# Плоды страсти

Даниэль Пеннак

Этот роман, продолжающий сагу о похождениях Бенжамена Малоссена, профессионального «козла отпущения» и «брата семейства», порадует читателя увлекательным детективным сюжетом и хорошим юмором.

> Тонино посвящается

> Один серьезный поцелуйчик – и бац: пятнадцать мертвецов.

> Кристиан Мунье

## ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой мы узнаем, что Тереза влюблена, и узнаем в кого

1


Как хотелось бы предвидеть в жизни то, что должно с тобой произойти – по крайней мере, в ближайшем будущем. А то как-то слишком быстро все решается. Мне ни в коем случае не следовало приглашать этого субъекта к себе домой на ужин. Уж очень быстро я сдался, за что потом пришлось платить по полной программе. Надо, правда, сказать, давление на меня было оказано огромнейшее. Все племя Малоссенов (кстати, забыл представиться тем читателям, которым мое имя пока неизвестно: Бенжамен Малоссен) ополчилось на меня, все – каждый на свой лад – пытались убедить меня принять решение, от чего я отпирался ногами и руками. На меня обрушилась вся огневая мощь моих родственничков.

– Как?! – орал мой братик Жереми. – Тереза влюблена, а ты даже краем глаза не хочешь взглянуть на ее парня?

– Я этого не говорил.

Эстафету подхватила моя сестричка Лауна:

– Тереза встречает мужчину, который заинтересовался ею, – поразительное явление, столь же невероятное, как и тюльпан, выросший на Марсе, – а тебе на это наплевать?

– Я не говорил, что мне на это наплевать.

– Неужели тебе ни чуточки не любопытно, Бенжамен?

Это уже раздался бархатный голосок моей другой сестрички – Клары…

– Ты знаешь хотя бы, чем занимается в жизни дружок Терезы? – встрял в разговор Малыш, один из наших младшеньких, сверкая глазами за своими розовыми очками.

Нет, мне не было известно, чем он занимается в жизни.

– Сказками!

– Сказками?

– Да, Тереза так и сказала: он занимается сказками!

Не пустить на порог скобяной лавки, служившей нам домом, сказочника означало до основания разрушить систему ценностей Малыша. Кроме нашей семьи и наших друзей, включая таких известных рассказчиков, как Лусса с берегов Казаманса, Тео, старик Риссон, Клеман Клеман, Тянь, Ясмина или Сису-Снежок, Малыш больше никого и не знал с момента своего рождения.

– Это правда, – спросил я позднее у Жюли, своей подруги жизни, – что этот терезофил – сказочник?

– Сказочник или владелец автомастерской, – ответила Жюли, – рано или поздно тебе придется через это пройти. Так что лучше займись организацией ужина.

Мамаша, как обычно, где-то вдали от нас переживала очередной любовный роман. Радостную весть она узнала около десяти утра по телефону: судя по подозрительному хрусту гренок, раздававшемуся у меня в трубке, она, должно быть, разговаривала прямо в постели, где уже стоял поднос с завтраком. И она повторила то, что обычно говорила каждый раз, когда одна из ее дочек теряла голову от любви.

– Тереза влюбилась? Да ведь это же прекрасно! Я желаю ей быть такой же счастливой в любви, как и я!

И бросила трубку.

В вопросах о женщинах бесполезно полагаться на мужчин. Я лишь проформы ради посоветовался на этот счет с дружками. Хадуш, Мо и Симон, как и положено, были единодушны во мнении:

– Ты всегда тяжело переживал известие о том, что та или другая твоя сестренка втрескалась в какого-нибудь оболтуса. Будь твоя власть, ты никогда бы не отпустил их от себя, это в тебе говорит твой «средиземноморский», как вы, французы, любите выражаться, характер.

Что касается старика Амара, то он воспринял новость совершенно спокойно, как истинный фаталист:

– Инш Аллах, сынок, чего хочет женщина, того хочет Бог. Ясмина возжелала меня, потому что Бог возжелал, чтобы я возжелал Ясмину. Понимаешь? Надо иметь душу такую же широкую и открытую, как сердце Всевышнего.

Я вновь подумал о Стожиле. Какой совет дал бы мне старина Стожилкович по ходу нашей очередной партии в шахматы, если бы не скончался столь скоропостижно? Наверное, точно такой же, как и Жюли, когда у нее внутри вдруг заполыхало желание иметь свое потомство:

– Пусть Тереза делает то, что хочет.

Ответ, весьма близкий к онтологической лаконичности равви Разона:

– Человеческий род держится на решении женщины, Бенжамен. Даже Гитлер ничего не мог с этим поделать.

Это же подтвердила мне и Жервеза – вторая мать моего сына, дублерша Жюли – святая душа, посвятившая свою жизнь искуплению грехов продажных женщин в тихом уголке на улице Аббесс. Я отправился к ней на консультацию в детский садик, который она открыла для детишек проституток, работавших в этом районе. Когда я очутился среди незаконнорожденной братвы, возившейся вокруг Жервезы, меня тотчас же окутал запах кисловатого молока и еще тот специфический запах, что может исходить только от нежной кожи грудных младенцев. Жервеза возвышалась над этой галдящей бандой, словно памятник материнству.

– Если Тереза захочет иметь ребенка, Бенжамен, она его сделает. Это всего лишь вопрос аппетита. Даже профессионалки не могут устоять перед этим искушением. Взгляни.

Ее рука сделала круг над головами облепивших ее байстрюков.

– Если даже мне неподвластно воспрепятствовать этому, то что уж говорить о тебе?

Жервеза назвала свои ясли иносказательно: «Плоды страсти». Одной из воспитательниц, работавших в ее учреждении, была моя сестра Клара, которая каждое утро подваливала сюда с нашими карапузами: Верден, Это-Ангелом и Господином Малоссеном. В конце концов, эти детишки тоже были плодами страсти. В атмосфере спокойствия и умиротворения Жервеза и Клара царили в этом маленьком бордельчике.

Что касается Тео, моего старого дружка Тео, предпочитавшего мужчин женщинам, то в один из вечеров, когда на него напала меланхолия, он выдал мне свою песню скорби:

– Чего ты, собственно, хочешь? Чтобы Тереза общалась только с девочками? В гомосексуализме заложен тождественный фактор, который со временем приводит к депрессии, уж ты поверь, Бен, моему ненасытному опыту. И потом, видишь ли, Тереза приходила ко мне посоветоваться… Поверь, у тебя слишком узкое поле для маневра.

– И что же она тебе сказала?

– То, что ей хотелось бы сказать тебе. Однако она боится тебя, ведь ты же – босс, старший в семье. А я… я – старая тетушка, которой все можно рассказать и которая никогда не болтает лишнего.

Разумеется, все это не могло не сказаться на производительности моей работы в издательстве «Тальон». И мне не приходилось ожидать ничего хорошего от Королевы Забо, как мы звали нашего босса:

– Еще раз вляпаетесь в историю с вашей семейкой, Малоссен, считайте, что работу вы у меня потеряли. Окончательно.

Это мне не понравилось.

– Ладно, Ваше Величество, считайте, что я уволен.

Я с треском хлопнул дверью, но все же успел услышать, как она заорала мне вслед:

– И не рассчитывайте на выходное пособие!

В коридоре я наткнулся на Луссу с берегов Казаманса, моего старого кореша Луссу, француза сенегальского происхождения, специалиста по китайской литературе.

– Ченгфа, хаизи? (Опять наказан, малыш?)

Я лишь бросил в ответ, что на сей раз уж точно навсегда ухожу из издательства.

– Во гаи зу ле, илаойонги!

– Глагол – в конце предложения, малыш, я сто раз тебе это говорил: илаойонги, во гаи зу ле!

И вот снова, в который раз, несмотря на когорту окружавших меня друзей, я остался наедине с проблемой, которая, в общем-то, была не моей проблемой. Да нет, поверить не могу: Тереза Малоссен влюблена! Моя Тереза, с нескладным телом и нежной душой! Моя спиритическая предсказательница из венецианского стекла! Такая хрупкая… Влюблена! И это в нашей семье, где, если вспомнить историю рода Малоссенов, любовь всегда влекла за собой непоправимые последствия. И нашей маме, и Кларе, и Лауне уж кое-что известно на этот счет. Сколько разрывов, сколько неудач, сколько ужасных смертей и сколько сирот в итоге? Любовь усеяла нашу семью трупами, по этим мертвецам носилась детвора, которой прибывало с каждым годом, и вот – опять двадцать пять – вся женская половина племени с чистой душой готова начать все с нуля, их просто в восторг приводят неожиданно порозовевшие впалые щечки Терезы. Они сразу увидели в этом признак влюбленности, в то время как я лелеял надежду, что она подхватила невинный туберкулез.

