Мария ГРИПЕ
...И БЕЛЫЕ ТЕНИ В ЛЕСУ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Ты мне не доверяешь? Как же так?

Каролина говорила напряженным шепотом. Мы уже перемыли всю посуду и стояли рядышком в буфетной. Я помогала Каролине проверять хрусталь, чтобы на бокалах, которые мы ставили обратно в шкаф, не было ни одного отпечатка.

Она взяла очередной бокал и подняла на свет.

– Нужно верить старшей сестре. Неужели ты не понимаешь?

Все это время я пыталась заглянуть ей в глаза. Каролина улыбалась, но упорно избегала моего взгляда. Мы словно играли в кошки-мышки: стоило мне отвернуться, как Каролина быстро взглядывала на меня, а когда я поворачивалась – пряталась.

Она поставила бокал в шкаф и взяла следующий.

– Я всегда справляюсь с ролью, ты ведь знаешь. Я – прирожденная актриса.

– Но я-то нет!

Это прозвучало сердито, но Каролина, казалось, ничего не заметила.

– Всему можно научиться, если нужно. Уж поверь, я-то знаю, что говорю! И знаю, что делаю!

Ее глаза проказливо блеснули, и она рассмеялась, по-прежнему стараясь не глядеть мне в глаза,

– Мы ведь подруги… – добавила Каролина. Эту фразу она повторяла по нескольку раз на дню, почти как заклинание. Я находила это странным, потому что, по правде говоря, мы словно ускользали друг от друга. Неужели она этого не замечала? Неужели она не видела, что иногда я в ней сомневаюсь? Конечно, видела. И, должно быть, поэтому говорила, что я должна доверять ей. Но если бы Каролина хоть раз сделала шаг мне навстречу!

– Только не смотри такой букой, дружище! Ведь жизнь у нас такая замечательная!

— Замечательная? Это вранье ты называешь замечательным?

– Тихо! Кто-то идет!

За дверью послышались шаги, я схватила бокал и принялась тереть его. В комнату заглянул папа, рассеянно огляделся по сторонам.

– Вы не видели, куда я положил газету?

– Да, господин!.. Одну минуту.

Каролина сделала книксен и, отложив тряпку, двинулась в другую комнату. Папа исчез вслед за ней. Я осталась на месте. Было слышно, как Каролина ищет газету и, найдя ее почти сразу, вручает папе. Я так ясно видела, как она жеманится, что почти взбесилась. Эти дурацкие книксены-реверансы перед мамой и папой, к месту и не к месту, – откуда только у нее взялась эта привычка? Вначале Каролина так себя не вела. Тогда я как раз обратила внимание, насколько экономно она расходует реверансы, и сразу почувствовала к ней уважение.

Но с той минуты, как я узнала, что мы сводные сестры, Каролина стала держаться иначе. Ведь теперь у нее появился зритель, готовый аплодировать исключительному актерскому мастерству, с которым она исполняла роль горничной в нашем доме. Ее просчет состоял лишь в том, что волей-неволей мне приходилось подыгрывать ей в этой пьесе. Я не могла быть просто публикой, и Каролине следовало это понять. Даже трудно выразить, как я жалела, что позволила вовлечь себя в эту игру.

Для Каролины все, конечно, складывалось прекрасно. Ведь она знала, что идет горничной в дом собственного отца и прислуживает собственным брату и сестрам, в то время как никто из нас – даже папа – и не догадывался, кто она такая. С самого появления в нашем доме она играла роль и осваивалась в ней все больше и больше.

Мне, напротив, с каждым днем становилось все невыносимей видеть, как та, которая была моей сестрой, хлопочет по дому, приседает в реверансах и изображает покорность. Казалось, ей доставляло удовольствие смотреть на мои мучения.

Никто из домашних ничего не знал. Каролина открылась только мне. Но все мы сразу, с первой же минуты, почувствовали в ней какую-то загадочность. Она была так не похожа на всех горничных, которые перебывали у нас в доме! Мы, дети, ее обожали. Мой брат, Роланд, тут же влюбился. Надя – младшая сестра – не чаяла в ней души, да и сама я очень скоро почувствовала, что, по какой-то непонятной причине, не могу больше без нее обходиться.

Мне все время будто нужно было добиваться ее признания. Любой ценой добывать доказательства того, что в ее глазах я чего-то стою. Если же таких доказательств не находилось, то я теряла уверенность в себе и целый день могла бродить как неприкаянная. Раньше я ничего подобного не испытывала.

А потом я узнала, что мы сестры, точнее – что у нас общий отец. Это стало известно случайно. Каролина ничего не собиралась мне рассказывать и впоследствии всячески это подчеркивала. «Ты сама произнесла это слово», – уверяла она. Что ж, так оно и было.

Каролина просто сказала, что ее отец жив. Что она знает, кто он и где живет. Но отказалась назвать его имя. Что на меня тогда нашло, я не знаю, но неожиданно для самой себя я прошептала:

– Это наш папа, да?

Помню, что Каролина отвернулась и ничего не ответила.

– Каролина, скажи, это наш папа? – повторила я. Слова, которые последовали за этим, стерлись у меня из памяти, бесспорным остается лишь то, что тогда я уверилась в своей правоте – в том, что у меня и у Каролины общий отец. Мой папа.

Множество противоречивых чувств проснулись во мне в ту минуту, но радость затмила все: быть сестрой Каролины казалось мне чем-то вроде знака отличия. Поначалу она, конечно, настаивала на том, что мы сестры только наполовину, но я не хотела ничего знать: она была моей сестрой, и точка!

Но ведь она также приходилась сестрой Роланду и Наде. И мы не могли забывать об этом. Разве они не имели права узнать правду?

А папа?.. Я считала, что больше нельзя держать его в неведении, нельзя, чтобы он относился к Каролине иначе, чем к нам, своим детям! Необходимо открыть ему, что наша новая горничная – его дочь. Нужно рассказать ему об этом немедленно!

Но Каролина ничего не желала рассказывать. Она никак не хотела понять, что остальным до этого тоже есть дело.

– Пойми, не могу же я испытывать ко всей семье те чувства, какие испытываешь ты, выросшая в этом доме, – сказала она. – Это твоя семья, но я ее своей не считаю.

Я пыталась спорить и напомнила, как много она значит для Роланда и для Нади.

– Вот видишь! Тем более мы должны молчать! – воскликнула Каролина.

Кто знает, будут ли они так же ее любить, когда узнают, что она их сестра. Каролина была неумолима, и все мои доводы оказались напрасны.

– Ты и обо мне немного подумай, – продолжала она. – Представь, у меня ведь прибавится целых две сестры и один брат, а у тебя – только сестра. Совсем другое дело.

Когда-нибудь в будущем она, наверное, сможет посвятить в тайну и остальных, но не теперь. Пока ей достаточно и одной сестры.

Тут Каролина коротко рассмеялась, но потом снова стала серьезной.

– Есть ведь еще кое-кто, о ком ты, кажется, совсем забыла. Что, по-твоему, скажет госпожа?

«Госпожа» – это моя мама, которая не была мамой Каролины и, разумеется, как и мы все, ничего не знала. Каролина права, ради мамы мы должны все тщательно взвесить.

Но с другой стороны, рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда я бы не хотела оказаться на мамином месте и узнать, что меня обманывали столько времени. Я считала, что рассказать ей все должен папа. Мама очень любила Каролину и, наверное, смогла бы понять…

– Глупости! – безжалостно перебила Каролина. – Не будь ребенком. Если она узнает, что господин… да тут такое начнется! Неужели ты не понимаешь?

Она вздохнула. Я не нашлась, что ответить. Меня всегда больно задевало, когда Каролина называла родителей господином и госпожой. Она делала это с особой интонацией, чуть насмешливо, и в глазах у нее появлялся странный блеск. Мне это было неприятно.

– Ты можешь хотя бы папу не называть господином!

– Почему?

– Потому что он твой отец!

– Замечательно! – Каролина вытаращила на меня глаза. – Берта, милая, ты, кажется, слишком много болтаешь. Иногда не мешает поработать и головой!

– Не называй меня Бертой! Ты ведь знаешь, я этого терпеть не могу!

Она взглянула на меня с ухмылкой, я покраснела. От злобы и сознания собственного бессилия кулаки у меня невольно сжались. Каролина тряхнула головой и, смиренно вздохнув, сказала, будто по заученному:

– Да-да, знаю… Берту Бертой не называть. Госпожу госпожой не называть. А господина мне лучше звать папой. Чем бы все это кончилось, будь твоя воля?

В ее голосе слышались скорее грусть и усталость, чем вызов. Но уже в следующий миг она весело рассмеялась:

– Ну почему с тобой всегда так непросто?

Каролина обняла меня – и последнее слово осталось за ней. Я знала, что становлюсь обманщицей, но бороться больше не было сил. К тому же в глубине души я сознавала, что Каролина права. Она была умнее.

Тем не менее этот разговор поверг меня в большую растерянность. Наши споры всегда заканчивались одинаково. Мне еще ни разу не удавалось настоять на своем. Была ли я уверена в своей правоте или нет – не имело значения: Каролина всегда умела меня запутать и сделать так, чтобы я наговорила глупостей. Я прекрасно видела, как это происходит: мысли у меня были правильные, только слова никуда не годились. И во рту словно была какая-то каша. Больше того. Каролине неизменно удавалось перетянуть меня на свою сторону. Она ненавязчиво заставляла меня изменить мнение и убеждала в своей правоте. В том, что я все выдумала и снова делаю из мухи слона. Уж ей-то лучше знать! У Каролины все выходило просто и естественно. После разговора с ней на душе у меня становилось легче. И я охотно позволяла ей меня успокоить.

Однако чувство покоя никогда не было долгим. Как только я оставалась одна, как только переставала видеть и слышать Каролину, ко мне возвращалась растерянность.

Кто же она, моя новая сестра?

Я не надеялась, что мы окажемся сестрами не только по крови, но и по духу – с моей стороны это была бы ошибка. На свете не много найдется столь непохожих людей. Она все ощущала и воспринимала иначе. Я не понимала ее, но мирилась с этим: о том, чтобы изменить Каролину, нечего было и думать. Я убедилась в этом со временем. Равно как и в том, что Каролина вправе оставаться такой, какая есть, и вовсе не обязана становиться такой, какой я хочу ее видеть. Но прежде чем я поняла это, мне пришлось пережить много горьких минут.

Иногда мне казалось, что я ее ненавижу. Я не раз испытывала это чувство и стыдилась его, пока однажды – по прошествии долгого времени – не поняла, что дело тут не в Каролине, а во мне, что мне отвратительна собственная слабость и зависимость от сестры. Моя ненависть обходила Каролину стороной, даже не коснувшись. А ведь испытывать ненависть к себе самому – мучительно и позорно, и ни один человек себе в этом не признается.

Иногда я думала, что схожу с ума.

Я больше не могла смотреть в глаза своим родителям. Однако Каролина на всех смотрела прямо. Мама отметила, что она стала на диво предупредительной, и поощряла ее улыбкой. Каролина проявляла «усердие», а такое мама очень ценила. Я слышала, как однажды она сказала папе: «Нам повезло, Каролина такая умница». Она часто говорила так о прислуге – и поэтому я вздрогнула.

Что происходило в душе у папы, я не знала. Наблюдая за тем, как он смотрит на Каролину, я поначалу думала, что он все-таки догадался. Но позже поняла, что все это – мои фантазии. Папа был добрым человеком и ни за что не стал бы мириться с таким положением. Потому мне и было так больно его обманывать.

Было время, когда Каролина собиралась уйти из нашего дома. Ей хотелось снова стать свободной, и к тому моменту, когда я узнала, что мы сестры, Каролина уже объявила о своем уходе. Я не думала, что она изменит решение, да и самой мне казалось, что так будет спокойнее, хоть я и буду по ней скучать. Но в один прекрасный день я узнала, что мама уговорила ее остаться. Мне об этом рассказала Надя. Сама Каролина не обмолвилась о том ни словом.

Известие меня не обрадовало. Прежде чем принимать такое важное решение, ей следовало бы посоветоваться со мной, ведь ближе меня у нее никого нет. Но когда я сказала ей об этом, она только пожала плечами. Какая разница?

Каролина никогда не отрицала своей вины и лишь в редких случаях начинала оправдываться. Ведь так недолго и проговориться. А Каролина тщательно оберегала свои тайны. Она любила окружать себя мистикой, недомолвками и с удовольствием предоставляла людям говорить и думать о ней, что им захочется, прекрасно понимая, что от этого ее образ становится в тысячу раз привлекательнее. Никто толком не знал, откуда она пришла, и никто не должен был знать, куда она направляется.

Моя сестра…

Она умела смотреть на меня так, что странный блеск сочетался в ее взгляде с выражением невинности.

– Мы же подруги… Ты что, мне не веришь?

Быть может, я хотела избавиться от нее? Что ж, не было ничего проще… Каролина не стала бы меня удерживать. Конечно, она не произносила ничего подобного вслух, но иногда я чувствовала, что слово вот-вот сорвется с языка, и тогда мне становилось до смерти страшно потерять ее.

И вместе с. тем я была готова бежать от нее на край света.

Что за удивительную власть она надо мной имела?

Больше всего в жизни я хотела быть рядом с ней. Но не так, как сейчас, а иначе.

Я выросла в представлении о том, что семья – это ценность, почти святыня. Поэтому участвовать в игре, предательской по отношению к семье, было для меня вдвойне ужасно.

Неужели я и вправду стояла перед выбором: семья или Каролина?

Ведь Каролина тоже была членом нашей семьи.

Но, как ни поверни, от кого-то приходилось отказываться.

Если бы мы только могли отправиться куда-нибудь вместе, Каролина и я, куда-нибудь, где бы мы чувствовали себя свободно и могли жить как сестры, ни от кого не таясь. Здесь, дома, это было невозможно, здесь каждой из нас приходилось играть свою роль, ей – горничной, мне – старшей сестры.

Мне хотелось, набравшись смелости, поделиться с Каролиной своей мыслью, но она бы, наверное, только пожала плечами или тут же доказала мне, что все это – глупости.

Я даже написала короткую записку, которую собиралась вручить ей, но не решилась.

«Я обрела сестру, но родной души мне не хватает по-прежнему», – говорилось в записке. В том возрасте я была склонна к патетике. Записка так и провалялась у меня в кармане, пока от нее не осталась лишь горстка бумажных катышков.

1912 год…

Тогда мне было четырнадцать.

А Каролине – шестнадцать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В одном альбоме я как-то наткнулась на фотографию незнакомой женщины с ребенком. Никто из нас – разумеется, за исключением папы – не догадывался о том, что на ней изображены Каролина и ее мать. Снимок не вызывал у нас подозрений. У папы было много фотографий людей, которых мы не знали.

Папа тоже был на той фотографии: это он снимал их, и его черная тень виднелась на переднем плане.

На снимке Каролина, еще совсем ребенок, стояла возле каменной скамеечки, глядя на тень, которая пролегла между ней и матерью. Мать, в белом платье, стояла позади и немного в стороне, в просвете меж двух деревьев.

Эту фотографию Каролина извлекла на свет давно, в самом начале, проработав у нас всего около месяца. Ей нравилось разглядывать снимки, а в этом ее особенно привлекала тень. Истинная причина такого интереса раскрылась позже – тогда я еще ничего не знала. Я слушала ее стройные рассуждения о том, что самого главного человека на снимке, как правило, бывает не видно. Она говорила о фотографе, который незримо присутствует на фотографии, так как волей-неволей накладывает отпечаток на то, что снимает. Его взгляд явственно читается в подаче человеческого лица, движений, осанки и пр.

Однако на этом снимке фотограф присутствовал даже зримо – в виде большой нависающей тени.

Рассуждения Каролины запали мне в душу, и много позже, когда она уже уволилась и готовилась к отъезду, я снова достала фотографию, чтобы получше ее изучить.

Именно тогда я обнаружила, что ребенок удивительно похож на Каролину, а она призналась, что на снимке действительно изображены она и ее мать. Однако центром фотографии оставалась тень, и, когда я спросила, знает ли она, кому эта тень принадлежит, она ответила, что это ее отец. Больше она не сказала ни слова. Но тогда я впервые подумала, что мы с Каролиной – сестры.

И с этого времени вся моя жизнь повернула в новое русло.

Я знала, что мама Каролины умерла: Каролина сама рассказала мне об этом. Из ее слов я также заключила, что и отца ее нет в живых. Но теперь Каролина уверяла, что мать заставила ее поверить в это, запретив спрашивать об отце. Она хотела, чтобы он был забыт, навсегда.

Мать Каролины работала медицинской сестрой. Они с папой познакомились, когда тот лежал в больнице с воспалением легких. Врачи не верили, что он выживет. Он был совсем близок к смерти, но мама Каролины — как сама она говорила – не дала ему умереть. Она пробудила в нем жажду жизни и волю к тому, чтобы снова встать на ноги. Несомненно, тогда она спасла ему жизнь. Они полюбили друг друга, и на свет появилась Каролина.

Но в то время папа уже был помолвлен с нашей мамой. Он выздоровел и вернулся к ней, оставив маму Каролины задолго до рождения ребенка. Этого Каролина простить ему не смогла, и когда она говорила о папе, в голосе ее неизменно звучала горечь.

Снимок был сделан во время одной из их редких встреч. В то время папа уже давно был женат на маме, уже, должно быть, родились и я, и Роланд, а мама Каролины уже встретила мужчину, который после ее смерти взял на себя заботу о девочке.

Я поняла, что Каролина была очень привязана к матери. Но больше она сама о ней не заговаривала, а я ее не расспрашивала, потому что дело касалось папы. Теперь я понимаю, что совершила ошибку: Каролина подумала, будто ее прошлое мне безразлично. Может быть, поэтому мне вдруг стало так трудно находить с ней общий язык. Она не уставала повторять, что мы подруги, но в ее взгляде я иногда чувствовала почти враждебность. Что ж, наверное, это и не удивительно.

