предлагали жениться на этой красавице? Значит, господин судья считает его достойным такой невесты? А ведь он был готов жениться хоть на сорокалетней вдове.

Когда наутро судья пришёл на службу, Исмаил, преисполненный благодарности, припал к его руке. Начальник оказался так великодушен, что взял на себя все расходы по свадьбе и даже обещал снять для новобрачных отдельный домик.

В течение месяца судья подыскал новую служанку. Хаджер была выдана за Исмаила и вошла хозяйкой в маленький домик, снятый для молодой четы в районе Сулеймание.

Теперь для Хаджер началась жизнь, о которой она мечтала. Встав спозаранку и подоткнув подол, она с рвением принималась за дела. Все соседи, а особенно судья, поражались её проворству.

В доме Хаджер царили чистота и порядок. Когда она, напевая приятным грудным голосом, принималась скоблить полы, казалось, что под её сильными ногами даже доски поскрипывают от удовольствия. Вещей пока было немного, но Хаджер сумела создать в своём гнезде уют.

Раз в неделю она ходила в старый особняк навестить бывших хозяев. Соседям, жившим в их квартале, говорилось, что судья – её дядя, а его пожилая супруга – тётушка. Ни у кого не было оснований думать, что это не так.

Иногда судья посещал домик Хаджер со своей женой, но чаще всего приходил один. Ничего не подозревавшие соседи, завидев его, кричали Хаджер: «Встречай дядю! Дядя пришёл!»

Теперь этот немолодой чиновник совсем перестал появляться в кабачках. Он проводил у молодожёнов всё свободное время. Начальник мужа не приходил с пустыми руками. Деньги, которые прежде он оставлял в кабачках, теперь шли на подарки Хаджер. Судья не забывал и Исмаила – покупал ему то одежду, то различные предметы туалета. Исмаил считал частые посещения начальника величайшей милостью и начал повсюду представляться в качестве племянника судьи. По протекции новоявленного «дядюшки» он вскоре получил должность секретаря суда. Теперь все просители обращались прямо к нему, и многие дела, которые вёл его «дядюшка», решались при посредничестве Исмаила.

Любовь судьи к Хаджер со временем не только не угасла, а, как это часто бывает с мужчинами, которым перевалило за сорок, разгоралась всё жарче. Он с готовностью выполнял любое желание молодой женщины, воспринимая каждую её прихоть как приказ.

Судья ревновал Хаджер к мужу, но та лишь капризно надувала розовые губки и говорила: «Ведь я его нисколечко не люблю». Хаджер и в самом деле не любила своего мужа. И не только мужа, но и бывшего хозяина. «Исмаил-муж, которого мне дала судьба, а судья – любовник, которого надо терпеть. Вот и всё! – рассуждала хитрая Хаджер.

Сердце её принадлежало артиллерийскому офицеру, жившему на соседней улице. Каждое утро он проходил мимо их дома, держась за рукоятку сабли и подкручивая свои большие светлые усы.

Вскоре офицер догадался о тайной страсти Хаджер. Подходя к калитке своего дома, он частенько заставал здесь Хаджер, мирно беседовавшую с его матерью. Молодая женщина обычно сворачивала ему длинную папиросу. А однажды, видя, что это очень нравится соседу, Хаджер приготовила и наполнила ими жестяную коробку, стоявшую на его письменном столе.

Когда вечером, придя домой, молодой человек увидел этот подарок соседки, он надолго погрузился в задумчивость и не заметил даже, как опустошил коробку, куря одну папиросу за другой.

Вскоре офицер получил новое назначение в район Румелии. Хаджер была вне себя от горя. Она с трудом удерживалась от рыданий.

И вот однажды, позабыв стыд и страх, она, как только ушел муж, позвала офицера к себе. Наконец-то они были одни! Хаджер призналась ему в своём чувстве и незамедлительно получила ответное признание. Тогда она поспешила выложить ему свой план действий…

А спустя две недели Хаджер вместе со своим новым мужем и свекровью укатила в Румелию.

Обнаружив её исчезновение, Исмаил и судья страшно растерялись.

Шло время, а Хаджер не возвращалась. Куда и с кем она уехала, они не знали. Ну, а если бы даже и знали? Разве в их силах было вернуть её назад?

А Хаджер теперь была по-настоящему счастлива. Она жила с любимым человеком, который души в ней не чаял. Никогда не приходилось повторять ему свои просьбы дважды.

Единственное осложнение состояло в том, что они не могли решить, как быть с матерью.

– Я не желаю жить со свекровью, – не раз твердила Хаджер. А однажды, выйдя из себя, потребовала отправить свекровь к замужней дочери.

Офицер не нашёл в себе силы возразить ей, хоть и любил мать…

Старая женщина проявила полную покорность судьбе.

– Хорошо, сынок, – сказала она. – Лишь бы аллах дал вам счастье!

И уехала.

Прошёл год, за ним другой. Муж часто отлучался по долгу службы, оставляя Хаджер в полном одиночестве. Когда она забеременела, он стал особенно беспокоиться. Уезжая из дому, он просил пожилых соседок приглядывать за Хаджер. А в случае чего помочь ей. Ведь она так неопытна!

Но Хаджер не нуждалась в помощи. Её выдержке можно было лишь позавидовать: когда пришло известие о гибели мужа в схватке с четниками, Хаджер не проявила и тени отчаяния. Она даже не заплакала.

Ровно через неделю после несчастья она уехала в Стамбул. Под сердцем у неё шевелилось дитя. Она похлопотала, и ей назначили пенсию за погибшего мужа.

Потом она отправилась в дом своего первого мужа в Сулеймание. Но не нашла там никого. Исмаил вместе со своим начальником покинул Стамбул.

Хаджер расспросила людей и узнала, что оба они служат теперь в Анатолии. Она была уверена, что её простят.

Так оно и случилось.

Увидев беглянку в дверях суда, Исмаил не поверил своим глазам. Но уже в следующее мгновение его охватил восторг. Всё было забыто. Он не спрашивал её ни о чём. Взяв у начальства разрешение, он отправился домой вместе со вновь обретённой Хаджер и собственноручно приготовил ей кофе. Потом стремглав помчался за продуктами. Исмаил не переставал хлопотать около жены весь день.

Он был на седьмом небе. Теперь уже не имело никакого значения, что она покидала его. Было важно, что она вернулась…

Когда на следующий день Исмаил сообщил эту счастливую новость судье, тот долго не мог прийти в себя от радости.

И жизнь, которая так внезапно оборвалась в Сулеймание, снова вошла в свою колею.

Как и прежде, судья выдавал себя за дядю Хаджер. И когда его спрашивали, откуда вдруг взялась эта племянница, отвечал: «Она была в Стамбуле, на курорте. А теперь приехала».

Пролетели, сменяя друг друга, дни, недели, месяцы… Хаджер родила сына. Ребёнок во всём походил на своего отца. Это был настоящий крепыш.

Мальчика вписали в паспорт Исмаила и нарекли именем погибшего отца – Мазхаром.

Когда Мазхару исполнилось полтора года, судью назначили в одну из арабских провинций. А Исмаил получил направление в противоположную сторону. Вместе с Хаджер и ребёнком они уехали в один из городов южного побережья, Анатолии.

Здесь они жили, забытые всеми. В тридцать лет Исмаил умер от чахотки, оставив жену и Мазхара без всяких средств…

3

– Бабушка! Папа едет! – закричал Халдун, вбегая в домик Наджие.

Хаджер-ханым выглянула в окно. Было не более четырёх часов пополудни. Сын никогда не возвращался так рано.

Вот он расплатился с извозчиком и выпрыгнул из фаэтона. Он был чем-то взволнован. С какой лёгкостью взбежал он на каменное крыльцо и заколотил в двери, словно озорной школьник! Куда только девались его степенные манеры?

Назан, гладившая рубашку мужа, была поглощена своими невесёлыми думами. Услыхав, что около дома остановился фаэтон, она выглянула в окно. «Мазхар-бей! Но почему так рано?»

Теряясь в догадках, она побежала открыть дверь.

Мазхар-бей всё с той же лёгкостью взлетел по лестнице.

– А где мама? – спросил Мазхар. Ему показалось странным, что она не вышла к нему, как обычно, на встречу.

– Её нет дома. Она пошла погулять, – ответила Назан.

Мазхар с облегчением вздохнул: значит, они с женой одни. Он сделал шаг и протянул к ней руки. Но Назан не посмела броситься в его объятия. Ей стало страшно: а вдруг войдёт свекровь…

– Ну, иди же ко мне, – позвал Мазхар.

Назан глядела на мужа, но не двигалась с места.

– Иди же наконец! – вспыхнул он. Потом быстро взял её за руку, притянул к себе и поцеловал.

– У меня есть для тебя сюрприз, – прошептал Мазхар, увлекая её в спальню.

– Сюрприз?

Назан смотрела на мужа удивлёнными глазами. В них не было никакой радости. Он плотно затворил дверь.

– Отгадай!

Она молчала, опустив голову.

– Сколько ни думай, всё равно не угадаешь. Вот, смотри!

Мазхар вытащил из кармана бархатный футляр и открыл крышку.

Блеск заигравшего в полумраке спальни драгоценного камня ослепил Назан. Она с трудом сдерживала волнение.

– Это вы мне купили? – робко проговорила она.

– Тебе! – И Мазхар надел перстень на её тонкий палец.

Глаза молодой женщины наполнились слёзами радости. Она бросилась в объятия мужа.

– Премного вам благодарна!

– Только смотри не показывай матери. Договорились?

Выражение радости тотчас исчезло с лица Назан.

– А что же мне делать? – спросила она.

– Ничего. Спрячь перстень в сундук – и дело с концом!

– И никогда не надевать!

– Почему же? Наденешь…

Но Мазхар и сам не смог бы ответить на вопрос, когда это произойдёт. Ведь стоит матери увидеть перстень, и она может от зависти перевернуть весь дом.

– Мазхар, сынок, – послышался вдруг за дверью голос Хаджер-ханым.

Супруги вздрогнули, словно их застали на месте преступления. Назан быстро спрятала футляр в сундук, захлопнула крышку побежала открывать.

Свекровь стояла на пороге, гневно сдвинув подведённые брови.

– Чем это вы здесь занимаетесь средь бела дня?

– Странный вопрос, мама! Что хотим, то и делаем, – раздражённо сказал Мазхар.

– Хорош! Нечего сказать!

Она повернулась, и, хлопнув дверью, ушла в свою комнату.

«И это позволил себе сказать Мазхар, мой Мазхар! Значит, он дошёл уже до того, что способен говорить матери дерзости?»

Хаджер-ханым сорвала с себя чаршаф и швырнула его на тахту. За ним туда же полетели юбка, блузка, чулки, брошь. Так вот как заговорил Мазхар, которого она вырастила и воспитала! Распустив волосы, Хаджер-ханым повалилась на тахту. «И всё из-за этой дряни, ничтожной Назан! Нельзя ни на минуту отлучиться из дому!» Однако почему всё-таки сын вернулся так рано? Неужели они с Назан что-то скрывают?»

Дверь отворилась. На пороге стоял Мазхар.

Не дав сыну возможности произнести хотя бы слово, Хаджер-ханым накинулась на него:

– Ты зачем пришёл?

– Да что с тобой, мамочка?

– Ничего! Убирайся отсюда! Ступай к своей благоверной!

Она вытолкала Мазхара из комнаты и захлопнула дверь.

Бурные вспышки материнского гнева начинали тяготить Мазхара.

До каких пор всё это будет продолжаться? Неужели так будет вечно? Ведь он лишён возможности отвечать ей потому, что она его мате.

Мазхар побрёл в спальню и, как подкошенный, свалился в кресло у окна.

Вдали, за раскинувшимся, подобно гигантскому покрывалу, морем медленно садилось солнце. В небе темнела стая ворон. По пыльной дороге неторопливо катил тарантас.

«Что делать?» – думал Мазхар. Он знал, какой мстительной и злобной была его мать. Ей ничего не стоило в любое время набросить чаршаф, побежать к соседям и облить грязью его жену, да и его самого, или выскочить на улицу и, приложив руки ко рту, начать орать во всё горло!..

В комнату вошёл плачущий Халдун.

– Что случилось, сынок? – спросил встревоженный Мазхар.

– Бабушка меня прогнала!

– Что же она тебе сказала?

– Очень стыдные слова.

– Всё равно, говори! – потребовал Мазхар.

– Она сказала: «Иди к своему рогоносцу-отцу и потаскушке-матери».

Мазхар весь затрясся от гнева. Нет, он этого так не оставит!

– Что с вами? – испуганно спросила Назан, столкнувшись с ним на пороге.

Вращая налитыми кровью глазами, Мазхар повторил ей то, что слышал от сына.

– Нет, нет, не ходите к ней, не надо! – взмолилась Назан, хватая его за руку.

– По-твоему, опять стерпеть обиду?

– Но ведь она мать, не чужая. Если вы любите меня, не поднимайте скандала. Всё равно виноватой останусь я.

С трудом овладев собой, Мазхар сел. Ему всё это чертовски надоело.

«Неужели, – думал он, – положение матери даёт ей право говорить любую гадость?»

Назан взяла сына за руку и вышла с ним из комнаты. Ведь свекровь может подумать, что он настраивает против неё Мазхара. Нет, уж лучше уйти в кладовку. Она вновь принялась гладить бельё, а Халдун примостился в уголке и, катая свой игрушечный паровоз, что-то невнятно забормотал.

Назан прислушалась. Мальчик поднял глаза и встретился взглядом с матерью.

– Я не люблю бабушку, – неожиданно заявил он.

– Что ты говоришь, сынок! Разве можно не любить свою бабушку?

– А знаешь, что она говорила тёте Наджие?..

Назан была уверена, что свекровь говорила недоброе, но мальчик не должен был повторять её слова. К чему? Ещё услышит муж и устроит скандал.

– Бабушки могут говорить что угодно, это тебя не касается, – строго сказала Назан.

Закончив гладить, она накрыла на стол и пошла за свекровью. Тихонько постучав, Назан стала ждать. Молчание. Снова постучала и, не получив ответа, слегка приоткрыла дверь.

Прямо против неё на тахте сидела свекровь. Лицо её было искажено злобой.

– Ну, что тебе? – спросила она, высоко подняв брови.

– Обед готов, не угодно ли вам кушать?

– Вылей его себе на голову! Вон отсюда! – загремела Хаджер-ханым.

Назан осторожно притворила дверь.

Обед прошёл в тягостном молчании. Супруги просидели за столом допоздна. Но ни он, ни она не обмолвились ни словом о том, что их волновало.

На следующий день, когда Мазхар ушёл в контору, Назан вымыла грязную посуду и задумалась: что бы приготовить на обед? Должно быть, и свекровь не откажется сегодня от еды. Ведь вчера она не обедала и не ужинала. В это время со двора послышался крик молочника. Назан схватила бидон и бросилась к двери. Халдун побежал следом за ней.

Хаджер-ханым, приподняв занавеску, выглянула через окно в переднюю. Как только невестка и внук спустились во двор, она выскользнула из комнаты, схватила из буфета кусок брынзы, два ломтя хлеба и быстро возвратилась к себе.