Само собой, каждый волен строить свои догадки, но я возложил все надежды на палочку Коха. Эта розоватость у обычно бледненькой Терезы, эти странные сентиментальные нотки, проскальзывающие в ее такой сухой речи, эта жаркая аура у девушки, которую все привыкли считать холодной, эта лихорадочная мечтательность во взгляде, эти сияющие глаза – все это могло иметь лишь одно объяснение: чахотка. С Терезы станется: она и туберкулез может подхватить через романтическое увлечение. Но ничего, полгода попринимает антибиотики, и все пройдет.

Я долго тешил себя иллюзиями, но в конце концов как-то вечером решил выяснить правду, какой бы горькой она ни оказалась. Выждав полчаса после того, как в доме погасили свет, я вошел в детскую и склонился над кроватью Терезы:

– Тереза, дорогая, ты спишь?

Ее большие глаза блестели в ночной темноте.

– Тереза, что с тобой? И она мне сказала:

– Я люблю.

Я попытался перевести разговор в другое русло:

– Что ты любишь?

Но она подтвердила мои опасения:

– Я люблю мужчину.

После небольшой паузы добавила:

– Я хотела бы вас с ним познакомить.

И, поскольку я по-прежнему хранил молчание, продолжила:

– Тебе решать, когда это произойдет, Бенжамен.

Они все уже третий день этим занимались. Старались сломить мою волю. С каждым днем атаки учащались. Обороняясь, я вел окопную войну, в которой – это было ясно с самого начала – мне была уготована роль побежденного. Окончательный удар нанес мне наш пес Джулиус Превосходный.

– Ну а ты что на это скажешь?

Он поднял на меня глаза, в которых я прочитал себе приговор.

– Ладно, пригласим его завтра на ужин.

Пес Джулиус тоже любил сказки.


2


Он оказался не сказочником. Он служил советником в Счетной палате. Малыш был еще в том возрасте, когда свои надежды человек возлагает на омонимию: он слышал то, что хотел услышать[1]. Так или иначе, этот тип служил советником в Счетной палате, носил костюм-тройку и не имел ни малейшего желания что-либо рассказывать. Тереза начала нас знакомить:

– Мари-Кольбер де Роберваль, – произнесла она. – Советник Счетной палаты. Инспектор финансового контроля первого класса, – уточнила она слащавым голоском.

Пес Джулиус тут же сунул свою носяру Мари-Кольберу в задницу и повернулся ко мне: в его глазах я прочел настоящее собачье потрясение – поклонник-счетовод ничем не пах.

– Очень приятно, – выдавил из себя я.

– Его брат повесился, – объявила Тереза.

Уж не знаю, что было тому причиной – новость сама по себе или ее неожиданное объявление, или спокойный тон, которым Тереза ее сообщила, – но в любом случае реакция нашей семейки была далека от искреннего сочувствия.

– Боже мой! – пробормотал Тео.

– Без шуток? – поинтересовался Жереми.

– А на чем? – полюбопытствовал Малыш.

– Сожалею, – тихо произнесла Лауна таким тоном, что было непонятно, оплакивает ли она покойного, утешает его выжившего братца или извиняется перед гостем за хозяев.

Клара щелкнула фотоаппаратом, запечатлев счастливую пару; вспышка помогла сгладить неловкость ситуации, и, пока поляроид выплевывал фотку, Тереза продолжила знакомство.

– Моя семья, – обвела она нас рукой.

Не оставалось никаких сомнений: она улыбалась, как влюбленная девушка, знакомящая любимого со своими близкими, с которыми тот должен породниться в самом ближайшем будущем.

– Я рад наконец с вами познакомиться, – отозвался Мари-Кольбер.

Его голос звучал бесстрастно, но за этой бесстрастностью проскальзывали определенные намерения; он собрал их все разом в своем наречии «наконец».

Сегодня я даже не знаю, что сказать о том ужине. Тереза настояла на том, чтобы на нем присутствовало все племя: Тео – в роли матушки вместо нашей вечно пропадающей мамаши, Амар – в роли нашего отца, которого мы никогда в глаза не видали, Жюли – в качестве моей законной супруги, Жервеза – в качестве нашего морального поручителя, старина Семель выступал в роли заслуженного-дедушки-ремесленника-пенсионера, Хадуш, Мо и Симон играли роль кузенов из провинции, а Лусса с берегов Казаманса – высокоинтеллектуального дядюшки на тот случай, если за ужином разговор перейдет к высшим материям. Клара расставила на столе большие тарелки, а на них поставила другие – поменьше, Жереми поинтересовался у советника Терезы, «какого рода советы он выдает», на что Мари-Кольбер своим бесстрастным голосом ответил, что он «выдает» кое-что другое, Семель выпятил грудь, на которую нацепил свою медаль Города Парижа, дав при этом понять, что не отказался бы и от медали Труда, Лауна лишь улыбалась с извиняющимся видом, Жервеза вежливо осведомилась о том, что подсчитывает Счетная палата, Мари-Кольбер толкнул долгую речь, в конце которой стало понятно, что упомянутая Палата была полицией из полиций для выпускников НША[2], что в ней суровые и неподкупные чиновники подсчитывают, сколько резинок и карандашей стибрили их однокурсники по Школе, находящиеся теперь на государственной службе, Малыш нашел, что «он неплохо рассказывает истории», но я ничего из того, что говорили за столом, не слышал – настолько был занят перевариванием первых впечатлений о прибывшем женихе.

Мари-Кольбер был высокого роста, стройным и таким воспитанным, что, когда он сидел, полы пиджака неизменно задирались выше его толстых ляжек. Гладко выбритый, упитанный, с образцово-бледным оттенком кожи, он бросал на окружающий его мир взгляд, который, казалось, простирался куда-то далеко-далеко. Его рукопожатие было сильным – спорт, как и все остальное, наверняка был частью его воспитания, – и я легко мог представить его меломаном наподобие тех, кто с упорством метронома играет Баха в строго отведенные часы. Рукава его пиджака были чуть коротковаты, и трудно было определить, лысоват он или же тщательно причесан.

Посреди ночи я разбудил Жюли, чтобы спросить, что она о нем думает.

– Ничего, – ответила она, – просто вылитый выпускник НША, и этим все сказано.

Вот это меня и угнетало. Где Тереза могла откопать такого образцового администратора?

– У себя на работе, – ответила она на мой вопрос. – Ведь ты же знаешь, что я никуда не хожу по вечерам!

Тереза работала гадалкой. Она предсказывала будущее в маленьком пассажирском автоприцепе чешского производства, который Хадуш, Мо и Симон отрыли неизвестно где и установили на четырех бетонных плитах на бульваре Менильмонтан, у стены кладбища Пер-Лашез. И даже если на дворе валил снег, бушевал ураган или стояла невыносимая жара, перед автоприцепом Терезы выстраивалось в очередь, кажется, все человечество. Однако, несмотря на все мое воображение, я не мог представить себе безупречную голову Мари-Кольбера, с гордостью возвышающуюся над толпой посетителей Терезы.

И тем не менее это было правдой: Тереза никогда не лгала.

– Ты знаешь, ко мне за консультацией обращаются самые разные люди, ведь в Париже есть еще кое-что, помимо Бельвиля!

Ладно. Вернемся к тому ужину: теперь-то я знаю, почему мне тогда было не по себе. Я понял, в чем была причина моей рассеянности. Это все из-за поляроидной фотки – фотографии счастливой пары, которую сделала Клара. Она положила фото на скатерть рядом со мной, и ушла на кухню, чтобы принести очередные блюда, а потом о нем и забыла. Мне никогда не нравились поляроидные снимки… сероватая, постепенно разлагающаяся туманность… лица, неожиданно всплывающие из глубины… самопроизвольное рождение образа… неконтролируемое насыщение цветом… и, наконец, восторженное поминание настоящего, только что ушедшего в прошлое… нет, есть во всем этом какое-то химическое таинство, от которого во мне зарождается страх первобытного человека… страх перед откровением, наверное, страх перед тем, что мы увидим, когда все откроется. Да, для меня тот треклятый ужин прошел в ожидании, когда на расплывчатом квадратике желатина появятся Тереза и Мари-Кольбер. Ну и пришлось же мне потомиться, пока не проклюнулась эта идеальная парочка! Первой появилась Тереза. Углы Терезы. Так проводят первые штрихи, когда делают эскиз. Сначала угловатая и желтоватая Тереза. Затем чахоточная краснота ее щек – только щеки, остального лица пока еще не видно… ах да, еще поперечная кровоточащая линия ее растянувшихся в улыбке губ – Тереза впервые в жизни накрасилась губной помадой… Но кому же она улыбается? На фотографии нет ни малейшего следа Мари-Кольбера. Тереза проявлялась одна в пустоте, постепенно заполнявшейся первыми деталями интерьера. Может, я в тот момент испугался? Может, сказал я себе, Тереза подцепила вампира, который, покинув Пер-Лашез, встал в очередь в автоприцеп, чтобы высосать из нее всю кровь? Наверное, что-то вроде того, если судить по облегчению, которое я испытал, когда наконец увидел, как на фотографии стала вырисовываться бледная масса инспектора финансового контроля первого класса… сначала его безукоризненный костюмчик… затем он сам в костюме… и, наконец, его лицо, которому улыбалась моя сестренка Тереза.