На самом деле для нашей семьи не было человека важнее, чем мать Каролины. Если бы не она, то папа бы умер. И теперь на свете не было бы ни меня, ни Роланда, ни Нади.

Женщине в белом платье, в глубине старой фотографии, затерявшейся в куче других старых снимков, – этой женщине мы были обязаны жизнью. Никто не знал, кто она, – никто, кроме меня и папы, который, конечно, уже перестал о ней вспоминать.

Я понимала, что Каролине это должно быть больно.

Однажды вечером, когда мы были дома одни, я все же попросила ее рассказать о матери, но Каролина только удивилась. Что же тут рассказывать? Для меня уж точно – ничего интересного.

– Напрасно ты думаешь, будто я не понимаю, чем мы обязаны твоей маме, – возразила я, и мне показалось, что Каролина немного смягчилась.

Ни у кого не было такой матери, как у нее: им было очень хорошо вместе. Ради Каролины она старалась казаться сильной и счастливой. Но, конечно, и у нее бывали грустные дни. У нее было мягкое сердце, но ради дочери она воспитала в себе выносливость и готовность к любым жертвам. Она обладала «даром любви», и никто на земле не мог сравниться с ней в этом; Каролина говорила, что будет помнить ее всю жизнь.

Мать Каролины никогда не переставала любить нашего папу, но, решив, что Каролине нужен отец, не колеблясь вышла замуж. Она сделала это ради ребенка. К мужу она была равнодушна, но заметила, что Каролина привязалась к нему: он был добрым, веселым человеком – девочка к нему так и льнула. И тогда мать принесла себя в жертву. Она не могла быть вместе с мужчиной, которого любила, она обманулась в своей любви – а раз так, то для себя ей уже ничего не нужно.

Каролина тяжело переживала обиду, которую папа нанес ее матери, и я была не в силах его защитить. Он причинил ее маме такое горе, что оно осталось с ней навсегда. Говоря это, Каролина глядела на меня так строго, что я чувствовала себя едва ли не виноватой в том, что папа женился на моей, а не на ее матери.

Рассказывая о своей маме, Каролина рисовала мне образ святой. Но ее судьба занимала меня все же не так, как мне бы того хотелось. Возможно, потому что дело касалось папы, хотя мне все-таки кажется, что причина в другом. Что-то внутри меня восставало против ангелоподобия этого существа. Конечно, можно было поражаться ее способности к жертве, тому, что она вышла за человека, который не был отцом ее ребенка, и к которому сама она была равнодушна, только ради того, чтобы дочь обрела отца. Но способен ли человек на такое? Не это ли – верх самоотречения? Я знала, что не смогла бы так поступить. Да и Каролина тоже. Слишком силен у нее был инстинкт самосохранения. Она совсем не походила на мать.

Но вот мама Каролины умерла.

Я осторожно спросила о причине смерти, но мой вопрос разбудил слишком болезненные воспоминания. Вместо ответа Каролина заговорила о том, какая она самостоятельная. Словно прочитав мои недавние мысли, она особенно упирала на то, что в этом они с матерью очень похожи. К примеру, они одинаково смотрят на брак. Каролина не думала выходить замуж. Она не собиралась всю жизнь зависеть от мужчины. И ее мать рассуждала точно так же. Она ни за что не хотела себя связывать. Свобода – прежде всего!

Я изумленно уставилась на Каролину.

Разве не она только что сказала, что ее мать вышла замуж за человека, которого Каролина всегда называла отчимом? Как же так?

– Выходит, твоя мама не была замужем?

Каролина взглянула на меня свысока.

– Еще чего, не такая она была дура. А что? Тебе-то, собственно, какая разница?

В ее голосе звучала угроза, я прикусила язык. Я поняла, что задела ее за живое, и попыталась загладить допущенную неловкость:

– Нет, никакой разницы, я просто не поняла…

Каролина нетерпеливо вздохнула.

– Разумеется, мама не выходила замуж, для этого она была слишком умна. Она бы и за твоего папу не вышла. Хотя я знаю, как на подобные вещи смотрят в вашей ограниченной семье, поэтому ничего тебе и не сказала.

Я не нашлась, что ответить. Каролина бросила на меня торжествующий взгляд:

– И не думай, будто мне жаль, что моя мама и твой папа не поженились. Как бы не так. Я счастлива, что – в отличие от твоей бедной матери – моя никому, ни одному избалованному чурбану не позволила вытирать о себя ноги. Уж она бы не стала терпеть ничего подобного. И я горжусь ею.

– Я понимаю тебя, – тихо проговорила я. Это были единственные мои слова, но даже они заставили Каролину вспыхнуть.

– Нечего притворяться! Ничего ты не понимаешь! – огрызнулась она. Однако высокомерие куда-то исчезло. Она выглядела несчастной и покинутой. Я протянула ей руку, но она отвернулась.

– Все, хватит мне тут с тобой болтать. И без того дел хватает, – буркнула она и вышла из комнаты.

После этого разговора мы стали избегать друг друга.

Даже не могу передать, какие мне это доставляло мученья. Почему все так вышло? Что я такого сделала?

Больше я никогда не заговаривала о ее матери.

Некоторое время Каролина держалась со мной как с чужим человеком. Я решила, что она хочет дать мне почувствовать, каково ей приходится, каково приходится тому, с кем самые близкие люди обращаются как с посторонним – так, как с ней обращался мой папа. Разница состояла лишь в том, что папа не знал, кто она такая. Но ведь Каролина сама отказывалась все ему рассказать. В конечном счете, винить ей приходилось только себя.

Я не понимала Каролину. Мы с ней были слишком разные. Иногда я даже сомневалась в том, что мы действительно сестры.

А что если все это выдумка? Мысль, которая пришла ей в голову, когда я рассматривала фотографию и сказала, что ребенок похож на нее! Что если это мелкое озорство, от которого она и была бы рада отказаться, но не решалась, видя, что я принимаю все слишком серьезно?

Стоило мне подумать об этом, и внутри у меня все холодело. Я не сомневалась, что Каролина способна на подобные выходки. Следуя вдохновению, она не всегда задумывалась о последствиях.

Что если она меня обманула?

Что если мы вовсе не сестры?

А может быть, это я вызвала ее на обман? Я ведь всегда так хотела иметь старшую сестру, кого-то, кому бы я могла довериться. От этой мысли мне стало не по себе.

Более удивительной сестры, чем Каролина, нельзя было себе представить. Что если я стала жертвой своих же тайных мечтаний? Каролина, с ее любовью к театру, конечно, не могла противиться такому соблазну. Еще бы, какая роль! И, будучи прирожденной актрисой, она тут же вошла в образ.

Чем больше я думала, тем больше уверялась в том, что все так и было. Что я сама, хоть и неосознанно, стала режиссером этой пьесы.

Ведь именно я обратила внимание на сходство между Каролиной и девочкой на фотографии.

Я задала решающий вопрос: был ли ее отцом мой папа?

Именно я направляла ход разговора.

Слова Каролины не отпечатались у меня в памяти. Но вопрос мне пришлось повторять несколько раз – это точно. Я даже не была уверена, что вообще получила ответ.

На чем же я тогда строила свои выводы?

И почему Каролина то и дело напоминала, что это я, а не она произнесла решающее слово?

Не был ли это заготовленный путь к отступлению? Уж не хочет ли она прибегнуть к нему, если правда выйдет наружу?

Именно Каролина настояла на том, чтобы мы все сохранили в тайне. Она даже заставила меня поклясться, что я буду молчать.

Именно ей ни с того ни с сего стало жаль маму, и именно она нарисовала мне картину несчастья, которое непременно стрясется, если мама узнает, что Каролина – моя сестра. Она, конечно, говорила с тем пренебрежением, с каким умела говорить о маме, но иначе бы ее слова прозвучали и вовсе фальшиво.

Но быть может, фантазия разыгралась у меня именно сейчас?

Если я даже и навязала Каролине эту роль, с какой стати ей было поддаваться? Зачем она это делала?

Этого я объяснить не могла.

Может, ей просто стало стыдно, что дело зашло так далеко?

Может, она испугалась моего разочарования?

Но это было бы так на нее непохоже.

Между тем Каролина уже начинала заметно тяготиться своей ролью и едва не избегала меня. Нам больше нечего было сказать друг другу. Союз, основанный на лжи, обернулся фальшью, иного и быть не могло. Возможно, в этом-то все и дело.

Ведь если наше сестринство и впрямь было лживым спектаклем, вдохновительницей которого стала я, а блестящим исполнителем – Каролина, то нет ничего удивительного в том, что вскоре мы уже едва могли выносить друг друга. Что в душе я ненавидела Каролину, а она ненавидела меня, и каждая из нас во всем винила другую.

Нет и еще раз нет!

Я не могла поверить, чтобы все было так плохо. Просто дело слишком запуталось. И мне не удавалось поймать ни одной его нити. Я больше ни в чем не была уверена.

С одинаковой легкостью я могла заподозрить Каролину во лжи и очистить ее от подозрений. Вскоре мне во всем начали мерещиться противоречия, и я стала опасаться за свой рассудок.

Что со мной происходит?

Каким же должен быть человек, который способен придумать о другом столько дурного, сколько я напридумывала о Каролине? Ведь частичка того, что мы находим в других людях, всегда отыщется в нас самих.

Что же я за человек?

Похоже, о себе я знала тоже не много.

И это я, которая только что убеждала себя, будто докопалась до правды и почти разоблачила Каролину! Какая самонадеянность… Я оболгала и очернила ее в своих мыслях – вот все, на что я оказалась способна. И черное воображение! Если уж кто-то из нас и испорчен, то это определенно я.

Так я размышляла, ни в чем не находя себе покоя. Ясно было одно: я должна понять Каролину. Во что бы то ни стало. Сестра она мне или нет – я не сдамся, пока не пойму, почему она поступает так, а не иначе. Я должна ее разгадать.

Обычно я помогала Каролине убирать со стола после обеда. Каролина этого не любила и часто делала вид, будто не замечает меня. Но я твердо решила, что не сдамся и не позволю навязать себе роль хозяйки. Не стану делать ей такого подарка. Вот я и помогала ей по дому как могла, благо Ловиса, наша новая экономка, не имела ничего против.

Со Свеей, предшественницей Ловисы, все обстояло иначе: она была твердо убеждена, что все в доме должны заниматься своим делом. А уж хуже того, чтобы я крутилась возле прислуги, она не могла себе и представить. «Господа должны вести себя подобающе, и горничные – тоже подобающе», – говорила она, но в ответ Каролина только смеялась. Тогда роль служанки еще не казалась ей привлекательной, превращение совершилось внезапно.

Но, как бы там ни было, я не собиралась ее поощрять.

И вот однажды, очень давно, Каролина сказала нечто такое, о чем я потом много думала. У нас в доме прислуживала одна старуха, ее звали Флорой, и дела у нее шли совсем плохо. Флора жила в древней, полуразвалившейся лачуге; время от времени мы приходили проведать ее и приносили немного еды. Жилище ее почти всегда выглядело ужасно: грязь, нищета; но однажды беспорядок особенно поразил нас, и мы с Каролиной, объединив усилия, сделали настоящую уборку: отскребли пол, вымыли окна и прочее. В то время я еще не была привычна к работе, но, взявшись за дело, старалась изо всех сил. Каролина заметила это и по дороге домой, взяв меня под руку, сказала:

– А ведь мы вместе могли бы наняться в какой-нибудь дом горничными – я и ты. Вот было бы славно!

Ее слова были для меня высшей похвалой, и я чувствовала себя как никогда счастливой.

Спустя какое-то время, когда мы с Каролиной остались наедине, я напомнила ей о том разговоре.

– Это твои слова. Помнишь?

Каролина опустила глаза и уставилась в таз с грязной посудой. Теперь я не могла видеть ее лицо.

– Неужели я так и сказала?

– Да, так и сказала.

Она поваландала тряпку в мыльной воде. Потом задумчиво проговорила:

– С тех пор, наверное, прошло много времени…

– Так значит, ты ничего не помнишь?

Каролина молчала.

– Может, ты передумала?

Тут она взяла мокрую тряпку и, скомкав, швырнула в таз с такой силой, что вода брызнула во все стороны. Ее саму окатило с головы до ног.

– А вот и не передумала.

Каролина рассмеялась, окинула меня взглядом, снова макнула тряпку в воду и бросила мне.

– Тогда почему бы нам так и не сделать?

– Так – это как?

Я кинула тряпку обратно.

– Почему бы нам не наняться к кому-нибудь в горничные? Ведь еще не поздно.

Она снова шлепнула тряпку в таз, снова полетели брызги; крича и смеясь, мы начали вырывать ее друг у друга и залили весь пол. Получилась целая морская баталия.

В этот момент в дверях появилась мама.

– Да вы просто дети!

Мама ничуть не рассердилась, а только отправила меня в комнату переодеться, потому что я промокла насквозь.

В один миг скрытое напряжение между мной и Каролиной исчезло. Рассеялись все мои подозрения и страхи.

Я была счастлива. Пусть мы даже не найдем подходящего места, но теперь я знаю, что Каролина верит в меня и по-прежнему думает, что мы бы могли работать вместе.

В тот день мы больше не виделись, я нарочно оставила Каролину в покое. Нам обеим требовалось время подумать.

Мы встретились в саду только вечером.

На улице было еще светло, Каролина вышла нарвать нарциссов для вазы, которая стояла на мамином пианино. Чуть подальше у клумбы Ловиса, стоя на коленях, выпалывала сорняки. Я боялась, что она нас услышит.

– Ты ведь не думала шутить, правда? – шепнула я на ухо Каролине, которая наклонилась к цветам.

– Конечно нет.

Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд был серьезен. Мы долго стояли, читая мысли друг друга, и с той минуты стали союзницами. Мы решили, что уйдем из дома. Вместе.

Но как?

– Надо бежать, – прошептала я.

– Нет-нет… – Каролина замотала головой. – Бежать глупо.

– Но ведь родители…

– Они нам не помеха.

– Еще какая помеха!

– Почему? Что плохого в том, что ты хочешь работать? Не волнуйся. Это уладится.

Она улыбнулась. Каролина была верна себе. Она почти заставила меня поверить, что все и вправду будет так просто, как она говорит. Я тоже улыбнулась.

В эту минуту с клумбы поднялась Ловиса.

– Вечер-то какой чудесный! – воскликнула она.

– Да, правда! – отозвалась Каролина.

На миг я почувствовала себя абсолютно счастливой; я закрыла глаза и глубоко потянула воздух. Слышались неумолчные трели дроздов, и мне казалось, что впереди – новая жизнь.

Открыв глаза, я увидела перед собой расцветший каштан. На горизонте, словно роза, алело солнце. Оно уже почти село, позолотив на прощанье воздух, которым мы дышали, и покрыв весь мир мерцанием.

Каролина подставила лицо свету и загадочно улыбнулась.

– Солнце обращает боль в золото, – прошептала она.

– Что ты сказала?

Ее глаза расширились, взгляд приобрел какое-то неизъяснимое выражение.

– Старинное алхимическое правило. Ты разве не знала?

Я ничего не знала об алхимии, но боль прошла – я это чувствовала.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Начались летние каникулы, уже пора было ехать в деревню, но мама все откладывала переезд: папа никак не хотел трогаться с места. Это повторялось каждый год: папа говорил, чтобы мама ехала с нами, а он останется в городе и будет работать.

Папины мысли безраздельно занимал фундаментальный труд об Эммануэле Сведенборге, над которым он работал уже много лет. Папе хотелось закончить книгу летом, до начала учебного года, потому что с осени большую часть времени будет занимать преподавание.

Он уверял, что справится один, но мама знала папину непрактичность, которая к тому же усугублялась рассеянностью, и не решалась оставить его без опеки. В итоге мы решили, что Ловиса останется в городе и присмотрит за папой, если уж никак не удастся уговорить его ехать вместе со всеми. Мама не переставала надеяться до последнего и тянула с отъездом: опыт не научил ее, что ждать папу бесполезно. Папа только казался покладистым, но на самом деле всегда добивался своего.

Каролина должна была ехать в деревню с нами, а затем сменить Ловису, чтобы та тоже могла пожить за городом.

После Ивана Купалы Роланду предстояло ехать к священнику в Нэрке, на конфирмацию. Поначалу мама пыталась убедить меня ехать с ним и тоже пройти обряд, но я решительно отказалась. Я не хотела оставлять Каролину одну. У меня не хватало на это духу. Мало ли что может случиться? Нет уж, я с ней не расстанусь.

Таковы были наши планы, пока нам в голову не пришла блестящая мысль оставить дом и вместе поступить на работу.

Дело стало за тем, чтобы как можно скорее найти место. Времени было в обрез, потому что на днях мама все же решилась: мы едем без папы. Значит, если мы не выступим с другим, более привлекательным предложением, нас заберут в деревню.

Мы просматривали газеты в поисках объявлений о найме, но все без толку. Если найти место для одной девушки было еще возможно, то отыскать желающих нанять сразу двоих оказалось куда сложнее.

Каролина полагала, что нас может нанять крестьянин, которому в хозяйстве требуется много помощников. Именно такой вариант казался ей наиболее вероятным. И пусть даже это не будет работа по дому – мы бы могли работать и на скотном дворе, и в саду, и в поле. Главное, чтобы мы были вместе. А для этого нам, конечно, придется сказать, что мы сестры: потому-то нам и не хочется разлучаться.

Я бы предпочла рассказать о нашем плане маме, чтобы летом она на нас не рассчитывала, но Каролина возразила: сперва нужно заручиться приглашением. Важно поставить маму перед фактом, чтобы разговор не превратился в никчемные увещевания. Наша задача – сделать так, чтобы у мамы не было времени придумать тысячу причин, которые помешают нашим планам осуществиться.

Но как только приглашение будет у нас в кармане, действовать придется быстро и напористо. В тот же день Каролина уволится. Ей, конечно, неприятно подводить маму, но, с другой стороны, найти новую горничную – сущий пустяк, дело нескольких дней. И бабушка, конечно, не откажет в помощи.