Мазхар сидел в своём кабинете за письменным столом, положив голову на ладони. «Чем мы не угодили матери, чего она от нас хочет?… – с горечью думал он. – Да она попросту ревнует меня к Назан! Конечно, так уж повелось: свекрови всегда сетуют на то, что невестки отбирают у них сыновей. Но, как говорится, ничего не поделаешь – пришедший с гор прогоняет того, кто развёл сад в долине…»

Он закурил. «Надо найти какой-то выход. Может, снять матери комнату? Но тогда от скуки она начнет ещё больше сплетничать. Да и согласится ли она жить отдельно?»

Он представил себе мать и словно услышал её голос: «Отдельно я жить не стану! Можете не утруждать себя понапрасну!»

Мазхар поднялся из-за стола и стал ходить из угла в угол. «Нет, нет, не согласится она жить отдельно. Устроит скандал, опозорит меня! Но что же делать, как от неё избавиться?..»

Кто-то вошёл. Мазхар обернулся. В дверях стоял Рыза. Медленно войдя в комнату со сложенными перед грудью руками, он подобострастно склонился к руке Мазхара, пытаясь её поцеловать.

Мазхар отдёрнул руку.

– Чем могу быть полезен? У вас ко мне дело?

– Вчера ваша почтенная матушка соизволили побывать в нашем бедном доме, у моей жены Наджие… Пообещали поговорить с вашим превосходительством о работе для меня… Вот я и пришёл повидать вашу светлость…

– Мать мне ещё ничего об этом не говорила, – прервал пришедшего Мазхар. – Вы безработный?

– К сожалению, да, ваша светлость.

– А обучены вы какому-нибудь ремеслу?

– Немного учился в рушдие. Возьмусь за любую работу.

Мазхар вспомнил, что один из его клиентов содержит небольшой бар.

– В баре будете работать?

– Это как раз по мне, – обрадовался Рыза. – Я ведь и хотел просить вашу светлость об этом… Если я не ошибаюсь, вы ведёте дело хозяина бара «Джейлан». У меня там есть дружок. Так, один гарсон. Он мне говорил, что коли ваша светлость поговорит с патроном, то он не откажет.

– Хорошо, Рыза-эфенди. Я… скажу ему.

– Да благословит вас аллах! Да продлит он вашу драгоценную жизнь! Не надо ли вам купить чего на базаре? Я к вашим услугам, ваша светлость.

Обычно покупки Мазхару делал его секретарь. Но тот почему-то ещё не пришёл. Мазхар вынул из кармана деньги и протянул их Рызе:

– Если вас не затруднит…

– Что вы, господин, прошу вас. Для меня это высокая честь…

– Купите мясо, баклажаны, помидоры, виноград… А что останется – возьмите себе.

Рыза низко поклонился, приговаривая: «Да благословит вас аллах», – и, пятясь, вышел из конторы. Он быстро спустился к базару, сделал покупки и зашагал домой.

Наджие сидела у окна. Увидев радостное возбуждение на лице мужа, она забарабанила в стекло и закивала ему. Но Рыза только помахал ей рукой и торопливо поднялся на крыльцо дома Мазхар-бея.

Услыхав стук в дверь, Назан выглянула в окно.

– Ах, Рыза-эфенди! Мой муж поручил вам сходить на базар? Большое спасибо, но боюсь, что это доставило вам много хлопот!

– Нисколько, госпожа! Наоборот, для меня большая честь… – Он сделал паузу и спросил:

– А могу ли я повидать Хаджер-ханым-эфенди? Я бы хотел поцеловать ей руку.

– Пойди позови бабушку, сынок, – сказала Назан Халдуну. – Скажи, что пришёл дядя Рыза-эфенди и хочет её видеть.

Халдун только что проснулся и был ещё в ночной рубашке. Сверкая босыми пятками, он побежал вверх по лестнице, толкнул дверь бабушкиной комнаты, но она не поддавалась.

– Бабушка!

Хаджер-ханым не ответила. Только после того как он в четвёртый раз прокричал «бабушка», она с величественным видом показалась в дверях.

– Чего тебе?

– Вас просит дядя Рыза-эфенди.

Как только Хаджер-ханым услыхала это имя, высокомерное выражение тотчас исчезло с её злого лица.

– Сейчас приду.

Она оглядела себя в зеркало, напудрилась и быстро спустилась по лестнице.

Назан всё ещё разговаривала с Рызой.

– Ты что язык чешешь? – набросилась на неё свекровь. – Можно подумать, что Рыза-эфенди пришёл к тебе.

– Мазхар прислал продукты, – сказала, пятясь, смущённая Назан.

– Мазхар? С каких это пор ты стала так называть мужа? Не можешь, как полагается, назвать его Мазхар-беем? Экая невежа!

Назан вся зарделась. Не говоря ни слова, она понесла покупки наверх. Хаджер-ханым тут же забыла о её существовании.

– Доброе утро, Рыза-эфенди, – сказала она, пожирая глазами гостя.

– Уважаемая Хаджер-эфенди! Я пришёл поцеловать вашу руку, – проговорил Рыза, склоняясь.

– С чего бы это вдруг?

– Господин, да пошлёт ему аллах счастья, уже занялся моим делом.

Хаджер-ханым вспомнила своё вчерашнее обещание.

– Вот как? Очень рада. А я ещё даже не успела с ним поговорить. Всё заботы, огорчения. Ох-хо-хо! Вчера, когда я вернулась домой… Скажи, Рыза-эфенди! Придёт тебе в голову средь бела дня запереться в спальне с женой?

– Что вы, разве это возможно, тётушка? – с деланным возмущением ответил Рыза.

«Тётушка»! – воскликнула Хаджер-ханым. – Да разве я гожусь тебе в тётки?»

«Э, да у неё что-то на уме», – подумал Рыза. А вслух проговорил:

– Простите, Хаджер-эфенди, это просто привычка.

– Сколько же мне лет, по-твоему? – не унималась она. – Неужели я выгляжу такой старой?

– Что вы, Хаджер-эфенди! Вы – и старость! Ничего общего!

– Вот так-то верней! А то и ты, и жена твоя заладили одно: «тётушка» да «тётушка».

– Разрешите мне идти, Хаджер-эфенди?..

– Куда это ты спешишь? Или надоело со мной разговаривать?

– Я спешу? Ничего подобного! Наоборот, мне бы очень хотелось посидеть и побеседовать с вами…

Сощурив подведённые глаза, Хаджер-ханым так взглянула на Рызу, что у того больше не оставалось никаких сомнений в её намерениях.

– Значит, тебе хотелось бы посидеть и поговорить со мной? – многозначительно переспросила Хаджер-ханым.

– С превеликим удовольствием.

– А жена?.. Посмотри, вон она сидит у окна и глазеет на нас. Интересно, что скажешь ты ей?

Рыза оглянулся: жена действительно высунулась из окна.

– Пусть вас это не волнует, ханым-эфенди. Однако разрешите откланяться.

– Всего наилучшего!..

Хаджер-ханым постояла на пороге, пока Рыза не скрылся в своём доме. Только после этого она нехотя повернулась и закрыла дверь.

– Ты что там застрял? – ворчала Наджие.

Но Рыза лишь отмахнулся.

– Мазхар-бей обещал устроить меня в бар! Ты думаешь, это старуха помогла? Как бы не так! Она ещё и не поговорила с сыном. Похоже, что у них опять ссора.

– Из-за чего же? – Глаза любопытной Наджие так и забегали.

– Так, чепуха какая-то. Мазхар средь бела дня пошёл со своей женой в спальню. А этой противной старухе до всего дело. Да ведь сын-то со своей женой пошёл, а не с кем-нибудь?

– Вот старая сплетница! Вчера она была здесь и так ругала свою невестку, просто слушать тошно! А ведь невестка-то добрая как ангел… Нет, пока старуха жива, не будет в их доме покоя!.. Погоди, а вы-то с Хаджер-ханым о чём толковали? Сдаётся мне, приглянулся ты ей.

– Вот выдумала! Да кто станет связываться с шестидесятилетней старухой, – сквозь зубы процедил Рыза.

– Шестьдесят? Ей нет ещё и пятидесяти!

– Ну, это положим…

– Клянусь аллахом, Рыза!

– А мне-то что. Хоть бы и тридцать. Мне нужно добиться своего. Вот устроюсь в бар, тогда избавимся от нищеты.

– Будешь пропадать в этом баре по ночам.

– Работа есть работа. Главное – заработок. Приятель гарсон там, будь я проклят, лопатой деньги гребёт. Мне бы только туда попасть.

Рыза закурил и направился к тахте.

– Эх, – мечтательно вздохнул он, – выгорело бы только это дельце. Вот тогда бы мы зажили… Все чаевые – в банк. Накоплю денег. А потом вместе с каким-нибудь компаньоном – открою кабачок.

– А мне что ты купишь?

– Не спеши! Как говорится: «Рано слепым хороводиться, коли мечеть только строится».

Рыза поднялся с тахты и отправился навестить своих дружков.

4

Хаджер-ханым достала из сундука четки, накинула на голову расшитый шёлком платок и уютно устроилась на тахте. Она хорошо знала сына: он мог вспылить, но уже на следующий день становился мягким, как восковая свеча, и ласковым, словно котёнок.

Правда, она ещё вчера вечером ждала, что Мазхар постучится к ней и попросит прощения. Но он не пришёл. Утром же он ушёл очень рано, когда она ещё спала. Теперь, перед обедом, он непременно придёт.

«А если не придёт?» Эта мысль выводила Хаджер-ханым из себя. «Что ж, пускай! Но, видит аллах, я осрамлю его перед всеми! Ведь это ради него, ради того, чтобы дать ему образование, сделать его человеком, я отдала свою молодость. Да и замуж не вышла, чтобы отчим не издевался над пасынком…»

Хаджер задумалась.

Нет, шептал ей внутренний голос, она не вышла замуж потому, что не за кого было. Мужчины, с которыми её сталкивала судьба, охотно развлекались с ней, а потом давали пинка. Выйти замуж? Этого не предлагал ей никто!

Она вспомнила целую вереницу распутников. Какие блестящие молодые люди встречались ей в богатых домах, где приходилось стирать бельё! Ох, где вы, минувшие дни!…

Вспомнился ей и красавец Фюрузан-бей. Он служил в канцелярии в районе Баби-али… Каким же застенчивым, о аллах, показался сначала ей этот юноша. Хаджер и в голову не могло прийти, что этот нежный, словно девушка, генеральский сынок захочет завести шашни с ней, прачкой!

Под влиянием нахлынувших воспоминаний Хаджер-ханым замерла и закрыла глаза. Пальцы её перестали перебирать чётки. Ей показалось, что сейчас, как много лет назад, она вновь лежит в объятиях Фюрузан-бея и всё её тело ощущает его сладкую тяжесть…

Внезапно послышался стук кольца о входную дверь. Хаджер-ханым пришла в себя и открыла глаза. Поправив съехавший набок платок, она приняла смиренную позу и начала быстро перебирать чётки, бормоча: «Милостивый аллах, милостивый аллах!»

Стрелки часов, стоявших на комоде, приближались к шести. Это, конечно, сын. Хаджёр-ханым высоко взметнула насурмленные брови. О, она не так-то легко пойдёт на мировую! Она помучит их, пусть узнают, как ссориться с ней!

Поплевав на пальцы и проведя ими по глазам, словно она только что плакала, Хаджер-ханым стала ждать. Вот на лестнице послышались хорошо знакомые шаги сына. Что это? Остановился? Заговорил о чём-то с женой? А сейчас, наверно, взял на руки Халдуна.

– Папочка! – просил мальчуган. – Подними ещё выше, ещё, к самому потолку!

Шаги стихли. Видимо, все трое отправились в спальню.

Сердце Хаджер-ханым полоснула ревность. Значит, он и не думал идти к матери? Значит, теперь она у Мазхара только на третьем месте: после жены и сына… Да как он смеет так пренебрегать ею!

Хаджер-ханым охватило вдруг страстное желание бить и крушить всё вокруг. Пусть со звоном летят оконные стёкла, пусть зеркало превратится в осколки, пусть сгинет эта проклятая лампа под круглым абажуром! Да-да, перебить всё, всё! А потом выскочить на улицу и осрамить их на весь город.

Она задыхалась от гнева. Так вот до чего дошло! Он уже открыто пренебрегает матерью! Да как он посмел не зайти к ней, не поинтересоваться её самочувствием, не попросить прощения?.. Вот до чего довела его эта женщина! Мать для него теперь ровно ничего не значит.

И вдруг страшная мысль пронзила Хаджер-ханым: а что если в один прекрасный день Мазхар предложит ей подыскать себе комнату и покинуть его дом?

«Да полно, – пыталась она успокоить себя, – может ли он зайти так далеко? А если да? Если Мазхар бросит меня на произвол судьбы?»

Хаджер-ханым с сердцем швырнула чётки на тахту. О, тогда она знает, что ей делать!

Старуха заметалась по комнате. «Я им покажу, – шипела она, угрожая кому-то. – Пойду в суд и так ославлю перед людьми, что он не сможет больше оставаться в этом городе…»

Она остановилась и задумалась: «Ну, а что это даст? А если я совсем потеряю Мазхара?» Хаджер-ханым вздрогнула. Ведь она и в самом деле может его потерять. И тогда та, другая, полностью завладеет им…

Кто знает, что тогда будет. Её перестанут уважать, никто не назовёт её «мать господина адвоката». Чего доброго, с ней опять начнут обращаться как с прачкой…

Нет, нет, в этом городе никто не знает, что она стирала чужое бельё! Но сама она этого не забыла. Она хорошо помнит, что ей пришлось испытать в те дни… И это уже не повторится! Никогда она не вернётся к корыту, никогда не будет жить в каморке с подслеповатым окошком, в подвале чужого дома!

Разве мало тех мук, которые она перенесла ради своего сына? Она отдала ему всё, всё… И что же?

Затесалась к ним в дом эта девица без роду и племени, и всё пошло прахом. Каким почтительным, нежным, ласковым сыном был Мазхар. Бывало скажет «мамочка», и кажется, будто пролетела стая щебечущих ласточек. А уж когда улыбнётся, сердце так и растает… Всем делился он с матерью. Она знала о том, какие дела он вёл, сколько зарабатывал, знала его планы… Сын не делал ни одного шага, не посоветовавшись с ней. Мусорного ведра и то бывало не купит без её согласия… Но как-то всё изменилось.

Теперь он глаз не сводит с этой ничтожной женщины и только думает, как бы остаться с ней наедине… И зачем он только женился!

Дверь распахнулась. Хаджер-ханым уголком глаза взглянула в зеркало. Это был сын. Он улыбался и протягивал к ней руки.

Нет, нет, она так легко не сдастся!

– Оставь меня! – взвизгнула Хаджер-ханым и с плачем бросилась на тахту.

Мазхар подождал, пока она успокоится, присел на край тахты и положил голову ей на плечо.

Хаджер-ханым с раздражением оттолкнула сына:

– Не мать я тебе! Нет у меня сына! Никого, ни кого у меня нет на этом свете! Иди к своей любимой жене и сыночку. Зачем тебе мать? Ведь это она, же на, тебя родила и вырастила, вот и иди к ней! А меня оставь на волю аллаха. Давно вижу, что лишняя в этом доме. Торчу, словно пень, между вами.