За этим занятием я провел, наверное, весь ужин, потому что последним воспоминанием, оставшимся у меня от того вечера, было широкое лицо Мари-Кольбера – плоская улыбка, ясный взгляд, – склонившегося ко мне в тот момент, когда все племя Малоссенов восхищалось фотографией, и шепотом произнесшего:

– Мне нужно с вами поговорить, Бенжамен.

Все находили поразительным сходство с оригиналами.

– С глазу на глаз, – уточнил он.

Все хвалили натуральность колорита.

– Завтра, в четырнадцать часов.

Поистине очаровательная пара!

– В баре отеля «Крийон», вас устраивает?

Которой суждено прекрасное будущее!

– Мы поговорим о свадьбе.

## ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой мы узнаем больше о женихе. И то, что о нем думают

1


На следующий день, в окружении золотых стен «Крийона», ровнехонько в четырнадцать ноль-ноль Мари-Кольбер де Роберваль («Зовите меня МК2[3], Бенжамен, когда мы учились в Школе администрации, то всегда придумывали друг другу клички»), или МК2, объявил мне о своем намерении жениться на Терезе, причем в кратчайшие сроки. Из-за своих профессиональных обязанностей он не располагал временем для подробного обсуждения намечающегося торжества и не просил у меня руки моей сестры, он просто-напросто согласовывал дату свадьбы. Он женится на Терезе через две недели – вот и весь разговор.

– В церкви Сен-Филипп-дю-Руль.

(«Ты знаешь, как обыватели говорили о Петене[4] во время оккупации? – спросила у меня Жюли, когда я представил ей свой отчет. Я не знал. – Святой Филипп рулит страной, надувая всех направо и налево».)

– Брак с общностью имущества супругов, – уточнил МК2, помешивая кофе. – Все, что принадлежит мне, станет ее собственностью. Что касается ее…

В тишине лишь постукивали ложечки.

– Мне нужна только она…

Таким образом принц давал мне понять, что в любом случае принимает мою Золушку – есть за ней карета в приданое или нет. (Денежный мешок, словно пинцетом, вытягивал из себя слова, чтобы назвать цену чувствам!)

– Но это, разумеется, не означает, что Тереза будет вести жизнь содержанки, Бенжамен. Это не в ее характере.

Тишина. Убедительный взгляд. Взвешенные слова:

– Ваша сестра – исключительная женщина.

Впервые мы с Джулиусом услышали, чтобы кто-то говорил о Терезе как о женщине. И, поскольку всякий комплимент заслуживал награды, Джулиус тут же погрузил свою морду, истекающую благодарностью, между ног будущего шурина, а его хвост весело прогулялся по чашкам с недопитым кофе. Кофейный дождь, разлетающийся во все стороны сахар, молчаливый танец, в котором закрутились официанты, салфетка, еще салфетка, нет, ничего страшного, лежать, Джулиус! Новые пирожные на столе, вновь дымящийся кофе, девственно чистая скатерть, ну вот, можно продолжать, извините его, пожалуйста…

– Тереза продолжит свое занятие. Вот только заниматься гаданием она будет в кругах более…

Какое прилагательное он подыскивал: «знатных», «достойных», «прибыльных», «информированных», «ответственных»? Неожиданно он перевел беседу в совершенно другое русло.

– Она рассказала вам, как мы познакомились?

Они познакомились благодаря повешенному. Благодаря брату Мари-Кольбера де Роберваля (МК2) – Шарлю-Анри де Робервалю (ША2). Какой удар нанесло это самоубийство по профессиональной этике финансовых контролеров! Итак, вот история: МК2 приступает к проверке бюджета министерства, которым руководил его брат несколько лет тому назад, и ША2 неожиданно лезет в петлю. Возможно, Шарль-Анри почувствовал, что его подозревают, что его вот-вот отдадут на растерзание судебным следователям? Возможно, он боялся, что его имя будут поливать грязью на первых страницах газет?

– Опасения совершенно нелепые, ибо речь шла об обычной рутинной проверке, уверяю вас, тем более что бухгалтерия министерства, которое возглавлял Шарль-Анри, как выяснилось, находилась в безупречном состоянии.

Возможно, все дело было в том, что семья де Робервалей всегда с трепетом относилась к вопросу чести своего имени и все, кто носил имя де Роберваль, обладали обостренным чувством общественного долга. Фамильная традиция, начатая, да-да, именно во времена Кольбера[5]! Дворянская фамилия, которой был пожалован титул при Людовике XIV, после Великой революции встала на службу Республике и служит ей по сей день.

– Два столетия неподкупного служения великой Франции, Бенжамен, с некоторым уклоном вправо, надо признаться. Мы с вами, скорее всего, голосуем на выборах по-разному, но самым главным для нас обоих остается централизм государства, общее наследие Великого столетия[6] Республики, согласны?

Короче говоря, Шарль-Анри повесился. В семейном особняке Робервалей, в доме № 60 по улице Кенкампуа, можно сказать, прямо под ногами у своего брата. Неужели это случилось из-за его, Мари-Кольбера, финансовой проверки? МК2 теряет сон, отказывается пить, есть – словом, теряет аппетит к жизни.

– Да, это самое точное слово, Тереза вернула мне аппетит к жизни!

Что по-прежнему никак не объясняет, как он познакомился с нею.

– Через одного из бывших однокурсников, тоже бывшего министра.

Который знал ее через?..

– Своего китайского слугу. Если быть точнее, уроженца китайской провинции Кантон. Бедняга живет в вашем квартале. В один прекрасный день от него сбежала жена, и он вбил себе в голову, что уже ни на что не годится как мужчина. Ваша сестра погадала ему на «Ицзине»[7], и все встало на свои места: беглянка вернулась домой и вскоре забеременела.

– Погадала на «Ицзине»?

– Это китайское гадание: вы бросаете палочки, которые образуют идеограммы. Своего рода спиритический вариант микадо[8].

– Тереза и вам погадала на «Ицзине»?

Нет, по совету своего товарища по Школе Мари-Кольбер отправился к Терезе и, назвав дату, час и место рождения Шарля-Анри, попросил ее предсказать будущее брата, словно тот был жив-здоров. Бросив взгляд на цифры, Тереза подняла глаза на Мари-Кольбера: «Этот человек повесился две недели назад, он – ваш брат, и вы терзаетесь, считая себя виновником его смерти. Она потрясла вас до глубины души».

– Так она и сказала, Бенжамен, слово в слово.


***


Слово в слово, что подтвердила мне Тереза вечером того же дня.

– Уверяю тебя, Мари-Кольбер не смог бы предотвратить самоубийство Шарля-Анри, я никогда не видела, чтобы звезды выстраивались при рождении в такой плохой ряд: Марс и Уран в восьмом доме, можешь себе представить, Бенжамен! И, в довершение всего, в оппозиции к Сатурну! Нет, уж слишком много совпадений! Мне с большим трудом удалось убедить Мари-Кольбера в том, что никакой его вины в смерти брата нет. Он так страдал. Так нуждался в утешении… Знаешь, мне показалось, что он очень похож на тебя, Бенжамен… Такой весь рациональный и в то же время такой впечатлительный! Так, значит, ты с ним встречался? И как все прошло? Рассказывай!

Мы говорили об этом дома, за столом, в присутствии всех членов семьи, от которых не ускользало ни одного слова.

– Где встречались? – спросила Клара.

– В баре «Крийона».

– Не мог найти места получше, – вмешался в разговор Жереми. – Сейчас все важные дела решаются в баре «Хемингуэй».

– А ты откуда знаешь? – спросил Малыш.

– Заткнись, – предложил Жереми.

– Сам заткнись, – посоветовал Малыш.

– Я склоняюсь скорее к кафе «Кост», – подал голос Тео, заглянувший в тот вечер к нам на огонек. – Теперь все решается в «Косте».

– Бар «Хемингуэй», – упорствовал Жереми, – бар «Хемингуэй» в «Ритце».