Итак, все было тщательно продумано, составлен точный план. Однако место никак не находилось. А времени между тем оставалось все меньше: через несколько дней у Нади был день рождения, и мама обещала, что праздновать его мы будем в деревне. Постепенно я стала терять надежду.

И тут, будто ангел-спаситель, явилась бабушка. Она спасала нас уже не в первый раз. Бабушка словно чувствовала, когда мы в ней нуждаемся. На этот раз она даже позвонила, за несколько дней возвестив о своем прибытии. Не позвони она тогда – и все бы пропало. Обычно она являлась неожиданно, как снег на голову, но на этот раз решила позвонить и удостовериться, что мы в городе. Однако мы с Каролиной знали, что дело в ее шестом чувстве: бабушка явилась как нельзя более кстати. Ради нее переезд в деревню был снова отложен, и мы выиграли еще несколько дней. Надя сама охотно согласилась остаться в городе, раз бабушка приезжает ради нее.

Мы с Надей встречали бабушку на вокзале. До прибытия поезда оставалось достаточно времени. Мы шли вдоль здания вокзала. Я заглянула в окно и увидела, что кто-то забыл на скамье газету. Оставив Надю на перроне, я поспешила в зал. Поезд опаздывал.

Кассир подозрительно глядел на меня из своей будки, и потому я не решилась взять газету с собой, а быстро пролистала ее, ища объявления о найме. Мне на глаза сразу попалось следующее: «В небольшой замок, расположенный недалеко от деревни и окруженный красивейшими лесами северного Смоланда, в качестве компаньонов для двух подростков приглашаются двое их образованных сверстников. Барышне также может понадобиться камеристка. Работа рассчитана на лето, приступить – немедленно. Обращаться в агентство «Фрейа», улица Сибиллы, Стокгольм. Телефон 22091, код 1648».

Никаких сомнений. Вот то, что мы искали. Я еще раз пробежала глазами объявление, быстро удостоверилась в том, что газета не слишком старая. Номер был вчерашний, так что место, возможно, еще не занято. Но звонить нужно немедля. Как жаль, что Каролины нет рядом! Она бы побежала на телеграф и позвонила оттуда. Без нее мне придется куда труднее.

Послышался паровой свисток. В окне показалась Надя и замахала мне рукой. Я бросила взгляд в сторону кассира. Теперь он стоял ко мне спиной и глядел на прибывающий поезд. Я вырвала страницу с объявлением и сунула за пазуху: упускать такой шанс было нельзя.

Надя ворвалась в зал и нетерпеливо потянула меня за руку.

– Ты что? Нам нужно торопиться!

Пуская пар, поезд медленно въехал на станцию. Бабушка мелькнула в окне.

Во многих отношениях она была моложе и мамы, и папы. Она была более раскованна, относилась ко всему проще и не изнемогала под грузом ответственности. Мама объясняла это тем, что бабушке не нужно печься о нашем воспитании. Она могла баловать детей, не задумываясь о последствиях. Маме же приходится думать о нас круглые сутки. Папе до нас дела нет, помощь от него не великая. Вот и получается, что наше воспитание целиком ложится на ее плечи.

Иногда бабушка говорила папе, удрученно покачивая головой:

– Ты превратился в настоящего затворника. Смотри, как бы Сведенборг не стал твоим единственным другом.

Бабушка была человеком общительным и открытым, совсем не похожим на папу, который, как иногда казалось, даже дичился людей. Я понимала, что бабушка его жалеет, но папе это не нравилось.

– Нельзя же обращаться со мной так, будто мне одиннадцать лет! Мама никак не поймет, что я уже взрослый, – жаловался он.

– Наоборот, – смеялась бабушка, – я всегда опасалась, как бы ты не состарился раньше времени.

Бабушка всегда гостила подолгу, но при этом ни одна минута не пропадала у нее впустую – каждая была насыщена событиями. И когда приходила пора уезжать, мы всегда удивлялись, как мало она у нас побыла. Бабушка имела колдовскую власть над временем.

И вот она взялась за подготовку Надиного дня рождения.

Раз в день от моста в городском парке отчаливал пароходик. С пыхтением он пробирался по небольшим протокам, забирая у мостов новых пассажиров. Пароход ходил только летом, и сезон недавно открылся. Каждый год мы заводили разговор о том, как славно было бы прокатиться по реке, и каждый год в последнюю минуту наша прогулка срывалась.

Но теперь мы были настроены твердо. Только родители собирались остаться дома. Пользуясь случаем, они хотели побыть одни, в тишине и покое, а нас предоставить бабушке.

Я так и не успела позвонить в агентство; мы решили, что, пока нас не будет, Каролина улизнет из дома и позвонит им. Но Надя стала просить, чтобы Каролина поехала с нами. Бабушка не имела ничего против, мама тоже: разумеется, пусть Каролина едет.

Надо сказать, что Каролина попала к нам именно благодаря бабушке. Мы обращались к ней каждый раз, когда нам нужна была новая горничная. Бабушка прекрасно разбиралась в людях – если она кого-то рекомендовала, то значит, человек это был хороший.

Судя по всему, бабушка знала Каролину и ее мать давно – но вот насколько близко? Знала ли она о той роли, которую сыграл в их жизни наш папа? Я подозревала, что знала, но спросить напрямую не решалась.

Бабушка говорила, что они с Каролиной знакомы «довольно хорошо», – это единственное, что мне было известно. И еще разве то, что они доверяли друг другу.

Итак, Каролина отправилась вместе с нами. Праздник от этого стал еще веселее, но возникло одно затруднение: кто позвонит в Стокгольм? Ждать еще день было рискованно. Однако до отправления парохода мы позвонить не успели, а когда вернемся, телеграф уже закроется!

Что делать? Завтра может оказаться уже поздно.

Тогда я решила поговорить с бабушкой. Она, конечно, любопытна, но вместе с тем у нее есть такт: заметив, что мы не хотим рассказывать о своем деле, она не станет ничего выспрашивать.

Я сказала, что мне нужно позвонить в Стокгольм по важному делу и что я не успела сделать этого до отплытия.

Бабушка ответила очень просто: что на острове, куда мы направляемся, есть летний ресторан, и там непременно должен быть телефон с междугородной связью. Так что беспокоиться не о чем.

Никаких вопросов, никакого удивления во взгляде. Так просто бывает только с тем, кто тебе доверяет.

Нам было хорошо с бабушкой именно потому, что она всегда выказывала нам доверие. Она верила тому, что мы говорим, не ждала от нас ничего, кроме правды, и благодаря этому избегала массы ненужного вранья.

Поездка была изумительная.

Маленький белый пароход скользил под тяжелыми кронами деревьев, темно-синие тени которых ложились на берега. Вода в протоке была бурой, но вокруг штевней взбивалась в белую пену. Когда мы вышли на солнце, вода посветлела, а в воздухе засверкали брызги. У деревянного моста на борт поднялись новые пассажиры – дети в белых костюмчиках и женщины в белых широкополых шляпах.

По краю бабушкиной шляпки шла небесно-голубая вуаль, но в остальном ее наряд – как и наш – был белым. От ветра вуаль красиво покачивалась.

Мужчин на пароходе было немного, но едва ли не все они были в светлых костюмах, с тростью и трубкой и, конечно, в соломенных шляпах – обычный летний наряд.

День стоял теплый и немного туманный. Мы медленно прохаживались по палубе. На борту продавался малиновый сок, сахарные колечки – торговля шла бойко.

Пароходик, пыхтя, перебирался от моста к мосту, минуя миниатюрные купальни, из которых нам махали купальщики. Те, кто плавал на открытом пространстве, поджидали волну, которая шла от парохода, ложились на нее и покачивались, чуть приподняв головы.

Над нами непрерывно кружили чайки. У поручней стояли дети и бросали в воздух кусочки сахарных колец – чайки молниеносно пикировали и ловили их. Дети ликовали. Только один малыш уронил в воду матросскую шапочку и безудержно плакал. Произошло это, когда пароход только отчалил от очередного моста и еще не успел набрать ход. Роланд схватил багор и выудил шапочку. Выглядела она так, будто ее окунули в светлое пиво, но мальчик перестал плакать, и это было главное. Все пассажиры очень обрадовались, потому что каждый сочувствовал горю малыша.

Оглядевшись кругом, Каролина прошептала мне на ухо: «Какие все сегодня нарядные! Как в сказке!»

Однако самым удивительным оказались развалины монастыря, которые, собственно, и были целью нашего путешествия. Как только пароход причалил к берегу, все устремились туда. Бабушка предложила переждать, чтобы потом погулять в одиночестве. Если кругом будут ходить толпы народа, впечатление будет погублено, сказала она.

Когда мы подошли к монастырю, там уже никого не было. От самого монастыря осталось не много: только выступающие из земли камни фундамента. Зато мягкая трава, выросшая на месте монастырских келий, была усеяна фиалками, а соседние дубы явно помнили те времена, когда монастырь только начинал строиться. На ветвях у них по-прежнему распускались листья, а кроны серебрились, как шелк.

Было что-то загадочное в том, как буйно все зеленело вокруг, будто о растениях заботилась чья-то невидимая рука; и пение птиц раздавалось здесь громче обычного. Известно, что перелетные птицы из года в год возвращаются на насиженные места. Вполне вероятно, что сейчас здесь гнездились прямые потомки тех птиц, которые пели в монастырском саду. Их голоса наводили на мысль, что они учились петь для молчальников, умеющих слушать. Пение заставило меня содрогнуться: мне показалось, что все здесь осталось по-прежнему и те же люди незримо внимают не изменившимся голосам птиц. Монастырь превратился в руины, но не умер. Здесь властвовала жизнь, а не запустение.

Внезапно мне вспомнилась легенда о монахе, который заблудился в монастырском саду и случайно остановился под деревом, на котором сидела маленькая птичка и пела райским голосом. Вернувшись в монастырь, он думал, что прошла всего минута, но на самом деле миновала тысяча лет.

Теперь я переживала нечто подобное – только наоборот. Когда я вернулась к остальным, мне казалось, будто прошла тысяча лет, но на самом деле я отсутствовала считанные минуты. Бабушка все еще стояла под дубом, Надя и Каролина – рядом с ней. Вуаль на бабушкиной шляпке колыхалась. Каролина подняла руку, чтобы отогнать мошку, запутавшуюся в Надиных волосах. На соседнем дубе на суку сидел Роланд. Все было как прежде.

Мне хотелось, чтобы время остановилось, и я могла побыть здесь еще – на лужайке с фиалками. Еще мгновение могла послушать птиц, хотя и слушала их целую вечность.

Вдруг стало совершенно тихо.

Я затаила дыхание. Какая-то секунда, и птицы защебетали вновь. Мы двинулись обратно к берегу.

Я вспомнила, что нужно позвонить в Стокгольм, и снова стала беспокоиться. Время шло…

Рядом с рестораном был пляж. Наде захотелось искупаться. Роланд и Каролина пошли вместе с ней, а мы с бабушкой отправились в ресторан, чтобы заказать столик.

— Ты ведь можешь позвонить и отсюда, – сказала бабушка. – Давай-ка спросим швейцара, где у них телефон.

Швейцар оказался очень любезен. Он проводил меня в контору, заказал разговор и оставил одну.

В конторе было просторно и тихо. Здесь я могла чувствовать себя совершенно спокойно. Дверь закрыта. Рядом с телефоном – стул. Усевшись, я вытащила объявление. Связи со Стокгольмом придется ждать несколько минут.

«… Двое образованных сверстников…» – прочитала я. Мне казалось, что я уже столько раз прочла объявление, что выучила его наизусть, однако эту фразу я заметила впервые. Меня охватила паника. Разве можно назвать нас образованными? Это было бы явной натяжкой. Так что же я тогда делаю? Что же я им скажу?

Мне уже хотелось, чтобы место оказалось занято или чтобы разговор сорвался. Ожидание затягивалось. Я нервничала все сильнее. Если бы тут была Каролина! Может, не поздно еще отменить заказ?

Резкий звонок прорезал тишину, я подскочила на стуле и, еще не оправившись от испуга, сняла трубку.

– Стокгольм на проводе! – произнес голос, а другой, сразу за ним, отозвался:

– Агентство «Фрейа»!

Голос был женский и очень решительный. Я пролепетала, что звоню по объявлению, место в небольшом замке, в Смоланде. Я бы хотела узнать подробности, но, может быть, оно уже занято?

Я очень на это надеялась. Мой голос дрожал и выдавал, что я трушу. Никакого места мы не получим, я жалела, что пустилась на такую аферу. Только зря беспокою людей! Неужели раньше не могла прочитать? Ведь в объявлении ясно написано: «Образованные».

Но женщина, ничего не подозревая, уже рассказывала о вакансии. В замок в качестве компаньонов для двух близнецов – брата и сестры – приглашаются барышня и молодой человек, их ровесники.

Женщина говорила не переставая. Мне не нужно было ничего отвечать: никаких вопросов она не задавала. Но все было уже решено. Они приглашают барышню и молодого человека! В объявлении об этом не говорилось ни слова. Я поняла, что мы не подойдем в любом случае, и успокоилась.

Однако, поскольку дама говорила без умолку, я не могла вставить ни слова. Конечно, претендентов на такое замечательное место много, но пока оно все же свободно. Женщина спросила, сможем ли мы приехать в Стокгольм, чтобы познакомиться и поговорить обо всем подробнее. Осведомилась, где я сейчас нахожусь и далеко ли это от Стокгольма.

Я сказала, что приехать мы сможем вряд ли, но что я, наверное, еще позвоню.

Женщина предложила, чтобы мы написали: письмо расскажет о нас не меньше. И в Стокгольм ехать не понадобится, тем более что поездка может не оправдаться. Мне хотелось поскорее закончить беседу, и я согласилась. А женщина принялась объяснять, о чем должно говориться в письме.

Помимо обычных сведений: возраст, школа и прочее, – нам следовало в нескольких словах рассказать о своих интересах: ведь речь идет о двух подростках, которые живут очень замкнуто, в окружении одних только взрослых, а потому остро нуждаются в обществе сверстников и возможности поделиться с кем-то своими мыслями. Именно поэтому так важно, чтобы у нас было образование.

Юной фрекен, возможно, не помешала бы камеристка, но это не было обязательным условием.

– Образование, напротив, крайне желательно. Это для нас – самое главное, – заключила сотрудница «Фрейи».

Мы напишем непосредственно в замок, на имя управляющего Акселя Торсона. Я притворилась, что записываю адрес: пера под рукой не оказалось. Но ведь все это – только для вида. Адрес нам не понадобится.

Поместье называлось «Замок Роз» и находилось недалеко от Веттерна. Название поселка я не расслышала, но переспрашивать не стала.

Наконец, мы простились, и я повесила трубку.

– Ну как, все в порядке? – спросила бабушка, когда я вернулась к ней.

– К сожалению, нет.

– Не дозвонилась?

– Дозвонилась.

Бабушка заметила, что я чем-то расстроена, и больше ни о чем не спрашивала.

Остальные еще были на речке. Надя и Каролина резвились в воде, а Роланд на них только брызгался.

– Может, и ты искупаешься? – спросила бабушка, но я покачала головой:

– Нет, я тут посижу.

Мне хотелось побыть рядом с ней. Мы с бабушкой сидели на террасе со стеклянным ограждением, за круглым столиком, над которым возвышался зонт. Бабушка в задумчивости провела рукой по мраморной столешнице.

– Хочешь пить? Может, заказать лимонада?

Но мне хотелось просто побыть с ней. До обеда оставалось совсем немного времени. Сидеть на террасе было приятно. Ресторан располагался на склоне, который спускался к реке, и был со всех сторон окружен кудрявым кустарником. Уже зацвела и запахла черемуха, на сирени появились бутоны, воздух наполняло жужжание пчел и шмелей.

Ресторан представлял собой низкое, выкрашенное в белый цвет здание с террасой. Мы решили, что обедать лучше именно на террасе, и бабушка заказала там столик. Я поглядела на нее. Маленькая, худая рука бабушки все еще медленно поглаживала мрамор. Я дотронулась до нее.

– Бабушка…

– Да?

— Я бы хотела спросить тебя об одной вещи.

Она кивнула.

– Видишь ли, мы с Каролиной очень подружились и хотим уехать из дома. Мы собираемся подыскать себе работу на лето, чтобы быть вместе. Но родители пока ничего не знают. Как мне уговорить их, чтобы они согласились?

Бабушка ответила не сразу. Выдержав паузу, она спросила, означает ли это, что Каролина уходит от нас.

– Да, но она объявит об уходе не раньше, чем мы найдем место.

– А ты сама что об этом думаешь?

Бабушкин взгляд был очень серьезен. Я вздохнула и беспокойно посмотрела вниз, на реку. Вот-вот могли вернуться остальные, времени почти не оставалось; и тем не менее мне нужно попытаться сделать так, чтобы бабушка поняла нас.

– Я хочу лучше узнать Каролину, а она хочет узнать меня. Дома у нас ничего не получается, да и не может получиться, потому что мы с ней находимся в разном положении. Так невозможно. Мы с ней подруги – и все время ссоримся. Ну, подумай сама: я – молодая фрекен, а Каролина – горничная. Лучше уж я тоже стану горничной. Только бы мы были вместе…

Тут дыхание у меня перехватило. Внутри росло отчаяние. Мне казалось, что я, как ни странно, только теперь поняла, насколько сложным было наше положение. Оно стало ясным для меня только теперь, когда я все проговорила вслух.

– Понимаешь, мы так больше не можем. Это ужасно…

Еще немного, и я бы расплакалась. Бабушка испытующе глядела на меня, но не произносила ни слова.

– Нам нужно уехать. Это единственный выход. Если все будет идти, как идет, то тогда я не знаю, что сделаю. Сбегу из дома.

Я стиснула бабушкину руку, и она ответила на мое рукопожатие.

– Ты меня понимаешь?

Бабушка кивнула:

– Что я могу для вас сделать?