В комнату неслышно вошёл Халдун и осторожно прижался к бабушке. Назан стояла у приоткрытой двери, не решаясь войти: а вдруг свекровь прогонит? Она робко взглянула на мужа. Тот кивнул «входи». Пересилив себя, Назан переступила порог.

– Мамочка, позвольте… – едва слышно прошептала она, припадая к руке свекрови.

Хаджер-ханым метнула на неё взгляд, полный злобы, и закричала:

– Прочь отсюда, потаскуха! Не постеснялась ко мне вломиться да ещё руку целовать хочешь!

В глазах у Назан потемнело. Глотая слёзы, она вышла из комнаты.

Мазхар не знал, как поступить: остаться или уйти.

– Ну что, довольна? – с горечью спросил он, холодно взглянув на мать.

– Да, довольна!

– Жаль. Не к лицу тебе такие поступки!

– Ну вот, теперь он учить меня вздумал.

Оставшись одна, Хаджер-ханым дала волю злорадству. Наконец-то ей удалось при сыне сказать невестке слова, которые столько раз были готовы сорваться с языка! Теперь она облегчила сердце.

Старуха подошла к застеклённой двери и приподняла занавеску. Ей было видно всё, что происходит в столовой. Мазхар сидел за столом, обхватив голову руками.

«Ага, задумался! Верно, крепко задело. Так тебе и надо!» Она взглянула на невестку. Печальное лицо Назан, казалось, стало ещё красивее. И всё закипело в груди у Хаджер-ханым.

«Да разве она красивая? – попыталась старуха успокоить себя. – Это глаза меня обманывают. Вот я действительно была красавицей! Сколько лет заставляла бегать за собой судью и мужа! А как был влюблён в меня белокурый офицер! Да если бы я не была так хороша, разве муж принял бы меня назад?»

Она ещё немного приподняла край занавески. «Ишь как обхаживает мужа! А он тоже хорош! Ведь не маленький, мог бы обождать, пока не подадут ребёнку. Я бы на его месте не дотронулась до еды, пока не положат ребёнку. Эх-хе-хе! Мужчина – всегда мужчина. Нет, вы только посмотрите, до сих пор ребёнку не положила! Ну и мать! Чтоб ей сквозь землю провалиться!»

Обед проходил в тягостном молчании. Но и муж и жена думали об одном и том же. Разве это жизнь? Ради чего они должны так страдать? Ведь весь этот скандал не стоил и выеденного яйца. Что за беда, если они пошли поговорить в спальню?

К концу обеда настроение у Мазхара совсем испортилось, и он предложил Назан прогуляться, подышать свежим воздухом.

По лицу жены пробежала тень сомнения.

– Было бы неплохо пригласить на прогулку… – неуверенно проговорила Назан и показала глазами на комнату свекрови.

– С какой стати? Уж не за то ли, что она так вела себя с нами?

– Тише! Услышать может.

– И пусть услышит! Мы ведь с ней пуповиной не связаны, – отрезал Мазхар, поднимаясь из-за стола.

Немного погодя, не сказав матери ни слова, они вышли из дому. Хаджер-ханым едва не задохнулась от ярости. Подбежав к окну, выходившему на улицу, она увидела, что сын и невестка садятся в фаэтон. Вот Мазхар взял Халдуна на колени, извозчик опустил верх и, усевшись на козлы, стегнул лошадей. «Какая наглость! Даже не попрощались!.. Конечно, чего и ждать мне впредь, если невестка научилась так ловко настраивать сына против матери. Но она у меня дождется! Я ей покажу – этой…»

Когда фаэтон скрылся из виду, Хаджер-ханым вновь возвратилась к занимавшей её мысли: «Зачем всё-таки они закрывались в спальне средь бела дня? Неужто так сильно любят друг друга? А может, что-то скрывают или прячут?»

На цыпочках, словно в пустом доме её мог кто-то услышать, Хаджер-ханым вышла из комнаты, прошла через переднюю и толкнула дверь спальни. В нос ей ударил запах духов. «Можно подумать, что в своей хибарке в районе Сулеймание она только и делала, что душилась, эта голодранка!» – прошипела Хаджер-ханым и внимательно оглядела комнату: широкая двуспальная кровать, яркое пикейное покрывало, на стене, рядом с кроватью, фотография Назан-невесты. От всего веяло покоем и уютом.

Но вот взгляд её остановился на сундуке, обтянутом верблюжьей кожей. И сердце словно ножом полоснула ревность. Этот красивый сундук сын ещё в прошлом году привёз жене из Стамбула. Хаджер-ханым погладила ладонью шероховатую обивку. Если бы не было ненавистной невестки, сундук принадлежал бы ей. Она попыталась приподнять крышку. «Заперт? Нет, открыт!»

Сундук был полон: свёртки, узлы, разноцветные шёлковые и ситцевые ткани с яркими цветами… Но ей были знакомы все эти вещи. Надо посмотреть получше, может, они что-нибудь купили и скрыли от неё? Возможно, сын делал это уже не раз, а она и не подозревала.

Хаджер-ханым потрогала один из свёртков и уже собралась было вытащить его, но вдруг остановилась: «Не нарочно ли невестка оставила сундук незапертым? Наверно, сказала Мазхару: «Посмотри, как здесь всё уложено. А когда вернёмся, давай проверим, не шарит ли у нас в сундуке мать?»

Хаджер-ханым отдёрнула руку. От такой дряни всего можно ожидать! Умеет прикидываться. Когда её ругают, опустит голову и молчит. «Смотри, мол, какая плохая у тебя мать. Оскорбляет меня, а я всё терплю».

Хаджер-ханым снова взорвалась: «Значит, невестка нарочно оставила сундук открытым? Ну и пусть!» Разве она боится этой твари? Выхватив из сундука первый попавшийся свёрток, она отстегнула булавку и развернула его. Блузки, бельё, полотенца… Точно такие же сын покупал и ей. Она вытянула другой узелок. Что-то брякнуло об пол. Синий бархатный футляр? Хаджер-ханым быстро открыла крышку: на золотом перстне, вложенном в лунку, сверкал и переливался всеми цветами радуги крупный бриллиант.

Ей стало дурно, и она грузно осела на пол подле раскрытого сундука. Значит, сын тайно купил драгоценный перстень этой голодранке, этой ленивой размазне, которая не может связать двух слов!

Хаджер-ханым не могла оторвать взгляда от камня, голова её кружилась, в глазах плыли круги. Теперь она не сомневалась, что невестка совсем завладела её сыном. Не сегодня-завтра она станет здесь полновластной хозяйкой и вытравит из сердца сына любовь и уважение к матери…

Глаза Хаджер-ханым наполнились слёзами. Сколько Мазхар заплатил за перстень? Наверно, он стоит уйму денег. «Выклянчила у мужа, бесстыжая!.. А может, он сам ей подарил? Будет теперь похваляться перед всеми: «Вот как муж меня любит! Я для него – всё, а мать – ничто!»

Она попыталась надеть перстень на безымянный палец. Но палец был слишком толст. Тогда она примерила перстень на мизинец. В самый раз! Сердце её зашлось от зависти. Значит, у невестки безымянный палец не толще её мизинца!.. Какой, однако, красивый перстень!

Никогда в жизни у неё самой не было ничего подобного. Ни муж, ни любовники, ни даже сын не покупали ей таких драгоценностей. Ах, как же захотелось Хаджер-ханым, чтобы этот перстень подарили ей…

Внезапно раздался стук – кто-то барабанил кольцом во входную дверь. Хаджер-ханым быстро сунула перстень в футляр, захлопнула крышку и швырнула его в сундук. Потом побросала туда свёртки и узлы и вышла из спальни.

Кто бы это мог быть? Она выглянула в окно. Ах, да это соседка Наджие… Хаджер-ханым сразу успокоилась и открыла дверь.

Наджие, прибежавшая в шлёпанцах на босу ногу, не захотела подниматься наверх.

– Я увидела, – сказала она, жуя сакыз[3], – что ваш сын и невестка поехали на прогулку, и очень удивилась: почему они оставили вас дома?

Хаджер-ханым вновь почувствовала укол ревности.

– Они приглашали меня, но я сама не захотела.

– Почему же, госпожа? Погуляли, развлеклись бы немного…

– Аллах с тобой! Я и так не скучаю, моя милая. Это не в моих правилах. Да ты поднимись, Наджие, посиди у меня.

– Нет уж, вы извините, я пойду.

– Конечно, дорогая, пойдёшь… Только поднимись на минутку.

Наджие зашлёпала босыми ногами по ступенькам. Они вошли в гостиную. Хаджер-ханым усадила соседку и уселась сама.

– Вот что, дочь моя…

– Простите, Хаджер-ханым, Мазхар-бей уже обещал помочь моему мужу…

– Ах да! Но я даже не успела поговорить с сыном. Тут у нас ссора произошла… Скажи, дочь моя, ты, например, средь бела дня пошла бы в спальню со своим мужем? Виданное ли это дело? Как же надо низко пасть женщине, чтобы допустить…

«Конечно, пошла бы, – усмехнулась про себя Наджие. – А почему бы и нет? Разве спальня днём запирается на замок?» Но вслух сказала:

– Да, мой говорил об этом. Какой позор! На глазах у свекрови, средь бела дня войти в спальню! Просто немыслимо!

– Но думаешь, они просто так? Я выведала, в чём тут дело, меня не проведешь!

– А что же за причина такая? – вкрадчиво спросила Наджие.

– Причина? Пойдём – увидишь!

Охваченная любопытством Наджие последовала за старухой. Они вошли в спальню. Здесь было очень уютно. Кровать, покрытая нарядным одеялом, на полу ворсистые паласы… Именно о такой красиво убранной опрятной комнате мечтала Наджие. У неё даже под ложечкой засосало от зависти.

Хаджер-ханым откинула крышку сундука и вытащила из вороха узлов синий бархатный футляр.

– Вот смотри! – она протянула футляр Наджие на дрожащей от волнения ладони.

Наджие ослепил блеск драгоценного камня. Она более не видела ни нарядной комнаты с роскошной кроватью и паласами, ни старухи.

– Как же Мазхар-бей любит свою жену! – только и могла прошептать она.

По лицу Хаджер-ханым пошли бурые пятна. Только сейчас она спохватилась: зачем было показывать перстень посторонней женщине? Ведь Наджие наверняка подумает, что Мазхар больше любит жену, чем мать.

Старуха захлопнула футляр и с сердцем швырнула его в сундук.

«Нет, – думала Наджие, перед глазами которой всё ещё сверкал драгоценный камень, – что бы ты ни говорила, старая госпожа, а сын твой, видно, крепко любит свою жену». И она вздохнула – ведь её никогда так не любили… А чего в ней недоставало? Если она и не так красива, как Назан, то всё же молода и совсем, совсем не дурна. Правда, немного худовата… Но что из того? А ведь муж ей не только бриллиантового перстня, но даже колечка с простым камушком никогда не купил…

Хаджер-ханым продолжала о чём-то с жаром говорить. Наджие видела, как на её полной шее вздувались синие жилы, но ничего не слышала. Ею безраздельно владели мысли о богатом подарке, сделанном другой женщине. Ах, почему же её муж не приносил такие подарки?.. Почему она должна довольствоваться только его ласками? Да и что это были за ласки?..

Она вспомнила тонкие, словно плети, руки мужа с набухшими венами. Обычно он возвращался домой поздно ночью совсем пьяненький. Пошатываясь, он едва добирался до кровати, валился, как сноп, отворачивался к стене и тотчас засыпал. А ведь Рызе нет ещё и сорока. Что же будет, когда ему стукнет шестьдесят?

– Так-то вот! – услыхала она вдруг голос Хаджер-ханым и быстро спохватилась.

– Ваша правда.

– …и если я не внушу сыну, что его жена никудышная бабёнка, пусть никто не назовёт меня больше Хаджер-ханым! Пришла к нам в дом эта голодранка, эта потаскушка из Сулеймание и госпожу из себя корчит. А ведь не она, а я родила Мазхара, я растила его, не жалея сил, выкормила его, сама недоедала. Я, я, а не она!

– Правильно, тётушка.

– Можно подумать, что она привыкла носить бриллиантовые перстни в отчем доме! Ха-ха! Да и во сне-то она их там не видела! И чем только приворожили моего сыночка? Мало всего, так он теперь и в долги, наверно, залез. Я тоже женщина. И у меня были мужья. Настоящие мужчины. Из таких, что и в дверь не пройдут! Но я никогда не заставляла их залезать в долги!

Хаджер-ханым разволновалась, сердце гулко стучало у неё в груди. Она пошла в кухню и жадно выпила стакан холодной воды.

– Уж не околдовала ли она вашего сына? – стоя за её спиной, вкрадчиво спросила Наджие.

Выражение лица у Хаджер-ханым мгновенно изменилось. Она часто закивала головой.

– Дело говоришь, Наджие. Так оно, должно быть, и есть! Ну и умница же ты! А я вот не додумалась…

– Одна моя знакомая повитуха – её зовут Хюсне – говорит, что в городе есть какой-то ходжа[4], амулеты заговорённые продаёт, по пятьдесят курушей. Может, ваша невестка и водится с колдунами? Ведь так, ни с того ни с сего не заставишь человека залезть в долги, купить дорогой перстень, да ещё прятать его от матери.

У Хаджер-ханым заблестели глаза.

– Ты права, Наджие. Мазхар никогда не был таким. Мне ли не знать своё дитя. Он без меня бывало куска хлеба в рот не возьмёт!

– По-моему, надо скорее разыскать Хюсне. Сунуть ей пару лир – пусть сходит к этому ходже. Может, он научит, как разрушить чары, которыми невестка околдовала вашего сына?

– А ты возьмёшься за это дело?

– О тётушка, конечно! Вы не беспокойтесь. Если согласны, считайте, что дело сделано.

– Ты уж постарайся, Наджие. Мне бы и самой хотелось повидать бабку Хюсне…

– Ну, это уж лишнее. Она боится полиции. Я с ней поговорю, с глазу на глаз.

– Сколько бы это ни стоило, я согласна. Мой долг – спасти своё дитя от мотовства, от бессовестной жены. Наверно, она уже немало повытянула у него. А там, глядишь, в один прекрасный день скажет: «Прощайте! Оставляю вас на волю аллаха!» И пойдёт гулять по белу свету…

Наджие промолчала.

– Нет. Я не допущу грабежа в своём доме, не позволю ободрать моего сына, как луковицу! Просто грешно залезать в долги из-за какой-то голодранки.

5

– Надеюсь, что вам не пришлось залезать в долги, чтобы купить этот перстень? – спросила Назан.

– Нет, – ответил Мазхар. – Я давно хотел его купить, но ждал, пока в руках окажется достаточная сумма. Теперь дело сделано. Ну и пусть лежит себе в сундуке. Нечего беспокоиться. Ты-то мне досталась так дёшево! Вот этот перстень и будет тебе моим свадебным подарком…

Мазхар отпил глоток чаю.