– Кафе «Кост», – стоял на своем Тео, – уверяю тебя, уже с полгода, как «Кост» считается самым престижным.

– Чушь, – отозвался Жереми.

– Все зависит от того, что человек хочет делать в жизни, – попыталась примирить их Клара. – Если он хочет стать, например, фотографом…

– Но все же свиданка в «Крийоне»… – просвистела сквозь зубы Лауна.

– Просто смех берет, – отрезал Жереми.

– Что он тебе сказал? – спросила Тереза. – О чем вы таком говорили?

– О твоем будущем, моя взрослая девочка. И о будущем нации.


***


Да. МК2 просто загорелся. Способности Терезы к гаданию «буквальным образом его ошарашили». Слыша его ровный голос и наблюдая за его неподвижным телом, трудно было представить, чтобы он мог настолько воодушевиться, но это было так. Послушать его, так будущее всей страны зависело от Терезы. Тереза воплощала собой «интуицию, которая необходима любому правительству для того, чтобы не оказаться жертвой слепой рациональности». Она была «правым полушарием» Республики, «той интуитивной частью разума, которой столь скандальным образом пренебрегала наша воспитательная система в ущерб голому рационализму, так и не сумевшему вырваться за свои рамки».

Клянусь вам, именно так он и выражался – будто писал доклад. Причем без черновика! На его лице застыла улыбка-маска, которая, казалось, пускается в ход уже в течение нескольких веков со времен первого Роберваля:

– И это, Бенжамен, говорю вам я, Мари-Кольбер де Роберваль, который носит весьма авторитетное имя и не менее авторитетную фамилию.

(Хотите верьте, хотите нет, но именно так он и выражался…) Между делом он заказал для нас еще по коньяку.

– Так вот, признаюсь вам, старина, во мне словно что-то перевернулось! Десять минут общения с вашей сестрой – и я поверил в то, что душа существует. И пусть не обвиняют меня в суеверии!

Напротив, беря в жены Терезу, Мари-Кольбер давал себе обещание изгнать всех гадалок, что шастали в кулуарах власти. А вот Тереза – совсем другое дело.

– Будь с нами Тереза, нас никогда бы не распустили!

– Распустили?

– Парламент. Национальное собрание. Распущенное в прошлом году. Помните? Депутаты… проигранные выборы. Если бы мы тогда проконсультировались с Терезой, нам удалось бы избежать роспуска нижней палаты парламента. И мы по-прежнему стояли бы сейчас у руля власти, а Франции жилось бы гораздо лучше.

Да что вы говорите!

– И если бы мой брат был с вами знаком, он никогда бы не повесился.

Простите, не понял?

Он замолчал. Бокал с коньяком медленно поворачивался в его ладонях. Казалось, он пытается выудить из этого бокала будущее своего покойного брата. Воспользовавшись паузой, я, в свою очередь, заглянул в свой бокал, стараясь прочитать в нем будущее моей сестренки: Тереза бросает гадание на кофейной гуще ради гадания на изысканном шампанском… Моя Тереза меняет свой автоприцеп на кабинет, меблированный в стиле Людовика XV, а свои гадальные карты – на двойную колоду для бриджа… И я увидел ее – очень отчетливо, там, внутри бокала, увидел, как Тереза склоняется над бархатным столом для игры в бридж и предсказывает будущее сливкам общества по лежащим перед ней картам вистующего. Эта картина, словно вспышка, промелькнула в моем мозгу! О, вроде ничего такого, интуитивное предположение, мимолетное, но четкое, как постановление правительства: я влип в дерьмо по уши. Вот такие дела. Из-за этой свадьбы я окажусь по уши в дерьме, лично я. Бенжамен Малоссен. Причем это будет не лишь бы какая выгребная яма, не из тех простых выгребных ям, в которые меня до сих пор забрасывала судьба, нет, это будет выгребная яма океанических размеров, а все, что случалось со мной до сих пор, покажется детскими играми по сравнению с тем, что меня ожидает. Я еще точно не знал, какое, собственно, обвинение выдвинут против меня на этот раз, но, заглядывая на дно своего бокала с коньяком, в бесшумной атмосфере шикарного бара, почувствовал, что получу свое сполна. На сей раз удар будет по-настоящему жестоким. И никакие уловки не помогут мне отвертеться от надвигающейся беды. Меня не будут обвинять в том или в этом – нет, нет, нет, меня обвинят во всем.

И, словно эхо объявшего меня ужаса, размеренный голос Мари-Кольбера (ах да, Мари-Кольбер!) произнес:

– Я имею в виду вашу профессию козла отпущения, Бенжамен…

Нет никаких сомнений, тучи с дерьмом сгущались над моей головой.

– Если бы вы научили моего брата быть козлом отпущения, он теперь был бы среди нас.

Который час? Мне пора сматываться, но МК2 продолжал, глядя мне прямо в глаза, словно исповедуясь впервые в жизни:

– Шарль-Анри был чистейшим продуктом Школы, впрочем, как и я сам, то есть был козлом отпущения вроде вас. Только мы об этом не догадывались. Мы готовимся в Школе администрации к тому, чтобы занять самые высокие должности, мы поступаем туда прилежными учениками и выходим с намерением стать министрами, но кто такой министр, Бенжамен? Или высокопоставленный государственный служащий? А генеральный директор крупной компании? Или управляющий? Предохранители, мой дорогой! Люди, которые выходят в отставку, чтобы сохранить покой своим боссам! Козлы отпущения, восходящие на жертвенный алтарь при каждом новом повороте политики. Нам казалось, что нас учат управлению, а нам, оказывается, суждено было играть роль жертвы! Преподавателя науки о том, как эффективно работать козлом отпущения, – вот кого не хватает Школе администрации! Человек вашей закалки сумел бы подготовить элиту, мечтающую о власти, к жертвоприношению. Говорю вам. Школа нуждается в таком преподавателе, как вы!

В тот момент я должен был почувствовать себя удостоенным высокой чести. Получить предложение о работе как раз тогда, когда Королева Забо выставила меня за дверь! И где – в самом престижном вузе страны, подумать только! Я, обучающий важнейших из шишек! Вот только почему-то вместо лаврового венка я чувствовал над своей головой совсем иное: все ту же проклятую тучу с дерьмом.

– И тогда, будь вы его преподавателем, Шарль-Анри не повесился бы, даже если бы и оказался в чем-то виновным! Он превосходно сыграл бы роль козла отпущения – он всегда был прилежным учеником – и сидел бы теперь с нами, живой и невредимый.

От тучи уже потянуло такой вонью, что по сравнению с ней сам пес Джулиус Превосходный пах чудеснее не бывает. Но почему опять я? Почему все время я?

– Я не шучу, Бенжамен. Двери Школы администрации открыты для вас. Только дайте знак, и я переговорю с кем следует.

Нет, нет! Очень благодарен вам, но ни слова тому, кому следует, особенно тому, кому следует! Впрочем, мне уже надо идти, вот, все было очень… кофе… и наша беседа… коньяк, конечно, и доверие тоже… вы делаете честь моей сестре… на самом деле, очень…

– И последнее, Бенжамен.

Ах да, последнее, ну давай последнее!

И Мари-Кольбер де Роберваль, инспектор финансового контроля первого класса, мой будущий шурин, крикнув официанту: «Счет, пожалуйста!», выдал мне последнюю – более последней не бывает – новость:

– Не принимайте это близко к сердцу, но я предпочел бы, чтобы вы не присутствовали на нашей свадьбе. Ни вы, ни кто-либо другой из членов вашей семьи.


2


Его аргументы выглядели убедительными. Тереза поведала ему о любовных приключениях мамаши, которые никогда не заканчивались свадьбой (куча детей, и все – безотцовщина), о замужестве Клары (жуткая смерть жениха), о браке хирурга Бертольда с нашей подругой Мондин (грандиозная потасовка на скамьях в соборе Парижской Богоматери: семеро раненых, среди которых трое оказались в критическом состоянии)… «все эти события нанесли ей серьезную душевную рану, Бенжамен». Дело не в том, что Мари-Кольбер стыдился нашей семьи, нет, он всего-навсего хотел избежать риска гражданской войны, которая могла вспыхнуть во время церемонии в Сен-Филипп-дю-Руль, просто «ваша сестра не вынесет этого; у нее слишком обостренное чувство… святого». (Мне ли этого не знать!)

– Однако мне не хватило мужества сказать об этом Терезе, я предпочел бы чтобы вы объявили ей об этом сами, словно идея исходит от вас. Рассматривайте, пожалуйста, мой малодушный поступок как проявление деликатности по отношению к вашей сестре, Бенжамен.