– Пожалуйста, поговори с родителями. Места мы пока не нашли, но мы будем искать дальше. Что-нибудь непременно отыщется. Но если родители заупрямятся и меня не отпустят – что я тогда буду делать? Каролине кажется, что все просто. Она не сомневается, что все пройдет хорошо. Но я-то знаю свою маму: стоит мне очутиться за порогом маленького уютного дома – и ей уже везде мерещатся опасности. Дома со мной ничего случиться не может, но за его пределами… Она ни за что меня не отпустит, если только ты…

Бабушка чуть улыбнулась и, подавшись вперед, заглянула мне в глаза.

– Я подумаю, чем вам помочь. Можешь на меня положиться.

Она еще раз пожала мою руку, а затем отстранилась.

– В Стокгольм ты звонила из-за работы?

– Да, только мы им не подходим. В Замке Роз есть как раз два места. Но нам не хватает образования.

– Неужели? – бабушка усмехнулась. – Подожди-ка… Замок Роз… что-то знакомое. А кто хозяева замка?

– Не знаю. Я не догадалась спросить.

Тут я заметила, что Каролина и Надя выходят из воды. Бабушка помахала им рукой. Они помахали в ответ и легли на траву, чтобы обсохнуть; у нас оставалось еще несколько минут. Я наблюдала за бабушкой. Ее лицо было замечательно тем, что все его черты находились в согласии друг с другом, весь бабушкин облик излучал спокойствие и гармонию. Она глядела на меня открыто, но в ее глазах все же крылась какая-то тайна.

Что же она знала такое, чего не знала я?

Может быть, именно сейчас мне предоставляется случай спросить ее про папу и Каролину? Вполне вероятно, что бабушка привела ее в наш дом, чтобы отец и дочь познакомились друг с другом. Что если папа и вправду – Каролинин отец?

Неужели сейчас я могу спросить об этом?

Соблазн был велик, но я никак не решалась.

Могло показаться, будто я проверяю Каролину, а ведь я дала слово, что во всем буду ей доверять. К тому же я вовсе не была уверена, что бабушке что-то известно, – возможно, она только удивится моим странным фантазиям.

Вдруг я покраснела. Я почувствовала на себе ее взгляд и хотела отвернуться, но скрыться от ее серых глаз было нельзя.

– Ты хочешь сказать еще что-то?

– Нет.

– Мне так показалось.

Внезапно меня осенило: что если спросить о маме Каролины? Насколько близко бабушка ее знала?

Услышав мой вопрос, она потупилась и даже вздрогнула, хотя, быть может, это мне показалось. Задумавшись на мгновение, бабушка проговорила с запинкой:

– Нельзя сказать, чтобы я знала ее слишком близко… Но мне доводилось встречать ее.

– И какой была ее мама?

Снова то же колебание в голосе:

– Видишь ли… мы всегда виделись мельком… но она показалась мне человеком добрым и славным. Ее было легко полюбить, так же как Каролину. Есть люди, к которым невольно привязываешься.

– Выходит, Каролина похожа на свою мать?

– Похожа?.. Я слишком мало знала ее, чтобы судить о таких вещах.

– Отчего она умерла?

– Подробности мне неизвестны. Все случилось внезапно. Мне кажется, ее мать была глубоко несчастна.

– Несчастна… но почему?

— Не знаю… как тебе сказать? Пожалуй, у нее был трагический склад характера. Но я уже говорила, что знала ее слишком плохо.

– А у Каролины такой же характер?

– Не думаю. Каролина гораздо сильнее.

Помолчав, бабушка бросила на меня быстрый взгляд.

– А почему ты привела ее к нам? – спросила я. На секунду она задумалась.

– Так получилось – случайно. Она как раз пришла ко мне просить помощи.

– Пришла к тебе? Но почему?

– Каролина убежала из дома. Разве она не рассказывала?

– Нет. Она редко рассказывает о себе.

– Но в то время она не делала из этого тайны. Она была такой вспыльчивой. – Бабушка усмехнулась, но тут же стала серьезной. – Дело в том, что ее дорогой отчим женился во второй раз. У Каролины неожиданно появилась мачеха, и ее положение в доме стало невыносимым.

– Теперь я вспоминаю, Каролина действительно рассказывала об этом. Похоже, ее мачеха – ужасная женщина.

– Да, там было много странного. Она была интриганкой и делала все, чтобы испортить отношения между Каролиной и отчимом. Кончилось тем, что Каролина сбежала. Однажды она пришла ко мне и спросила, не могу ли я найти ей работу. А вы как раз нуждались в горничной, вот я и решила: почему нет?

– Но почему за помощью она обратилась именно к тебе?

– Наверное, не так уж много было людей, к которым она могла обратиться.

В голосе бабушки снова появилось замешательство, она будто взвешивала каждое слово на аптечных весах.

Оказывается, она следила за судьбой Каролины. Она запомнила ее еще ребенком, потому что уже тогда в Каролине было что-то особенное. А с тех пор как мать Каролины умерла, и девочка осталась с отчимом, бабушка и вовсе не выпускала ее из виду…

Тут она замолчала и, улыбнувшись, добавила:

– Но Каролина не единственная, с кого я не спускаю глаз…

– Я это знаю.

Бабушка понизила голос.

– Есть люди, которых нельзя забыть. Каролина как раз такая.

– Я знаю, и поэтому хочу лучше узнать ее, – шепнула я.

Мы встретились взглядом. Но рядом послышался смех, и бабушка обернулась.

– Ну что ж, теперь все в сборе. Можно начинать!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Услышав о двух одиноких детях из Замка Роз, Каролина так и загорелась. Она беспрестанно думала о них и осыпала меня и себя упреками.

Какой же дурой надо быть, чтобы доверить мне такой важный разговор! И какая с моей стороны была глупость упустить удачу, которая так и шла нам в руки! Нужно было соглашаться немедленно.

Она никак не хотела понять, что в замок приглашают девушку и молодого человека, а не двух девушек. Каролина не сомневалась, что, возьмись за дело она, все было бы уже улажено. Она бы непременно добилась своего, она бы просто заставила их изменить условия! Каролина говорила об этом совершенно серьезно и даже стукнула кулаком по стене:

– Нужно было бороться! Но, может быть, не все еще потеряно… Кажется, у меня есть идея.

Теперь она глядела на меня задумчиво, и мне пришлось еще раз напомнить, что в замок приглашают девушку и молодого человека. Но Каролина ничего не слышала. На губах у нее появилась загадочная улыбка, глаза опасно заблестели.

– Если бы туда приглашали двух молодых людей, было бы куда хуже…

О чем она говорит? Каролина принялась кружить по комнате, бормоча нечто странное: против судьбы не пойдешь, мы даже можем поплатиться за это, а Замок Роз – это судьба, и она это чувствует. И не позволит мне загубить все дело. Отныне Каролина берет его в свои руки.

– Место будет наше! Вот увидишь!

Я напомнила, что от компаньонов также требуется образование – даже если ей удастся убедить хозяев взять двух девочек, это вовсе не означает, что мы им подойдем. Но в ответ Каролина только рассмеялась. Образование – вот еще глупости!

– Дай-ка мне адрес замка! Они увидят, что значит образование!

Каролина азартно расхохоталась, но, услышав, что адреса я не записала, сразу стала серьезной.

– Так я сама его раздобуду! Неужели ты думаешь, что это меня остановит?

Я промолчала. В глубине души я была уверена, что, сколько бы она ни старалась, этого места нам не видать. Пусть Каролина пишет в замок, а я тем временем продолжу поиски. Бабушка наверняка мне поможет. У нее есть знакомые фермеры, а летом в хозяйстве всегда нужны рабочие руки. Спрошу-ка я у бабушки. Хорошая идея, мне стоило подумать об этом гораздо раньше: ведь если место для нас найдет она, то уговорить маму будет гораздо проще. Бабушка выступит нашим гарантом.

Так я и поступила. И с этой минуты все пошло совершенно не так, как я себе представляла. Перво-наперво бабушка, не дожидаясь, пока мы найдем место, рассказала обо всем маме и папе. Такого я никак не ожидала. Как бабушка повела дело, я не знаю, но уже на следующее утро наш план открыто обсуждался за завтраком.

Я так и отпрянула на стуле, когда мама заговорила о том, что, по мнению бабушки, я бы могла подыскать себе работу на лето. Это пойдет мне на пользу. Дома занять себя почти нечем, а бездельничать – нехорошо. Ведь я до сих пор даже понятия не имею, что значит работать по-настоящему. А пора бы мне уже с этим познакомиться.

– Что ты на это скажешь?

Мама говорила так, будто готовилась к сопротивлению, к тому, что ей придется меня уговаривать и объяснять выгоды этого предложения. Бабушка молчала, а папа, испугавшись, что я расстроюсь, заметил маме, что она слишком сгущает краски.

– Решение, безусловно, остается за тобой, – заключил он, обращаясь ко мне. – Мы тебя не неволим.

– Да-да, и Каролина непременно должна ехать с тобой вместе, – подхватила мама. – Мы подумали, что так вам будет веселее. Каролина уже привычна к работе и, кроме того, вы хорошо ладите, верно?

Я кивнула и украдкой взглянула на бабушку. Удивление мое было столь велико, что я не могла вымолвить ни слова. Серые бабушкины глаза смотрели на меня серьезно, но на самом дне ее взгляда я различила улыбку.

– Я подумала, что раз ты отказалась от конфирмации, то работа пришлась бы тебе весьма кстати, – сказала она.

– Вот-вот, – мамино лицо приобрело значительное выражение. – Но ты еще можешь передумать. Я навела справки, пастор готов тебя принять.

– Нет, я не передумаю.

Ко мне снова вернулся дар речи. Я понимала, что мама в последний раз пытается настоять на своем. В ожидании помощи она переводила взгляд с папы на бабушку и обратно, но бабушка продолжала сидеть неподвижно, а папа только потупился.

– Так значит, ты считаешь, что тебе лучше пойти работать, в чужой дом?

– Да.

– Даже если жизнь там не всегда будет сахарной?

– Да.

– Ну что ж… Будь по-твоему!

Мама провела одной рукой по тыльной стороне другой. Мол, пеняй на себя.

— Ты ведь даже пол подмести не умеешь! – вздохнула мама.

– Мы уже все решили, но не мешало бы поговорить и с Каролиной, – вмешалась бабушка. – Возможно, у нее совсем другие планы.

Все согласились с ней и пригласили Каролину в комнату.

На этот раз ее актерские способности заставили меня восхищаться по-настоящему. Сначала она только слушала – молча и вдумчиво; затем задала несколько разумных вопросов, показывая, что не хочет принимать опрометчивого решения. Казалось, Каролина хочет все тщательно взвесить; ее игра была настолько убедительна, что в какое-то мгновение я испугалась, что она откажется.

Каролина повела себя очень умно. Маме с папой пришлось ее уговаривать, и, когда Каролина наконец согласилась, они считали это своей заслугой.

– Я понимаю, какая ответственность ложится на мои плечи, но думаю, что справлюсь, – сказала Каролина.

При этих словах мамино лицо просияло. Позабыв все опасения, она чувствовала радость и облегчение, как будто одержала большую победу.

Каролина стояла, скромно потупившись, и ни одна ее черточка не выдавала того триумфа, который она испытывала.

Но и бабушка была актрисой не хуже. Неожиданно я поразилась их сходству.

– Дело в шляпе! – шепнула она чуть погодя.

Помимо прочего, мы решили, что бабушка, используя свои связи, займется поиском места. Она считала, что дело это будет не слишком трудное. Крестьяне почти никогда не приглашают работников, но от предложенной помощи не отказываются. То, что мы будем работать вместе, вовсе не означало, что делать нам придется одно и то же. Вполне возможно, что одна из нас будет работать во дворе, а другая – в доме. Во все время разговора Каролина ни словом не обмолвилась о замке, а я-то боялась, что она поспешит рассказать о нем, как только речь зайдет поисках места. Возможно, она начала понимать, что переубедить хозяев замка будет не так уж просто. К чему им уступать, если кругом полно желающих?

Но я ошиблась. Каролина вовсе не думала сдаваться. Ночью она тихонько пробралась ко мне в комнату – бледная, с потемневшими от волнения глазами.

Она помахала белым конвертом.

– Как его зовут, Аксель Торсон? Оказывается, Каролина приготовила письмо и даже раздобыла адрес замка, но сомневалась в имени управляющего.

– Торсон, правильно?

– Да. Правильно. Аксель Торсон.

– Можно я посмотрю, что ты написала?

Но Каролина отдернула руку и спрятала письмо за спину.

– Как же так? Неужели мне нельзя его прочитать?

– Не сейчас! Только когда мы получим ответ.

– Что за глупости? Как можно прочесть письмо, которое уже отослано?

– У меня остался черновик – его ты и прочитаешь.

– Но почему я не могу прочесть письмо сразу? – В конце концов меня оно касалось не меньше, чем Каролины.

– Я знаю, что делаю! Ты должна мне доверять!

Каролина мотнула головой и уставилась мне прямо в глаза. Тут я вспылила.

– Ты не отправишь этого письма, понятно? Если ты сейчас же не покажешь мне его, я сама напишу в замок и расскажу, что ты обратилась к ним против моей воли.

И я действительно бы так и поступила. Каролина поняла, что я не шучу, и, подойдя ближе, мягко положила руку мне на плечо.

– Успокойся и выслушай! Конечно, ты узнаешь, что там написано, ты имеешь на это полное право.

– Неужели?

Я впилась в нее взглядом, но она не обратила на это внимания.

– Я прочитаю то, что касается тебя, а про себя читать не буду. Если мы получим место, ты сразу узнаешь все, а если не получим, то это будет уже неважно. Ну как, согласна?

Я кивнула. Но я была сердита на Каролину. Судя по всему, письмо содержало нечто такое, что ей хотелось от меня скрыть. И это меня оскорбило.

Но тут я подумала о бабушке. Оскорбилась бы она на моем месте? Нет, она бы смогла понять Каролину. Что ж, мне действительно достаточно знать то, что она написала обо мне. Проглотив обиду, я дружески улыбнулась.

– Хорошо, будь по-твоему.

Каролина взглянула на меня с благодарностью.

– Ты, конечно, думаешь, что письмо нам следовало бы писать вместе, – что ж, я согласна. Но, поскольку ты вообще настроена против этой затеи, я решила, что лучше тебя не вмешивать. Да и родители могут быть против – ведь никогда нельзя предугадать… А так дело целиком и полностью в моих руках. Я решаю, что рассказать о тебе в письме. И я отвечаю за все. Понятно?

Ее доводы были разумны. Каролина действительно знала, что делала.

– Отлично! Значит, мир. А теперь я прочитаю то, что я про тебя написала.

И вот она принялась читать:

«Моя сестра Берта в настоящее время ходит в школу для девочек и думает продолжить занятия, став студенткой; она удивительно одаренный человек. Мы так близки друг другу, я и Берта! Сколько часов мы с ней провели в насыщенных беседах – не только о литературе и искусстве, но и о тайнах природы и жизни, и о многом другом, о чем беседуют образованные люди. Берта – мягкосердечная, глубокая натура, но у нее также есть практическая жилка: если обстоятельства требуют, она, не колеблясь, берется за дело и трудится, не жалея себя. Несмотря на сравнительно юный возраст, Берту отличают рассудительность и зрелость, и надо признать, иногда она ведет себя даже более зрело, чем я».

Слушать это без смеха было невозможно, и своим весельем я заразила Каролину – она так прыскала во время чтения, что я едва могла разобрать слова. Едва справляясь с приступами смеха, Каролина продолжала:

«К тому же Берта – одаренная музыкантша. Она играет на пианино, постоянно совершенствуя свое мастерство. Сейчас ее вниманием завладел Эдвард Григ, и в эту минуту, когда я пишу эти строки, в тишине растворяются последние звуки «Песни Сольвейг».

– Ох, прекрати, ради бога!

Я так смеялась, что даже вскрикнула, Каролина не отставала; мы повалились на кровать и корчились в пароксизме смеха. Еще бы, как подумаешь об уроках музыки, которой я занималась по настоянию мамы… И как раз сегодня я мучила несчастного Грига, все верно. Выходит, в это самое время – под мамин стон – Каролина писала в замок. Я думала, что умру от смеха.

– Мы так весь дом перебудим.

Каролина взяла себя в руки и немилосердно возобновила чтение: «Мне кажется, у нас с сестрой есть склонность к философии, в особенности это относится к моей сестре, которая вообще отличается медитативным, глубоким душевным складом. Мы вместе внимательно изучили труды великих немецких философов: Шопенгауэра, Канта, Ницше и многих других. Мне бы хотелось особенно подчеркнуть это обстоятельство, потому что, прочитав в юном возрасте великих философов, легко можно прийти к убеждению, что на земле не осталось ни одной неизвестной мысли. Однако мой опыт подсказывает, что к одним и тем же мыслям можно возвращаться вновь и вновь, передавая их от одного поколения к другому, – для меня мысль не существует до тех пор, пока я не пропущу ее через себя. Только сделав ее своей, я вполне могу понять ее».

Тут Каролина остановилась.

– Последнее, кстати, правда, хотя звучит напыщенно, – сказала она.

Я перевела дух.

– Это все?

Я совершенно обессилела от смеха.

— Про тебя – все. Или ты думаешь, что этого недостаточно?

Да уж куда больше… Мне стоило больших усилий, чтобы не рассмеяться снова.

– Ты и вправду собираешься это отправить?

– Конечно. Ты же говорила, что мы должны быть образованными.

Мина у Каролины была самая комичная. Я заметила ей, что всем этим премудростям нам не научиться и за всю жизнь.

– А сами они, думаешь, научились?

Мы снова прыснули. Теперь я понимала, почему Каролина не хотела показывать мне той части письма, которая касалась ее. Если уж она так раззолотила мою незначительную персону, то как же она должна была украсить свою, и без того богатую красками!

О да, Каролина созналась, что читать это вслух было бы и впрямь неловко.