Они сидели друг против друга в одном из семейных казино, которые начинали входить в моду.

Мазхар быстро воспринимал всё новое. Поэтому ему не казалось предосудительным прийти с женой в летний ресторанчик или в казино и выпить там чаю, кофе или даже ракы. Правда, многим это казалось ещё чем-то диким.

Люди, заходившие в казино, косо поглядывали на адвоката. Зачем приводить жену в такие места, где сидят мужчины? Виданное ли это дело?

Назан ощущала на себе косые взгляды и понимала, что их осуждают. Но она старалась не обращать ни на кого внимания. Раз так угодно мужу, она готова пойти не только в казино, а хоть на край света.

Назан радовалась подарку. Но она не привыкла проявлять свои чувства и сидела молча, потупив взгляд. Мазхар потерял всякую надежду как-то развеселить жену, увидеть на её лице выражение радости. Слишком уж она была сдержанной!

– Было бы лучше, – только и сказала Назан, – если бы вы показали перстень матери.

– Почему лучше? – строго спросил Мазхар.

– Не знаю… Она ведь всё-таки мать.

– Прежде всего, перестань обращаться ко мне на «вы». Я уже тысячу раз просил тебя об этом. И перестань заступаться за мою мать. Я знаю её лучше, чем ты.

Мазхар разнервничался, у него разболелась голова.

Всякий раз, когда он слышал от жены это «вы», ему начинало казаться, что между ними вырастает какая-то невидимая стена отчуждения. Зачем она это делала? Мазхар не видел в этом никакого умысла, но в то же время не мог подавить в себе чувство досады. Они женаты уже пять лет, а он так и не отучил её от этого «выканья», от привычки скрывать свои чувства, от стремления всегда оставаться в тени…

Назан думала о том же. Почему она не умеет показывать свои чувства? Ведь муж сердится на неё за это… Ах, если бы она смогла распахнуть свою душу, обнять его и сказать: «Мазхар, дорогой мой!..»

Назан посмотрела на мужа. Ей показалось, что надвигается гроза. Иногда, даже в самые счастливые минуты, хорошее настроение неожиданно сменялось у него глубоким унынием. Он становился резок и причинял ей немало страданий.

– Куда же девался Халдун? – проговорила Назан, чтобы прервать тягостное молчание.

Мазхар огляделся вокруг. За дальним столиком, у самого барьера, важно восседал какой-то грузный мужчина. Перед ним стояла плоская бутылка ракы. И вдруг Мазхару тоже захотелось выпить ракы. «Подойти к незнакомцу? Поздороваться, сесть с ним рядом и заговорить? Да нет же! Зачем всё это!»

Он поднялся из-за стола и пошёл к выходу искать сына. Мазхар увидел Халдуна на улице. Он стоял около извозчика и о чём-то его расспрашивал. Глядя на сосредоточенное серьёзное лицо мальчика, Мазхар прошептал: «Совсем как взрослый!»

Халдун давно мечтал стать извозчиком. Он долго стоял, заложив руки за спину, и думал: «Вот бы мне таких лошадок!»

– Это твой фаэтон? – спросил он извозчика.

– Мой, если не найдётся хозяина, – улыбаясь ответил извозчик. Он был очень худ и мал ростом.

– А лошади?

– И лошади тоже мои.

– Ты где их взял?

– Нашёл на улице.

– Скажешь тоже! Разве лошади и фаэтоны валяются на улице?

– А разве нет? Если не веришь, спроси у отца. Он тебе подтвердит, что этот фаэтон потеряли, а я его нашёл.

«Наверно, он говорит правду, если велит спросить у отца, – подумал Халдун, – ведь отца все называют «бей-эфенди». Ещё бы – ведь он носит накрахмаленный воротничок. И всё, всё знает. Ему-то никто не соврёт. А если соврёт, он сразу в тюрьму отправит…»

– А я смогу найти фаэтон, как ты?

– Когда подрастёшь, сможешь.

Больше Халдун ни о чём не спрашивал. Стоит только подрасти, его мечта осуществится. Но когда же всё-таки это будет? Можно было бы спросить у отца, но ему лучше не задавать такие вопросы. А то ещё скажет: «Ну и глуп же ты, Халдун!»

Он подошёл к подъезду казино.

– Где ты был? – спросил Мазхар.

– Я хотел посмотреть, что делается на улице.

– Ну и что ты видел?

Халдуну не хотелось рассказывать. Он боялся, что отец скажет: «И не стыдно тебе якшаться с извозчиком? Ведь ты же сын знатного господина!»

– Может, там обезьянки танцевали?

Халдун нахмурился. «Зачем отец надо мной смеётся? Если бы были обезьяны, я бы сказал».

Не получив ответа, Мазхар повторил вопрос:

– Ну как, видел обезьянок?

– Нет.

Мазхар вздохнул. Голова болела всё сильней. Так бывало всегда, когда на смену недавнему возбуждению приходило какое-то смутное беспокойство. Он знал, что вскоре боль станет нестерпимой, и поэтому сказал:

– Может, пойдём домой?

– Как вам будет угодно, – ответила Назан.

О, как его раздражала постоянная готовность жены сделать всё, чего бы он ни захотел! Неужели у неё никогда не было своих желаний?

Он взглянул на сына. Тот, словно котёнок, ласкался к матери, но вид у него был какой-то встревоженный.

– Ну, что у тебя стряслось?

Халдун поёжился. И вдруг стал похож на улитку, которая прячется в свою раковину.

– Ни-че-го, – пролепетал он.

– Ну говори, говори, что там у тебя на уме.

Халдун понял, что отец начинает сердиться. Так, пожалуй, и оплеуху заработаешь. Он тронул отца за рукав:

– Папочка, а как дети вырастают?

Мазхар решительно не знал, как следует объяснить всё это сыну.

– Ты задал серьёзный вопрос, сынок. Об этом можно много говорить, но ты, пожалуй, и не поймёшь. Запомни самое главное: чтобы вырасти, надо хорошо есть и спать после обеда. Вот подрастёшь, пойдёшь в школу, а там учителя тебе всё как следует объяснят. Ты понял меня?

Халдун ничего не ответил. Раз отец говорит, значит, так оно и есть. Но всё-таки его мучил вопрос: «Как же вырастают дети?»

Они поднялись из-за стола и вышли. Солнце неторопливо садилось за далёкие синие горы.

После прогулки Назан немного оправилась от страха, который нагнала на неё свекровь. В доме царила тишина. Ото всего веяло покоем, словно и не было этого ужасного скандала. Хаджер-ханым не показывалась. Она заперлась в своей комнате и плотно занавесила стеклянную дверь.

«Когда ждать новой бури?» – думала Назан. Она так устала от скандалов. Особенно больно было смотреть в такие минуты на сына. Бедный ребёнок трепетал от страха, как осенний лист на ветру.

– Наверно, вам следовало бы попросить прощения у матери, – сказала Назан, снимая с головы платок.

Мазхар передёрнул плечами. Головная боль усиливалась. С каждой минутой ему становилось всё хуже. Он был не в состоянии сейчас не только выносить капризы матери, но наверно, не смог бы заставить себя почтительно говорить с отцом, если бы тот вдруг поднялся из могилы.

У Мазхара едва хватило сил снять пиджак и брюки. Он как подкошенный рухнул на кровать. Какая усталость! А ведь сегодня он почти ничего не делал. «Душевные переживания, – подумал Мазхар, – выматывают человека больше, чем любая работа». Он повернулся на бок и попытался забыться. Но чувство гнетущей тоски не проходило. Почему-то он вспомнил вдруг пузатого посетителя казино и стоявшую перед ним плоскую бутылку ракы. Но ведь у него тоже есть такая бутылка! Что ж, так она и будет до бесконечности стоять нетронутой? Мазхар вскочил:

– Назан!

Молодая женщина, которая в это время, стоя на коленях перед сундуком, приводила в порядок разбросанные узлы, вздрогнула. Она никак не могла найти подарок мужа. И только после того, как были перебраны все узлы, увидела наконец синий футляр чуть ли не на самом дне сундука. «Словно кто-то нарочно забросил его подальше», – подумала Назан. Она ещё не пришла в себя от только что пережитого волнения, когда раздался голос мужа.

– Что вам угодно? – спросила Назан, нежно погладив бархатный футляр и бережно положив его в сундук.

– Мне захотелось выпить пару рюмок ракы. Достань-ка маринованные баклажаны, брынзу, ещё чего-нибудь.

Ей всегда становилось страшно, когда муж выпивал. Сначала он смеялся, говорил без умолку, а ночью наступала реакция. Эта резкая смена настроений очень пугала Назан. У неё самой был ровный, спокойный характер, она не смогла бы обидеть и муравья. Втайне ей очень хотелось, чтобы и муж был таким…

Но делать нечего: она покорно направилась в кухню, достала закуски, накрыла стол.

Мазхар налил ракы, разбавил водой и быстро выпил.

– Ох, сильна же ты, жизнь! – крякнул он и закурил сигарету. Привычку приговаривать эти слова после опрокинутой рюмки он перенял у своего друга, которого звали Оккеш. Стройный, высокий, темпераментный юноша был родом из Антепа. Они подружились ещё в идадие[5] и вместе поступили в университет. Когда они были на втором курсе юридического факультета, началась национально-освободительная война. И оба молодых человека, как и многие другие студенты, пошли в армию. Вместе демобилизовались и снова приступили к занятиям. Оккеш и Мазхар почти не расставались. Частенько они проводили часы досуга в одном из полюбившихся им кабачков Стамбула. Оккеш, пропустив первую рюмку, обычно потирал руки и обязательно приговаривал: «Ох, сильна же ты, жизнь!»

Да, он любил жизнь! Подвижный, словно ртуть, Оккеш обладал пытливым, беспокойным умом. Его целиком захватили идеи национально-освободительной борьбы, и он сумел увлечь и своего друга Мазхара.

Один родственник Оккеша, служивший в муниципалитете, дал им поручение распространить листовки и нелегальную литературу среди тех, кто умел держать язык за зубами. Они охотно взялись за это поручение и, не страшась опасностей, горячо принялись за дело.

Эх, были денёчки!.. Кто бы мог думать, что ему придётся торчать в каком-то захолустном городишке, ходить ежедневно из дома в контору и из конторы домой, заниматься чужими делами, всё более теряя интерес к окружающей жизни?..

Появление жены прервало ход его мыслей.

– Здравствуй, – сказал он, увидев Назан. Но ответа не получил. Как всегда, она ограничилась молчаливой улыбкой.

– Почему не отвечаешь? Я тебе сказал: «Здравствуй!»

– Здравствуйте!

– Ну, здравствуй! Да что ты словно неживая?

И вдруг он подумал: «Интересно, какой она станет, если выпьет немного ракы? Ведь иной раз вино пробуждает в нас совсем другого человека. Как знать, быть может, этот второй человек у жены окажется более жизнерадостным?»

Наполнив рюмку, он поставил её перед Назан:

– На, выпей!

Назан растерялась. Пить ракы? Ещё чего не хватало!

– Почему же ты стоишь? Садись и пей!

– А вы это серьёзно?

– Да, серьёзно!

– Но разве это возможно?

– Конечно! Я так желаю! Если муж повелит выпить хоть яд, ты не смеешь отказываться.

– Это верно, но… от одного запаха у меня всё переворачивается внутри.

– А хоть и так, всё равно: ты должна выпить.

– Не заставляйте меня, Мазхар-бей!

– Ты должна выпить, я приказываю! – загремел он.

Назан нерешительно взяла в руки рюмку, поднесла её ко рту, но пряный запах аниса, ударивший в нос, вызвал тошноту. Она едва смогла поставить рюмку на стол. Это взбесило Мазхара.

– Пей, говорят тебе!

– Мазхар-бей!..

– Или выпей, или…

Назан потупилась и молчала.

– …или тебе придется поцеловать моё мёртвое чело!

Не помня себя, Назан схватила рюмку, сделала глоток. Мутная жидкость опалила ей горло и язык; она закашлялась.

Мазхар взорвался:

– Вон отсюда!

Назан с виноватым видом тихонько ускользнула в спальню.

Наблюдавшая эту сцену сквозь занавеску Хаджер-ханым широко раскрыла рот. Колени её дрожали. Позабыв об обиде, она готова была тотчас броситься к сыну на шею, обнять его и расцеловать. Ей с трудом удалось сдержать себя.

Выпив несколько рюмок и не закусив ничем, Мазхар поднялся из-за стола. Он совсем захмелел. Нет, он не желает более ни минуты оставаться в этом постылом доме!

Нахлобучив на голову шапку, Мазхар вышел на улицу.

Сейчас ему были противны и жена и мать. Он, конечно, понимал, что их нельзя сравнивать друг с другом. Да что и говорить, если бы, например, его матери предложили рюмку ракы… О, она без малейшего колебания опрокинула бы её себе в рот. А ещё вечно похваляется, что строго соблюдает религиозные обряды и не пропускает ни одного намаза. «Ну и аллах с ней! – подумал Мазхар. – Гораздо хуже, что она позволяет себе так обращаться с невесткой. Это вообще чёрт знает что!»

Как бы то ни было, обе женщины делают его несчастным. Конечно, характер матери не изменишь. Но Назан… Если бы она хоть как-то проявила свою волю, настояла на том, чтобы отделиться от матери, сердилась, наконец. Тогда ещё можно было бы искать выход. Но она не выражала никаких желаний и никогда ни на что не жаловалась.

«Измотанная женщина», – подумал Мазхар. Ему казалось, что это самое меткое определение для жены. По целым дням она не вылезала из дому. Если не стряпала, то скребла полы или стирала бельё, штопала, латала.

А ведь он взял её в дом не как служанку. Он мечтал о жизнерадостной, пылкой подруге… Ему вспомнилась жена адвоката Кадри – Леман. Высокая, пышногрудая, вечно смеющаяся. Она вносила в дом радость и счастье. Вот бы ему такую!

Ему хотелось, чтобы, постучав в дверь, он слышал весёлый топот спешащей навстречу жены, чтобы стены их дома были наполнены её звонким смехом, чтобы она могла посидеть с ним за рюмкой ракы и петь вместе с ним чудесные турецкие песни. А его встречала утомлённая, измотанная работой женщина. Такой же она была и в постели. Да как же он до сих пор не обращал на это внимания? Ведь ей всегда только хотелось спать… «Мать, наверно, не так уж неправа, когда говорит, что сама судьба предначертала Назан быть служанкой», – заключил Мазхар и прыгнул в проезжавший мимо свободный фаэтон.

– В бар «Джейлан»!

– В бар «Джейлан», господин?

– Да, а что?

Извозчик не ответил, но было ясно, что он озадачен. Сколько раз он возил Мазхар-бея из дома в контору и из конторы домой. Но вот в бар он ехал впервые.

Кнут щёлкнул над гривами коней, и фаэтон рванулся вперёд.

Бар «Джейлан» был небольшим увеселительным заведением, в котором стояло несколько столиков и играл маленький джаз. Баром его можно было назвать лишь условно. Но именно такие входили тогда в моду в Анатолии.