Все это мы пережевывали с Джулиусом, медленно шагая в направлении Бельвиля. Мы пытались «подвести итоги» прошедших переговоров, как говорят политики. Но итоги ни в ком не нуждаются, чтобы подвести себя, в отличие от выводов, которые приходится делать нам. И печальные итоги – это как раз то, что случается, если вы не сделали для себя выводы. Я видел свое будущее в черном свете. Можно было даже не смотреть на небо – я и так был уверен на все сто, что туча с дерьмом неотступно следует за нами…

Потому что в итоге все сводится к чему? Мари-Кольбер де Роберваль, политическая зверушка, вскормленная плодами Истории, строит планы о том, как воспользоваться дарованием Терезы ради своей личной карьеры, вот и все. И этот же стратег хочет найти для меня теплое местечко в самом престижном из престижнейших вузов, уже примеривая на меня самую престижную из престижнейших мантий. «Я имею в виду вашу профессию козла отпущения, Бенжамен…». Подумать только, козел отпущения, вкалывающий в масштабах страны, – какая находка для любителя власти! А ясновидящая, которой суждено стать калифом в наши времена, когда люди верят во всякую чертовщину, – да ведь это же мечта любого политикана! Нет, нет, во всем этом нет ни миллиграмма чувств. Один голый расчет. Задняя мысль, которая прет напролом. Мсье, вы не любите мою сестру, и, выражаясь вашим языком, я не принесу ее в жертву на алтарь ваших амбиций.

Наши шесть лап продвигались к Бельвилю через Париж, переживавший очередную избирательную кампанию. Джулиус время от времени орошал желтой струйкой политические плакаты кандидатов в депутаты, которыми был оклеен город в ожидании предстоящих выборов. Причем он подходил к этому делу избирательно, отмечая одних кандидатов и пропуская других. Я сначала не обратил на это внимания, а потом просто не мог поверить своим глазам. И тем не менее не было никаких сомнений: среди всех будущих депутатов, лучезарными улыбками обещающих на каждом перекрестке светлое завтра, Джулиус тщательно отбирал свои жертвы, прежде чем покрыть их позором в виде желтой струйки мочи. Малыш и Жереми как-то говорили мне об этом, но я посчитал это детскими выдумками.

– Мы научили его, Бен, честное слово.

– Он очень способный, сам увидишь, никогда не ошибается – всегда бьет в точку. Политически сознательный пес!

Черт возьми, это действительно оказалось правдой: двое моих кретинов-братишек приучили Джулиуса к самым кощунственным выходкам, какие только возможны во время избирательной кампании! В то время как я надрывался, стараясь научить их уважать мнение других людей, расписывал перед ними прелести демократии и подчеркивал право личности на политические убеждения, они превратили нашу собаку в самого фанатичного из политических сектантов, которых знала французская столица!

– Прекрати, Джулиус, ради бога!

Джулиус не прекращал. Джулиус бежал по улице, и кандидаты в депутаты получали свою порцию душа. Не все. Некоторые кандидаты. Вдруг, вспомнив о недавней встрече в баре, я содрогнулся от ужаса. А что, если из-за этих маленьких обормотов Джулиус описал бы Мари-Кольбера прямо посреди «Крийона»? Впрочем, нет, за это не стоит волноваться. Джулиус Превосходный занимался политикой по-французски: нападал на имидж политического соперника, но всегда был готов вступить с ним в сделку, когда тот оказывался перед ним во плоти. Мерзавец! Продажная душонка. Вот какого реалиста воспитали! Бедная псина…

– Джулиус, прекрати!

На этот раз случай был гораздо серьезнее. Мы уже почти подошли к нашему дому. Несколько недель назад какой-то неизвестный наклеил на стену стоящего напротив дома плакат с ангельским личиком некоего Мартена Лежоли. С плаката на нас смотрела черно-белая Франция, которую Мартен Лежоли освещал трехцветным, как цвета национального флага, факелом. Что только не вытворяли с ним Жереми, Малыш и их банда: они подрисовывали ему рожки или усики, закрашивали черным фломастером зубы, ставили фонари под глаз, украшали его лоб прядью в виде запятой, копируя прическу Гитлера, превращали факел в непристойно торчащий пенис, все напрасно – каждое утро Мартен Лежоли возрождался заново: блестящий и улыбающийся, с трехцветным факелом в руке на новом, еще пахнущем типографской краской плакате. Опустив свою огромную задницу на тротуар, Джулиус Превосходный смотрел Мартену прямо в глаза. Когда я понял, что собака собирается сделать, было слишком поздно: она уже это делала. И я сбежал, признаюсь честно. Я отрекся от своего пса и побежал домой, как последний трус. Когда, оказавшись дома, я осмелился приподнять краешек занавески, Мартен Лежоли уже дымился: пар медленно поднимался над темной кучкой, весьма смахивающей на факел кандидата в депутаты, а Джулиус царапал лапами дверь, требуя пропустить его в дом.

Глупые выходки пса меня окончательно доконали. Я был сам не свой. Пока я жив, Тереза не выйдет замуж за этого Мари-Кольбера, и точка!

– Хочешь пари? – спросила у меня Жюли.

Я согласился и проиграл.

Тереза разбила мои аргументы один за другим. Начиная с базовых и заканчивая второстепенными. Короче говоря, все. Это случилось за обеденным столом. При полной тишине со стороны остальных членов племени. Ниже прилагается диалог.

Я. Тереза, ты доверяешь мне?

Она. Я доверяю только тебе, Бенжамен.

Я. Этот твой Мари-Кольбер… Я не могу понять его.

Она. Достаточно того, что я его понимаю.

Я. Но ты же ничего не знаешь о нем, Тереза.

Она. Его семья упоминается в книгах по истории XVII века.

Я. В наше время политика – не самая надежная профессия!

Она. Назови мне хоть одну профессию, которую можно назвать надежной в наше время.

Я. Да в конце концов, Тереза, ты что, его не видела? Он же человек не нашего круга!

Она. Мой круг – это жизнь.

Я. Угощать гостей пирожными, нарядившись в костюм от Шанель – это ты называешь жизнью?

Она. Да, это жизнь. Не лучше, не хуже, чем стоять в халате перед раковиной с грязной посудой.

Я. Это же богатый прохвост, аристократический хлыщ, Тереза, он нас всех презирает, я уверен, что до ужина у нас он никогда не выезжал из центра дальше площади Бастилии.

Она. А ты часто спускаешься к площади Согласия, Бенжамен?

Я. У них же в семье повешенный!

Она. Его брат никогда не покончил бы с собой, будь он знаком с тобой, я в этом абсолютно убеждена.

Я. Тереза де Роберваль… Нет, если откровенно, ты что, считаешь, что эта фамилия для тебя – Тереза де Роберваль?

Она. Твоего собственного сына зовут Господин Малоссен Малоссен. Я была против этого имени, если ты помнишь.

Я. Тереза, поверь мне, я ничего не имею против этого субъекта, однако не нахожу в нем ничего стоящего. Он прямой и жесткий, как слиток золота.

Она. А я вся состою из углов, значит, мы созданы для того, чтобы найти общий язык.

Я. Да ты разведешься через пять лет!

Она. Пять лет счастья? Я на такое и не надеялась.

Поскольку мещанские методы не давали никаких результатов, я решил использовать приемы, заимствованные из ремесла Терезы.

– Ладно, дорогая, давай успокоимся.

– Я спокойна.

– Брак – вещь очень серьезная.

– По этому пункту я с тобой согласна.

– Ты приняла меры предосторожности?

– Какие меры предосторожности?

– Ты изучила, по крайней мере, его гороскоп? А свой? А как насчет совместимости ваших гороскопов? Ты должна серьезно подготовиться к вашей будущей совместной жизни, разве не так?

– Астрология для этого не годится, Бенжамен.

– Как так?

– Астрология нужна для того, чтобы помогать другим, но не себе.

– Слушай, оставь деонтологию в покое, не загружай меня вопросами профессиональной этики!

– Я говорю не о деонтологии. Любовь делает людей слепыми, вот и все. Даже если бы я захотела погадать на нас двоих на картах, у меня ничего бы не вышло. Любовь нельзя предсказать, она создается любящими людьми. Возьми, к примеру, вас с Жюли…

– Давай оставим Жюли в покое, хорошо?

(Тем более что Жюли в настоящий момент выигрывала свое пари.) Решив оставить в стороне дипломатию, я нанес мощнейший удар:

– Тереза, Мари-Кольбер запретил нам присутствовать на вашей свадьбе, он сообщил тебе об этом?

– Ну и что? Ведь ты же против свадьбы. Он скорее оказывает тебе услугу, тебе так не кажется?