Итак, мы отправили письмо в замок.

Я надеялась, что его воспримут как шутку. Иначе бы им пришлось подумать, что Каролина страдает манией величия. Как бы там ни было, шансы у нас были невелики.

Мы с мамой продолжали изучать объявления о найме и ждать вестей от бабушки. Теперь, когда все было уже решено, мама старалась устроить нас как можно лучше.

Она заметно переменилась с тех пор, как от нас ушла Свея и Ловиса заняла ее место. Свея была необычайно властной женщиной, и мама слушалась ее, как маленькая. Связано это было с тем, что бабушка – мамина мать – умерла так рано, что мама едва ее помнила. Она носила в сердце неизбывную тоску по своей матери, и сама сознавала это. Именно поэтому перед сильной Свеей, которая к тому же была не прочь занять место бабушки, мама становилась безответным ребенком.

Но теперь она словно повзрослела. Ловиса была совсем не похожа на свою предшественницу. Пухлая, смешливая, она не имела ни малейшего желания повелевать и распоряжаться – все это она предоставила маме, в то время как Свея чувствовала себя хозяйкой в доме и оскорблялась, если какое-то решение принималось без ее участия.

Впрочем, нужно отдать ей должное. Свея была маминой надежной опорой: ее влияние было не только пагубным. С ней мама чувствовала себя более уверенно. Однако всему свой черед. Мама стала слишком зависеть от Свеи, и это мешало ей повзрослеть. В конце концов это увидела и сама Свея. Она знала, что слишком властолюбива, и на прощанье сказала маме:

– С Ловисой вам будет лучше!

Однако это было справедливо лишь отчасти. Каждая из них была хороша по-своему, и все же Свея правильно сделала, что ушла. Ловиса сменила ее как раз вовремя. К тому же именно Свея помогла найти новую прислугу, именно она привела к нам Ловису, и забывать об этом тоже нельзя.

Как уже говорилось, раньше мама предоставляла Свее управляться со всем домашним хозяйством, а сама предавалась мечтам, наигрывала печальные мелодии на пианино, вышивала по канве маленькими стежками и составляла изысканные композиции из цветов. В сущности, она жила в таком же замкнутом мире, как и наш папа.

Но теперь ей пришлось вернуться к реальности, у нее появилось много дел. Как ни странно, маме это пришлось по вкусу. Однако мы, привыкшие к ее податливости и сговорчивости, теперь обнаружили, что манипулировать мамой не так-то просто. Нрав у нее был по-прежнему мягок, но мы уже не решались перечить ей так, как делали это раньше. У мамы внезапно появилось понимание того, что она хочет.

Тогда же мама стала волноваться за Роланда, так как он как раз не имел понятия о том, что он хочет и кем станет в будущем. Мама считала, что ему уже пора задуматься об этом. Учеба его явно не занимала. Маме случалось заставать его за другими делами в то время, когда он должен был учить уроки. Она часто жаловалась на Роланда Ловисе, а та в ответ принималась расхваливать удивительного Гуннара.

Дело в том, что у Ловисы было одно большое пристрастие – дети ее брата, Гуннар и Стина. Стина была ровесницей Нади, а Гуннар – Роланда, так что у Ловисы всегда был повод поговорить о племянниках.

– Вот-вот, и с малышкой Стиной то же самое… И с Гуннаром – точь-в-точь… – подхватывала Ловиса, стоило маме сказать что-нибудь о нас.

Они обе надеялись, что Роланд станет врачом или адвокатом, но пока он не особо оправдывал надежды.

– Наверное, пойдет в военные, – говорила мама, а Ловиса тут же подхватывала с сочувствием:

– Вот беда. А Гуннар – совсем напротив. Его от книжек за уши не оттащишь. Вот вырастет – станет профессором, говорю я, бывало, своему брату.

– Да, Роланд, к сожалению, совсем другой, тут о профессорстве и думать нечего, – вздыхала мама. – Зато Берта – настоящий книгочей. Ей бы следовало родиться мальчиком.

Мама засмеялась. Но при этих словах я вздрогнула. Мне уже приходилось слышать нечто подобное.

В нашей семье я была «светлой головушкой».

Надя – красавицей.

А бедный Роланд – недотепой.

Говорилось это с нежностью и без задней мысли, но меня задевало всегда одинаково больно.

Выходит, у нас, у детей, были свои метки; каждый получил маленький ярлычок: умница – красавица – недотепа.

Светлая голова – что это значит? То же, что гений.

Единственными гениями, о которых мне приходилось слышать, были Стриндберг и Сведенборг. Папа перед ними преклонялся, но мама скорее недолюбливала: она часто повторяла, что к гениям относится с подозрением.

Так что же, она с подозрением относилась и ко мне?

И потом, что значит – «красавица»? Действительно, Надя была красивее меня, я и сама это знала. Но ведь она еще ребенок, а мне кажется, что красавицей может быть только взрослая женщина, никак не девочка.

Выходило, что раз я – не красавица, то никогда ею не стану.

Жаль. Мальчикам больше нравятся красавицы, чем умницы, и все это знают. Одаренные девушки на рынке невест ценятся низко. Лучше всего быть «хорошенькой и глупенькой».

Надя глупенькой не была. Когда она вырастет, ей, наверно, придется непросто. Если только она не окажется достаточно умна, чтобы притвориться дурой, – я слышала и о такой возможности. Но – только для хорошеньких. Дурнушки ни в коем случае не должны быть глупы: такие остаются незамужними.

Интересно. Мама всегда говорила «выйти замуж», «быть замужем».

А Каролина – «стать женой», «пожениться».

Бесспорно, тут была разница.

Хочу ли я «стать женой», я не знала.

Но «быть замужем» мне не хотелось точно.

Как мама могла сказать, что мне следовало родиться мальчиком?

Я догадывалась, почему она так сказала. У мальчика ум нашел бы лучшее применение. Талант был бы оценен по достоинству. А девочке он может оказаться просто не к лицу. Умная девочка – знак расточительности, злоупотребления дарами природы.

Мне доводилось слышать подобные рассуждения.

В каком-то смысле Роланду было проще всех. По крайней мере, с ним не связывали никаких ожиданий. Ему докучали разговорами, но зато самый маленький его успех встречали аплодисменты.

Со мной же все обстояло иначе: я могла только разочаровать. Ведь если все тебе достается даром, ты всегда будешь в неоплатном долгу.

Меня это очень расстраивало. К тому же про себя я знала, что никакая я не «светлая голова» и что меня такой только считают. Но не могла же я в этом сознаться! Тогда в их глазах я бы и вовсе перестала что-либо стоить.

Другой маминой заботой был интерес, который Роланд проявлял к девочкам. Подобные увлечения занимали слишком большую часть его времени, и мама надеялась, что конфирмация направит его мысли в иное русло. Только бы девочек туда приехало не слишком много. Я понимала, почему маме так хотелось, чтобы я была с ним: она рассчитывала, что я присмотрю за братом. Я видела маму насквозь.

Однако Ловиса ее успокоила. Исключительный Гуннар тоже увлекался девочками, все естественно. Да он и не виноват. Не только мальчишки бегали за девочками, но и наоборот, причем Гуннар пользовался их особой любовью. Девчонки его буквально преследовали.

– А когда Роланд станет офицером, да наденет красивую форму, и у него от девушек не будет отбою, – утешала Ловиса.

На Стургатан мне время от времени встречался один мужчина. На нем была синяя форма. Он появлялся в определенное время, и я тайком старалась подкараулить этот час.

Можно ли назвать это преследованием?

Мне это в голову не приходило.

Я едва смела взглянуть на него.

У него были такие странные, лучистые глаза.

Но я всегда смотрела вниз и лишь изредка отваживалась встретиться с ним взглядом: я чувствовала, что он на меня смотрит – а он смотрел на всех девочек, – и его взгляд жег мои веки, как огонь, и сердце у меня начинало биться быстрее.

Так значит, он был офицером. У мамы, однако, выходило, что военную карьеру выбирает только тот, кто больше ни на что не способен. Меня это озадачило. Подумать только…

Я ничего не знала об этом человеке – даже его имени.

И никому о нем не говорила. Ни одной душе. Мне и в голову не приходило кому-то о нем рассказывать. Но иногда я думала о нем, читая стихотворение или роман о любви.

Я представляла, что люблю его.

Вспоминала благородный профиль. Его лучистые глаза…

Он был блондин или брюнет? По-моему, брюнет…

Я так ясно видела, как он появляется вдалеке на Стургатан, слышала, как его каблуки стучат по мостовой. Он идет прямо на меня, я замедляю шаг, он приближается и, чуть посторонившись, проходит мимо. Тротуар так узок, что мы почти касаемся друг друга рукавами.

И все.

Стук каблуков замирает вдали, он уходит, а я жду следующей встречи.

Я никогда не оборачивалась.

Я так никогда и не узнала его имени.

Но ничто не могло доставить мне большей радости – внезапной и беспричинной, – чем эти короткие встречи. А потом, когда он уходил, я почти всегда ощущала тоску, как будто чего-то лишившись.

Как я сказала, мы так и не познакомились.

Иногда мне казалось, что я из тех, кто никогда не полюбит и не узнает, что такое утрата. И тогда я обычно плакала.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Бабушка уехала.

Мама в ожидании вестей перебралась с Надей и Ловисой в деревню. Роланд тоже не остался дома: перед конфирмацией ему захотелось навестить своего школьного товарища.

И вот мы остались одни: я, папа и Каролина. Делать было особенно нечего, основную часть времени мы проводили в саду, выпалывая сорняки.

Папа, как обычно, почти не выходил из своей комнаты: мы видели его, только когда садились за стол. Папа разрешил, чтобы я помогала Каролине накрывать на стол и чтобы она обедала вместе с нами, раз нас теперь только трое. Но Каролина отказалась и от того, и от другого. Она не собиралась оставлять свою роль.

Положение было мучительным. Получалось, что одна дочь сидит за столом рядом с папой, а другая прислуживает ей, бесшумно двигаясь вокруг стола.

Я чувствовала себя отвратительной избалованной дочкой из сказки о Золушке и даже поделилась своим чувством с Каролиной, но она только рассмеялась. «Ничего, потерпишь», – сказала она.

Папа обычно ел молча, погрузившись в свои мысли. Но иногда он выходил из задумчивости и пытался завязать разговор. Беседа шла туго и всегда была мне в тягость. Мне становилось жаль саму себя. А Каролина, которая, казалось бы, первая нуждалась в сочувствии, меня только дразнила. Она легко порхала вокруг стола, была улыбчива, мила и, как всегда, прекрасно справлялась с ролью.

Поскольку я сидела за столом мрачная, в поисках помощи папа часто обращался к Каролине: она налету ловила его взгляд и тут же предпринимала нечто такое, что поднимало настроение за столом. Что ни говори, Каролина была очень изобретательна; к тому же ситуация ее порядком забавляла. Ее веселье было так очевидно, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не показать ей язык или не состроить какую-нибудь рожу. Каролина была несносна.

Но несносной она становилась, только когда мы садились за стол, в остальное время мы хорошо ладили. Разумеется, мы жили в большом напряжении: день проходил за днем, а новостей все не было. Ни от бабушки. Ни из замка.

Я больше рассчитывала на бабушку, но Каролина думала только о Замке Роз. Каждое утро она летела на почту узнать, нет ли письма. Она не стала указывать на конверте наш адрес, и ответ должен был прийти до востребования. Каролина делала так всегда. Почему – я не знала.

И вот однажды утром, когда Каролина убежала на почту, бабушка наконец позвонила. Она нашла для нас новую горничную. Девушку звали Эстер, и она могла приступить немедленно. Эстер была готова пробыть у нас до осени, если Каролина захочет вернуться, но она также может остаться, если Каролина решит уволиться. Что ж, лучшего нельзя было и желать. Бабушка уже написала маме в деревню.

Она также успела заручиться согласием двух фермеров, но, на ее взгляд, можно было найти что-нибудь повеселее, и поэтому она советовала подождать еще несколько дней. Она продолжит поиски и перезвонит.

Только я положила трубку, как вбежала Каролина. Щеки у нее порозовели, в руке был белый конверт. Глаза Каролины сияли.

– Пришел ответ из замка! Место наше!

Неужели такое возможно? Я хотела прочитать письмо, но Каролина пустилась в пляс, обмахивая свое разгоряченное лицо конвертом, словно веером. Она была вне себя от радости, пела и свистела, как сумасшедшая.

– Ну, пожалуйста… Дай же и мне прочитать! Каролина неожиданно опустилась на пол, юбка легла изящными складками. Она прижала письмо к сердцу и вперила взгляд прямо перед собой с выражением мечтательности и отрешенности. Я осторожно тронула ее за плечо.

– Каролина! Покажи мне письмо.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня с отчуждением.

– Но ведь письмо адресовано мне.

Я онемела. Что же, мне нельзя его прочитать? Ведь меня оно касалось не меньше, чем Каролину.

Но она вдруг перестала понимать самые простые вещи, сделалась глуха к моим доводам – разговаривать с ней стало невозможно.

– Я же сказала: место наше, – повторила она. Она полагала, что этого с меня будет довольно.

– Кто написал ответ? Аксель Торсон?

Она не ответила и на это.

Каролина казалась такой смущенной, что я не могла на нее сердиться. Скорее я испугалась – и попробовала действовать уговорами.

– Разве ты забыла, что это я нашла объявление?

– Не забыла. Но ты никогда не верила, что нас туда пригласят. И это я написала им письмо.

Я напомнила Каролине, что и понятия не имела, что она пишет в замок. Ведь она поставила меня перед фактом. Если бы она попросила, я бы ей помогла, но она же мне этого не позволила! Она пришла ко мне лишь тогда, когда все было уже готово.

– Ты бы никогда им не написала, – ответила Каролина. – А если бы и написала, то не видать нам этого места как собственных ушей.

Я не могла сдержать улыбку.

– Да, я бы, пожалуй, написала иначе…

– Не видать как собственных ушей!

– Возможно, но…

– Это – только моя заслуга. И тебе следует сказать мне спасибо.

Что тут прикажете делать? Не могла же я отправляться в замок, не зная, что меня там ожидает. Так странно, что она не хочет, чтобы я прочитала ответ.

– Если бы ты хоть раз доверилась мне! – воскликнула Каролина.

Хитрая. Она знала, что каждый раз, когда она пеняет мне за недоверие, меня охватывает чувство вины. Мне стало стыдно. Я развернулась и сделала шаг к двери. Я решила закончить этот разговор. И уйти.

Каролина вскочила с пола и бросилась за мной следом. Встретив ее ясный, смеющийся взгляд, я тут же позабыла все свои горькие мысли.

– Давай сядем.

Мы опустились на диван, она с одного краю, я с другого. Сняв туфли, мы забрались с ногами на сиденье, Каролина игриво меня пихнула.

– Глупые-глупые ножки хотели от меня убежать…

Я тоже пихнула ее, эта игра продолжалась некоторое время.

– Я, наверно, очень противная?

– Да уж…

Она мягко улыбнулась.

– Я знаю, что неисправима.

– Видимо, да…

Каролина вздохнула, подобрала ноги и принялась задумчиво раскладывать вокруг себя юбку.

– Я обещала показать тебе письмо, когда нас пригласят в замок? – спросила она, накрывая мои ноги краешком своего подола.

– Обещала.

– Я не отказываюсь от своих слов. Ты, конечно, можешь прочесть оба письма. Но мне бы хотелось, чтобы это произошло чуточку позже.

Она взглянула на письмо, которое держала в руке, а затем положила его на расстеленную юбку; теперь оно лежало между нами, и я вполне могла до него дотянуться. Я прикинула, успею ли я его схватить, но не пошевелила и пальцем. Интересно, к чему она клонит?

Каролина медленно отпустила конверт и издала легкий, печальный вздох:

— Вот, читай! Но если ты хочешь показать мне… как своей сестре… что ты мне доверяешь… то ты подождешь, пока мы сядем в поезд.

Каролина сделала паузу, стараясь поймать мой взгляд. В ее глазах была грусть, они смотрели нежно и доверчиво.

— Я бы оценила это по достоинству!

Я не отвечала и по-прежнему сидела, не двигаясь. Каролина снова вздохнула.

– Конечно, ты вольна поступать, как сочтешь нужным…

Она опять протянула руку к письму и медленно пододвинула его ко мне: одно движение – и письмо окажется у меня. Но я не двигалась. Тогда Каролина выпустила его. Медленно и с нежностью она протянула мне свою маленькую мягкую ручку. Я взяла ее, оставив письмо на диване.

– Спасибо, сестра, – шепнула Каролина.

Я не могла выговорить ни слова, я была и тронута, и обеспокоена одновременно. Что все это значит? Я напоминала себе актрису второго плана, которая вдруг получила слишком большую роль и, ослепленная блестящей игрой примадонны, сбилась с текста. Я была уничтожена, моя рука, словно неживая, лежала в руке Каролины. Я была никудышной актрисой и потому безвольно ждала, что будет дальше.

Я волновалась, чувства переполняли меня.

Внезапно Каролина вскочила и звонко рассмеялась:

– Значит, не зря я писала про философию!

Волшебство разрушилось, я тут же пришла в себя.

– Но ведь все это хвастовство. Это ужасно…

– Почему? Похоже, в замке мое письмо произвело впечатление.

Я не могла удержаться от смеха: ее радость была так заразительна, что я отбросила все опасения. Пан или пропал. Мы сидели в обнимку, хихикая, как два ребенка.

Но почему же хозяева уступили? Почему согласились взять двух девушек?

Может быть, вместе с нами они пригласят и молодого человека?

Каролина ничего не ответила: я все увижу сама, когда мы приедем в замок. Она пожала плечами. Ведь нас пригласили – вот что главное. Нужно поскорее отправляться в путь.

В письме говорилось, чтобы мы дали телеграмму о приезде: нас встретят на станции.

– Что до меня, то я готова ехать хоть завтра! – сказала Каролина.