Бар находился почти на самой окраине города, в помещении, служившем до этого складом. Владелец бара – низкорослый сухонький человек – оставил снаружи почти всё нетронутым. Зато внутри он основательно переделал складское помещение. В общем это было увеселительное заведение средней руки – зал, кабинеты, дешёвые олеографии: «Закат солнца», «Штиль на море», «Деревья хурмы, позолоченные лучами заходящего солнца», которые, по мнению хозяина, создавали уют.

Он встретил Мазхара у порога низким поклоном.

– Ах, эфенди, ах, уважаемый, ах, премногоуважаемый!.. Какая честь для нас! Ветер принёс вас сюда или горный поток?

В глубине его глаз светилась хитрая улыбка. Он уже давно пытался встретиться с адвокатом в неофициальной обстановке, но всё как-то не удавалось. А сейчас случай сам шёл в руки.

Хозяин бара, правда, уже передал адвокату Мазхару бумаги, требовавшиеся для ведения его дела. Но не обо всём можно было переговорить в конторе. Зато, кажется, сейчас был вполне подходящий момент: молодой человек, обычно очень серьёзный, находился в явно приподнятом настроении.

Хозяин решил накрыть для него столик в дальнем углу. Там будет удобнее потолковать о своих делах. Он расскажет адвокату все подробности о людях, с которыми затеял тяжбу. Эти ловкачи, предложившие ему стать компаньоном, по-своему понимали, что такое бар. Он представлялся им своего рода банком. Конечно, компаньоны брали на себя известную часть расходов. Но разве только в этом было дело? Компаньоны полагали, что достаточно выдворить прежнего хозяина – араба, разбросать в помещении склада восемь-десять столиков и десятка два стульев, привезти из Стамбула девиц и музыкантов, швырнуть им мешок с инструментами – и бар готов! После этого можно не спеша раздевать всех, у кого много денег и мало ума.

Он же совсем не считал, что это так просто…

Когда Мазхар вошёл в зал, там находились только две девицы – Жале и Несрин, которые по контракту были обязаны занимать гостей. Но сейчас в баре не было никого и девицы от скуки пускали в воздух столбы табачного дыма.

Но что это? В мгновенье ока неподалёку от них накрыли столик. Почему такая суета? Ведь их хозяин отнюдь не принадлежал к породе людей, отличавшихся особым радушием.

Жале – высокая, полная, статная красавица – проговорила:

– Наш-то, слава аллаху, забегал!

Сидевшая рядом с ней и непрерывно кашлявшая Несрин, зажимая рот розовым платочком, кивнула:

– Да, забегал.

– Интересно, что за персона этот гость?

– А может, он вовсе и не гость?

– Возможно. Но всё равно он душечка!

– Да. Неплохо было бы провести с ним ночку.

– И даже не одну, – добавила Жале.

Несрин надолго закашлялась. Наконец приступ мучившего её кашля утих и, вытерев губы, она сказала, пожимая плечами:

– Если бы это было в Стамбуле, и я бы не отказалась. Но здесь… Здесь… Не приведи аллах! Скорей бы кончился этот контракт!

Жале не отрывала глаз от светловолосого незнакомца с маленькими пушистыми усами. Его мужественный вид будоражил кровь. Она была не прочь завязать с ним знакомство, тем более что сердце её было сейчас свободно.

Закурив новую сигарету, Жале выпустила к потолку струю дыма. Мазхар заметил красивую девицу, и они обменялись долгими пристальными взглядами. Жале приветливо улыбнулась ему, и Мазхар ответил ей улыбкой.

Несрин, наблюдавшая за этим немым разговором, поняла, что дело на мази.

– Желаю удачи! – шепнула она подруге.

– Мерси! Простачок, кажется, уже залезает в клетку, – проговорила Жале, не глядя на подружку.

– Не залезает, а уже залез.

– Смотри, смотри, он что-то говорит хозяину и поглядывает на меня. Ах, подозвали гарсона. Всё! Гарсон идёт к нам…

– Желаю успеха!

– Жале-ханым, пожалуйста, – проговорил гарсон, склоняясь перед ней.

Загасив сигарету в пепельнице, Жале поднялась.

Мазхар встретил её очень любезно, галантно поцеловав руку. Жале совсем отвыкла от такого обхождения в этом городе; здешние мужчины не умели быть вежливыми и пренебрегали этикетом.

– Адвокат Мазхар-бей, – представил гостя хозяин.

– Очень приятно, благодарю вас. Меня зовут Жале.

Приподняв свою пышную юбку цвета спелого арбуза, она опустилась на стул рядом с Мазхаром.

Ему показалось, что она похожа на Леман – жену его коллеги Кадри. Но Жале была ещё красивее. Она была просто обворожительна! Какие у неё руки – нежные, с длинными пальцами! Он всё ещё ощущал прикосновение её мягкой руки, и было так неприятно вспомнить загрубевшие руки жены, ставшие по-мужски жёсткими от стирки белья и мытья грязной посуды.

После обмена несколькими ничего не значащими любезностями между ними возникла приятно волновавшая близость. Жале с удовольствием отметила про себя, что незнакомец вблизи ещё более привлекателен. Да, это был настоящий мужчина!

– Что желает выпить уважаемая ханым? – спросил Мазхар.

– Вина!

Она переглянулась с хозяином. В его взгляде не было обычной суровости. По каким-то едва уловимым признакам Жале поняла, что хозяин приказывал ей: «Сделай всё, чтобы гость остался доволен. У нас с ним есть дела». Жале взмахнула ресницами, давая понять хозяину, что всё сделает как надо.

Как только они остались вдвоём, девица придвинула свой стул к стулу гостя.

– А не лучше ли нам перейти в один из кабинетов?

Он кивнул. Стоявший неподалёку с дежурной улыбкой на лице расторопный гарсон тотчас стал переносить приборы.

Когда хозяин бара вернулся, в зале уже никого не было. «Значит, девица пришлась адвокату по вкусу», – решил он. Это устраивало его во всех отношениях. Если будет на то воля аллаха, Мазхар-бей влюбится в Жале. А уж она сумеет сделать его завсегдатаем бара.

– Вам не нравится вино? Я вижу, вы пьёте без всякой охоты, – сказал Мазхар, поглаживая руку Жале. Она отняла руку и прижала её к сердцу.

– Я не хотела бы вводить вас в излишние расходы.

«Да, может, хозяин не возьмёт с меня ни куруша, ведь я взялся вести его дело», – мелькнуло в голове у Мазхара. Однако гордость мгновенно заставила его отказаться от этой мысли.

– Ну а вам-то от этого какой ущерб?

– Мерси! Но я вообще не люблю вино. По-моему, король всех напитков – ракы.

– О, ракы! – встрепенулся Мазхар и хотел было подняться.

– Не торопитесь, – потянула его за рукав Жале. – У нашего хозяина всегда один ответ: «запрещено!»

– Я адвокат вашего хозяина, – доверительно сказал Мазхар.

– Ах, вот как! – протянула Жале и сразу сменила тему разговора: – Вы, надеюсь, женаты?

– К сожалению, – поморщился Мазхар.

– К сожалению? Странно! Вы недовольны своей женой?

Мазхар спохватился. Было просто неловко посвящать женщину, с которой он только что познакомился, в свои домашние дела…

– Гарсон, дружок!

– Что прикажете, эфенди? – мгновенно подлетел тот.

– Не сможешь ли ты достать для нас бутылочку ракы?

– В нашем баре запрещается… Но только не для вас, конечно… Одним словом, будет исполнено, – сказал он, подобострастно улыбаясь. И, наклонясь к уху Мазхара, прошептал:

– Я приятель Рызы.

– Какого Рызы? – не сразу понял Мазхар.

– Да того самого, который живёт напротив вашего дома.

– А-а! Рыза-эфенди! Так что же?

– Поскольку вы у нас, эфенди, не забудьте, пожалуйста, переговорить с хозяином. Ведь вы обещали. А у нас как раз есть одно свободное место.

– Хорошо! Только напомни мне ещё разок.

– Слушаюсь, эфенди!

Гарсон опрометью кинулся выполнять заказ. Жале не забыла о том, что не получила ответа на свой вопрос.

– Простите, вы, кажется, сказали, что не совсем довольны своей супругой?

Долгие годы Мазхар запрещал себе говорить с кем-нибудь о своих семейных делах. Но сейчас, под влиянием выпитого, подумал, что можно нарушить этот запрет.

Услышав его исповедь, Жале воскликнула:

– Как похожи наши судьбы, Мазхар-бей! – И, глубоко вздохнув, продолжала: – Я, как и вы, не смогла поймать птицу счастья… Мой муж был маленьким, тщедушным, трусливым. Муравья не обидит. Вся радость жизни для него состояла в том, чтобы в одной из самых больших мечетей Стамбула ежедневно совершать все пять намазов. Да ещё поиграть в тавла[6]. Всему остальному он не придавал никакого значения. Я была для него служанкой и значила для него не больше, чем стол, стул, сундук – словом, чем какая-нибудь мебель. Я была товаром, за который он заплатил деньги, и мне надлежало делать только то, что прикажут.

Представьте себе жизнь затворницы. Даже окна наши были забраны решёткой. Выходить на улицу мне разрешалось лишь изредка и, конечно, закутанной с головы до пят в чаршаф. Меня всегда сопровождала свекровь, и была она такой же, как и её сын. Направо не смотри – грех, налево не смотри – грех! Лица не открывай! Не смейся! А между тем я… Я была создана человеком, жаждавшим общения с людьми, жаждавшим свободы.

Конец вы можете себе представить без труда, Мазхар-бей.

– Почему же вы не вернулись к своему отцу?

– Я вернулась, – сказала Жале, и по её щекам скатились две прозрачные капли. – Но дверь захлопнули перед моим носом. Отец ничем не отличался от мужа, если дело касалось религии или семейной чести.

Они проговорили до поздней ночи, забыв об окружающем, и даже ни разу не потанцевали.

Наконец Мазхар решился задать вопрос, который долго вертелся у него на языке:

– Как вы попали сюда?

В огромным зелёных глазах Жале вспыхнули огоньки.

– Попала? О нет, – запротестовала она. – Я поступила в бар по собственному желанию.

– В таком случае простите, беру свои слова на зад. Но скажите, однако, что побудило вас…

– Возможно, сыграло роль желание вознаградить себя за те годы, которые я прожила со своим никчемным, немилым мужем… Но, вообще говоря, то была простая случайность.

Жале отпила немного из рюмки. Её глаза подёрнулись дымкой, взгляд стал рассеянным. Думая о чём-то своём, она принялась расправлять складки измявшегося платья и провела рукой по груди. По телу Мазхара пробежала огненная волна.

– А что было потом? – спросил он глухим, прерывающимся голосом.

– Потом?.. Даже не знаю… Иногда мне становится грустно. Особенно по ночам, когда я прихожу из бара в свою комнату. Я бросаюсь на кровать и плачу. Нет, не о такой жизни я мечтала! Моя бедная мамочка частенько говорила: «Стисни зубы, дитя моё, Нериман! Аллах милостив, всё кончится хорошо».

– Так ваше настоящее имя Нериман?

– Да.

– Разрешите мне называть вас этим именем.

– Прошу вас. Это доставит мне удовольствие.

– Однако вы ещё не рассказали, как же кончилась ваша семейная жизнь.

– Я долго слушалась материнских советов и старалась покрепче стиснуть зубы. Терпела недели, месяцы, годы… Потом поняла, что можно сломать зубы, но судьбы этим не изменишь. От неё нечего было ждать. И однажды восстала. Вот как случилось, что я покинула мужа…

– Чем занимался ваш муж?

– Муж был очень богат. Он держал в Султанхамаме[7] большой магазин тканей. И работал, работал, не покладая рук, чтобы стать ещё богаче. Для чего? Вряд ли он мог бы ответить на этот вопрос. А к чему мне было это богатство? Для меня счастье заключалось не в деньгах. Ведь я любила жизнь и тянулась к её радостям. Я мечтала о том, чтобы муж заключил меня в объятия, от которых захватило бы дух. А он… с первой брачной ночи, едва ложился в постель, как поворачивался ко мне спиной и храпел до рассвета.

– Он был стар?

– Вовсе нет! Ему не было и тридцати. Уж таким, видно, он на свет родился. Но я поняла всё это много позднее…

Их взгляды встретились.

– Да, это была женщина в образе мужчины, – словно читая его мысли, сказала Жале и залпом выпила рюмку.

В дверях появилась физиономия улыбающегося гарсона.

– Не надо ли чего господину?

Мазхар вспомнил о Рызе и сказал:

– Я не забыл о твоей просьбе.

Гарсон удалился.

– Наши судьбы очень схожи, – повернулся Мазхар к Жале. – То, чего вы не нашли в своём муже, я искал и тоже не нашёл в своей жене. Но вот вы, вы та женщина, о которой я мечтал.

– Мерси!

Дверь снова приоткрылась, показалась коротенькая сухонькая фигурка хозяина бара. Не успел он усесться за их столик, как опять появился гарсон. «Этот малый выбрал подходящее время», – подумал Мазхар и повернулся к хозяину:

– Послушай, я хотел обратиться к тебе с просьбой.

– С просьбой? – с деланным изумлением спросил смуглый сухощавый человечек. – Ко мне? Ну и скажете! Приказывайте, дорогой!

– Благодарю! Так вот, есть у меня сосед. Человек хороший. Вполне заслуживает доверия. Недавно попросил он меня помочь ему в одном деле. Говорит, будто у тебя свободно место гарсона.

– Это не Рыза ли? – засмеялся хозяин.

– Откуда ты знаешь?

– Есть дружки у него в моём баре. Они мне все уши прожужжали. А теперь, значит, и до вас добрались?

– Но он хороший человек.

– Да хоть бы и плохой, достаточно того, что вы печётесь о нём.

– Спасибо тебе. Так можно сказать, чтобы он завтра пришёл?

– Пусть приходит когда угодно и приступает к работе.

Мазхар подмигнул вертевшемуся вокруг них гарсону: дело, мол, сделано. Того тут же как ветром сдуло – помчался поделиться новостью со своими дружками.

Мазхар выпил рюмку с хозяином бара. Совсем захмелев, он решил, что пора уходить. К тому же было очень поздно.

На улицу он вышел в самом радостном настроении. В сердце его водворилась прелестная Жале, а от головной боли и тоски не осталось и следа.

– Домой! – крикнул Мазхар, прыгнув в свободный фаэтон.

– Слушаюсь, Мазхар-бей!

Дорогой он размечтался. Вот если бы его женой была Жале, то есть Нериман! Она встречала бы его у дверей и заключала в объятия. О… Нериман необыкновенная женщина! Не то что жена, которая, кажется, не знает других слов, кроме: «как прикажете», «что вам будет угодно». Хоть бы раз попыталась проявить свою волю, возмутиться наконец, когда несправедливо обижают… И на женщину-то не похожа. Ни кокетства, ни капризов… Даже никаких желаний нет…

Мазхар закурил. Ах, если бы его женой была Жале! Она-то сумела бы поладить с матерью, а та не смогла бы устоять перед красотой Жале и полюбила бы её… Как знать, быть может, мать плохо обращается с Назан потому, что она безответна и покорна до отвращения?