Могу вас заверить: между вопросами и ответами проходило не более полсекунды. Наконец я ударил из дальнобойного орудия:

– Послушай, Тереза, вначале я не хотел тебе этого говорить, но сегодня днем я внимательно наблюдал за Мари-Кольбером и расстался с ним с твердым убеждением, что он собирается использовать твой дар ради своей личной карьеры, только и всего. Это человек, вскормленный властью, и он женится на тебе по политическим соображениям!

– То есть он будет любить не меня, а мои способности предсказывать будущее?

– Точно. Ты интересуешь его лишь как ясновидящая.

– Ну что ж, это легко будет проверить.

Она произнесла эту фразу с такой спокойной улыбкой на лице, что я вновь ободрился, подумав, что еще не все потеряно.

– Я лишусь дара предсказывать будущее на следующий день после нашей брачной ночи, – добавила она. – Если он отвергнет меня, значит, он хотел жениться на гадалке, а не на женщине.

Нам всем потребовалось некоторое время, чтобы переварить смысл, заключенный в ее последних словах.

Первым сломался Жереми:

– Ты хочешь сказать, что, когда ты больше не будешь… ты не…

– Точно.

– Потому что вы еще не… он тебя еще не…

– Вздрючил? Трахнул? Заделал? Натянул? Отодрал? – закончила фразу Тереза, заимствуя лексику Жереми. – Я приняла для себя решение выйти замуж девственницей. Чтобы хоть чуточку внести оригинальности в наши семейные традиции…

– Это ты на маму намекаешь?

– Мама есть мама. А я есть я.

И ужин покатился в тартарары: Жереми стал яростно защищать честь нашей мамы. Тереза кричала, что не собиралась говорить о ней ничего плохого, поднялся общий галдеж, который длился до тех пор, пока все не вскочили из-за стола и двери в спальнях не захлопали, как в лучших буржуазных домах.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ, где говорится, что любовь действительно прекрасна, как о ней говорят

1


Я сделал все. Я поистине сделал все возможное, чтобы помешать этому браку. Прежде всего, я выставил за дверь Тео, который решительно встал на сторону Терезы. Он в то время как раз переживал очередное любовное приключение с одним биржевым маклером и превозносил страсть как высшую из ценностей, оставшихся у человечества. Опираясь на свою специфическую, окрашенную в голубые тона логику, он забросал меня аргументами, которые, возможно, при иных обстоятельствах я нашел бы весьма интересными:

– Бен, не мешай Терезе выходить замуж. Если б ты знал, как мы с Эрве хотим иметь ребенка!

– Хочешь оказать мне большую услугу, Тео?

– Все, что пожелаешь.

– Топай домой и не возвращайся сюда до тех пор, пока я не улажу это дело.

– Бенжамен, только у вас дома я чувствую себя хорошо. Эрве перевели на работу в Токио, а у меня нет столько денег, чтобы болтать с ним каждый вечер по телефону.

– Ничего, мы пустим шапку по кругу, чтобы сброситься тебе на телефонные разговоры.

После чего я занялся Жереми, который видел во мне лишь тупоголового властного отца, противившегося браку по любви своей прекрасной дочери, «ну точь-в-точь как те старые козлы в пьесах Мольера», уточнил он.

– Жереми, напомни мне, когда в последний раз я задавал тебе взбучку?

Пока он рылся в своей памяти, я перешел от намеков к прямым угрозам:

– Еще раз сунешь нос в это дело, получишь от меня так, что потом придется очень долго отлеживаться в кроватке. Понял? Да, и вот еще что: прекрати заниматься ерундой и оставь плакат Мартена Лежоли в покое, иначе длинные руки, наклеивающие его каждое утро, когда-нибудь дотянутся до твоей шеи.

Удалив со сцены Тео и Жереми, я, как настоящий руководитель партии во времена чисток, проконсультировался с каждым из оставшихся соратников. Однако это не дало особого эффекта. Даже старина Семель не знал, как предотвратить надвигающуюся угрозу.

– Ты не сможешь помешать свадьбе, Бенжамен. Возьми, к примеру, нас с женой. И ее, и моя семья были против нашего брака. И нельзя сказать, что они были не правы, я колотил ее всю жизнь, а она пропивала мой капитал, который я зарабатывал на торговле. Когда из-за ее цирроза я остался вдовцом, у меня не хватило денег даже на то, чтобы оплатить ее похороны, помнишь? Если бы не вы, лежать ей в общей могиле. Так вот, теперь мне ее не хватает… Ну, то есть не то чтобы не хватает, – поправил он себя, – мне не хватает нашего брака.

Жюли, избороздившая в свое время целый океан любви, прежде чем зайти в мою гавань, могла оказаться прекрасным советчиком в таких делах. Я спросил ее, что она – только честно – думает о Мари-Кольбере. Меня интересовало мнение женщины. Она ответила лишь одним словом:

– Резинка.

– Прости, не понял?

– У него лицо представителя санэпидемнадзора и руки гинеколога. Он занимается любовью только с презервативом. Независимо от того, есть опасность заражения СПИДом или нет. Такая публика всегда напяливает на свой прибор резинку.

– А я, наоборот, думал, что настоящий политик страдает приапизмом, они так озабочены тем, чтобы обойти конкурентов.

– Однако они редко оказываются хорошими любовниками и всегда – отвратительными мужьями.

– Жюли, как я могу этому помешать?

– Априори ты никак не можешь этого сделать.

– А как насчет апостериори? После подробного изучения личности нашего женишка?

Эта мысль пришла мне в голову как раз в тот момент, когда я задавал вопрос Жюли. Нужно провести следствие по делу Мари-Кольбера де Роберваля. Я хотел знать об этом типе все: о его карьере, семье, генеалогическом древе, о том, что творится в его змеиной голове, – короче говоря, все.

– Если Терезе и суждено попасть на бойню, то пусть она это сделает с полным осознанием того, на что идет!

Жюли сначала пыталась отговорить меня от задуманного: видите ли, в любви чем больше знаешь, тем сильнее обостряются чувства, она сама, мол, полюбила бы меня гораздо раньше, если бы ей попалось под руку мое личное дело. Однако сопротивлялась она недолго и очень быстро загорелась в предвкушении очередного журналистского расследования, так что у Мари-Кольбера вскоре появится возможность оценить на себе работу одного из лучших сканеров в среде парижских репортеров.

– Не упусти из виду смерть его брата, Жюли. Политики редко становятся самоубийцами по своей воле. Я хочу знать, добровольно ли накинул на себя петлю Шарль-Анри или кто-то его вздернул.

С Хадушем, Длинным Мо и Симоном-Арабом я повел наступление в другом направлении. Я хотел проверить след слуги-китайца. Правда ли, что Тереза вернула бельвильскую китаянку в супружескую постель? И что ее муж действительно прислуживал какому-то бывшему министру? И что тот министр ходил в дружках Мари-Кольбера? И правда ли, наконец, что Мари-Кольбер приходил на консультацию к Терезе в ее чешский автоприцеп? И если все это – правда, то сколько еще политиков приходило к моей сестре, чтобы она погадала им на «Ицзине»? И с каких это пор они зачастили к ней? Насколько сильно Тереза оказалась втянутой в эти политические гадания? И как с ней расплачивались эти люди?

Хадуш, Мо и Симон зафиксировали все вопросы, пренебрегая пометками. Слушая меня, они мысленно уже распределяли между собой обязанности. Лишь в конце, когда заседание было объявлено закрытым, Хадуш заметил:

– Ну ты и даешь, Бен, ведешь себя совсем как заправский мафиози! Точно крестный отец дон Корлеоне из голливудского боевика.

– В этом вина не моя, а арабов. Поскольку вы сами назвали меня своим братом, я и расширил свое понятие о семье.


***


Несмотря на развитую мною бурную деятельность, я находил время поддерживать контакт с Терезой. Она тоже не избегала меня, и мы вели долгие беседы о любви, о розах и шипах, поджидающих влюбленных, впрочем, больше о шипах.

– Ты его любишь, ты его любишь… Откуда ты знаешь, что ты его любишь, Тереза?

– Потому что я не могу читать его судьбу. Я ничего не вижу сквозь него. Я вижу только его.

– Любовная пелена?

– Скорее влечение и доверие, да, доверие.

– Доверие, основанное на чем, бог ты мой?!

– На влечении. – При этом она шаловливо улыбалась. – Вспомни времена, когда ты встретил Жюли, Бен… как она тибрила пуловеры в магазинах. (По крайней мере тогда, когда я работал в Магазине с Тео, это было правдой.) И как же ты отреагировал? Ты, кто всегда строго-настрого запрещал нам прикасаться к чужому… На чем основывалось твое доверие, можешь сказать? На объемах бедер, талии и бюста, братик. И потом, помнишь, я ведь тоже не сразу приняла ее?