Я позвонила бабушке и сообщила, что все устроилось.

– Мы едем в Замок Роз, решено! – крикнула я. – Сначала они хотели пригласить девушку и молодого человека, но потом передумали. Нас уже ждут!

Бабушка нас поздравила, но снова задумалась о том, что же ей приходилось слышать о замке раньше.

– По-моему, с замком связано какое-то трагичное событие, только очень давнее. Наверняка сейчас там живут уже другие люди.

В деревне у нас телефона не было. Я позвонила в лавку и попросила отправить кого-нибудь к маме и передать ей, чтобы она скорее позвонила домой. Но звонить мама не стала, а вместо этого приехала первым же автобусом, оставив Надю и Ловису в деревне.

С тех пор все пошло как по маслу.

Эстер, новая горничная, приехала на следующий лее день. А еще через день мы с Каролиной отправлялись в путь. Мы уже дали телеграмму в замок и сообщили, с каким поездом нас ждать.

Мама помогла нам уложить вещи.

Я думала, что теперь должна одеваться так, как одевалась у нас Каролина: синее платье и белый фартук по будням, черное платье и кружевной фартук по воскресеньям и праздникам. Но мама рассудила иначе. Ведь нас приглашают в качестве компаньонок, а не горничных, так что и одеваться мы должны как обычно. У хозяев могут быть какие-то особые пожелания, но это выяснится только по приезде.

Мама также предложила осмотреть гардероб Каролины: может, ей понадобится что-то купить? Но Каролина отказалась. У нее есть все, что нужно. К тому же вещи уже уложены.

Каролина привыкла жить не дома, и скорый отъезд был ей не в диковину. Но я расставалась с домашними впервые. И потому волновалась. А Каролина все повторяла:

– Я ведь с тобой…

Как раз сейчас это было слабым утешением. В глубине души я боялась именно из-за нее. Я боялась оставаться с ней наедине вдали от дома. Мысль о замке словно околдовала ее. А ведь мы задумали все ради того, чтобы побыть вдвоем и лучше узнать друг друга. Вот для чего мы отправлялись в путь. Неужели она про это забыла?

Каролина словно вошла в транс.

Я ее больше не интересовала.

Отныне Каролину занимали только дети – обитатели замка. Остальные словно перестали существовать.

Детей, как мы узнали из письма, звали Арильдом и Розильдой.

Розильда – это, конечно, совсем не то что Берта.

Живя на хуторе, вполне можно называться и Бертой. Но называться Бертой в замке – да еще в Замке Роз – мне было неловко.

Мне никогда не нравилось мое имя, но в последнее время я не страдала из-за него так сильно. Каролина умела произнести его так, что оно звучало почти красиво. Но делать это умела только она…

Арильд, Розильда – и Берта! От одной мысли об этом у меня по спине бежали мурашки.

– Можешь назваться как-нибудь иначе, – сказала Каролина.

Как это? Ведь она уже написала, что меня зовут Берта!

– Ну и что? Может, у тебя несколько имен. Они ведь понятия не имеют, кто ты. Называйся как хочешь!

У нее все так просто! А вот у меня – нет. Я не актриса, я не могу перевоплощаться то в того, то в другого, мне приходилось мучиться с той Бертой, какая у меня есть.

Ничего тут не поделаешь. Больше мы об этом не заговаривали.

Каролина также предложила, чтобы все наши письма приходили до востребования. В замок наверняка приходит много почты, и одно письмо может легко затеряться. Если же мы будем забирать почту сами, то беспокоиться об этом не придется. Кроме того, у нас появится повод для ежедневной прогулки – хотя бы в этот час мы сможем быть наедине.

Я горячо с ней согласилась. Нам действительно необходимо сделать так, чтобы иногда нас оставляли с глазу на глаз. Иначе вся затея теряла смысл. Каролина не забыла подумать об этом, и я успокоилась: она, конечно, была поглощена своими мечтами, но все же помнила и обо мне. Она ничего не забыла и не думала меня бросить, чего я так опасалась.

Вот только почта может оказаться так далеко от замка, что пешком туда не доберешься…

Каролина замотала головой. Она все выяснила. Почта находится не так уж далеко. Я невольно удивилась ее предусмотрительности.

– Похоже, ты все продумала.

Каролина улыбнулась.

– Я же говорила. Ты должна больше мне доверять. Уж я-то знаю, как управляться с жизнью.

Каролина любила повторять: «Я-то знаю, как управляться с жизнью». Эти слова должны были вселять в меня уверенность, но выходило иначе: они заставляли меня вздрогнуть. Каролина умела произнести их цинично, почти безжалостно. И вместе с тем она будто судорожно цеплялась за эту фразу, потому что на деле вовсе не была так уверена в себе, как хотела казаться.

Кому-то может показаться странным, но меня пугала именно уверенная Каролина, а не смущенная. Впрочем, ее уверенность в себе не всегда страшила меня: иногда она бывала великолепна. Но когда это стремление утвердиться превращалось в наглость, мне становилось действительно не по себе: каждый раз, когда Каролина заговаривала об умении «управляться с жизнью», я старалась угадать, какая из ее половинок взяла верх в эту минуту.

Между тем мама никак не могла понять, почему наши письма должны адресоваться «до востребования». Неужели нас не отпустят гулять просто так, без предлога? Однако папа не придал этому значения. Если уж нам хочется, пусть так и будет.

Мама сдалась. Но ее тут же посетила новая мысль – позвонить в замок. Страшно отпускать нас из дому, даже не поговорив с людьми, у которых нам предстоит жить. Да и им наверняка покажется странным, что мать бросила детей на произвол судьбы.

Но тут в дело вмешалась Каролина. Она чувствовала себя глубоко оскорбленной и прямо заявила, что считает мамины слова знаком недоверия. Раз так, то лучше и вовсе от всего отказаться и уведомить об этом хозяев. Она не желает брать на себя такую большую ответственность, если относительно ее персоны есть хотя бы тень сомнения. Такого она не потерпит. Если бы ей доверяли, мама не стала бы так беспокоиться.

– Если в доме что-то не так, я не пробуду там и одного дня. Уж такие вещи я сразу замечаю.

Маме пришлось уступить, а папа, который вообще неохотно вникал во что-либо, помог нам ее успокоить:

– Я тоже не вижу смысла в этом звонке. По телефону все равно многого не узнаешь. Пусть девочки решают сами, раз уж им так хочется.

Я обещала регулярно писать. И непременно сообщить, если возникнут неприятности. Я не из тех, кто молча переносит страдания, будьте уверены.

Вскоре у мамы появился другой предмет для размышлений. Приехала Эстер – наша новая горничная. Это была тихая девушка, из тех, на кого можно положиться. Как правило, именно такие попадали к нам по бабушкиной рекомендации. Удивительно, что однажды она прислала к нам Каролину, подумалось мне. Вряд ли бы она остановила свой выбор на такой проказливой особе, не будь тут каких-то особых причин…

Назавтра папа с Эстер провожали нас на дрожках на станцию. Мама поехать не смогла, так как у нее был назначен визит к дантисту.

Когда пришла пора прощаться, папа разволновался. Мне всегда легко передавалось чужое волнение, я уже ощутила, как к горлу подступает комок, но, взглянув на Каролину, совладала с собой. Каролина выдержала роль до последнего. Она прощалась с хозяином, а не с отцом. И папа махал на прощанье служанке, между тем как рядом с ним уже стояла новая горничная. Он прощался не с дочерью.

Со мной все было иначе. Каролина, казалось, не замечала этого и сохраняла невозмутимость. Но в ее спокойствии мне почудилась фальшь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Невероятно, не могу поверить.

Каролина взяла меня за руку. Ее глаза сияли.

– Мы едем в Замок Роз…

Казалось, она впервые была собой: занавес закрылся, спектакль кончился; видимо, она сама испытывала облегчение от того, что не нужно больше играть. Как только поезд тронулся, Каролина словно стала другим человеком, радостным и открытым.

– Такая удача. Все даже как-то чересчур замечательно.

Она вздохнула и принялась доставать из сумки бутерброды.

– Что, уже будем есть?

Мы позавтракали непосредственно перед тем, как ехать на станцию, но Каролина уже успела проголодаться как волк и впилась зубами в бутерброд с огурцом и телятиной. Глядя на нее, я не могла оставаться в стороне, и вскоре мы уже уписывали за обе щеки. Впрочем, это было довольно глупо: ведь путь нам предстоял не близкий.

– Ерунда, что-нибудь придумаем. Купим еще. Поезд подолгу стоит на каждой станции. И денежек у нас куры не клюют!

Каролина тряхнула звякнувшим кошельком – довольная, как ребенок.

Пока мы ехали в купе одни, но долго ли нам суждено наслаждаться таким комфортом, было неизвестно.

– На самотек это пускать нельзя!

С этими словами Каролина начала энергично наполнять купе нашими вещами.

– Купе не должно выглядеть слишком гостеприимным. Нужно создать здесь неуют. Ну-ка, помоги мне!

Мы разложили сумки по сиденьям, словно в купе ехало полно народа. На стратегически важных местах поместили кульки и жирную бумагу из-под бутербродов.

Ребячество Каролины быстро передалось и мне. Неожиданно все стало вызывать у нас веселье. Каждый пассажир, который проходил мимо по коридору, казался невозможно смешным. Мы наперегонки – кто глупее – сочиняли о них истории и хохотали так, что на глаза наворачивались слезы. На каждой остановке поезд пополнялся новыми жертвами нашей смешливости: мы становились в дверном проеме и, пихая друг друга, громко рассуждали о пассажирах, которые едут в нашем купе, но как раз сейчас отлучились. Нам самим тут еле нашлось местечко!

Говорили мы так убедительно, что дело чуть было не кончилось плохо. Мимо проходил кондуктор и услышал нас.

– Как тут у вас? Могу я чем-нибудь помочь?

Я истерически хрюкнула, но Каролина приняла серьезный вид и спокойно сказала:

– Спасибо, все устроится. Мы, кажется, взяли положение под свой контроль. Но все равно, спасибо за заботу.

Кондуктор исчез.

Мы задвинули дверь и просто взорвались от хохота.

Купе мы обороняли успешно. То и дело какой-нибудь несчастный делал попытку войти, но, бросив робкий взгляд на нас и на бутербродные обертки, останавливался. Затем он ретировался, а мы снова взрывались смехом.

За час нам удалось уничтожить все припасы, оставив лишь несколько кусков бисквита. Неожиданно нас обеих потянуло в сон. Я начала зевать, а поскольку это занятие не менее заразительно, чем смех, вскоре мы уже зевали наперегонки, рискуя вывихнуть челюсть.

Мы сидели друг против друга и смотрели в окно. Там неизменно – голубое небо, солнце, зелень леса и цветущие сады. Каролина распустила занавеску и спряталась.

– Буду спать. Ты бы тоже вздремнула. При этих словах сон у меня как рукой сняло и зевота пропала. Я вовсе не собиралась проспать все путешествие – даже одну секундочку!

Но, очевидно, намерение Каролины тоже не было слишком серьезно: она начала шумно всхрапывать, от чего занавеска, прикрывавшая ее лицо, забавно подлетывала, вверх-вниз. Я тут же забралась под свою занавеску, и некоторое время мы соревновались – чей храп дурашливее. Наше мастерство в изобретении новых храпов росло на глазах, и только мы пришли к выводу, что естественные звуки, сопровождающие сон, не обязательно должны быть монотонны, но могут развиться в высокое искусство, как дверь купе неожиданно открылась и вошел молодой человек.

Скорее всего, он слышал наш храп, но виду не подал. Сиденья были сплошь завалены пожитками, и он остановился в нерешительности, не зная, куда сесть.

Мы обменялись быстрыми взглядами, и Каролина сказала:

– Я уверена, что в этом поезде вы без труда найдете себе место.

Ее волосы были собраны в толстую блестящую косу. Теперь она положила ее на плечо и мило улыбнулась.

Что бы Каролина ни делала со своими волосами, это никогда не было случайностью. Ее косы – это целая история. Иногда она заплетала одну, иногда две. Но и в том, и в другом случае они были ненастоящими. Каролина срезала свои длинные, красивые волосы, когда вдруг ей захотелось сделать короткую стрижку. Мне кажется, она жалела об этом. Во всяком случае, она сохранила косы и прикрепляла их к головным уборам. Дома она всегда носила их под наколкой, так что мама даже не догадывалась, что Каролина постриглась. Теперь коса была прикреплена к соломенной шляпке, сдвинутой на затылок. Никому и в голову не могло прийти, что она ненастоящая. И вот Каролина сидела и кокетливо теребила ее рукой.

В молодом человеке, который остановился в дверях, было изящество: высок, строен; сердце мое забилось быстрее: он был одет в военную форму и чем-то походил на мужчину, которого я встречала на Стургатан. Конечно, это был не он, но глаза у него были такие же живые, и теперь их взгляд блуждал между Каролиной и мной.

– Дамы путешествуют без эскорта?

Каролина продолжала играть косой.

– Да, мы предпочитаем одиночество, – многозначительно сказала она.

– О, прошу прощения, не буду вам мешать.

Он слегка поклонился и сделал движение, чтобы уйти. Мне было немного жаль, что он уходит, тем более что в купе было жарко, и мы несколько раз пытались открыть окно, но оно не поддавалось. Молодой человек мог бы помочь нам. Я положила руку на оконный ремень, бросила быстрый взгляд на Каролину и одновременно пнула ее ногой. Каролина мигом поняла меня и начала расчищать возле себя место.

– Одну минуту… Не будете ли вы так любезны приоткрыть окно? Здесь довольно душно.

– Разумеется! – Он ухватился за ремень, и окно с шумом опустилось вниз. В ушах у нас засвистело, в воздух поднялись бумажки от бутербродов.

– Только не так сильно! – крикнула Каролина. Он снова ухватился за ремень и укрепил окно так, что осталась лишь щелка; ее, однако, оказалось достаточно, чтобы пропускать струю воздуха, которая была нацелена прямо на меня и беспрестанно, самым неподходящим и глупым образом ерошила мои волосы, совершенно не задевая Каролину.

Она тем временем успела приготовить место на скамейке:

– Вы можете посидеть с нами, но только недолго. Потом я буду вынуждена просить вас перейти в другое купе. Нам с сестрой нужно многое обсудить, и мы бы хотели остаться в одиночестве.

– Конечно, – он снял фуражку, опустился рядом с Каролиной и сделал легкий поклон в мою сторону:

– Так значит, вы сестры?

– Да.

Молодой человек перевел взгляд на Каролину: на ней его глаза остановились, выражая все большее удивление.

– Ни за что бы не догадался, что вы сестры.

Мы обе промолчали, но щеки у меня вспыхнули.

Можно ли выразить яснее, что Каролина слишком хороша, чтобы быть моей сестрой? Мне неожиданно захотелось послать его к черту.

– Далеко ли вы едете?

– Порядочно.

Теперь он обращался исключительно к Каролине и именно она ему отвечала. Я же боролась с развевающимися волосами. Кроме того, в лицо мне начало задувать дым и копоть.

– Отправляетесь на отдых?

– Я бы так не сказала…

Она с удобством откинулась на спинку и приняла вид светской дамы, привычной к путешествиям. Каролина говорила мне, что впервые едет вторым классом, и потому теперь чувствовала себя важной и держалась высокомерно. Но молодому человеку это, похоже, нравилось.

– Ваша поездка связана с учебой? – продолжал выпытывать он.

– Некоторым образом. Мы направляемся на свое первое место работы.

Я вздрогнула и слегка дотронулась до ее голени. Уж не собирается ли она рассказывать, куда мы едем?

– Как интересно. Расскажите!

Но я беспокоилась напрасно; Каролина мельком мне улыбнулась и ответила легким прикосновением ноги. Она просто поддерживает разговор. Я могу не волноваться.

– Что же тут интересного?

Она постаралась произнести это с недовольством, однако молодой человек оказался настойчив.

– Вы так не похожи на остальных… и вы, и ваша сестра…

Про меня он добавил только из вежливости. Незаметно было, чтобы я вызывала у него хоть какой-то интерес. Каролина тоже это почувствовала и ответила высокомерно:

– Я вас не понимаю.

– Нет? Но, уверяю вас, я сразу обратил на вас внимание. Когда вы только еще садились в поезд… когда вы вошли в коридор…

– Замечательно… Так у вас, значит, уже есть место в поезде?

Молодой человек не ожидал такого поворота, но сбить его оказалось не так уж просто. Он комично всплеснул руками:

– Есть, но в том купе не так приятно, как в этом. Однако теперь вы, наверное, немедленно захотите от меня избавиться?

– Не раньше, чем вы закроете окно.

Каролина кашлянула. Все это время в купе задувало дым и пар. Я отодвинулась от окна, и теперь ветер начал мешать и Каролине.

Молодой человек вскочил и поспешил выполнить ее просьбу.

– Вы позволите мне остаться здесь еще минуту?

Каролина кивнула, ее улыбка была очаровательна.

– Но только минуту.

– Обещаю… – он слегка поклонился. Возникла небольшая пауза: молодой человек обдумывал следующий раунд беседы.

– Надеюсь, вы не считаете меня навязчивым. Мне бы этого не хотелось.

– Нет, что вы.

– Значит, вы не сердитесь?

– Ничуть.

Зато я сердилась не на шутку! Он ведь уже закрыл окно и мог бы убираться восвояси. Мне хотелось привести в порядок волосы, но я не могла сделать это, пока он сидел в купе. Не потому, конечно, что мой вид имел для него какое-то значение; просто кому же приятно сознавать, что ты выглядишь как растрепанный репейник. Почему Каролина не выставит его поскорее? Ведь этот тип просто кокетничает! Неужели она не видит этого? Или ее это забавляет?

– Вы не расскажете немного о вашей работе? – снова заговорил он.

– О ней нечего рассказывать.

– Не может такого быть…

– Говорю же вам, нет!

– Знаете, что я думаю? Можно, я скажу?