У дома Рызы Мазхар остановил фаэтон и, рассчитавшись, направился к двери соседа. «А прилично ли в такой поздний час будить людей?» – усомнился было он, собираясь постучать. Однако тут же упрекнул себя: «Ну что я за человек? Вечные сомнения: правильно – неправильно, хорошо – нехорошо. Хорошая весть всегда ко времени!» – И он с силой застучал кулаком в ветхую дверцу.

Никакого ответа. Но вот в окошке, завешенном тряпкой, появился слабый свет. Женский осипший голос спросил:

– Кто там?

– Это я, ваш сосед, Мазхар.

Покосившийся домишко, казалось, заходил ходуном. Послышался топот босых ног и какой-то шум. Должно быть, торопились убрать постель.

Вскоре тяжело дышавший Рыза распахнул дверь:

– Пожалуйте, эфенди! Прошу вас! – суетился он вокруг гостя. – Сейчас приготовим кофе…

– Нет! – отмахнулся Мазхар. – Не нужно. Поздно уже, спать хочется. Но я не был уверен, что утром увижу тебя, вот и решил разбудить сейчас. Прошу прощения за беспокойство!

– Помилуйте, эфенди! Какое беспокойство? Спасибо за честь, – бормотал всё ещё тяжело дышавший Рыза, подобострастно кланяясь.

– Завтра можешь приступать к работе в баре. Твоё дело улажено.

– Да пошлёт вам аллах счастья, эфенди! Да обратит он камень в руке вашей в золото!..

– Это было не так уж трудно, дорогой! – сказал Мазхар. – Ну а теперь спокойной ночи!

– До свидания, эфенди! Да пошлёт аллах счастья вашим детям! Да превратит он камень в руках ваших…

Но Мазхар уже шагал к своему дому. Он вошёл в переднюю, поднялся по лестнице. В комнате матери ещё горел свет. Мазхар замедлил шаги и остановился. «Может, зайти, попробовать помириться?» Но он тут же отказался от этой мысли: «Нет, не время». Сердце его было переполнено счастьем от встречи с Жале. Он побрёл в спальню и не успел переступить порога, как – о чудо! – Назан повисла у него на шее…

6

Назан и сама не понимала, как это случилось. Она так боялась, что муж осудит её порыв. Вдруг он подумает: «Какая навязчивая женщина!»

Она была убеждена, что всё дозволено только мужчине. А женщина должна безропотно исполнять любые его желания. Ведь мужчина, муж – это маленький бог… Вот он лежит рядом с ней. В тусклом свете привернутой лампы она видит его улыбающееся лицо и мерно вздымающуюся грудь… Он спокоен, а её грызут сомнения. Эх, если бы можно было узнать, что он подумал, когда она бросилась ему на шею.

Осторожно повернувшись спиной к мужу, Назан закрыла глаза. Что же она натворила? Ведь тётя не раз говорила ей: «Смотри, дочка, знай своё место, не надоедай мужу. Чем скромнее женщина, тем сильнее она привяжет к себе мужчину».

Назан вздохнула. Наверно, она допустила ошибку… Впрочем, он был пьян… До утра может забыть. А если не забудет? Если утром спросит: «Чего ты ко мне приставала?» Что ответить?..

Она уснула лишь на заре, когда запели петухи. Во сне Назан увидела Мазхара. Они были с ним в спальне. Тут же сидели свекровь и сынишка. Мазхар сердито спрашивает её: «Что это было с тобой ночью? Отвечай!» А свекровь спешит подлить масла в огонь: «Аллах, милостивый! Вот до чего довелось дожить! Да разве порядочная женщина станет вешаться мужу на шею?»

Вот они хватают её за руки и хотят выбросить из дому. Она плачет, умоляет пощадить… Но всё напрасно!

Вдруг слышится барабанный грохот… Она просыпается в холодном поту. В дверь стучат кулаками. Назан вскакивает, бежит. Свекровь!

– Что случилось? Чего ты вопишь на весь дом?

Покраснев до корней волос, Назан опускает голову.

– Значит, это был кошмарный сон? Она кричала…

– Я совершала намаз и вдруг слышу – кто-то кричит. Подумать только, из-за тебя мне пришлось прервать молитву…

– Что тут происходит? – просыпаясь, спросил Мазхар.

– Кто вас знает! Твоя жена голосила на весь дом, словно её рвут на части.

– Кого?

– Я же сказала – твою жену.

– Ах, это ты кричала, Назан?

– Да, наверно, я со сна, – тихо пролепетала Назан, готовая провалиться сквозь землю. – Мне снилось…

Мазхар взял с комода сигареты, закурил. Он тоже провёл неспокойную ночь. Ему пригрезилась Жале. Он был ещё весь во власти сна и даже не слыхал, как шипела мать:

– Безумная женщина! Орёт, словно её режут. Виданное ли это дело?

Мазхар продолжал курить.

«Ах, вот как! – рассердилась Хаджер-ханым. – Я стою у его постели, а он даже не предложит мне сесть!»

Возвратясь в свою комнату, Хаджер-ханым хлопнула дверью. В утренней тишине, казалось, грянул орудийный выстрел.

Вскоре из её комнаты послышались громкие вопли и проклятья. Хаджер-ханым выла, словно раненый зверь.

Мазхар вскочил с кровати.

– Что за утро! Чего она опять хочет?

– Да ослепит тебя аллах на оба глаза, – кричала Хаджер-ханым, – да сделает он тебя нищим! Стоять тебе возле мечети с протянутой за подаянием рукой! Пусть взыщет с тебя аллах за труды мои! Будь ты проклят!

У Мазхара лопнуло терпение. Загасив сигарету, он бросился в комнату матери.

– Что с тобой? Кто тебя обидел ни свет ни заря?

Хаджер-ханым скинула с ног шлёпанцы и запустила их в сына.

– Вон отсюда, бессовестный! Чтоб тебя скрючило!

Шлёпанцы стукнулись о косяк двери возле самой головы Мазхара.

– Несчастный! Ведь я твоя мать. Жену сможешь найти и другую – женщин сколько угодно. А мать у тебя одна! Будь ты хоть падишахом, а не адвокатом, всё равно вот эти руки стирали твои пелёнки…

– Да в чём же, наконец, я провинился?

– Он ещё спрашивает! Я стояла чуть не у самых твоих ног, говорила с тобой, а ты? Словно меня там и не было!

«Так вот оно что!» – горько усмехнулся про себя Мазхар. А он-то думал, что совершил какой-то серьёзный проступок.

– Клянусь аллахом, когда ты вошла, я ещё не совсем проснулся. Я не мог прийти в себя от удивительного сна… Прости меня!

Хаджер-ханым немного смягчилась.

– Конечно, я знаю, что ты виноват не столько сам сколько… Одним словом, ты находишься под влиянием… – Она понизила голос: – Закрой-ка дверь и присядь вот сюда. Я долго не решалась, всё говорила себе: «Не вмешивайся! Это ни к чему хорошему не приведёт». Но… болит у меня душа…

Прикрыв дверь, Мазхар сел рядом с матерью. Под глазами Хаджер-ханым растеклась тушь. Она посмотрела на сына долгим взглядом и наконец сказала:

– Мазхар! Такой матери, как я, больше нет!

– Да я и не сомневался…

– Нет, ты послушай! Бывало, палец ушибешь, а у меня уже сердце колет… Всегда обо всём подумаю, всё предусмотрю до мельчайших подробностей.

– Ну, это известно, дорогая.

– Помолчи, не перебивай меня! Сейчас услышишь то, о чём тебе ничего не известно.

Мазхар умолк.

– Вот вчера отправился ты на прогулку с женой и сыном. Хорошо! А обо мне подумал? Сидела я здесь в одиночестве, перебирала чётки и молила аллаха: да сделает он так, чтобы люди не осудили тебя… Все меня спрашивают: «Уважает ли тебя сын?» Я отвечаю: «Слава аллаху!» Но если бы я сказала, что мой сын вовсе и не думает ни о ком, кроме своей жены и ребёнка, тебя попросту освистали бы.

Говоря всё это, мать не сводила с него глаз. Мазхару было не по себе от этого неотступного взгляда, но он сдерживался, ожидая, чем всё это кончится.

Хаджер-ханым вновь принялась за свое:

– Я всё тебе скажу начистоту. Вот сижу со вчерашнего дня без еды. А ты, мой сын, даже не поинтересовался, как я себя чувствую, может, хочу есть или пить?

– Дорогая мамочка! Какой об этом может быть разговор? Ведь мы одна семья, мой дом – твой дом. Разве нас что-нибудь разделяет?

– Да, разделяет! Разделяет твоя жена, моя невестка. Я никогда не прикасаюсь без спроса к твоему добру. Ну к чему мне твоё добро? Не приведи аллах, чтобы довелось протянуть руку к чужому.

Мазхар промолчал.

– И вот ещё что должна я тебе сказать, – продолжала Хаджер-ханым таинственным тоном. – Утром отправляешься в контору и возвращаешься только вечером, а знаешь ли ты, что в это время творится в твоём доме?

– А чего знать-то?

– Ишь ты! Я здесь по целым дням бываю, да и то всего не знаю.

– Да чего это «всего»?

– Ну, к примеру, штучек, которые здесь выкидывают. У меня, сынок, ушки на макушке. И друзей много. Уважают меня…

– Ничего не понимаю.

– Ты под влиянием злых чар, сын мой, околдовали тебя!

– Что за чепуха!

– Чепуха! Хороша чепуха! Смотри, как бы тебе не пришлось раскаяться в своих словах. Что там ни говори, а мир-то на заклинаньях ходжей держится…

– Ну, хватит!

– Неверие, сын мой, до добра не доведёт! От неверия все беды! Послушай меня, Мазхар, ведь недаром говорится, что такого друга, как мать, да такого города, как Багдад, нигде на земле не сыщешь… Пока ты сидишь там у себя в конторе, жена-то деньги колдунам раздаёт.

– О чём ты, никак в толк не возьму?

– Чего тут не понимать: околдовали тебя…

– Да кто же? Уж не Назан ли этим занимается?

– Конечно!

– Послушай, мама, ведь ты не хуже меня знаешь, что Назан – робкое, бессловесное создание. С утра до вечера торчит дома – стирает, скребёт полы…

– Уж мне ли не знать, чем она занимается. Неряха она и грязнуля, какой свет не видывал! Целый день ничего не делает, а перед твоим приходом принимается за работу. Хозяйство у неё запущено. Куда ни взглянешь, сердце кровью обливается… А знаешь, почему она сейчас вопила во всё горло? Потому что джины, с которыми она якшается, вцепились ей в горло. Не веришь? Думаешь, всевышний ткнёт пальцем в глаза: вот он грешник?

Мазхар уже не слушал мать. Он не придавал никакого значения её болтовне о колдовских чарах. Но неужели Назан, его жена, занимается всей этой чертовщиной?.. Подумать только: его робкая, безответная Назан в обществе каких-то ворожей и шарлатанов! И всё так ловко скрывать от мужа!

Он спросил, как же Назан ухитряется с ними встречаться.

– Что поделаешь, сын мой, не доглядела. Я ведь женщина больная, ноги у меня ревматические… Где уж мне угнаться за ней? Мало ли кто к нам приходит! Бух в дверь! Кто там? Молочник. Трах! Кто там? Зеленщик. Не проходит и часа, чтобы в дверь кто-то не постучал. Она тут же вниз! И шу-шу-шу!..

– А от кого ты узнала, что она занимается такими делами? – перебил Мазхар.

– Я поклялась этому человеку, что не скажу никому ни слова… Если хочешь сам убедиться, будь повнимательней. Посмотри, не припрятано ли что в твоей одежде? Может, там какой амулет зашит… Ведь эти колдовские средства разные бывают… Тут не только амулеты. Она может подмешать в еду жало скорпиона, а то и ещё какую-нибудь дрянь. Ты и не узнаешь…

Мазхар злился всё больше и больше. У него вновь разболелась голова. Что делать? Ведь у него в руках никаких доказательств. И что он мог сказать Назан? Нужно поймать её с поличным. А уж тогда он изобьёт её и вышвырнет на улицу…

Хаджер-ханым по лицу сына поняла, что ей удалось пробить брешь, – Мазхаром овладели сомнения.

– Ах, сын мой! Я так терзалась: если сказать обо всём, будет скандал, люди осудят. А не сказать – душа горит. Ну, посмотри сам на свою жену. Не женщина, а метёлка! Служанка несчастная! Ты спрашиваешь, почему я не беру на прогулку невестку. Дитя моё! Да как могу я взять её с собой? Мне стыдно. Она к тому же и двух слов связать не может. А вокруг столько женщин – пышных, как сдобное тесто. – Хаджер-ханым уголком глаза взглянула на сына. – Стройные, как газели, сладкие, как рахат-лукум. Губы у них – кораллы, зубы – жемчуг!.. И все женщины, все жёны чиновников города восхищены тобой!

Мазхар самодовольно улыбнулся.

– Нет, что там ни говори, а Назан тебе не пара.

– Что поделаешь, раз уж так случилось… – робко проговорил он.

– Сколько раз я тебе твердила: «Сын мой, дитя моё! Прогони эту девку, пока не поздно!» Отвязались бы от неё – и дело с концом! Да не послушал ты материнского совета. Пожалел её. А думаешь, она не нашла бы себе пару? На слепого бакалейщика и слепой покупатель найдётся…

Мазхар глубоко вздохнул и поднялся.

«Значит, жёны чиновников восхищаются мной?» Он вспомнил, как Жале, прищурив свои огромные зелёные глаза, сказала: «Ох, Мазхар-бей! Нет такой женщины, которая не захотела бы стать вашей рабой!» и ему почему-то стало вдруг очень легко. Головная боль прошла. «А что если отправиться сейчас в контору и пригласить туда Жале?» Эта мысль заставила Мазхара мгновенно забыть обо всех огорчениях и тревогах. Он обнял мать и расцеловал её в обе щеки.

– Ты собираешься уходить, сын мой? Я всегда хотела бы видеть тебя таким, как сейчас. Да сбудутся желания твои!

Мазхар возвратился в спальню. Назан одевала только что проснувшегося Халдуна.

– Пойди и поцелуй руку бабушке, – сказал Мазхар сыну строгим голосом.

Халдун посмотрел на мать. Мазхар перехватил его взгляд и вспыхнул:

– Я тебе сказал, пойди и поцелуй бабушке руку! Чего же ты ждёшь?

Он схватил сына за шиворот и вытолкал из спальни.

Назан не понимала, что случилось. Ясно одно: опять всё обернулось против неё. Она осторожно, бочком, вышла из комнаты. Мазхар с отвращением поглядел ей вслед. «Невежественна, как базарная торговка! Впрочем, разве можно было ожидать чего-нибудь другого от голодранки из Сулеймание?»

Он передёрнул плечами, чувствуя, что никогда не был так несправедлив, но почему-то его не мучили угрызения совести. И он повторил уже вслух: «Базарная баба! Голодранка!»

Мазхар быстро оделся и, прихватив давно забытую трость с серебряным набалдашником, вышел из дому. Назан грустно смотрела ему вслед из окна. Вот муж пересёк улицу и замедлил шаги. В двери противоположного домика показался Рыза-эфенди. Мазхар сделал ему знак следовать за собой. Тот засеменил за ним, держась немного поодаль и подобострастно улыбаясь. Вскоре они свернули за угол и скрылись из глаз.

Назан отошла от окна. Что же случилось с мужем? Ведь он пошёл успокоить мать, но они, кажется, опять повздорили.

– Видно, у тебя совсем нет дела по утрам!

Назан вздрогнула и залилась краской.

– Быть может, ты уже выстирала бельё? Молока купила? Полы подмела? Ах, нет?! Так чего же ты слоняешься без дела? Не успел муж за порог, а она сразу к окну!

Назан, как всегда, молча ушла в кухню. Но злоба так и распирала Хаджер-ханым. Она подошла к дверям кухни и зашипела:

– А ты, наверно, себя не помнишь от радости? Думаешь, что у меня с сыном пошли нелады? Так запомни раз и навсегда, что твоё колдовство теперь не поможет! Лучше образумься, не то Мазхар поставит тебя на своё место.

– О чём это вы? – не поняла Назан.

Но Хаджер-ханым не удостоила её ответом. Смерив невестку презрительным взглядом, она важно удалилась.

Назан чуть было не рассмеялась: колдовство! Это она-то занимается колдовством? Махнув рукой, Назан решила больше не думать об этом. Но как ни старалась, слова свекрови всё время вертелись у неё в голове. Какая-то смутная тревога проникла в её сердце. Она глубоко вздохнула и задумалась, но тут же спохватилась: пора приступать к делам.

В этот момент в кухню вбежал Халдун.

– Бабушка велела надеть мне новый костюмчик!

– Она хочет взять тебя на прогулку?

– Да. Но мне не хочется.

– Т-с-с! Молчи!

В дверях вновь появилась Хаджер-ханым.

– Почему ты уговариваешь мальчишку не ходить со мной?

– Зачем бы я стала это делать, мама?

– Девка! не смей называть меня «мамой»!

Назан потупилась, молча взяла Халдуна за руку и повела в спальню переодеваться.

– Ну, что ты там застряла, как ишак в болоте? – раздался через некоторое время недовольный голос Хаджер-ханым.

Назан не выдержала:

– Это уж вы слишком!

– Как ты сказала? Дерзить? Мне?

– Вы сами вынудили меня. С утра только и слышу оскорбления и проклятья…

– Ах ты, голодранка! Совсем обнаглела. Тебя не то что ругать, избить мало. – Хаджер-ханым сжала кулаки и двинулась на невестку.

Назан стало дурно. Она в изнеможении опустилась на сундук и разразилась рыданиями.

– Ах ты, дрянь безродная! – продолжала поносить её свекровь. – В какую семью затесалась! Протри-ка глаза! Да известно ли тебе, что мой род идёт прямёхонько от султанского двора? Мне везде почёт и уважение. А мой сын? Ну разве ты ему пара? Он мог бы взять девушку из знатной семьи, а ты прилипла к нему, как смола. Околдовала ты его, околдовала, не иначе. Да ещё, наверно, эта старая ведьма, твоя тётка, помогла…

Наконец Хаджер-ханым вспомнила, что собиралась на прогулку.

– Халдун! Возьми свитер и иди ко мне! – крикнула она на ходу, направляясь в свою комнату.

– Хорошо, бабусенька!

Щедро накладывая на лицо белила и румяна, Хаджер-ханым бормотала, стоя перед зеркалом: «Я женщина тонкого воспитания! Да где ж понять это дуре неотёсанной, выросшей в трущобе!»

Назан тихо плакала, сидя в спальне на сундуке.

Вскоре она услыхала постукивание каблуков Хаджер-ханым. Спускаясь по лестнице, свекровь жеманно говорила:

– Дитя моё, дай ручку!

Они вышли на улицу.

Увидя Хаджер-ханым, соседка Наджие распахнула окно:

– Счастливого пути, ханым-эфенди! Далеко ли собрались?

– Погулять хотела, да помешали… Не обошлось у нас сегодня без скандала. Послала я Халдуна сказать матери, что мы уходим на прогулку. И знаешь, что она сделала? Стала уговаривать мальчишку: «Не ходи с бабушкой!» Я, конечно, разозлилась и помянула о колдовстве. А она покраснела до корней волос, мнется, но не отрицает. Была бы не виновата, так не молчала бы! Чувствует за собой вину, чертовка! Меня не проведёшь!

– Ваша правда, ханым-эфенди! Я, пожалуй, зайду к вашей невестке, попробую что-нибудь разузнать.

– Спасибо, дочь моя! Только смотри, будь осторожна – не догадалась бы.

– Ну что вы, Хаджер-ханым!

– Хорошо. Я пойду в город, а ты беги к нам.

– Счастливого пути, тетушка!

Наджие долго глядела вслед старухе. Она не верила ни одному её слову. Но разве это имело значение? Поправив перед зеркалом волосы, она, как была, в узкой короткой ночной рубашке перебежала через улицу.

По частому дробному стуку в наружную дверь Назан догадалась, что пришла Наджие.

Пришлось подняться и пойти открыть дверь.

– Назан-ханым, – сладеньким голосом запела Наджие, – как поживаешь, сестрица, что поделываешь?

Назан украдкой утёрла заплаканные глаза и, стараясь не показать, как ей тяжело, сказала:

– Ничего. Убираю вот комнаты. Заходи.

– Уж и не знаю, подниматься мне или не стоит?

Однако она тут же оставила у порога свои такуньи[8] и, перескакивая через две ступеньки, быстро поднялась по лестнице.

– Да ты, кажется, плакала?

Назан отвернулась, покусывая губы. Она готова была разрыдаться вновь.

Не получив ответа, Наджие продолжала:

– Что это опять случилось с твоей свекровью? В такую рань прибежала ко мне и давай тебя поносить… Вот кукла размалёванная! Хоть бы сына постыдилась. Чем ты ей опять не угодила, скажи, ради аллаха?

– Не знаю, – вздохнула Назан.

– Будь у меня такая свекровь, я б её придушила. Пусть бы мне потом в аду гореть, всё равно придушила бы! И голодранкой тебя называет и колдуньей… Ты скажи мужу, не будь дурой!

Назан прислонилась к стене и зарыдала.

– Перестань, сестрица! Слезами дела не поправишь! Лучше расскажи обо всём мужу.

– Он и слушать не станет.

– Неужели так любит мать?

– Не знаю!

– Я хочу тебе дать один совет – последи за мужем. Раз он так предан матери, значит, это неспроста. Кто знает, может, она его околдовала?..

– Околдовала?

– Ну да… разве ты никогда не слыхала об этом? Колдуны всё могут, даже человека ишаком сделать. Сильная штука – колдовство! Если женщина научится напускать чары, ей ничего не стоит привязать к себе мужчину. Пара пустяков!.. Сама-то я не пробовала. У моего мужа нет ни матери, ни сестры, к чему мне колдовство? Но тебе стоит попытаться. Надо только достать амулет. Ведь он хороший человек, твой муж! Спасибо ему, устроил моего Рызу в бар. Очень хороший человек! Если бы не свекровь, жили бы вы душа в душу!

– Да ведь всё из-за пустяков. Прицепится к чему-нибудь и пошла… Ты же видишь, я по целым дням из дому ни на шаг, живу, как в тюрьме. А вот, всё-таки…

– Так не годится. А почему бы тебе, сестрица, не попробовать выжить её из дому?

– Да куда там! Это невозможно…

– Нет на свете невозможного. Был бы топор, а с ним и в густом лесу дорогу пробьёшь… Неужто не обидно тебе слушать её брань? Даже у меня душа болит! И как она тебя только не обзывает – и потаскушкой, и оборванкой!.. Но ведь ты не кто-нибудь, а жена солидного адвоката… Он-то сам как к тебе относится?

– Вроде хорошо. Но…

Назан хотела сказать, что из-за свекрови у них часто бывают размолвки, но сдержалась.

– Говори, сестрица, говори! Не бойся! – подбадривала её Наджие. – Облегчи душу! Я умею держать язык за зубами. Ведь ты молода, да и я не стара. Мы поймём друг друга. Мне кажется, когда свекровь впутывается между вами, твой муж сразу становится другим? Небось, кричит на тебя?

– Ещё как!

– Скажи, а утром, когда он хочет пойти к матери пожелать ей доброго утра, ты его из ревности не пускаешь?

– Помилуй аллах! Какая может быть ревность?

– А когда свекровь звала на прогулку ребёнка, ты подговаривала его отказаться?

– Неправда! Клянусь аллахом, неправда!

– Ну вот! Значит, она просто наговаривает на тебя. Великая сплетница эта Хаджер-ханым! Клянусь аллахом, когда она умрёт, земля её не примет!.. Нет-нет, напрасно ты терпишь, сестрица. Возьмись за дело, а люди помогут. У меня на примете есть одна старушка, дальняя родственница со стороны матери. Зовут её Хюсне, славная такая, добрая. Но злых свекровей ненавидит – сама смолоду натерпелась от своей. Иная свекровь, говорит Хюсне, жалит страшней скорпиона. Если, говорит, придёт ко мне страдалица, которую замучила свекровь, так уж я найду средство, чтобы ей помочь… А дело-то в том, что у Хюсне есть один знакомый ходжа. Тоже старичок, ему лет под девяносто. Этот ходжа всё может. Напустит на человека чары, так тот побежит, словно ишак, которого подстёгивают плеткой. Ты не думай, что ходжа этим ради денег занимается. Просто любит помогать несчастным. Он дорого не возьмёт. Хочешь попытать счастья? Хюсне тебя никогда не выдаст, она умеет держать язык за зубами. Её хоть задуши, слова лишнего не скажет… Ну как, согласна?

– О аллах! Наджие-ханым, сестрица моя, – едва смогла вымолвить Назан, пугливо озираясь.

– Не бойся! Твоя тайна дальше меня не уйдёт. Ведь твой муж моего на работу устроил. Неужели я могла бы оказаться такой подлой…

Назан продолжала хранить молчание.

– Дело твоё, – сказала, всё более горячась, Наджие. – Но, если упустишь из рук мужа, пеняй на себя. Я как сестра, тебя предупредила, а дальше как знаешь. Только подумай хорошенько, пораскинь мозгами: можно так дальше жить? Ведь ты молода, красива и выглядишь девушкой, словно и не рожала ребёнка…

– Поговорила бы ты с моей свекровью…

– У меня самой есть глаза. Если деревня на виду, так проводник ни к чему… Сколько бы она ни болтала, что ты хуже других, так ведь люди-то видят… Подумай, прикинь, а если решишь – только шепни, и амулет будет в твоих руках.

Наджие ушла.

«Может, надо было согласиться? – терзалась Назан. – Но как довериться этой болтливой женщине? Да и кто знает эту старуху Хюсне – вдруг она вздумает похвастать перед кем-нибудь, что помогла жене адвоката Мазхар-бея околдовать мужа? А вдруг это дойдёт до свекрови?»

В дверь постучали.

– Ах, Рыза-эфенди! Муж снова прислал вас с покупками? Не затрудняет ли это вас?

– Что вы, ханым-эфенди! Для меня это не труд, а святой долг.

– Ну, а как ваши дела? Устроились на работу?

– Устроился, ханым-эфенди! Сегодня вечером приступаю. Да сохранит аллах вашего господина! Да превратит он в золото камень в его руке!

Не переставая благодарить и кланяться, Рыза вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Хороший человек этот Рыза-эфенди! И жена у него неплохая женщина. Правда, болтлива немного…»

Сомнения с новой силой овладели Назан. Она не пожалела бы никаких денег за амулет, только бы знать, что всё кончится хорошо.

«Вот если бы муж предложил матери жить отдельно от нас!» – Она даже зажмурилась. – Как было бы хорошо! Никто не попрекал бы её, не вмешивался в её дела. Она спокойно вела бы хозяйство, а по вечерам они ходили бы на прогулки, принимали гостей. Веселись сколько душе угодно!

Она глубоко вздохнула. «Подумать только, ведь Наджие может помочь! Но как заставить её молчать? А если дать ей денег?»

Назан села на скамеечку и, придвинув к себе большой таз, стала нарезать баклажаны и помидоры.

Если бы свекровь ушла от них, думала Назан, она бы всё здесь изменила. Ведь свекровь занимает самую лучшую комнату. Из её окон открывается великолепный вид! Её комнату можно было бы превратить в гостиную. Купили бы новые кресла и диван – на старых бархат совсем вытерся. Она попробовала было заикнуться мужу о том, что надо заменить обивку на какую-нибудь модную, с красноватым оттенком, как у жены прокурора. Но свекровь тут как тут: «Разве сейчас время делать такие расходы? Не слушай, Мазхар, женскую болтовню! Не дело это для мужчины! И этого слишком много для твоей голодранки из Сулеймание!»

Назан поёжилась от неприятных воспоминаний. «Гадкая старуха! – шептала она. – Шагу ступить не даёт, во всё вмешивается. А у иных не свекрови – ангелы! Вот, к примеру, мать прокурора. Обращается с невесткой лучше, чем с родной дочерью. Ну, и невестка в долгу не остаётся. Живут в полном согласии – просто смотреть приятно. Клянусь аллахом, если бы у меня была такая свекровь, не доедала бы, не допивала, всё бы ей старалась отдать».

Назан ещё долго перебирала в памяти обиды, которые пришлось терпеть от свекрови. А слова соседки Наджие так и сверлили ей мозг.

«Если бы у неё было злое сердце, – думала Назан, – она поладила бы со свекровью, а не предлагала бы мне свою помощь. Раз представляется такой случай, надо попытать счастья. Кто знает, может аллах смилостивился надо мной и послал мне Наджие? Тётя всегда говорила: «Когда рабу совсем невтерпёж, всевышний вспоминает о нём»… Может, подружиться с Наджие? Ведь она правоверная мусульманка. И к тому же Мазхар нашёл для её мужа работу…»

Назан вдруг охватило какое-то беспокойство. Она метнула взгляд в открытую дверь кухни. Ей почудилось, что входит свекровь. Бедная женщина затряслась от страха и крепко сжала рукоятку ножа. Свекровь всё ближе. Вот она бросается на неё, валит на пол и бьёт кулаками…

Не помня себя, Назан стала рассекать воздух ножом: «Вот тебе, вот тебе, проклятая!..»

Наконец она пришла в себя и с недоумением огляделась вокруг: «Что это было со мной? С ума я сошла, что ли?»

Она взяла со стола мясо и вновь задумалась. Всё валилось у неё из рук. «Что же я делаю? – спохватилась Назан. – Нужно было первым делом развести огонь и поджарить мясо, а я принялась за овощи…»

Молодая женщина поспешно наложила в мангал углей, разожгла их и поставила на огонь чугунок с мясом. Случайно поглядев в окно, она заметила, что Наджие вышла из своего дома и побежала через дорогу. Соседка была всё в той же коротенькой ночной рубашке. На ногах болтались такуньи.

«Что случилось? – подумала Назан. – Почему у неё такое встревоженное лицо?»

Не успела Наджие дотронуться до кольца, как дверь распахнулась. «Чёрт возьми, неужто она поджидала меня?» – изумилась Наджие.

Она остановилась на нижней ступеньке и спросила:

– Ты меня ждала?

– Нет! Просто увидела тебя из окна.

– Ах, вот как! А я-то удивилась – не успела постучать, и дверь раскрылась.

– Входи, пожалуйста.

– Нет, нет! Я поставила тушить мясо – боюсь сгорит. Скажи мне только: правда, что муж купил тебе бриллиантовый перстень?

Назан стало не по себе.

– Откуда ты узнала?

– А кто об этом не слыхал? Вся округа знает. Правда, что перстень очень дорогой?

Назан оцепенела от ужаса:

– Не говори только об этом моей свекрови, прошу тебя!

– А разве вы скрыли от неё?

– Это не я, а Мазхар… Он не велел. Ты же знаешь характер свекрови – ей бы только повод для ссоры. Мне и так столько достаётся ни за что ни про что!

– Не бойся! Раз вы не хотите, от меня она и слова не услышит… Скажи, а перстень очень красивый?

– Очень!

– Хоть бы краем глаза поглядеть на него. Может, принесёшь?

Немного помедлив, Назан пошла в спальню. «Что с того, – думала она, – что Наджие посмотрит? Ведь от перстня не убудет».

Назан открыла сундук. Что за чудеса? Футляра с перстнем не было. Она перерыла всё, развязала и перебрала все узлы.

Её охватило отчаяние. Назан побежала к Наджие и задыхаясь пролепетала:

– Пропал мой перстень, сестрица!

– Да что ты? Куда же он мог деться?

– Не знаю, Наджие. Ох, горе мне! Пропал перстень!

Назан заплакала. Но тут же у неё мелькнула надежда:

– А может быть, муж взял его с собой?

Наджие многозначительно покачала головой.

Назан схватила её за руки:

– Ты знаешь? Умоляю, скажи!

– Я тебе кое-что скажу. Но только поклянись, что никто не узнает.

– Пусть я ослепну на оба глаза!

– Поклянись сыном.

– Пусть руки мои положат Халдуна на тенэшир[9], если я хоть слово скажу!

Заручившись страшной клятвой, Наджие с заговорщицким видом наклонилась к Назан и прошептала:

– Перстень взяла твоя свекровь.

– Не может быть! Откуда ты это узнала?

– Помнишь, вы уезжали на прогулку? Как только фаэтон скрылся, свекровь полезла в твой сундук и увидела перстень. Она даже показывала его мне.

– О великий аллах!

– Пусть не знать мне счастья в жизни, если я соврала!

– Почему же она не устроила нам скандала?

– Вот этого я сказать не могу. Скорее всего, готовит какую-то ловушку. Клянусь аллахом, я не хочу вмешиваться в вашу жизнь, но старая карга доведёт тебя до беды. Лучше послушай меня и соглашайся, пока не поздно.

Назан тяжело опустилась на скамью и заплакала.

– Что же мне теперь делать, Наджие? Ради аллаха, что мне делать? Я совсем растерялась!..

– Подожди убиваться! Когда она возвратится к обеду, ты осторожно выпытай!

Назан продолжала плакать. Конечно, свекровь сделает вид, что ничего не знает. А как сказать о пропаже мужу? Она уже заранее содрогалась, представляя, как он разозлится. «Дура! Безмозглая дура! Разве я не наказывал тебе, чтобы никому не говорила о перстне?» Но ведь она не говорила, никому не говорила! Да попробуй теперь докажи!

– Ну вот что: дай-ка мне несколько курушей, – решительно произнесла Наджие. – Куплю тебе амулет.

– Ради аллаха, Наджие, будь осторожна!

Назан пошла в спальню, взяла деньги и протянула их Наджие:

– Умоляю, сестрица, пусть всё останется между нами. Не то я пропала…

– Ну вот ещё, скажешь! За кого ты меня принимаешь, за какую-нибудь шарлатанку?

– Аллах с тобой! Я не хотела этого сказать.

– Не беспокойся, от меня твоя тайна никуда не уйдёт.

И она опрометью бросилась вниз по лестнице.

7

Хаджер-ханым пришла домой раньше Мазхара. Увидев лицо невестки, пожелтевшее, как лимон, она поняла, что Назан уже обнаружила пропажу перстня. «Что ж, пусть поищет! – подумала Хаджер-ханым. – Перстень-то я хорошо припрятала».

Церемонно поднявшись по лестнице в свою комнату, Хаджер-ханым начала снимать нарядную одежду. Прогулка была удачной. Она всласть наговорилась с матерью начальника финансового отдела, с которой была очень дружна. У той, как и у Хаджер-ханым, был сын, и она тоже ненавидела свою невестку. Стоило старухам оказаться вместе, и они переставали замечать, как за болтовней пролетали часы.

Так и сегодня. Нет, они ни в чём не давали спуску своим невесткам! А когда Хаджер-ханым рассказала о проделке с бриллиантовым перстнем, её приятельница была просто в восторге: «Молодец, Хаджер! Даже мне не пришла бы в голову такая мысль!»

В зеркале показалось лицо невестки, заглядывавшей в дверь. Хаджер-ханым спросила голосом, полным злобного раздражения:

– Уж не меня ли ты поджидаешь?

Назан робко переступила порог. На её ресницах поблескивали слёзы.

– Нет, мамочка! – сказала она в нерешительности.

– Я раз и навсегда запретила тебе называть меня мамочкой! Да у тебя, видно, ослиная голова, заладила одно: мамочка, мамочка!

Назан потупилась и молчала.

– Ну, зачем пришла?

– Так… Хотела у вас спросить… Перстень…

– Какой перстень?

«Значит, она не скажет, – вся трепеща, подумала Назан. – А может, свекровь действительно не знает?»

– Что ещё за перстень? Отвечай!

– Да вот Мазхар купил мне перстень.

– Мазхар? Экая невежа! Как ты смеешь называть мужа Мазхаром! Он для тебя господин, Мазхар-бей. Можно подумать, что в доме твоих родителей было полно таких господ. Ну, что ты стоишь здесь, словно вросла в землю? Какой ещё перстень? Молчишь? Может, Мазхар тайком от меня купил его тебе?

Назан совсем растерялась.

– Почему же ты мне об этом раньше не сказала? – гремела свекровь. – Выходит, сын стал заводить от меня тайны? Да накажет его аллах… Но погоди, погоди! Похоже, что это твоя проделка. Ну, конечно, это ты всё подстроила! Наверняка! Ведь Мазхар… Да он сейчас придёт, мы всё и выясним.

Назан схватила свекровь за руку:

– Умоляю вас, не говорите ему ни о чём!

– Почему? Чего ты боишься?

– Перстень-то пропал… Нигде не могу его найти…

– Уж не считаешь ли ты, что его украла я?

– Помилуй аллах, мамочка!

– Опять мамочка! Чтоб твоя мамочка в гробу перевернулась! Если ты ещё хоть раз так меня назовёшь, я выдеру все твои космы! Нет у меня никакого перстня! – отрезала Хаджер-ханым и величественно выплыла из комнаты.

Приближалось время обеда. Пора было накрывать на стол. Назан дрожала, руки у неё тряслись. Не видя ничего перед собой, она расстелила скатерть, поставила тарелки и, сама не зная зачем, пошла в спальню. На полу валялись узлы. Назан спохватилась, ведь сейчас придёт Мазхар. Она быстро побросала всё в сундук и, как затравленный зверёк, снова кинулась в кухню. Где-то в глубине души ещё теплилась надежда – может быть, Мазхар подшутил над ней?

В наружную дверь постучали. Сердце Назан забилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Ноги у неё подкашивались. Сделав над собой усилие, она побежала открывать. По лицу мужа Назан поняла, что он куда-то очень торопится.

Мазхар вошёл в дом, небрежно помахивая тростью. Он был в коричневом щёгольском костюме и искусно надвинутом на самые брови элегантном кепи. После обеда ему предстояло отправиться на свидание с Жале. На этот раз они собирались совершить загородную прогулку в фаэтоне.

Мазхар решил встречаться с Жале регулярно. Они могли сидеть до поздней ночи в баре, но если бы удалось снять для Жале квартирку, то он сразу заставил бы её покинуть бар. Хозяин бара даже сам говорил ему: «Ради вас, Мазхар-бей, я готов лишиться не то что одной, а хоть пяти таких девиц, как Жале!». Но как можно было это сделать в таком маленьком городишке, где всё сразу становилось известно?

– Почему стол ещё не накрыт? – с раздражением спросил Мазхар.

– Сегодня я немного задержалась, – елейно пропела Хаджер-ханым. – Извини, не углядела за твоей женой. Но сейчас всё будет готово! Поди сними пиджак и садись за стол.

Мазхар ничего не ответил. Он не пошёл переодеваться, а, как был в своём парадном костюме, опустился на стул.

Хаджер-ханым понеслась в кухню.

– Ты смотри, мужу ничего не говори о перстне, – прошипела она.

Назан с надеждой посмотрела на свекровь:

– Не говорить?

– Я же сказала: мне ничего не известно, ничего! Но зачем портить аппетит моему сыну?

Назан почуяла в этих словах недоброе, но сказала покорно:

– Хорошо.

Обед проходил в молчании. Боясь встретиться глазами с мужем, Назан обратила всё своё внимание на Халдуна. Лишь изредка уголком глаза она посматривала на Мазхара. Но тот был погружён в хвои мысли и ничего не замечал. Что с ним? С этой памятной ночи, когда она бросилась ему на шею, Мазхар стал совершенно другим человеком. Она не смела доискиваться причины: ведь мужчина не обязан отдавать отчёт в своих действиях. Но на сердце у неё становилось всё тревожней…

С Мазхаром между тем творилось что-то странное. Кусок застревал у него в горле. До еды ли ему было? Ведь в половине второго они должны встретиться с Жале. И зачем только он пошёл домой?

Но не мог же он отправиться с Жале в ресторан. Наверно, со временем можно будет ходить с женщинами и в рестораны. Жаль, что его тогда уже не будет в живых. Разве только сын доживёт до этих дней…

Он посмотрел на Халдуна. Мальчик сидел потупясь. Мазхар тряхнул головой, словно пытаясь отделаться от наваждения. Нет! Нет! Он никогда не покинет Назан!

А если жена узнает о его похождениях и попросит дать ей развод? Допустим, он опостылеет ей, и она сама пожелает уйти. Ну, тогда другое дело… Хоть он и полюбил другую, но разве так просто вытравить из сердца Назан, мать его сына? Халдун всегда будет соединять их невидимыми узами, потому что мужчину связывает с женщиной не только любовь… Что же? Жалость? Нет, не то! И вдруг он подумал: «Хорошо, что я подарил Назан этот перстень. Если когда-нибудь обстоятельства переменятся… то бриллиант может ей пригодиться…»

– Ты что-то очень задумчив, сынок, – услыхал он голос матери.

– Сегодня после обеда начнётся слушание дела по иску хозяина бара, – сказал Мазхар и тут же поднялся из-за стола.

«Сегодня!» Да, сегодня он в первый раз поцелует Жале. Что бы там ни было, но он твёрдо решил это сделать. Как влекла его эта женщина! К тому же она совсем не стремилась к законному браку. «Хорошо, что я встретил её, – думал Мазхар. – Что знал я до этого? Простую, безыскусную любовь. А теперь стану возлюбленным «дамы с камелиями». С той, однако, разницей, что у её героя не было ни гроша, а я человек со средствами. Правда, он был немного моложе меня, но…»

Мазхар взял трость и направился к двери.

– Ты опять придёшь поздно, дитя моё?

– Не знаю, мама. Всё зависит от того, как сложатся дела.

– По ночам в суде делать нечего, – сказала Хаджер-ханым и бросила взгляд на Назан.

– Не имею привычки отдавать отчёт в своих действиях, – холодно сказал Мазхар и стал спускаться по лестнице.

Хаджер-ханым с шумом отодвинула стул и, хлопнув дверью, скрылась в своей комнате. На обеденном столе задребезжала посуда.

Её душила злоба. Как? Сын смеет ей грубить при этой потаскушке? «Погоди же, – шипела Хаджер-ханым, – я тебе покажу! Будешь знать, как следует обращаться с матерью!» Она торопливо набелила и нарумянила лицо и, накинув чаршаф, выскочила на улицу.

Вскоре, завидев свободный фаэтон, Хаджер-ханым вскарабкалась на подножку, плюхнулась на сиденье и бросила извозчику:

– В контору сына!

Извозчик не понял.

– Куда прикажете, ханым-эфенди? – переспросил он.

– Вот бестолочь! К адвокату Мазхар-бею.

– А-а-а! Хорошо! – оторопело пробормотал извозчик и стегнул лошадей.

Мазхар расхаживая по кабинету из угла в угол, поджидал Жале, которая должна была прийти с минуты на минуту. Он всё ещё не решил, куда им поехать. В этом проклятом городишке некуда было деться! Пойти в казино, где он бывал с женой? Но ведь все взоры будут обращены на них. Да и сплетни пойдут. Ему и так уже сегодня сказали: «Вы что-то очень много внимания уделяете Жале. Ведь она, как-никак, только девица из бара».

Так что же? Перестать с ней встречаться? Нет, это было бы не в его силах.

На глаза ему попался секретарь. Как же он забыл выпроводить этого парня из конторы?

– Вот что, – сказал Мазхар. – Сходи в управу и возьми копии документов по делу о лавках, – на которые наложен арест.

– Слушаюсь. Только вряд ли удастся получить их быстро. Наверно, это затянется до вечера.

– До вечера, до утра – какая разница! Копии должны быть у меня завтра утром, вот и всё.

Секретарь с трудом скрыл свою радость. Ведь почти все копии он уже принес. Оставались мелкие справки, на получение которых потребуется не более часа.

– Будет исполнено, бей-эфенди! – сказал секретарь и стремглав выбежал из кабинета.

Вскоре послышался шум подъезжавшего фаэтона. Мазхар бросился к двери и столкнулся нос к носу с матерью.

– Быть может, ты сейчас объяснишь, почему был так груб со мной дома? Думаешь, если стал большим человеком, так можно плохо относиться к матери? Да кто я, по-твоему? Базарная баба? Как же ты осмелился говорить со мной таким тоном при этой голодранке?

Мазхар растерянно смотрел на мать. Её грубо размалёванное лицо искажала гримаса злобы. Казалось, она торопилась излить весь накопившийся в сердце яд.

– Перестань, мамочка! – взмолился Мазхар. – Ты опозоришь меня на весь город.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Балыкпазары – квартал, в котором расположен рыбный базар.

Вернуться

2

Рушдие – четырёхклассная средняя школа.

Вернуться

3

Сакыз – белая благовонная смола, которую принято жевать в странах Востока.

Вернуться

4

Ходжа – духовное лицо, мулла.

Вернуться

5

Идадие – старшие классы лицея в османской Турции.

Вернуться

6

Тавла – распространённая на Востоке игра в кости.

Вернуться

7

Султанхамам – район в Стамбуле.

Вернуться

8

Такуньи – туфли на деревянной подошве без задников.

Вернуться

9

Тенэшир – стол для обмывания покойников.

Вернуться