Как мне не помнить о первых словах Терезы, когда Жюли появилась в нашем доме: «Как вы можете с таким огромным бюстом спать на животе?»

– Я тогда ошиблась, Бенжамен, так не повторяй же моей ошибки теперь, когда я решила связать свою судьбу с Мари-Кольбером.

(Мари-Кольбер… Никогда не свыкнусь с мыслью, что он – муж Терезы.)

Долгие беседы продолжались. После ужина мы с Терезой выходили из дому, спускались по бульвару Бельвиль, проходили мимо «Зебры», кинотеатра, выставленного с недавних пор на продажу, но пока все еще не проданного, – видите ли, его считают святым местом, хотя, скорее всего, скоро он уйдет за бесценок, так как в том-то и дело, что ничего святого на свете нет: ни в этой старой киношке, ни в этой высокой костлявой девице, шагающей рядом со мной, девице, которую по-свойски приветствуют прохожие и которой в настоящее время манипулирует негодяй с дворянской частицей «де», затаив уж не знаю какие черные замыслы…

– Бенжамен, будь осторожен, я знаю, о чем ты думаешь…

Короткий смешок.

– Не забывай, что я еще девственница и пока могу угадывать мысли.

Затем мы выходили на улицу Орильон, где обычно Жереми и Малыш с дружками играли в баскетбол на огороженной высокой металлической сеткой площадке, ставшей прообразом нашего Бронкса; иногда поднимались по улице Рампонно к новым кварталам, которые из-за своей заумной архитектуры казались мертворожденными на фоне старого Бельвиля, шумного, горластого, где достопочтенные матроны-еврейки, сидя перед своими домами на стульях, по которым растекались их пышные задницы, приветствовали Терезу, благодарили ее за то, что она устроила «это», приглашали нас на чаепитие, давали на прощанье сосновые семечки и мяту: «Давай-давай, девочка, не вздумай отказываться, клянусь своей матерью, это подарок от чистого сердца!», а иногда мы взбирались по улице Бельвиль до станции метро «Пиренеи», совершая долгий переход через наш Китай, где вновь на Терезу обрушивалось чувство глубокой благодарности, пирожки с креветками, бутылочки с нуок-мамом[9], – «Йао бюйао фан, Тереза? (Хочешь риса, Тереза?) Дя! Дя! Бели-бели, мне будет оцень плиятно!» – у турок мы разживались лепешками по-турецки и бутылкой раки[10] в придачу; мы прогуливались с большой хозяйственной сумкой, складывая в нее подарки. Тереза ни от чего не отказывалась, именно в такой форме она обычно и получала гонорары за услуги, оказываемые жителям нашего района, ну, вроде как в былые времена кюре принимал от прихожан курочек за отпущение грехов…

– Я всех их собираюсь пригласить, – объявила она мне однажды вечером.

– Пригласить?

– На свадьбу. Всех своих клиентов. Это доставит большое удовольствие Мари-Кольберу.

– Ты думаешь?

– Я в этом уверена.

Я представил себе, как весь Бельвиль стекается к церкви Сен-Филипп-дю-Руль, чтобы занять там место семьи Малоссенов, которой отказано в визе на посещение свадьбы. Лично я ничего против этого не имел, но вот Мари-Кольбер…

– Ты вновь заблуждаешься на его счет, Бенжамен, ты не знаешь кое-чего о Мари-Кольбере, что знаю я… Например, о том, что Мари-Кольбер – человек широкой души: детей, которые будут нести шлейф свадебного платья невесты, он выбрал среди незаконнорожденных отпрысков в яслях Жервезы.

– Что?

– Да-да, Бенжамен. Мы отправились с ним в «Плоды страсти», и он сам попросил Жервезу выбрать детей, которые будут задействованы в свадебной церемонии. Он очень озабочен проблемой детей, лишенных семьи и родительской ласки. Спроси сам у Клары, она тебе расскажет.

Эту новость она выложила мне, роясь в хозяйственной сумке в поисках вечерней газеты, которую получила по пути от нашего приятеля Аззуза, уже закрывавшего свою книжную лавку.

По поводу своих клиентов, приглашенных на свадьбу, Тереза, немного помолчав, добавила:

– Я обязана сделать это, ведь после брачной ночи я больше не смогу предсказывать им судьбу.

Точно. Совсем забыл об этом нюансе. Потеря дара ясновидения в результате дефлорации. Неужели Тереза верит в эту чушь? Меня бросало то в жар, то в холод. Я тщетно пытался понять, что в воспитании, которое я дал Терезе, могло подтолкнуть ее так высоко к звездам и в каком возрасте это у нее началось и почему… Но на каждый вопрос она находила очевидный ответ, что выводило меня из себя.

– Когда началось? С появлением месячных, конечно!

А когда я горестно вздыхал, напоминая ей, что ее дар ясновидения еще ни разу не уберег нас от малейшей неприятности, она выдвигала железный аргумент о любовной пелене: «Любовь делает людей слепыми, Бенжамен, любовь должна делать людей слепыми! У нее свой особенный свет. Ослепляющий».

Если я правильно понимаю, гадание для семьи, для друзей и для самого себя можно квалифицировать как должностное преступление.

– Ну, что-то в этом роде.


***


Именно тогда я ее и предал. Во время той беседы. Конечно, не скажу вам, что сегодня я горжусь этим поступком, но у меня не было иного выбора. Я рассуждал просто. Если Тереза не может предсказать ни свою судьбу, ни судьбу МК2, я подошлю ей кого-нибудь другого, какую-нибудь женщину, ей незнакомую, но с набором астрологических данных – час, дата и место рождения, – идентичных данным Терезы и Роберваля. Эта незнакомка преподнесет все дело так, будто это ей нужно узнать, что ждет ее после замужества, и таким образом Тереза предскажет свое будущее, думая, что предсказывает судьбу другой паре обрученных. Раз она верит во всю эту ерунду, пусть сама заглянет в будущее, опираясь на вещественные доказательства.

– Ты хоть понимаешь, что это просто подло? – заметил мне Хадуш.

– Найди мне девку, которая смогла бы сделать это, а со своей совестью я и сам договорюсь.

(Да, пожалуй, он был недалек от истины, утверждая, что я с каждым днем все больше смахиваю на мафиози.)

– Да тут нечего искать. Рашида, дочка Кадера, таксиста. Ее бросил один полицейский, от которого она столько натерпелась, что хватит на всю жизнь. Полицейский-взломщик, представляешь? Так вот, хотя она и архивный работник, а все же не располагала достаточной информацией о своем суженом. Ей тоже не помешало бы погадать на картах перед тем, как выходить замуж. Она сделает это ради Терезы.


***


Первой с отчетом прибыла Жюли.

– С чего мне начать, Бенжамен, с теперешнего Мари-Кольбера или с его предков? Будем спускаться вниз по течению Истории или подниматься к ее истокам?

– Пойдем в хронологическом порядке, Жюли. Нет ничего лучше старой доброй хронологии. Давай с самого начала и до настоящей минуты.

И Жюли приступила к изложению исторических, скупых на чувства фактов:

– Прежде всего скажу тебе вот что: Мари-Кольбер – наследуемое имя, которое передается в роду Робервалей из поколения в поколение. И, как ты сейчас увидишь, начинается все в самых высоких политических сферах. Первый Мари-Кольбер родился при Людовике XIV, примерно в 1660 году, явившись плодом совместного творчества графа де Роберваля и племянницы Кольбера. И есть все основания считать этого Роберваля причастным к победе Кольбера над Фуке[11]. Он так тщательно намылил доску, на которой стоял министр финансов, – Роберваль был одним из судей на сфабрикованном против Фуке процессе, – что тот заскользил по ней вниз столь стремительно, что вскоре оказался в государственной тюрьме в Пиньероло, где и умер при загадочных обстоятельствах, как ты знаешь.

– Еще одно странное самоубийство?