– Что ж, если вас это развлечет…

Она пожала плечами, показывая, что лично ей – все равно.

– Мне кажется, вы отправляетесь в мир в поисках счастья. Я не прав?

– Нет. Мы едем работать, – голос Каролины стал строг, она поставила его на место.

Молодой человек примолк, видимо, соображая, чем бы загладить допущенный промах.

– Юные леди начинают трудовую жизнь?

Каролина вскинула брови и не ответила. Я видела, что игра начинает ее утомлять. Но молодой человек не сдавался.

– Что же умеет делать такая юная особа?

О моем существовании он, выходит, уже и вовсе забыл. Каролина заметила это, и разговор перестал забавлять ее. С ее стороны беседа была окончена.

– Мне кажется, если у вас нет другого предмета для размышлений, то вам не стоит дольше отнимать у нас время. Как я уже говорила, нам с сестрой нужно многое обсудить, и мы будем очень признательны, если вы оставите нас одних. К тому же вы обещали…

Каролина говорила как настоящая гордячка, но молодой человек не обиделся: он тут же поднялся на ноги и, улыбнувшись без тени досады, надел фуражку и отдал честь.

– Разумеется. Благодарю за приятную беседу и желаю удачи!

С этими словами он вышел.

Его уход меня не расстроил, но – как бы сказала моя мама – в молодом человеке бесспорно чувствовался «стиль».

– Ну что, кусочек бисквита?

Точный бросок – и у меня в руках оказалась четвертинка бисквитного торта. Сама Каролина уже успела набить рот битком и, разговаривая, осыпала сиденье крошками.

– Хорошо, что мы от него отделались! Снова можно быть собой! Мне он показался тщеславным. А тебе?

Я, конечно же, согласилась. Настроение снова улучшилось.

На всякий случай мы разбросали вокруг еще немного вещей и, вытянув ноги на сиденьях, принялись за торт.

В эту минуту дверь открылась и вошел кондуктор. Видимо, он не узнал нас и недовольно уставился на беспорядок.

– Вам придется здесь убрать! Сиденья предназначены для пассажиров, а не для хлама!

Каролина взглянула на него с укоризной.

– Это багаж вы называете хламом? Вообще-то это наше имущество.

Кондуктор сразу присмирел.

– Я имел в виду только кульки и бумажки… Тут словно целая компания отобедала…

– Так и есть, мы ехали не одни.

– Вот как… эээ… ну… Следующая «Суинебода»!

Он собрался уходить, но Каролина его окликнула:

– Разве для нас проезд бесплатный?

– Нет, почему же? – кондуктор смотрел на нее, не понимая.

– Наши билеты.

Каролина протянула их кондуктору, он густо покраснел.

– Спасибо.

Кондуктор ушел, а мы откинулись на сиденьях, погрузившись каждая в свои мысли. Каролина начала напевать мелодию, которая показалась мне знакомой, но вспомнить ее я не могла.

– Что это ты ноешь?

– А ты разве не слышишь?

– Это Эльвира Мадиган?

Каролина не ответила и продолжала петь.

– Эй! Это не Эльвира Мадиган?

Сначала я не разбирала слов, Каролина просто мурлыкала себе под нос, но тут она запела громче и с большим чувством:

Замок Роз, даю вам слово,

Тот, что высоко в горах,

Наполняют плач и стоны,

Нагоняя жуть и страх.

Последние слова захлебнулись в хихиканье.

– Где ты ее откопала? – спросила я.

Но Каролина только мотнула головой и повторила куплет с начала.

– Ну, ответь же, Каролина! Ты сама это сочинила?

– Ее пела Флора, разве ты забыла?

Флора действительно любила петь, но этой песни я не помнила. Флора – та самая старуха, которая помогала по хозяйству в нашем доме, жилось ей плохо, и мы часто носили ей в корзинках еду. Когда ей случалось выпить лишнего, она часто пела старые песни, какие поют на рынках, вполне вероятно, что среди них была и эта, хотя я ее не помнила.

– А как дальше? – спросила я.

Но Каролина знала только первый куплет. Видимо, Флора тоже не знала продолжения, потому что Каролина слышала от нее только начало. Так жаль, мне очень хотелось узнать, что за «жуть и страх» нагоняет замок на посетителей. Во всяком случае, стало ясно, почему Каролина стремилась именно туда. Она ожидала найти там нечто драматическое.

– Вот ты себя и выдала! – сказала я.

Но Каролина стала отпираться. Ей хотелось в Замок Роз вовсе не поэтому. Да и кто поручится, что в песне речь идет именно об этом замке. Песни такого рода встретишь где угодно, только имена и названия меняются от местности к местности.

Но ведь бабушка тоже говорила, что с замком связаны трагические события.

– Она могла слышать эту песню, – возразила Каролина, и мне пришлось с ней согласиться.

Каролина продолжала мурлыкать себе под нос, а я углубилась в свои мысли. Внезапно я вспомнила, что Каролина до сих пор ни словом не обмолвилась о письме, которое обещала показать мне в поезде. Я надеялась, что она не забыла обещания. Напоминать самой мне не хотелось. Будет гораздо лучше, если Каролина вручит мне его без принуждения. Я утешала себя тем, что ехать нам еще долго. Время пока есть.

Поезд стал сбавлять ход, следующая стоянка была более продолжительной.

– Ну как, пополним запасы продовольствия? – спросила Каролина, вставая.

– А что если кто-то сюда войдет?

– Не войдет. Мы вернемся раньше, чем начнут садиться новые пассажиры.

В нескольких кварталах от станции находилась кондитерская, и многие люди с поезда устремились туда. Мы были на месте в числе первых. В лавке сильно пахло сдобой – удивительный, насыщенный аромат. От прилавка мы отошли с большой картонкой, наполненной всякого рода печевом.

Выйдя на улицу, мы столкнулись с молодым человеком в форме. Он словно вырос у нас на дороге. Козырнул.

– . Могу я угостить вас кофе?

– Благодарю, но мы только хотели купить кое-что в лавке.

Молодой человек улыбнулся, выразив на лице сожаление:

– Снова неудача! – и, вежливо посторонившись, дал нам пройти.

Мы купили еще несколько газет и поспешили к поезду. Наше купе никто не занял, до отправления оставалось еще порядочно времени.

Каролина тут же извлекла из картонки венское пирожное. Я больше есть не могла, но Каролина, очевидно, еще не насытилась – картонка переместилась на стол, Каролина быстро извлекла из нее еще одно пирожное со сливками, очень похожее на первое, и так же быстро отправила его в рот.

– У тебя сливки на подбородке, – сказала я. Каролина поднялась, чтобы достать из сумки зеркало. Она как раз рылась в своих вещах, как вдруг громко вскрикнула, схватилась за живот и жалобно застонала.

Боли, наверное, были ужасные, что неудивительно, если вспомнить, сколько всего она съела.

Я постаралась освободить одну из скамеек, чтобы Каролина могла лечь и вытянуть ноги: при болях это помогает. Сначала она отказывалась, но боли не проходили; в конце концов она легла и прикрыла веки.

– Может, выпьешь воды?

– Нет, я лучше полежу минуточку. Сейчас все пройдет.

Через некоторое время боль и вправду утихла, Каролина мужественно улыбнулась, встала и попросила меня помочь ей достать одну из сумок с багажной полки. Там лежало желудочное, которое она захватила на всякий случай. Каролина знала, что у нее слабый желудок и что, если она переест, может случиться приступ наподобие этого. В поезде почти всегда так и бывало.

Каролина взяла сумку и ковыляющей походкой вышла в коридор.

– Я вся такая липкая, пойду умоюсь холодной водой и почищу зубы.

– Тебе очень плохо?

– Как только умоюсь, станет лучше…

– Подожди, я возьму сумку!

– Не надо, она не тяжелая.

– Может, я все-таки схожу с тобой?

Каролина замотала головой.

– Но ведь припадок может повториться!

– Нет, лучше оставайся здесь и смотри, чтобы никто к нам не подсел. А я как-нибудь справлюсь.

Она заковыляла по коридору. Я с беспокойством смотрела ей вслед. Дойдя до туалета, Каролина обернулась и махнула рукой:

– Я скоро.

Стали появляться новые пассажиры, я ретировалась в купе и закрыла за собой дверь. Главное – никого сюда не пускать. Я села и принялась листать одну из газет, которые мы купили на станции, но поскольку я волновалась за Каролину, то никак не могла сосредоточиться. Что если болезнь окажется серьезной. Что если дело вовсе не в переедании. Вид у нее был и впрямь жалкий.

Поезд вот-вот должен был тронуться, я бросила взгляд на перрон.

В эту минуту дверь у меня за спиной открылась, и в купе решительно вошел незнакомый молодой человек. Он двинулся прямиком к месту Каролины. У меня даже не было времени его остановить. Усевшись, он тут же раскрыл книгу и углубился в чтение, не обращая на меня ни малейшего внимания. Собравшись с духом, я сказала вежливо, но твердо:

– Извините, но место занято.

– По виду этого не скажешь! – произнес он отрывисто и с нотой наставления. Как старый ворчливый учитель.

– Но здесь сидит моя сестра, и она просила, чтобы я последила за местом, пока ее нет.

Пожав плечами, он встал и переместился в дальний угол, к двери; поднял наш кулек из-под венских пирожных.

– Это чье?

Пришлось признать, что кулек наш. Молодой человек переложил его на другое место и сел.

– Я уверена, что в другом купе вы могли бы устроиться с большим комфортом, – снова заговорила я, но он, конечно, уже уткнул нос в книгу и не удостоил меня даже взглядом. Впрочем, он и раньше на меня не глядел.

Он был из всезнаек, скорее всего первый ученик в школе и настоящий зубрила. Похоже, очень близорукий. Хоть он и был в очках, но книгу держал под самым носом. При этом молодой человек был строен, высокого роста, одет элегантно и производил бы не такое дурное впечатление, не будь он таким деревянным и словно застегнутым на все пуговицы.

Волосы, причесанные мокрым гребнем, лежали гладко, словно шерсть у кошки, которая только что облизалась. На подбородке виднелся пластырь, слегка стягивавший кожу. Наверно, он пытался сбрить пробивающийся пушок и порезался. Вряд ли у него росла настоящая щетина, потому что выглядел он еще совсем мальчишкой. Если бы Каролина была тут, нам бы стоило большого труда, чтобы не рассмеяться. Однако молодой человек был совершенно неприступен: он продолжал читать с важной миной на лице, отрешившись от мира и отгородившись от меня очками.

Как же его спровадить?

По доброй воле он не уйдет.

И что скажет Каролина? Ведь она нарочно просила позаботиться о том, чтобы купе никто не занял. Она, должно быть, просто выйдет из себя, когда увидит его здесь, – при ее-то плохом самочувствии. Надо же, какой нахальный, несносный тип. Нет, нужно избавиться от него до прихода Каролины.

Но как это сделать? Пытаясь что-то придумать, я нервно зашелестела газетой. Как бы повела себя Каролина, окажись она на моем месте?

Прежде всего она бы не позволила делу зайти так далеко. Он бы вылетел отсюда под фанфары, даже не успев переступить порог. Каролина бы сразу перешла в наступление.

Но ведь я – не она.

Я не умею внушить к себе уважение.

К тому же мне страх как хотелось узнать, что он там читает. Оставаясь верной привычке, я рисковала загубить все дело. Молодой человек сидел, низко склоняясь над книгой, которая лежала у него на коленях, опершись на нее обоими локтями и подперев кулаками голову. Окопался на славу. Подсмотреть название книги не было никакой возможности.

Вдруг я почувствовала, что за мной наблюдают: два запотевших стеклышка очков уставились прямо на меня.

Я быстро опустила глаза и зашуршала газетой.

– Газета, похоже, не слишком вас занимает, – послышался надтреснутый, ироничный голос.

– С чего вы взяли?

– Иначе бы вы не пытались подглядеть, что я читаю. Чтобы удовлетворить ваше любопытство, скажу, что эта книга – «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше. Она требует исключительно вдумчивого чтения, а вот вы мне мешаете.

Я остолбенела. Этот тип сидел в углу, выпрямившись, как палка, и глазел на меня сквозь очки. Я не могла видеть его глаз, но чувствовала, с какой злобой и насмешкой он на меня смотрит; какая снисходительность, какое сознание собственного превосходства слышалось в его голосе! И голос у него какой-то петушиный. Он, должно быть, ломался, и молодой человек старался это скрыть. Говорил он с напряжением. Зато сколько глупости, сколько апломба! В эту минуту я его ненавидела – но молчала. Если бы мне достало смелости, я бы не постеснялась пустить в ход руки и вышвырнула его вон. Стиснув зубы, я продолжала яростно листать газету.

– Не могли бы вы листать потише, сделайте одолжение!

Ну, это уж слишком! Я собралась и проговорила как можно жестче:

– Если вы так чувствительны, то я бы советовала вам перейти в другое купе. В поезде достаточно места.

– Возможно. Но мне удобно и здесь.

Я чуть не подавилась от злости, но взяла себя в руки и, заговорив вновь, с удовольствием отметила, что голос мой звучит очень холодно:

– Должна вас предупредить, что в этом купе я еду вместе с сестрой. Она больна и сейчас вышла. Но скоро моя сестра вернется. Мы будем разговаривать друг с другом, иными словами – шуметь, и тем самым нарушим ваш покой. Поэтому я советую вам перебраться в другое место. Для вашего же блага.

Я взяла тот же поучительный тон, в котором говорил молодой человек, и обращалась к нему как к ребенку, которого надо образумить. Но это не возымело действия.

– Не понимаю, почему я должен уходить из-за того, что ваша сестра скоро вернется.

– Ну так вы это поймете! У нее особый дар – объясняться с такими, как вы!

Он презрительно рассмеялся. Но меня это ничуть не задело. Пусть мне не удалось его выставить, но испугать меня он не смог. Я считала, что держалась достойно, и жалела, что Каролина меня не видит. Тогда бы она поняла, что я сделала все, что было возможно.

Я продолжала листать газету. Молодой человек начал барабанить указательным пальцем по обложке книги – быстро, словно дятел.

– Вы мешаете мне своим стуком! – сказала я.

– Но, милая фрекен…

Его голос возвысился до фальцета и стал скрипучим. От этого молодой человек, безусловно, несколько потерял в значительности, которая явно составляла предмет его особой заботы. Я незаметно улыбнулась: хозяйкой положения была я.

– Милая фрекен… кем вы, собственно, себя считаете? – проскрипел он.

– Об этом можете не беспокоиться! Проблем с идентичностью у меня нет.

Я гордилась своим ответом: он был достоин Каролины, – и я горячо желала, чтобы в эту минуту она была здесь.

– Ах, вот как. В таком случае, кем же вы считаете меня?

– А уж это, знаете ли, меня точно не беспокоит.

– Я это вижу! – воскликнул он своим жалобным голосом и тряхнул головой. – Но вы, может быть, отнесетесь ко мне с большим уважением, когда узнаете, что впереди меня ждет очень ответственное дело. Можно сказать, миссия. И сейчас я пытаюсь к ней приготовиться. Я чувствителен по натуре, и не моя вина, что я легко сбиваюсь, если мне мешают в то время, как я пытаюсь проникнуть в одно из величайших бессмертных философских сочинений… а вы сидите и нарочно шуршите своей газетенкой, лишь бы меня помучить.

При этих словах у меня под сердцем неприятно кольнуло. Меня охватило дурное предчувствие, и я не смогла ничего ответить. А он продолжал:

– Вы ничего не знаете… а между тем двое несчастных детей, живущих в одиноком замке и отрезанных от мира, жаждут встретить родную человеческую душу. И вот я призван, чтобы насытить их страждущие умы знаниями…

Я чувствовала, что бледнею. Какое страшное несчастье! Передо мной был не кто иной, как юноша, которого пригласили в замок вместе с нами. И хозяева, конечно, устроили так, чтобы мы приехали одним поездом и чтобы они могли забрать нас со станции вместе.

А как славно все начиналось… Меня охватила такая дрожь, что газета запрыгала у меня на коленях. И даже Каролины не было со мной рядом! Куда же она подевалась?

В эту минуту раздался громкий хохот.

Захватчик вскочил со своего места, сорвал очки и пластырь, тряхнул головой, разлохматив приглаженные волосы, и принялся скакать на одном месте.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

Каролина! Это же Каролина!

Она словно помешалась от радости: обнимала и целовала меня в нос, в щеки, в лоб.

– Ты не узнала меня. Ты ничего не заподозрила! Я выдержала испытание! Все будет великолепно. Это замечательно! Замечательно!

Она не сразу заметила, что я оставалась неподвижной. Я сидела, словно оглушенная, не в силах радоваться вместе с ней. В голове у меня стало тихо, я сидела, уставившись на очки с толстыми стеклами, которые Каролина бросила на сиденье напротив меня, и не могла понять, что случилось. Лишь постепенно стало ясно, что меня обманули. Я изумленно глядела на Каролину.

Она заметила, что что-то не так: опустилась рядом, умоляюще взяла меня за руку и начала говорить о том, как она нервничала перед таким серьезным испытанием. Ведь нужно же ей было на ком-нибудь себя проверить! Неужели я не понимаю, что это было необходимо?

В замке она, конечно, не собирается разыгрывать такого чудака – если меня беспокоит именно это. Нет-нет, в замке у нее будет совсем другая роль. Каролина просто рассудила, что если ей удастся перевоплотиться в человека, который так не похож на нее настоящую, если ей удастся обмануть меня, которая так хорошо ее знает, то потом нам уже не о чем будет беспокоиться.

Эту сцену она разыграла, чтобы придать уверенность нам обеим, а не только себе. Она уговаривала меня не обижаться на розыгрыш, потому что ей вовсе не хотелось меня обидеть. Она бы пришла в отчаяние, если бы знала, что я приму это близко к сердцу.

Она уверяла, что я могу гордиться собой, что много раз она была близка к тому, чтобы рассмеяться и сбросить маску: так здорово я отделала этого несносного типа. Она бы сама не могла справиться лучше.