– Именно. Итог этой истории: граф де Роберваль унаследовал часть имущества Фуке и назвал своего сына Мари-Кольбером в честь своего хозяина. Конец первого акта, или истории о том, как на молчании сколачивают состояние. Акт второй начинается пятьдесят лет спустя, когда малыш Мари-Кольбер, став уже взрослым, занимает пост директора Западной Компании – главного орудия в крахе Лоу[12]. Однако он предусмотрительно женился на одной из дочек клана Парис (братья Парис и свалили Лоу по обвинению Мари-Кольбера) и в награду получил всю улицу Кенкампуа, где и живет в настоящее время последний Мари-Кольбер в семейном особняке под номером шестьдесят. В акте третьем ты увидишь Мари-Кольберов, прислуживающих всем режимам подряд. Один только Талейран использовал троих Мари-Кольберов (они умирали молодыми, но очень быстро размножались): одного для того, чтобы протащить закон о конфискации имущества Церкви и заодно положить добрую его часть себе в карман, другого – для управления трофеями, собранными Наполеоном во время его военных кампаний (Мари-Кольбер возглавлял загадочное, специально созданное для этих целей министерство), и третьего в 1830 году, когда тот за деньги предавал Реставрацию в угоду приверженцам Луи-Филиппа. Конец третьего акта: у Робервалей денег – куры не клюют. Акт четвертый: 1887 год, Третья республика, Панамский канал, очередной Мари-Кольбер, подмазанный банкиром Рейнахом, проявляет удивительную активность в Палате депутатов, и та принимает закон о займе на строительство канала, в результате чего восемьсот тысяч человек, купивших облигации займа, остаются с носом, а наш герой срывает неплохой куш. Начавшееся следствие нисколько не обеспокоило Мари-Кольбера, зато привело к аресту министра Байо, обвиненного в махинациях банкиром Рейнахом, который вскоре после своих разоблачений скоропостижно скончался.

– Покончил с собой?

– История гласит, что его нашли мертвым в собственном доме. Но послушай о двух других сценах данного акта. Во-первых, некий Мари-Кольбер оказался замешанным в афере Ставиского[13] в конце 1933 года, и, во-вторых, десять лет спустя тот же Мари-Кольбер – дедушка нашего Мари-Кольбера – назначается уполномоченным по еврейскому вопросу в правительстве и занимается конфискованным у евреев имуществом! Следует отметить, что в афере Ставиского (боны, выпущенные под залог «Муниципальным кредитом» в Байонне на несколько десятков миллионов франков, когда залог в виде ювелирных драгоценностей оказался похищенным при загадочных обстоятельствах) Мари-Кольбер, служащий байоннского банка, приходился зятем ювелиру Гамельстеру, которого ограбили до последней изумрудной нитки и который, не выдержав потрясения, повесился.

– Слишком уж много повешенных и слишком много доносов…

– Только не говори мне, что графы де Робервали – доносчики, любовь моя, это плохое слово, которое я тебе не прощу.

– В любом случае целая династия проходимцев.

– Или достопочтенная семья с глубокими банковскими традициями, это как посмотреть.

– А наш-то? Ну я хотел сказать, Мари-Кольбер нашей Терезы…

– А вот здесь мне придется тебя разочаровать, Бенжамен.

То, что она рассказала, должно было, по идее, меня обрадовать. Но вот загвоздка: не пойму почему, я испытал жуткое разочарование.

– Наш Мари-Кольбер – великое исключение из этого правила, исключение, опровергающее это правило. Да что я говорю: исключение, которое целиком и полностью отменяет это правило! Уничтожает это правило! Наш Мари-Кольбер – просто святой. Начиная с удостоверения члена общества по оказанию первой помощи, полученного в двенадцать лет, до благотворительных акций, которые он проводит во всех горячих точках, помогая жертвам стихийных бедствий и экономических эмбарго, столь многочисленным в конце двадцатого века, он выглядит более чем безупречно и выделяется на фоне других благодетелей примерной скромностью и по-настоящему эффективной благотворительной деятельностью.

– А что насчет повесившегося братца?

– Депрессия. Я отыскала его лечащего врача. Незадолго до того дня, когда он покончил с собой, его бросила жена. Это был влюбленный мужчина, как и ты, Бенжамен.

– Так, значит, Мари-Кольбер самый что ни на есть настоящий святой.

– Он – само милосердие.


***


Результаты следствия, предпринятого Хадушем, привели к тому же результату.

– Ты проигрываешь по всем фронтам, Бен. Симон отыскал эту китайскую парочку. Все так и было: Тереза дала им выпить любовного зелья и спасла семью от развода. Министр, ну, хозяин этого лакея, сам лично не ходил к твоей сестренке, но он и правда послал к ней Мари-Кольбера, когда тот чуть было не свихнулся после смерти своего братца. С тех пор прошло уже больше года, и за это время, насколько я знаю, ни один политик, ни один представитель ни нынешнего, ни прошлого, ни будущего политического режима не приходил к Терезе. Что касается жалования Терезы, то она, как обычно, берет за свою работу или жрачку, или отрезы ткани, или какие-нибудь безделушки, но чаще всего вообще отказывается от вознаграждения под предлогом, что ее занятие, мол, не в том, чтобы косить бабки, а в том, чтобы приносить их тем, кто в них нуждается. Она утверждает, что только доброта позволяет «регенерировать дар ясновидения» («Ну как тебе это, Бен? Она так и сказала, клянусь»), а те, кто берет за гадание слишком много монет, не иначе как шарлатаны, потому что от жадности они слепнут и будущего видеть не могут. Знаешь, Бен, надо все-таки признать, что ее наука пользуется большим спросом на рынке, и прости меня за выражение, поскольку это касается твоей сестрички, но уверяю тебя: если как следует разработать эту жилу, можно склепать себе яйца из чистого золота. Она занимается всеми видами пророчества: от простого ясновидения до предсказаний с использованием особых снадобий, включая гадание на картах, гадание с помощью волшебной палочки, хрустального шара, и не забывай еще про хиромантию, магнетизм, гадание по-китайски, оно же «Ицзин», на кофейной гуще, чтение судьбы по песку, ракушнику, руническим письменам и еще столько, что устанешь перечислять, короче говоря, хватает для всех этнических групп, что живут в Бельвиле… Но это еще не все… Держись крепче за стул…

Мы сидели за столиком в ресторане у Амара. Рядом с нами старик Семель поглощал свой обычный кускус[14] с мергезом[15].

– Почему ты отказываешься верить в гадание, Бенжамен? – спросил он, пока Хадуш переводил дух. – Я, например, хожу к Терезе на консультации каждую неделю! И мне всегда это помогает!

Я с горечью подумал о Семеле, его кускусе с мергезом, пиджачке, похожем больше на половую тряпку, его дырявых башмаках… Интересно, как бы он выглядел, если бы консультации у Терезы ему не помогали. И вообще, задумался я, куда катится наш проклятый век, куда нас всех занесет, если Тереза заложит динамит под последний бастион человечества, которое и так вот-вот впадет в иррациональный транс? Семель продолжал одаривать меня своей старческой улыбкой:

– А ты знаешь, что она пригласила меня быть свидетелем на ее свадьбе?

Я уже было собрался поздравить его, как он добавил, так и светясь от счастья:

– Так что меня будут показывать по телевизору!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Французские слова conte (сказка) и compte (счет) звучат одинаково. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

НША (Национальная школа администрации) – один из самых престижных во Франции вузов по подготовке менеджеров и государственных чиновников.

3

Числительное deux (2) и предлог de, стоящий перед фамилией, имеют во французском языке сходное звучание.

4

Анри Филипп Петен – в 1940-1944 гг. глава коллаборационистского режима Виши во время оккупации Франции немецкими войсками.

5

Кольбер Жан-Батист (1619-1683) – выдающийся государственный деятель Франции, министр финансов с 1665 г.

6

Так во Франции называют эпоху правления Людовика XVI.

7

«Ицзин» («Книга перемен») – наиболее авторитетная книга канонической китайской философии (1-я половина 1 тыс. до н. э.), использующаяся в гадательной практике.

8

Микадо – здесь: японская игра с длинными тонкими палочками разных цветов, при этом каждый цвет соответствует определенному количеству очков.

9

Нуок-мам – вьетнамская приправа, изготовленная на основе вымоченной в рассоле рыбы.

10

Раки – турецкая водка, изготовленная из винограда или слив и ароматизированная анисом.

11

Фуке Никола (1615 – 1680) – генеральный контролер (министр финансов) Франции в 1653 – 1661 гг. В 1664 г. обвинен Кольбером в заговоре и хищении государственных средств.

12

Лоу Джон (1671 – 1729) – шотландский финансист, приглашенный Филиппом, герцогом Орлеанским, регентом Франции, развивать банковскую систему во Франции, но потерпевший неудачу в результате происков французских финансистов.

13

Александр Ставиский, уроженец Украины, был организатором мошеннической операции в банке «Муниципальный кредит» в Байонне. Погиб при загадочных обстоятельствах в 1934 г. в Шамони.

14

Кускус – арабское блюдо, приготовляемое из манной крупы, подается в качестве гарнира к овощным, мясным или рыбным блюдам.

15

Мергез – североафриканское блюдо, колбаска из говядины и баранины с пряностями, обычно поджариваемая на гриле.