Каролина взяла мою руку и провела ею по своей щеке.

– Милая, хорошая… ну, скажи что-нибудь. Я так несчастна.

Но я молчала. Каролина выпустила мою руку.

– Ах, чуть не забыла! Я же обещала показать тебе письма. Вот, держи!

Она вытащила из внутреннего кармана куртки два конверта и протянула их мне. Я смотрела на них непонимающим взглядом, потому что мозг мой все еще оставался парализованным; Каролине пришлось мне помочь. Она развернула письма и вложила их мне в руку.

– Вот! Прочти! Длинное – мое. А это – от Акселя Торсона.

Я принялась принужденно водить глазами по строчкам, но смысл ускользал от меня и слова мешались в кучу. Мое внимание зацепило только то, что Каролина писала от имени сестры и брата Якобсонов. Свою фамилию она присвоила также и мне. Я была Бертой Якобсон, а подпись в конце гласила: Карл Якобсон.

Остальное было уже неважно.

Ответ Акселя Торсона из Замка Роз был коротким, и говорилось в нем буквально лишь то, что Берта и Карл Якобсон приглашаются в замок в качестве компаньонов Арильда и Розильды… дальше шла длинная подпись, которую я не дочитала.

Стало ясно, почему Каролина не хотела показывать мне письмо. И почему она так настаивала, чтобы все наши письма адресовались до востребования.

Никогда и речи не шло о том, чтобы пригласить двух девушек, как я наивно полагала. Каролина, скорее всего, и не пыталась переубедить хозяев. Она сразу решила, что так будет интереснее. Соблазн сыграть роль молодого человека оказался слишком велик. Она легко пошла на авантюру. И ее совершенно не волновало, что скажу я. Она рассчитывала, что я поддамся ее очарованию и соглашусь участвовать в спектакле.

А что если не поддамся? Что если я откажусь?

Я медленно подняла глаза от письма и встретила взгляд Каролины. Она смотрела на меня твердо. С улыбкой. Уверенная в своей победе.

Кто же она такая?

В ту минуту она была красивым юношей.

Она уже успела сбросить куртку и осталась в элегантной белой рубашке. Умные глаза излучали энергию. И вместе с тем – нежность и желание быть понятой.

Но понять ее я не могла.

Она запустила пальцы в свои короткие густые волосы и улыбнулась.

– Вот видишь… Уж я-то знаю, как управляться с жизнью!

Письма лежали у меня на коленях; я чувствовала странный холод, но не могла отвести от Каролины глаз.

Кто же она такая?

За эту короткую поездку я успела увидеть естественную Каролину, без актерства и лицедейства, озорницу, которая потешалась надо всем и вся. Затем – очаровательную молодую женщину, которая кокетливо играла косой, невыносимого педанта-всезнайку и, наконец, красивого самоуверенного юношу. И все они умещались в одном человеке.

Я была готова подумать, что молодым человеком в мундире тоже была Каролина, если бы в это время она не сидела в купе. Для нее не существовало ничего невозможного, и я почти с удивлением должна была признать, что тем молодым человеком Каролина все же быть не могла.

И вот теперь она, улыбаясь, протягивала мне руку – я сделала вид, что не вижу.

– Калле Якобсон… – произнесла я и холодно на нее посмотрела.

Каролина вздрогнула.

– Не Калле, а Карл!

– Какая разница? Калле и Берта – звучит неплохо.

Она сделала вид, что считает это шуткой, но, похоже, не была в этом уверена.

– Тебе не обязательно называться Бертой. Можешь выбрать себе любое имя.

– Вот как? Могу выбрать! И кто же это решил? Может быть, ты?

Она беспокойно провела рукой по волосам. Я наслаждалась собственной холодностью и самообладанием. На этот раз Каролина получит сполна. Я продолжала тем же ледяным тоном:

– Ну уж нет. Я знаю, что тебе все равно, как тебя зовут и кто ты есть. У тебя ведь сплошные роли. Но мне важно быть тем, кто я есть на самом деле. И хотя я ненавижу имя «Берта», я останусь Бертой, потому что это – мое. А что до твоих имен, то мне, признаться, совершенно наплевать, какое ты себе выберешь.

Каролина хотела что-то сказать, но губы у нее дрогнули. Она смотрела на меня в упор, голос ее не слушался, и она растерянно, умоляюще протянула ко мне руки. Из глаз брызнули слезы.

– Но ты не сердишься на меня?

– К сожалению, нет. Я просто ничего… как-то странно… я ничего не чувствую.

– Пожалуйста… я не хотела… ты ведь знаешь, как я тебя люблю… пожалуйста… прошу тебя…

Она плакала, я едва слышала ее голос. Но в ответ я только упрямо качала головой. Нет, нет, нет, шептала я про себя. Стало тихо.

– Кто ты? – спросила я, не узнав своего голоса. Она шмыгнула носом, как это делают дети, и, наклонившись ко мне, мягко шепнула:

– Твоя сестра.

– Это невозможно. Ведь с этой минуты ты будешь моим братом?

Она снова робко улыбнулась.

– Но только для других. В сердце я всегда буду твоей сестрой.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

– Мне бы следовало сойти на ближайшей станции и с первым же поездом вернуться домой, – сказала я ледяным голосом, делая ударение на каждом слове.

Каролина ничего не ответила. Она отвернулась к окну, очевидно, решив меня не удерживать.

Поезд начал сбавлять ход, приближаясь к станции; нужно было решаться. Я мельком взглянула на Каролину. Ее лицо оставалось неподвижным. Я встала. Она даже не пошевелилась, не сделала ни малейшей попытки мне помешать.

У меня закололо в груди, тело покрылось потом, мне почти сделалось дурно. Внезапно меня охватило сомнение. Меня! Которая была так уверена в своей правоте!

А что же Каролина?

Почему она ничего не говорит? Хотя… на что я, собственно, могла надеяться?

На то, что ради меня она все бросит, переоденется и снова станет Каролиной?

Она бы никогда этого не сделала.

А раз так, значит, мне ничего не оставалось, как выполнить свою угрозу. Прямо сейчас!

Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас оно разорвется.

Раздался паровозный гудок. Поезд подъезжал к станции.

Лицо Каролины оставалось неподвижным.

В голове у меня будто что-то оборвалось, я без сил опустилась на скамью и так и просидела все оставшееся путешествие, словно парализованная; а поезд тем временем проезжал станцию за станцией.

Никто из нас не произносил ни слова. Мы ни разу не обменялись взглядами, но подстерегали малейшее движение друг друга.

Вдруг Каролина вскочила, рванула оконный ремень, так что окно с грохотом съехало вниз, и высунулась наружу.

– Боже мой! Проехали! Мы должны были сойти на предыдущей станции!

Началась спешка. Нужно было успеть собрать разбросанные вещи и выскочить на перрон.

Нам это удалось, но Каролина забыла сумку, которую брала с собой, чтобы переодеться. Она оставила ее в другом купе и спохватилась только на перроне, когда поезд должен был вот-вот тронуться. Каролина пожала плечами.

– Она мне и не нужна. Пусть остается. Платье мне уже точно не понадобится.

Значит, она твердо решила остаться Карлом.

– Поступай как знаешь, – сказала я и отвернулась.

Тут Каролина вспомнила, что в сумке все же остались нужные вещи, и влетела в вагон как раз в ту минуту, когда кондуктор собирался проверить, хорошо ли закрыты двери.

Меня охватило беспокойство. Что если поезд тронется, а она останется внутри? Вот несчастье! Я подбежала к кондуктору, чтобы предупредить его, но в то же мгновение Каролина показалась в дверях, держа сумку в руках: она точно запомнила, куда ее положила.

– Напрасно ты волновалась.

Как это было на нее похоже! Каролина никогда не теряла чувства превосходства. Вот и теперь она утешала меня, притом что именно она забыла сумку и она рисковала остаться в поезде. Я даже не знала, смеяться мне или плакать.

Раздался гудок, паровоз запыхтел, зафыркал, накрыл перрон облаком пара и медленно пополз дальше.

Мы стояли, окруженные своими пожитками, оставшись наедине друг с другом.

Паровозный дым щипал глаза, но тут подул легкий ветер, и облако рассеялось. Я глядела на Каролину, она глядела на меня. Постояв, я забрала свои вещи и двинулась по перрону.

Каролина немного помедлила, но, подхватив саквояж, заспешила следом.

Я заметила, что она переменила тактику, взяла оживленный тон. Станция, на которой мы оказались, была даже не станцией, а полустанком, и Каролина старалась использовать в своей игре и то обстоятельство, что мы очутились в лесу. Она говорила не переставая. Утешая. Успокаивая.

Каролина убеждала меня не бояться, потому что в деревенской местности расстояние между станциями никогда не бывает большим, поезд останавливается у каждой молочной фермы; она говорила, что мы можем пойти пешком, а можем и найти кого-то, кто подвезет нас до нужной станции, а там уже ждет коляска, которая отвезет нас прямо в замок.

Но меня это не интересовало. Я уже приняла решение и направлялась к маленькой сторожке, которая, видимо, заменяла собой вокзал. Внутри оказались только скамейка, на которой пассажиры могли ждать своего поезда, и окошко кассы. Я постучала кассиру, старик поднял голову и открыл мне. Я спросила, когда идет первый поезд обратно.

Каролина стояла рядом, я думала, что она попытается меня остановить, но за все время она не проронила ни единого слова. Старик принялся листать свои таблицы; оказалось, что мой поезд идет только через три часа и что к тому же мне придется сделать две пересадки, а это значило, что домой я попаду не раньше полуночи.

Я замерла в нерешительности, держа открытый кошелек в руках.

– Ну, так как же? – спросил старик в окошке. Каролина молчала по-прежнему.

Мысли мешались в моей бедной голове.

Что скажут домашние? Вернуться с полдороги! Ночью! Одной, без Каролины! Как я все это объясню?

– Ну что, берете?

Старик таращил на меня глаза, я спрятала кошелек в сумку.

– Мне нужно подумать.

– Подумай, милая, подумай, времени-то у тебя три часа еще.

Тогда в окошко просунулась Каролина и спросила, можно ли здесь раздобыть дрожки. «Можно-то можно, вот только извозчичьей станции здесь нет, а все, у кого есть лошади, сейчас в поле, так что неизвестно, когда что-нибудь подвернется, ждать надо».

Тогда Каролина спросила, можно ли оставить на вокзале вещи, а потом их забрать. «Это конечно, пожалуйста».

Она принялась расспрашивать про дорогу в замок, далеко ли он отсюда находится, но этого я слушать уже не стала. Какое мне дело, я ведь не собиралась с ней никуда ехать.

Я вышла на улицу, оставив Каролину у кассы.

Со станции вела только одна узкая проселочная дорога, которая, петляя, уходила в лес. Я быстрым шагом двинулась по ней.

Мне хотелось побыть одной и подумать.

Выдавать себя за другого – разве это не преступление? Разве не это называют мошенничеством? Каролина обманом получила место, которое иначе не получила бы никогда. И хотела сделать меня своей сообщницей.

Я тоже оказалась обманутой: все это время Каролина водила меня за нос. И это она, которая всюду кричала о том, что нужно доверять друг другу! Выходит, я ей должна доверять, а она мне – нет.

Разве это не основание для того, чтобы порвать с ней сейчас? Пока не случилось ничего серьезного?

Еще неизвестно, что ждет меня в замке, если я поеду туда вместе с ней. Лучше ретироваться заранее, чем недостойно выглядеть на поле битвы. Я слишком слаба. Я никогда не смогу противостоять такой сильной натуре, как Каролина.

Я не имела над ней власти. Ее привязанность ко мне была совсем иного рода. Конечно, иногда могло показаться, что я для нее что-то значу, но ведь она актриса.

На время она могла приворожить кого угодно.

Но кто бы смог сохранить доверие к ней на более долгий срок?

И почему она так много для меня значила?

А ведь она значила для меня действительно много.

Каролина шла по дороге следом за мной, довольно далеко, так что шагов не было слышно, но я, не оборачиваясь, могла точно сказать, что она там. Я чувствовала это. И ускорила шаг.

Я не держала зла на Каролину.

Ведь Каролина – моя сестра…

Или все-таки нет?..

Тысяча доводов говорили за это. И почти столько же – против.

Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Я дала себе слово никогда в ней не сомневаться, а значит, я должна обращаться с ней как с сестрой.

Мы пропустили нужную станцию, и благодаря этому я еще сохраняла свободу и могла поступать так, как хочу. Ведь хозяева замка не знали, что в поезд мы сели вместе. Каролина объяснит им все наилучшим образом, за это я могла не волноваться. Не мне учить ее врать!

Если я откажусь, Каролине незачем будет притворяться мальчиком, она сможет остаться собой и просто скажет, что брат не приехал. А может, она будет играть свою роль дальше и скажет, что приехать не смогла сестра.

Лес между тем кончился. По обе стороны дороги простирались хлебные поля и пастбища. Дул свежий ветер. В лесу я его не замечала: все время светило солнце, и штиль нарушали только редкие порывы.

Какой чудесный день! И как здесь красиво!

Дорога петляла, то поднимаясь на холм, то спускаясь в низину. Пейзаж беспрестанно менялся: я шла мимо замшелых каменных стен и серых изгородей, мимо пастбищ, на которых паслись коровы, мимо склонов, на которых блеяли овцы, пробиралась сквозь лиственные заросли, шла по цветочным лугам. Время от времени между деревьями я замечала какой-то блеск: озеро.

Тут я почувствовала, что Каролина нагнала меня и почти что дышит мне в спину; я не подала виду, что заметила это, и ускорила шаг.

Нам уже не в первый раз приходилось идти друг за другом вот так, молча, погрузившись в горькие мысли.

Так к чему же так мучить друг друга?

Кругом становилось все красивее, весело резвился ветер, светило солнце – но мы ничему не могли радоваться.

Чтобы потом без труда вернуться на станцию, я с самого начала решила держаться одной дороги и не сворачивать ни вправо, ни влево. Но мысли так захватили меня, что теперь я уже ни в чем не была уверена. Что если я заблудилась! В беспокойстве я обернулась назад…

Лицом к лицу со мной стояла Каролина!

Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Я слышала ее дыхание, оно было частым, но Каролина не говорила ни слова. Ни одна из нас не хотела отвести взгляд первой. Я смотрела на нее и силилась не моргать, пока в глазах у меня не защипало.

В эту минуту ветром принесло зонтик одуванчика; сияя на солнце, он подлетел к щеке Каролины, и я невольно протянула руку, чтобы смахнуть его. Молниеносным движением она прижала ее к своей щеке.

– Ты хочешь меня бросить? – спросила она, продолжая держать мою руку в своей. Взгляд Каролины пронизывал меня насквозь. – Ты не сделаешь этого, слышишь? Я никогда тебе этого не прощу!

Я вырвала руку и зашагала дальше, Каролина последовала за мной. Я старалась идти как можно быстрее и слушать пение птиц и ветер, чтобы отвлечься от звука ее шагов, но тут Каролина заговорила:

– Помнишь, как я у вас появилась? Помнишь, как остановилась в саду, под окном?

Я прекрасно помнила это. Мы с Роландом стояли на застекленной веранде и глядели на нее через окно.

Я не ответила, и Каролина продолжала:

– Однажды – тогда я была совсем маленькой – мама отправилась со мной в путешествие. Мы долго ехали на поезде, и я уснула у нее на коленях. Когда мы сошли, уже стемнело. Мне было страшно, я плакала, и тогда мама взяла меня на руки и несла, крепко прижав к себе. Мы пришли к дому, во всех окнах горел свет, но мы не стали заходить внутрь; мы остались в темном саду, под деревом, чтобы никто нас не заметил. Мама подняла меня повыше, и через большое окно я заглянула в комнату: там было светло, двигались красивые люди…

Каролина сделала паузу, она была взволнована и говорила, задыхаясь.

– Мама прижала меня к себе и прошептала: «Там твой отец!» А потом мы снова сели в поезд и вернулись домой. Но отца я так и не увидела. Я смотрела на круглую люстру со свечами. И это было то самое окно, перед которым я остановилась, придя в ваш дом.

Каролина замолчала, слышались только ее шаги.

Почему она рассказала об этом сейчас?

Может, она хотела вызвать во мне жалость, смягчить меня? Я не поддалась, а Каролина не стала предпринимать новых попыток – и вот мы снова шли молча. Невольно я задумалась о ее матери. Она предстала передо мной в новом облике, непохожей на ту самостоятельную женщину, которую я знала раньше. Эта история говорила о ее хрупкости – значит, мать Каролины только стремилась казаться сильной. Мне вспомнились слова бабушки о «трагическом складе характера». Как странно, что Каролина рассказала это именно сейчас! Но я не собиралась долго размышлять об этом.

Тут мы подошли к конюшне.

В темном проеме ворот вырисовывался силуэт белой лошади, она стояла совершенно неподвижно и глядела на нас. Мне захотелось подойти ближе. Каролина последовала за мной.

В конюшне стояли еще четыре лошади, все они были черной масти и пятнами темнели на фоне белой стены. Они тоже застыли неподвижно, опустив головы, плавной дугой изогнув шеи. С потолка свисал большой ком паутины, покачиваясь от ветра, проникавшего сюда через открытую дверь. Больше ничто не двигалось. Казалось, мне все это снится.

Вдруг за спиной у меня раздался громкий вздох, и меня пронзило невероятное чувство утраты, сильная боль. Внезапно я поняла, что теряю Каролину!

У меня перехватило дыхание, я была готова расплакаться.

Белая лошадь смотрела на меня своими сказочными глазами, темными, как два лесных озера, полными бесконечной печали.

Какой станет моя жизнь, если мы с Каролиной расстанемся?

Если бы не она, увидела ли бы я чудо, которое вижу сейчас? Неужели без нее из моей жизни навсегда исчезнут красота и приключения? С какими тайными силами она связана? Не станет ли моя жизнь беднее, если она уйдет? Как я жила до того, как она появилась?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания