Вера Кауи
Запретный плод

ГЛАВА 1

Не успел Барт войти в комнату, как, едва взглянув в его сторону, Конни досадливо процедила: «Черт побери!» Проработав бок о бок с ним десяток лет – он был менеджером-агентом, она – подружкой-камеристкой одной из ярчайших звезд Голливуда, – Конни научилась безошибочно читать по его лицу.

– Вот именно! – уныло подхватил он. – Мне придется сказать Мэгги, что она старовата для этой роли, да разве она послушает! Бежит от ролей своих сверстниц как от чумы!

– Выкладывай подробности. Кто же будет играть Джудит Кейн?

– Ясное дело – Клодия Альбиони.

– Чего ж тут ясного? Она итальянка, а играть нужно англичанку.

– У нее мать англичанка. Клодия прекрасно говорит на двух языках. А главное – ей на самом деле двадцать семь лет! Так что у нее перед Мэгги двенадцать лет форы.

– Смотря как считать. Ты-то, надеюсь, не забыл, что через три месяца Мэгги стукнет сорок пять?

– Тем хуже. Ее никак не собьешь с мысли, что можно играть двадцатилетних девушек, пока самой не надоест. Время – штука беспощадная, никому спуску не даст; прекрасно, что она великолепно выглядит, но ей давно пора начать играть зрелых женщин, перейти на амплуа, более соответствующее ее возрасту.

– И ты решишься ей об этом сказать? Мэгги и не за такое давала под зад коленкой...

– Я умею с ней обращаться.

– Ага. Только в бронежилете.

Барт невольно улыбнулся. Конни умела подсластить юмором самую горькую пилюлю. Она ловко нашустрилась справляться со строптивым характером хозяйки, испытав на себе его самые неприятные стороны. Десять лет назад, когда Мэгги Кендал утвердила Уильяма Дж. Бартлета, то есть Барта, в роли своего единственного голливудского агента, Конни Кавано пребывала в должности уже пять лет. Ему было тогда двадцать девять. Прослывший «правой рукой Мэгги Кендал», Барт ощутимо чувствовал поддержку «левой руки» – Конни. Она благородно уступила ему честь и славу первой персоны при блистательной Мэгги, удовольствовавшись более скромным местом, где оставалась абсолютно незаменимой.

Но если Конни предпочитала в единоборстве с хозяйкой тактику продуманной дипломатии, то Барт шел напролом. При его внушительной фигуре и напористом и упрямом характере он был готов насмерть стоять за дело, которое считал правым. Если бы существовал словарь голливудских терминов, для определения Барта использовались бы эпитеты «надежный», «несшибаемый», «честный». Для него не подлежало сомнению, что дважды два – всегда четыре, и он никогда не согласился бы с умниками, которые дерзали утверждать, что при каких-то особых обстоятельствах это может быть иначе.

– Надо вернуть Мэгги к реальности, – помрачнев, сказал Барт. – Мне надоело предлагать ее на роли молоденьких девушек и выслушивать слова сожаления от продюсеров, которые отлично знают, сколько ей лет. Она чертовски хорошая актриса и в некоторых ролях может быть даже великой, надо только выбить у нее из головы эту дурь. Помешалась она, что ли, на этой дурацкой молодости?

Конни снисходительно улыбнулась его неведению.

– Надо же понимать, милый мой, – возраст! Я сама страдаю по этому поводу – разве не заметно?

– Нисколько, – галантно соврал Барт.

– Это потому, что тебе еще далеко до сорока, и к тому же ты мужчина. Для женщины сорок – роковая черта, нужно немало мужества, чтобы ее благополучно преодолеть. Я, к примеру, долго не могла опомниться, когда мне дал по башке один продюсер, отобрав все мои роли и предложив сыграть какую-то характерную старуху. Это был тот еще удар. – Конни печально вздохнула. – Теперь ты то же самое собираешься объявить Мэгги. Не забудь соломки подстелить.

– И не подумаю. Выложу все как есть, рассусоливать не стану.

– Где и когда произойдет это историческое событие? Я хочу заранее унести ноги подальше.

– А вот как только она явится. Где она, кстати?

– У парикмахера. Второй час сидит. Заметила у себя седой волос.

– Естественно в ее возрасте.

– Попробуй ей это сказать.

– Ты, как всегда, плохого не посоветуешь. – Барт невесело усмехнулся.

– Бог весть почему самой сексуальной частью моего тела мужчины считают плечо. Сколько вашего брата со слезами припадало к нему!

– Почему плечо, у тебя и ножки хоть куда, – возразил Барт. – Я думаю, сама принцесса мюзикла Сид Чарисс сочла бы тебя достойной соперницей.

Не вставая из-за стола, за которым она разбирала вырезки, присланные лондонским рекламным агентством, раскручивавшим Мэгги в Англии, Конни развернулась вместе с креслом и подняла вверх ногу – точь-в-точь как незабвенная Сид Чарисс перед Джином Келли в «Песнях под дождем». Нога была на удивление длинной, изящной и без всякого намека на варикоз.

– Я, между прочим, начинала с рекламы чулок. Увы, все прочее у меня не так замечательно, как ноги. Стручок какой-то, а не фигура. – Конни лукаво улыбнулась. – А Мэгги бесится: я лопаю почем зря, а ей приходится следить за каждой калорией. Зато ей есть что показать, – со вздохом прибавила она.

У длинноногой худышки Конни была цыплячья грудка, бедер не было и в помине, но она одевалась с изысканным шармом, вещи на ней сидели как на профессиональной модели, и женщины с формами всерьез завидовали ей. К тому же Конни – натуральная блондинка. «Я могла бы сыграть Кристл в «Династии», – хвасталась она. Ее немножко портили резкие черты лица, зато глаза искупали все несовершенства: зеленые, как трава, обрамленные длинными густыми ресницами. Благодаря им она сумела сделать кое-какую карьеру. Сперва снималась в массовке, потом ее стали выводить поближе к камере, дальше пошли эпизодические роли «со словами», и наконец пришел черед героиням второго плана, которым достается самый остроумный текст, хотя, увы, не самый лучший партнер.

Конни познакомилась с Мэгги, когда ее назначили на роль подружки героини. Героиней была, конечно же, Мэгги. Подружились они мгновенно. Будто сошлись две половинки единого целого. Когда Мэгги покидала студию, отснявшись в трех картинах, на которые был подписан контракт, Конни последовала за ней. Со стороны казалось, что она была чем-то вроде компаньонки, верной Пятницы, но на самом деле она поистине обрела себя в роли лучшего друга. За пятнадцать лет их отношения превратились из обычной дружбы в нечто большее. Как говаривал Барт, особенно когда обе разом за что-нибудь на него накидывались, они казались сиамскими близнецами. Сам Барт вошел в свиту Мэгги после ее скандального разрыва с его предшественником. Ему пришлось посоперничать с кучей претендентов. Правда, дорожку ему расчистил тогдашний босс, владелец крупнейшего в Голливуде актерского агентства. Он прозондировал почву и выяснил, не соблаговолит ли звезда бросить на его подопечного благосклонный взгляд.

Окинув взором громадную фигуру, смуглое лицо, растрепанную белокурую шевелюру и неправдоподобно синие, как море у пляжа Малибу, глаза, Мэгги милостиво согласилась его выслушать...

С тех пор он стал ее агентом. Ему пришлось немало попотеть, чтобы утвердиться в должности, – Мэгги привыкла, чтобы с ней носились как с королевой. Он был темной лошадкой, и она не поленилась самолично навести справки. Ей отовсюду сообщали, что Уильям Джон Бартлет – подающий надежды молодой человек. Впрочем, как раз молодость – он был на пять лет моложе ее самой – вызывала поначалу у Мэгги сомнения, но вскоре оказалось, что возраст совсем не мешает Барту справляться с делами, и Мэгги успокоилась. Уроженец Голливуда – отец Барта работал продюсером на студии «Парамаунт», он был там как рыба в воде. К тому же обладал редкой сметливостью и чутьем и всегда знал, что пойдет на пользу его хозяйке, а что нет. Словом, довольно скоро выяснилось, что решение предоставить шанс молодому Бартлету весьма дальновидно, и спустя два года Мэгги повысила его в должности, произведя в менеджеры.

И вот теперь он в мрачном настроении вошел в апартаменты Мэгги на Саут-стрит, в «Мейфейре», в кабинет Конни – так она шутя называла свою комнатушку, – и, опустившись в кресло, угрюмо сказал:

– Зла не хватает – столько недель угробил попусту. На все лады расхваливал Мэгги, все ее достоинства перечислял, все триумфы! Видно, в том-то и беда, что их накопилось слишком много. А молодость тем временем – тю-тю, улетела.

– Зато остался жар души, – напомнила Конни.

– К сожалению, даже при наличии последнего в нашем деле в расчет принимается прежде всего число прожитых лет. Мэгги слишком задержалась в категории молоденьких. Она, конечно, бесподобно выглядит и следит за собой, но кинокамера – штука беспощадная. Надеюсь, мне не придется стать свидетелем того, как ее снимают через вуаль. Помнишь Марлен Дитрих в ее последней ленте? – Барт передернулся. – Я сделаю все, что от меня зависит, и заставлю ее перейти на характерные роли. Чем скорее, тем лучше. Публика скушает это с удовольствием. Я уже обеспечил тылы.

– Это уж как водится, – сухо заметила Конни. – До сих пор она всегда – или почти всегда – следовала твоим советам. Сейчас у нее самая плодотворная пора. Если, конечно, не считать двух провалов подряд, когда она тебя не послушалась. Скоро она собирается праздновать свое официальное сорокалетие. Ты сильно рискуешь, если вздумаешь напомнить ей об истинном возрасте.

– Потому лишь, что она полагает, будто возрастные роли пригасят ее блеск, что она будет только мерцать, а не ослеплять. На самом же деле Мэгги Кендал неотразима независимо от возраста. Потому она и звезда. И какого черта она так зациклилась на своем имидже! Нет, ситуацию надо переломить именно сейчас, надо повернуть ее лицом к реальности. Жаль только, что все сошлось на роли Джудит Кейн... Как раз ее-то Мэгги сыграла бы замечательно. Альбиони очень хороша собой и актриса неплохая, но Мэгги придает своим героиням нечто неповторимое. Кто лучше ее может сыграть стервозную бабу? Тут Мэгги прямая наследница Бетт Дэвис.

– А теперь пришла пора Мэгги передавать наследство в другие руки. Очаровательной англичаночке, как ее тут называют, – вставила Конни, печально качнув головой.

– Мэгги тоже англичанка. То, что она впервые за двадцать с лишним лет приехала на родину, дела не меняет. Я, кстати, рассчитываю на ее патриотизм – может, она примет одно из предложений, которые здесь получила. Ей, например, предлагают сыграть Аркадину в «Чайке» – она просто создана для этой роли.

– Это верно. Но роль опять же возрастная, – заметила, вставая. Конни. – Надо, пожалуй, хлебнуть виски. Не для поднятия духа, мужества тебе не занимать, но дурные вести легче воспринимаются, когда разбавишь их глотком-другим.

Они сидели, дружески болтая, но Конни держала ушки востро. Вскоре послышался неподражаемый смех Мэгги Кендал. Его грудные переливы мгновенно настроили обоих на серьезный лад.

– Кого это она с собой притащила? – спросила Конни. Следом за Мэгги шел юный красавчик, который не помнил себя от счастья. И неудивительно. Мэгги была ослепительна. На ней был темно-лиловый костюм – одно из лучших созданий Донны Каран, обнажающий ноги ровно настолько, насколько нужно, и подчеркивающий округлость форм. Точно подобранный цвет придавал алебастровой коже Мэгги приятный теплый оттенок. Волосы приобрели в умелых руках Джона Фрида роскошный блеск меди и при каждом повороте головы переливались, как струи водопада.

– Дорогие мои!

Ее появление было типичным голливудским шоу; так могла появиться Джоан Кроуфорд в зените славы. На малолетних обожателей это производило безотказный эффект. Мэгги не требовалось прибегать к каким-то специальным трюкам. Она излучала красоту и обаяние. И Барт, глядя на нее, подумал, что и сам не раз становился невольной мишенью этих токов.

Неподражаемым жестом Мэгги бросила на столик перчатки от Корнелии Джеймс и сумочку из крокодиловой кожи.

– Этот милый юноша вытащил меня из толпы поклонников, которые меня чуть не задушили, когда я выходила из салона. Если бы не он, меня просто разорвали бы на куски!

«А если бы они не предприняли этой попытки, ты бы сама их разорвала», – язвительно подумала Конни. Поклонники были для Мэгги важней хлеба насущного. Конни с первого взгляда поняла, что Мэгги в прекрасном настроении: истеричные поклонники и юный обожатель подтвердили, что она не утратила ни грамма своей власти над публикой, и от этого кровь быстрее бежала по жилам.

– Боюсь, единственное, что я могу предложить вам за мое спасение, – немножко выпить, – сказала Мэгги молодому человеку, мягко, но властно подтолкнув его к креслу. – Я думаю, нам будет кстати бутылочка охлажденного шампанского.

– Сколько бокалов? – услужливо спросила Конни.

– Четыре, конечно, – удивленно округлив глаза, ответила Мэгги. – Это моя дорогая подруга и доверенное лицо Конни Ковано, – промурлыкала Мэгги и, небрежно махнув рукой в сторону Барта, добавила: – А это мой агент и менеджер Билл Бартлет. Молодого человека зовут... – Она обернулась к гостю и со смешком спросила: – Как ваше имя?

– Кертис... Питер Кертис, – запинаясь и тая от восторга, ответил он, пожимая протянутую руку с длинными ухоженными ногтями.

– Питер! Какое очаровательное имя!

– Как у Питера Пэна, – поддакнула Конни, протягивая Мэгги шампанское. В морозилке всегда ждало своей очереди не меньше дюжины бутылок самого лучшего шампанского – арсенал на все случаи жизни.

Конни встретилась глазами с Бартом. «Мэгги верна себе», – сказал ее взгляд.

Час спустя, проговорив с извиняющейся улыбкой: «Какой прелестный молодой человек!», Мэгги опустилась в глубокое мягкое кресло.

– Да, – согласился Барт, – очень молодой. Глаза Мэгги потемнели до цвета старого янтаря.

– Не забывай, друг мой, ты отвечаешь за мою карьеру, а не за личную жизнь, – произнесла она тоном героини из «Авантюристки», одной из самых знаменитых своих ролей. – И уж если мы заговорили о карьере, как дела насчет сериала?

Момент истины наступил раньше, чем он предполагал, ему хотелось сперва подготовить почву, а потом поставить Мэгги перед непреложным фактом – необходимость сменить амплуа. Но раз уж так получилось... И он делано безразличным тоном ответил:

– Я только что вернулся с Уордур-стрит. Там сказали, что Джудит Кейн будет играть Клодия Альбиони.

Мэгги не шевельнулась, но от Барта не укрылось, как затрепетали ее ноздри и поджались губы. Она набрала в легкие побольше воздуху и просто спросила:

– Почему?

В ее голосе прозвучало многое – недаром она была великолепной актрисой – удивление, ужас, боль, уязвленность. По умению владеть своим голосом Мэгги не знала себе равных. Так же как ее чрезвычайно выразительное лицо, он был богат оттенками. И она прекрасно пользовалась им, отлично понимая всю силу его влияния. Сейчас она явно вызывала Барта на откровенность.

– Потому что ей двадцать семь лет, – твердо ответил он.

Конни, выпроводив наконец юного гостя, в этот момент как раз подошла к двери и заметила, как в глазах Мэгги сверкнула молния. Она решила остаться у входа и посмотреть, как будут разворачиваться события.

– А при чем здесь возраст? – сделав паузу, спросила Мэгги угасшим голосом.

– Возраст здесь очень важен. В начале сериала Джудит Кейн двадцать семь лет, это молодая женщина, которая после смерти отца остается влиятельной наследницей огромных богатств и вместе с тем попадает словно христианка в яму со львами. Она молода и неопытна, ей предстоит многому научиться, много познать, Клодия Альбиони – я цитирую: «молодая, трогательно чувствительна – это именно то, что нам нужно. Пробы прошли замечательно. Она отвечает всем требованиям роли».

– А я, стало быть, нет?

– Как они говорят – нет.

Мэгги вскочила, словно раненый тигр.

– Я могу сыграть любой возраст! И уже играла, если на то пошло! Я переиграю эту сучку Альбиони и на сцене, и на экране, где только захотите! Это всем известно!

– Никто не сомневается, что ты чертовски хорошая актриса. И публика знает, и продюсеры, но продюсеры знают еще кое-что, о чем зрители пока не догадываются. Они знают, что всему свое время и место. Любой проект в Голливуде обсасывают, думая об одном: сработает – не сработает? И сегодня утром ассистент по актерам, режиссер и продюсер – между прочим, не кто-нибудь, сам Калли Бахман – пели мне в одни голос, что назначение сорокапятилетней женщины на роль двадцатисемилетней не сработает!

– Насколько я помню, действие происходит в течение двадцати пяти лет. А справится ли Клодия Альбиони с ролью зрелой женщины?

– Грим состарит ее до любого возраста. – Барт умолк, но решил, что надо усилить аргументацию, и добавил: – А вот омолодить тебя он не сможет – глаза все равно выдадут. Получится недостоверно.

Мэгги метнулась к Барту и прошипела прямо в лицо:

– Иначе говоря, ты смеешь утверждать, что публика н поверит мне?

Барт не стал смягчать удар.

– Не забывай, что два последних твоих фильма с треском провалились. Какие бы ветры ни дули в Голливуде одно остается здесь незыблемым: тебя оценивают с точи зрения твоего последнего успеха или провала. Прежде че ты получишь свой процент от прибыли, кассовые счета пройдут через множество рук, и каждый раз строго фиксируется, сколько же ты стоишь. Сегодня утром мне очень хорошо дали понять, что на сегодняшний день эта цифра не слишком велика. Прости, но мне как твоему агенту приходится заниматься этими неинтересными вещами. Я должен продавать тебя режиссерам и продюсерам. И вот сегодня они мне без обиняков высказали, что не желают тебя покупать, потому что согласно кассовым прикидкам ты для этой роли старовата. Им нужна актриса двадцати семи лет, на том они стоят и стоять будут.

Барт сделал паузу и продолжил уже мягким и сочувственным тоном:

– В жизни каждой актрисы наступает момент, когда приходится удаляться с бала... Твои часы уже пробили полночь.

– Это кто сказал? Только мне решать, когда придет пора уходить. А ты как мой агент должен обеспечивать меня теми ролями, которые я хочу играть. Я хочу сыграть Джудит Кейн, хочу, и все! – выкрикнула она, потемнев лицом.

– Мало ли чего ты захочешь! – Барта понесло. – Зато они не хотят. Им нужна свежесть, Мэгги. Новизна, молодость. Словом, им нужна Клодия Альбиони.

Стоя в дверях, Конни наблюдала за их поединком. Голос Барта звучал твердо, черты лица выражали решимость, но в то же время в его тоне сквозило сочувствие, а в глазах виделась заботливая нежность. Мэгги явно не собиралась уступать. Она приняла свою любимую позу: ноги слегка расставлены, ступни параллельно, локти отведены, пальцы рук словно готовятся вцепиться в горло противника. На этот раз этим противником был Барт. Картину довершала гордо поднятая голова. Конни отлично знала, какое выражение написано сейчас на лице Мэгги, хотя та стояла к ней спиной. То самое, которое так любили ее поклонники. Выражение поверженной, но не сломленной героини.

– Я хочу помериться с ней силами, – внезапно отрубила Мэгги. – Пускай делают пробы. Возможно, я напрасно от них отказалась. Уж и не помню, когда мне последний раз предлагали пробоваться. Пускай сравнят и увидят, кто должен играть Джудит Кейн.

– Слишком поздно, – негромко возразил Барт, смягчая ответ улыбкой. – Сегодня подписывают контракт. – Он поднялся из кресла. – Я приложил все силы, Мэгги. Сделал, что мог. Но сейчас развелось столько молодняка, в том числе талантливого. Если бы ты переломила свое упрямство – сколько бы на тебя посыпалось ролей, которые принесут тебе огромные деньги и в которых ты будешь чувствовать себя прекрасно! Национальный театр предлагает тебе сыграть Аркадину, режиссером будет, наверное, сэр Питер Холл! И еще ведут переговоры насчет Гертруды в «Гамлете» – с самим Кеннетом Бранахом, черт меня побери!

– Аркадина! Гертруда! – с пронзительной горечью проговорила Мэгги. – Ты хочешь, чтобы я играла матерей?

– Я хочу, чтобы ты играла женщин своего возраста, – уточнил Барт.

– Возраст! Возраст! Возраст! – выкрикнула Мэгги. – Ты, как старик Фауст, зациклился на этом проклятом возрасте! Я, слава богу, актриса! Я могу сыграть любой возраст!

– А почему же тогда каждый раз отказываешься от возрастных ролей? Что ты цепляешься за свою фальшивую биографию! Только слово скажи – я тебе обеспечу дюжину замечательных ролей! Какая актриса не мечтает сыграть Гертруду, Аркадину или леди Макбет? Неужели интересно всю жизнь играть Джульетту?

– Потому что я слишком молода для роли ее няньки! – отрезала Мэгги. – Ты готов поставить меня на одну доску с бабушкой Эдит Эванс! У меня еще есть в запасе время, чтобы играть то, что мне по душе и что мне прекрасно удается. Плевать мне на твое мнение! В конце концов, я всегда могу подобрать себе агента, который будет руководствоваться не своими представлениями, а моими интересами!

– С самого первого дня, когда я начал на тебя работать, я свято следовал всем твоим желаниям. Вот ты только что обвинила меня в том, что я зациклился на молодости, а сама приводишь с улицы мальчишку – да-да, мальчишку, которому едва ли исполнилось двадцать два! Может, надеешься, что тебе перепадет кое-что от его молодости?

Пощечина Мэгги прозвучала как удар хлыста.

– Слишком много себе позволяешь! – прошипела она, побелев от ярости. – Ты получаешь двадцать процентов от моих заработков. Двадцать, а не восемьдесят! Я сама распоряжаюсь своей жизнью, и никто больше, слышал? И не тебе судить, кого мне приводить в дом. Не суй свой нос дальше своих служебных обязанностей! И если ты будешь их исполнять с таким успехом, как теперь, может, мы и в этом месте поставим точку!

– Если ты не последуешь моему совету, я возражать не стану. Тогда мне тут нечего делать. Ищи себе собачонку, которая будет лизать твою туфлю и не вздумает кусаться. А сама продолжай играть молоденьких женщин, пока не придет пора отправляться на пенсию. Если, конечно, найдутся желающие смотреть на тебя в этих ролях.

Конни едва успела отскочить от двери, чтобы пропустить Барта, который стремглав выскочил из комнаты. Через секунду раздался страшный грохот: Мэгги швырнула ему вслед бутылку из-под шампанского. Внизу громко хлопнула входная дверь.

Самое время провести душеспасительную беседу, подумала Конни.

– Надо бы поаккуратнее обращаться с чужой собственностью, – упрекнула она Мэгги, которая металась по комнате, как разъяренная тигрица. – Мы ведь не купили этот дом, а взяли в аренду.

– Ты слышала? – вскинулась Мэгги. – Слышала, что он сказал?

– Как не слышать! Вы так орали, что и глухой услыхал бы. – Конни увидела осколки стекла на полу возле Двери и сокрушенно покачала головой. – Слава богу, краска не пострадала, – заметила она, оглядев дверь. – А осколков-то...

– Да черт с этими осколками! Речь идет о моей карьере. В кои веки подвернулся случай сыграть подходящую роль – и пожалуйста, она отходит какой-то итальянской шлюшке, а мне, видите ли, предлагают перейти на амплуа матерей! – Мэгги обхватила руками голову, забыв о дорогой прическе. – Господи, какую конфетку я бы сделала из этой Джудит Кейн! Эта роль будто специально для меня создана!

– Барт тоже так считает. К сожалению, Калли Бахман не разделяет вашего мнения. – Конни помолчала и с деланой беспечностью добавила: – Говорят, он без ума от этой Альбиони, потому ей и достался такой лакомый кусочек.

Мэгги резко обернулась, и Конни бросилась в глаза чудесная перемена – спасительную наживку проглотили в один момент. Уязвленное самолюбие исцелялось прямо на глазах.

– Неужто правда?

– Клянусь всем своим состоянием! – с готовностью подтвердила Конни. А про себя добавила: чем угодно поклянусь, кроме своих прекрасных глаз.

Она понятия не имела, кого сумела подцепить на крючок эта Клодия Альбиони, но раз Мэгги легче от мысли, что ее жертвой пал сам Калли Бахман, значит, так тому и быть.

– Откуда тебе известно?

Мэгги не терпелось узнать всю подноготную.

– Да я уж и не помню, – безразлично молвила Конни, старательно подбирая осколки. – Мало ли вокруг болтают.

– Но это же меняет дело! Теперь все становится на свои места. Уж мне-то ты могла бы об этом пораньше сказать.

«Только для тебя, голубушка, эту новость и держала», – подумала Конни и поморщилась – осколок порезал указательный палец.

– Жаль, что не успела прежде, чем ты начала бить посуду.

– А Барту сказала?

– Ему это ни к чему. Его дело – толкать тебя вперед и выше.

– Прямо в забвение. – Изящным жестом суперзвезды Мэгги Кендал протянула руки старинной приятельнице. – Неужели я похожа на Аркадину?

Конни взглянула на нее снизу вверх.

– При соответствующем гриме, – тактично ответила она и, снова уткнувшись глазами в разлетевшиеся по полу стекляшки, продолжила: – Это гениальная роль. Для настоящей актрисы просто подарок. – И после паузы добавила: – Для такой, как ты.

– Да, – великодушно согласилась Мэгги, – но в надлежащее время! А оно еще не пришло.

– И все же... – протянула Конни.

– Что – все же?

– Все же пробный шаг сделать не помешает. Сразу станет ясно, в том ли направлении ты движешься, может, надо скорректировать курс. – Конни опять помолчала и серьезно сказала: – В одном Барт несомненно прав: через три коротких месяца тебе исполнится сорок пять.

Мэгги прыжком перемахнула через комнату, подхватила Конни под руку и подтащила к огромному венецианскому зеркалу, висевшему над камином.

– Разве мне дашь столько лет? Отвечай! – потребовала она.

– Нет, – не кривя душой, ответила Конни и отрицательно покачала головой. – Тебе столько не дашь.

На гладкой шелковистой коже, покрытой персиковым тоном, не было не единой морщинки – если не считать тонких ниточек, заштрихованных карандашом, возле глаз и в уголках изящно очерченных губ. Никакого намека на двойной подбородок и подтяжку. Густые волнистые волосы цвета шерсти породистого ирландского сеттера.

Зеленые глаза встретились с темно-голубыми.

– Но тебе не дашь и двадцати семи, – безжалостно закончила Конни. – Нельзя прятать голову в песок, Мэгги. Сколько можно цепляться за молодость! Будет гораздо умнее, если ты проявишь дальновидность. Сделай правильный вывод из этого неприятного урока. Соверши плавный переход от амплуа молодой блестящей женщины к амплуа зрелой и не менее блестящей женщины. Послушайся Барта, он прав, как всегда бывает прав, когда дело идет о твоей карьере. Ты сможешь сыграть прорву замечательных ролей и покажешь себя, как этим чертовым продюсерам и не снилось. У тебя просто безграничный горизонт. Будет где разгуляться. Не то что в ролях девчонок, где тебе не на чем блеснуть, даже когда играешь коварную сучонку. Ты сама всегда твердила, что боишься типовых ролей. А если – заметь, это только предположение! – если ты примелькалась в этих шаблонных ролях, всем приелась, и теперь вот их потянуло на свежачок?

Мэгги нахмурилась, но тут же вспомнила о морщинах, и лоб ее разгладился.

– Подумай хорошенько, – посоветовала Конни, возвращаясь к осколкам. – И не сердись на Барта. Он желает тебе добра. И всегда дает точную наводку. Вспомни, сколько раз ты с разлету отказывалась от ролей, которые он для тебя устраивал, а потом оказывалось, что тебе за них премии дают! Посчитай-ка, сколько призов он тебе обеспечил!

Мэгги отвернулась от зеркала.

– А сколько хамства я от него натерпелась!

– Он Овен, – значительно сказала Конни, – а ты Скорпион. Противоположные знаки. Поэтому и живете как кошка с собакой.

– Хочешь, чтобы я тебе свои шрамы показала? – вскинулась Мэгги.

– Благодарю, не надо, у меня и своих достаточно. Заработала, вас разнимая. – Конни поднялась, держа в руках мусорную корзинку с осколками. – В другой раз, если вздумаешь скандалить, делай это, пожалуйста, в словесной форме. Мне надоело подбирать за тобой куски битого стекла.

Оставшись одна, Мэгги сбросила салатовые замшевые туфли на высоком каблуке и, заметив за стеклянной дверцей бара-холодильника недопитую бутылку шампанского, налила себе бокал, осушила и налила еще.

Потом залезла с ногами на мягкий диван. Ладно, черт с ней, с Клодией Альбиони, наплевать и забыть! Но все же роль Джудит Кейн написана точно для нее, Мэгги Кендал. Никто лучше ее не влезает в шкуру таких ощетинившихся всеми иголками стервочек, которых жизненные обстоятельства припирают к стенке. Ну что с того, что она переиграла их десятки? Разве не этого ждет от нее публика?

Тут бесстрастный внутренний голос напомнил ей о двух последних провалах. Да, две последние роли никак не назовешь творческой удачей. Если уж начистоту, это был оглушительный провал.

случаем

Нет начала фразы.

. Надо срочно придумать что-нибудь такое, что восстановит пошатнувшиеся позиции. Но что тут придумаешь? Ясно одно, предложение Барта не годится. Перейти от ролей женщин в возрасте тридцати с небольшим к сорокалетним дамам? Конечно, когда-то придется это сделать, но не теперь же... Упаси бог, только не теперь. Это же будет началом конца! Что бы там Барт ни говорил, но роли молодых женщин гораздо выигрышней, чем роли матрон. Мало кому из актрис удавалось проскочить этот рубеж безболезненно. Кэтрин Хепберн, например, но у нее всегда были фантастические сборы; Джоан Кроуфорд это удалось уже с меньшим успехом, а самая великая из этой тройки, бессмертная Бетт Дэвис, так и не смогла укрепиться в новой категории, после сорока ее карьера кончилась вместе с фильмом «Все о Еве». Все свои знаменитые роли она сыграла в первые два десятка лет карьеры. А Мэгги продержалась уже двадцать три года...

«Нет, на мне рано ставить крест, – твердила себе Мэгги, пытаясь перебороть тревожные чувства. – Я так просто не сдамся! Хепберн устояла, и Кроуфорд, и я смогу... Я не дам превратить себя в жалкую развалину из фильма «Что случилось с беби Джейн?». Не дождетесь! Выход должен найтись! Только какой?»

Через какое-то время Конни неслышно приоткрыла дверь в гостиную. Хорошо зная, какова бывает Мэгги в тяжелые минуты жизни – а сегодня у нее выдался непростой денек, – Конни предпочитала оставлять хозяйку наедине с самой собой. Так она восстанавливала равновесие. Ей удавалось это всегда, удастся и на этот раз. У Мэгги эластичный характер; она страстная, непредсказуемая, неуравновешенная, подчас впадает в черную меланхолию, но никогда не погружается в хандру надолго. Сейчас, наверно, она успела перебрать все косточки бедняжки Клодии Альбиони.

Картина, которую увидела Конни, поразила ее: Мэгги не металась с проклятьями по комнате, а спокойно сидела, удобно устроившись в мягких подушках, и смотрела телевизор. Стоя в дверях, Конни не видела экрана, зато ей хорошо была видна фигура Мэгги, и по ее прищуренным глазам, выражению лица и позе можно было уверенно заключить, что та вся поглощена тем, что на нем происходит.

Конни так же неслышно прикрыла за собой дверь. Чтобы Конни днем сидела и смотрела телевизор? Невиданное дело! Чтобы заставить ее белым днем усесться перед телевизором, да еще отвлечь от собственных проблем, должно было идти нечто из ряда вон выходящее. Независимо от масштаба проблем, с которыми приходилось сталкиваться Мэгги, они поглощали ее без остатка, и, покуда не находилось решения, она ни на что другое не отвлекалась. И что-то Конни не замечала, чтобы Мэгги искала решение на телеэкране. Но лучше уж пускай смотрит в ящик, чем орет и бесится, успокоила себя Конни. Да и вообще, разве можно со стопроцентной точностью объяснить что-нибудь, когда дело касается Мэгги Кендал?

И она пошла разбирать письма поклонников.

Внимание Мэгги было приковано к экрану, на котором баснословно популярная авторша семейных саг Вирена Ричмонд отвечала на вопросы Мэри Маршал – этой хитрюги с лицом святоши, некогда пронырливой журналистки, а теперь ведущей программы «Горячее место». Несколько недель назад Мэгги пригласили участвовать в этой передаче, но она, подумав, отказалась. Она вообще редко давала интервью. И сама Мэри Маршал вместе с ее программой нисколько не интересовали Мэгги.

Ее привлекла тема разговора.

Вирена Ричмонд рассказывала, как по прошествии двадцати одного года после того, как она отдала на усыновление своего шестимесячного ребенка, он нашел ее и написал ей письмо, в котором выразил желание увидеться с ней.

– Какова же была ваша реакция? – спросила Мэри Маршал.

– Крайнее удивление – и невероятная радость. Я даже мечтать не смела о том, чтобы увидеться с ним, хотя дня не проходило без мыслей о нем. И уж тем более мне не приходило в голову, что он сам отыщет меня и захочет познакомиться. Он прислал удивительное письмо. – Глаза Вирены Ричмонд повлажнели. – Полное любви и понимания. В нем говорится, что у меня, должно быть, нашлись очень серьезные причины оставить ребенка и что, читая мои книги, он сделал вывод о том, что я не какая-нибудь черствая, бесчувственная особа и очень тепло пишу о материнстве...

– А что вы почувствовали, когда встретились с ним?

– Он оказался таким прелестным. Я расплакалась. Мы обнялись, и оба рыдали.

– Вы объяснили ему, почему вам пришлось от него отказаться?

– Да. Я все рассказала. Про то, что меня не печатали, я была несчастна и в профессии, и в жизни, что его отец бросил меня, как только узнал о моей беременности. Жить было почти не на что, я перебивалась случайными заработками, и мне ничего не светило: я получала отказы из всех редакций, и казалось, никогда не смогу написать книжку, которую захотят купить и прочитать. Словом, я была в отчаянии. Что я могла предложить будущему ребенку? Одну только любовь. А детям нужно гораздо больше. Шесть недель я терзалась, не зная, на что решиться, ревела ночи напролет. То принимала решение оставить ребенка, бороться ради него за свой успех; то, представив себе, на какие лишения его обрекаю, отказывалась от этого решения. Денег не было совсем, и мне пришлось идти в Дом матери и ребенка при Армии спасения; да и из дома меня гнали, хозяин, узнав еще, что я беременна, предупредил, что жильцов с детьми не держит... Словом, положение было безвыходное. В конце концов я решила, что надо думать только о судьбе моего мальчика. Если ему будет лучше с людьми, которые обеспечат его тем, что я не смогу дать, если у него будет отец, будет уютный, счастливый дом, значит, надо пожертвовать своими чувствами...

– И у ребенка было счастливое детство?

– Да, он очень любит родителей, которые его усыновили. И, между прочим, они сами сказали ему при достижении совершеннолетия, что у него где-то есть настоящая мать, и если он захочет ее разыскать, они отнесутся к этому с пониманием. Я всегда буду благодарна им за это. И, конечно, не стану отнимать у них сына, он принадлежит им, как и мне, они его воспитали. И у них хватило благородства пригласить меня в свою семью.

– А как восприняли это событие ваши читатели? Вы, насколько я знаю, получаете огромное количество писем. Что вам пишут?

– Да, у меня обширная почта. Мне стали писать, когда вышла в свет моя первая книжка. Видно, мне удается задевать какие-то важные струны... Но вот что удивительно: когда эта новость разнеслась по стране, меня просто завалили письмами, и ни в одном из них не было ни слова упрека или осуждения. Очень много пишут женщины, которые не по своей Винс вынуждены были отказаться от своих малюток. Сердце разрывается, когда читаешь некоторые из этих писем. Кто-то просит о помощи. И я решила передать гонорар за мою последнюю книгу «Сердцебиение» в специальный фонд, который будет помогать приемным детям и их настоящим матерям найти друг друга, при условии, что они оба этого хотят. Некоторые дети вполне счастливы со своими родителями, усыновившими их, и не желают знать ту, что дала им жизнь. Мой фонд придет на помощь тем, кто в ней объективно нуждается.

И вот что еще удивительно. На протяжении многих лет я ужасно боялась, что моя тайна откроется, и это отвратит от меня читателей. Я боялась, что мне, автору саг о счастливых семьях, не простят незаконнорожденного ребенка. Но вот тайна открылась, а тиражи моих книг резко подскочили вверх! У меня обычно расходятся триста тысяч экземпляров в бумажной обложке, а «Сердцебиение» распродано уже в полумиллионе экземпляров, и это только у нас в стране! Издатели предполагают, что за рубежом продадут не меньше двух миллионов...

– Значит, это событие способствовало вашему успеху.

– Да, еще как! Времена изменились. То, что вызывало осуждение в 1971 году, никого не удивляет в 1992-м. Почти половина семей в стране так называемые неполные. Остается жалеть лишь о том, что успех пришел ко мне слишком поздно, когда я уже разлучилась со своим мальчиком. – Знаменитая романистка грустно улыбнулась. – Что поделаешь, не все в нашей власти.

– Да, жизнь полна неожиданностей, и подчас она преподносит нам радостные сюрпризы. Вот ваш сын вас нашел.

– Да, слава богу.

– А теперь давайте поговорим о вашей последней книге...

Мэгги медленно откинулась на подушки и нажала кнопку панели дистанционного управления.

– Да, – прошептала она, не сводя глаз с темного экрана, – жизнь полна неожиданностей. – На ее лице появилось то особенное выражение, увидев которое Барт или Конни не преминули бы сказать: «Ну, Мэгги что-то замышляет...»

В характере Мэгги была эдакая макиавеллиевская жилка, которая развилась в годы ее мрачного детства, когда ей приходилось измысливать хитроумные планы, чтобы противостоять религиозному фанатизму родителей. Восхищаясь ее стратегическим гением, Барт шутил, что в прошлой жизни она наверняка была профессиональной заговорщицей. Вот и теперь ее мозг лихорадочно работал, просчитывая варианты.

– Ну так, – глубоко вдохнув, вслух сказала Мэгги. – Это как раз то, что нужно. Спасибо моему ангелу-хранителю! – воскликнула она, победно вздымая вверх сжатые кулачки. – Этот подарочек мне прямо с неба свалился, не иначе. Именно сегодня, именно в этот час показывают программу, которую я ни при какой погоде не смотрю, а тут неведомая сила заставляет меня включить телик!

«Это неспроста, – думала она, меряя шагами гостиную. – Сама судьба подает мне знак».

Мэгги не отличалась набожностью, в детстве она на всю жизнь получила отвращение к религии, но, как большинство людей ее профессии, была очень суеверной. Она верила в судьбу. Только что увиденное на телеэкране воспринималось ею как недвусмысленное указание к действию. Теперь оставалось следовать ему. «Следовать, следовать!» – радостно приговаривала она, кружась по комнате. Кровь снова живо заструилась по жилам.

Подобно Скарлетт О'Хара Мэгги не любила терять время зря. Но если Скарлетт могла отложить думы о чем-либо на завтра, то Мэгги и думала, и действовала без всяких проволочек. Барт займется расследованием. Он в этих делах собаку съел. Он раскопает, что ей нужно, и тогда – о, тогда... Лицо ее озарилось внутренним светом, будто она оказалась на съемочной площадке у Джозефа фон Штернберга. Вся эта шайка-лейка на коленях будет умолять ее выбрать любую роль, потому что такая реклама им не снилась. Она сможет хоть дочку Дракулы играть, они будут пялиться на нее с обожанием.

– Увидим тогда, чья возьмет! – громко воскликнула она, как обрадованное дитя, не в силах сдержать распиравшего ее восторга. – Это, несомненно, знак свыше. Надо быть слепой, чтобы пройти мимо такой потрясающей возможности.

Мэгги опять устроилась с ногами на диване, машинально накручивая на палец локон, как всегда, когда обдумывала какой-нибудь план. Надо предусмотреть каждую мелочь. Конечно, без помощи Барта и Конни не обойтись. Тут уж либо пан, либо пропал.

Конни застала ее на том же месте, глубоко погруженной в свои мысли.

– Ты что, в спячку впала? Сколько можно так сидеть! Уже три часа, а на пять у тебя назначено интервью с Барри Норманом. Группа уже здесь, налаживают свет и звук. Господи, да что ж ты с волосами-то делаешь!

– А? Я просто задумалась, – рассеянно ответила Мэгги.

– Может, поделишься – о чем?

– В соответствии с твоим пожеланием перебираю возможности. Размышляю, куда податься.

– Ну и?

– Кажется, нашла верную дорожку. Как только покончим с этим интервью, я вам обоим доложу.

– Обоим?

– Ну конечно, – кивнула Мэгги и жестом отпустила Конни, направляясь в ванную, чтобы переодеться. – Барт знает, что я в горячке могу ляпнуть что угодно, пусть простит меня. Обзвони пивнушки, в которых он бывает, ты же их знаешь, передай ему, что я все хорошенько обдумала и пришла к важному решению. Я уверена, он его одобрит.

Дверь в ванную закрылась за ней.

Конни нашла Барта со второго звонка. Он был в своем любимом баре. В отличие от Мэгги Барт был стопроцентно предсказуем, а потому и считался надежным. После каждого скандала он отправлялся утешиться за стаканчиком. В Англии он пристрастился к элю, и Конни уже знала, где он бывает чаще всего. Найти его было несложно – достаточно сделать несколько звонков.

– Нас ждут великие дела, – сказала Конни. – Ее опять какая-то муха укусила, и, судя по всему, на этот раз – муха цеце.

– Что же она такое задумала? Сделать из «Вишневого сада» мюзикл?

– Вряд ли. По-моему, она замахнулась на что-то грандиозное, только ума не приложу, на что. Велела тебе передать, цитирую: «Я хорошенько все обдумала и пришла к важному решению. Уверена, что Барт одобрит». Конец цитаты.

– А ты не забыла, что меня вышибли с работы?

– Она еще добавила, что ты не принимаешь всерьез ее заскоки, когда она не в себе. Да и пора привыкнуть – она тебя выгоняет не реже раза в месяц. Она не может без тебя обойтись, точно так же, как ты без нее. Так что в ее затее мы с тобой наверняка главные фигуры. Давай, впрягайся. Сегодня Барри Норман берет у нее интервью для программы «Вечер кино». А потом она будет промывать нам мозги. Приготовься внимать.

– Ладно, через пять минут буду, – сказал Барт и повесил трубку.

Конни встретила его на лестничной площадке.

– С ней черт-те что творится. Я не видела ее в таком состоянии с тех пор, как она выступила в программе «Звук и свет» в театре «Хэмптон-корт».

– Она звонила кому-нибудь? Или, может, ей звонили? С кем-нибудь разговаривала? – Барт пытался найти ключ к ситуации.

– Ничего подобного. Она смотрела телевизор.

– Да она его никогда не смотрит! Разве что показывают ее или кого-то из близких знакомых.

– Говорю тебе: она смотрела телевизор. Я своими глазами видела. Заглянула, думала, она разыгрывает «Трагическую музу», а оказалось «Ребекку с фермы Саннибрук». – И, предупреждая логичный вопрос, добавила: – Я просмотрела программы. Ничего особенного. Обыкновенный телевизионный поток.

– Но что-то, видно, ее зацепило. Иной раз достаточно бывает словечка, намека... Раздался звонок в дверь.

– Это Барри Норман, – сказала Конни. – Пойди впусти. А я приведу Мэгги.

Конни вошла в гардеробную Мэгги. Та стояла у высокого зеркала, ослепительная в платье из фисташкового шелкового джерси от Джин Мьюир, которое мягкими складками ниспадало с ее великолепной фигуры. Пламенеющие волосы были уложены в стильную прическу, лицо тщательно подгримировано.

– Сойдет? – спросила она, как будто могли быть какие-то сомнения. Еще бы, подумала Конни.

– Все готово, – объявила она. – Ждем явления звезды. Оставляя за собой шлейф аромата «Эсти Лаудер», Мэгги прошествовала в гостиную, где телевизионщики приготовились к съемке.

– Барри! – теплым грудным голосом пропела Мэгги, протягивая интервьюеру обе руки. – Какое счастье снова видеть тебя!

Через час с небольшим Барт и Конни вошли в комнату, которая после ухода съемочной группы с ее причиндалами снова приобрела свой уютный вид, создаваемый шелковой абрикосовой обивкой и классическим узором ковра. Мэгги стояла у балконной двери, выходящей на Саут-стрит. Она казалась погруженной в глубокие размышления. «Позирует», – недоверчиво подумал Барт.

Конни перехватила его взгляд и шепотом подтвердила его мысль.

– Она просто ослепила Барри Нормана. Мне даже показалось, что ему понадобится собака-поводырь, чтобы отсюда выбраться.

– Она в самом деле что-то замышляет, – прошептал в ответ Барт. – Только вот что именно?

С Мэгги всегда так: она такая искусная актриса, что нужно было не один пуд соли с ней съесть, чтобы определить, где игра а где жизнь. Как правило, Барту и Конни это удавалось, потому что они провели с ней больше времени, чем оба ее мужа, вместе взятые. Для Мэгги ее искусство и было самой жизнью, и она так легко перескальзывала с одного на другое, что невозможно было с точностью сказать, в какой зоне она пребывала в каждую данную минуту. Первой реакцией Барта, когда он увидел ее стоящей у окна, было зааплодировать. Им явно предстояло наблюдать Представление.

Он понял, что не обманулся, услышав ее первые слова.

– Дорогие мои... это вы... Барт! – Ее бархатный голос ласкал слух. Она плавно подошла к Барту и приложилась губами к его щеке. – Язык мой – враг мой. Ты же знаешь, как меня заносит... У меня и в мыслях не было... Мир?

– Меня как раз волнует то, что у тебя в мыслях.

– Можешь не волноваться. – Она ласково улыбнулась. – Я очень серьезно отнеслась к твоему совету, и, мне кажется, тебе понравится мое решение.

Мэгги взяла его под руку и обернулась к Конни, которая, зная, чего от нее ждут, подскочила, чтобы та взяла под руку и ее, и так втроем они направились в комнату Конни, которая использовалась как деловой кабинет. Там велись все важные беседы.

Усадив их вдвоем на диван, Мэгги осталась стоять. Буря, которая смела Барта несколько часов назад, улеглась. Мэгги пристально изучала своих зрителей.

– Ты посоветовал мне трезво взглянуть на себя, – сказала она, обращаясь к Барту. – Я так и сделала. Я долго просидела, обдумывая всю свою жизнь – прошлое, настоящее и будущее.

Неплохой текст, подумал Барт. Интересно, кто автор? Мэгги повернулась к ним спиной, сделала несколько шагов по комнате, потом вновь подошла к дивану. Она изображала борение чувств. Барт смотрел на нее с наслаждением. На нее всегда было приятно смотреть.

– Ты, – продолжила Мэгги, кивнув в сторону Барта, – ты сказал, что мне не следует огорчаться, если придется играть женщин в возрасте. Матерей, к примеру. А ты, – она обернулась к Конни, – сказала, что я должна пересмотреть свои возможности, сделать новый выбор. Так или иначе, вы имели в виду одно: мне пора взглянуть в лицо фактам.

Они заметили, как расширились ее глаза, сделавшись почти бездонными: это означало, что сейчас она произнесет нечто страшно важное. А ведь она даже не контролирует свое поведение, подумал Барт, все эти штуки и трюки у нее выходят сами собой. Жизнь для нее – трехактная пьеса, в которой она играет главную роль.

– Именно это я и собираюсь сделать, – объявила наконец она.

Тут должны были вступить фанфары.

– Слава тебе, господи, – с облегчением вздохнул Барт. – Тебя ждут потрясающие роли в блистательных спектаклях...

– Да, ждут, – прервала его Мэгги. – Но не сию же минуту? Сейчас мне еще не время бежать на репетицию, съемочную площадку или куда-нибудь в этом роде?

– Ну, сейчас, конечно, нет, но уже есть что обсудить...

– Вот и прекрасно, потому что я намерена кое-что предпринять и не знаю, сколько времени это отнимет.

– Ты наконец решила поддаться на уговоры и написать автобиографию? – предположила Конни. – Можно прикинуть, сколько времени это потребует...

– Пока не стоит. Я этим займусь, но не теперь. Сначала нужно сделать нечто, что добавит к ней еще одну главу.

– Уж не замуж ли ты собралась? – спросила Конни, стараясь не глядеть на Барта, чтобы не прыснуть.

Но Мэгги вопрос не показался смешным.

– Два брака – более чем достаточно, – ответила она, и тут лицо ее опять озарилось лучезарным светом. – Тем не менее я собираюсь стать матерью!

– Боже! – выдохнул Барт, делая в уме лихорадочные подсчеты.

– Кем? – еле выговорила Конни. Мэгги звонко рассмеялась.

– Вы оба напрасно испугались, – успокоила она их. – Речь идет о том, чтобы стать матерью уже рожденного ребенка.

– А, вот оно что, – с облегчением протянула Конни. – Ты, стало быть, собираешься взять приемыша.

В это Конни не могла поверить при всем желании. Дети и Мэгги – вещи абсолютно несовместимые.

– Опять ошибка. Я собираюсь искать ребенка, который был взят в чужую семью. Много лет назад. – Она хлопнула в ладоши, возвещая момент, когда будет молвлено главное. – Я хочу, чтобы вы помогли мне найти мою дочь. Двадцать семь лет назад я отдала ее в чужие руки.

Повисло молчание. Прервать его смогла только сама Мэгги.

– Я следую твоему совету, Барт. Буду исполнять роль матери. Только не на сцене и не в театре, а в жизни. Я буду матерью своей собственной дочери. Для этого вы должны найти ее. Сама я не могу этим заняться, слишком уж я известна. А вы с Конни сможете. Я сообщу вам все необходимые сведения, надеюсь, поиски не окажутся трудными.

Барт наконец справился с голосом и остановил поток словоизлияния:

– Постой-ка. У тебя что же – имеется двадцатисемилетняя дочурка?

– Да, – простодушно ответила она, глядя в глаза.

– Давай подробности.

– Я об этом никогда никому не рассказывала. Это было в другой жизни, до того, как я стала Мэгги Кендал. Тогда меня звали Мэри Маргарет Хорсфилд.

Конни закашлялась.

– Как? – переспросила она несвойственным ей тонким голосом.

– Мэри Маргарет Хорсфилд. Это имя я получила при рождении. Эта девочка умерла, чтобы дать жизнь Мэгги Кендал. В ту пору мне едва сравнялось семнадцать, но хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать все выпавшие на мою долю счастливые деньки. Каждый из них был проведен в кино или театре. Счастье пришло лишь тогда, когда я стала Мэгги Кендал.

– Черт побери, – отозвалась Конни, немножко совладав с собой.

– Черт тут и правда приложил свою лапу. С помощью родителей бедняжки Мэри Маргарет. Они объявили, что их дочь – порочное создание, которое наверняка настигнет божья кара. Бог, которому они молились, требовал неустанного самоотречения.

– Так вот почему ты всегда отказывалась от ролей благочестивых девушек! – заметил Барт, разгадав наконец загадку, которая мучила его все годы работы с Мэгги.

– Значит, в семнадцать лет ты родила ребенка, – как бы про себя повторила Конни, у которой прогремевшая словно гром с ясного неба новость никак не укладывалась в голове. – И ты его отдала в чужую семью.

– Да.

– А теперь хочешь отыскать?

– Если возможно. Новое законодательство от 1975 года это позволяет.

– Это верно, – подтвердила Конни, пытаясь нащупать логическую связь. – Тогда позволь тебя спросить: почему, промолчав почти три десятка лет, ты именно сейчас хочешь объявить на весь свет, что у тебя есть ребенок?

– Я хочу найти свою дочь.

– Это мы уже слыхали, – вмешался Барт. – Конни хочет узнать, почему вдруг это стукнуло тебе в голову.

– Вы оба пытались меня убедить, что надо трезво взглянуть в лицо фактам, играть роли, соответствующие моему возрасту, например, матерей... Так что же может быть лучше – прежде чем начать играть, я попробую, каково это в реальности.

Ее слова прозвучали очень убедительно. С ними трудно было спорить. Вообще это было в ее манере – примерять на себя характер, привычки и одежду своих героинь.

Будто прочитав их мысли, Мэгги продолжила:

– Мои слова могут вам показаться чудовищно циничными, но уверяю вас, я говорю абсолютно искренне. – Ее голубые глаза глядели прямо, и в них читалась безграничная доверчивость, которую, как хорошо было известно Барту, она могла излучать, как Мерилин Монро – сексуальность, по первому требованию. – Не подумайте, что я наигрываю, ничего подобного.

Нашла, кого дурачить, подумал Барт.

– Вы упрекнули меня в отсутствии чувства реальности, – напомнила Мэгги. – Вы ошиблись. Я столкнулась с ней с первых же лет жизни. Тогда она казалась мне отвратительной и, смею думать, остается такой и теперь. Я по уши нахлебалась этой реальности в годы так называемого «формирования личности», поэтому долго старалась ее забыть. Когда я была Мэри Маргарет Хорсфилд, я думала, что ничего не может быть хуже той реальности, в которой я выросла, но я ошибалась. Сколько таких наивных дурочек приезжают из провинции в большие города, где их быстренько приводят в чувство. Вот и меня накололи, как бабочку булавкой к стенке. Я даже не знала его имени, никогда болъше не встречала его, но он оставил веское доказательство тому, что я попала в его коллекцию. У меня не было ни своего угла, ни нормальной работы, ни денег, словом – ничего. О возвращении домой не было и речи: родители сочли бы меня исчадием ада и продезинфицировали бы хлоркой даже дорожку к дому, по которой я пришла обратно. Я вынуждена была сделать единственное, что мне оставалось. Рассталась с дочерью. Такова была реальность. Столь жестокая, что у Мэри Маргарет не хватило сил с ней справляться, и пришлось бежать от нее, похоронить ее вместе со своим именем. Но времена меняются, я менялась вместе с ними. Мэри Маргарет прекратила существовать, но Мэгги Кендал жива и здравствует, а ведь говорят, что, если хочешь отомстить врагу, живи счастливо!

Мэгги снова продемонстрировала зрителям, сидевшим на диване, свою изумительную походку, пройдясь по комнате, словно переполнявшие ее чувства не давали ей стоять спокойно. Барт и Конни молчали, околдованные вдохновенной игрой незаурядной актрисы.

– Я давно уже не бедная, униженная и покинутая Мэри Маргарет Хорсфилд; я Мэгги Кендал, суперзвезда. Богатая, удачливая, дважды удостоенная «Оскара». Такой матерью может гордиться любая дочь, даже если она узнает о ней через двадцать семь лет. Лучше поздно, чем никогда. – Мэгги резко развернулась и, с мольбой протянув руки к собеседникам, прямо спросила: – Вы со мной не согласны?

– Ты убедишь даже покойника, – отозвалась Конни.

– Но возникает неувязочка, – сказал Барт. – Твой официальный возраст – тридцать девять. Если ты ошарашишь публику известием, что нашла родное дитя двадцати семи лет от роду, как ты ее убедишь, что познала радость материнства в двенадцать лет? Мэгги рассмеялась.

– Узнаю тебя, мой дорогой Барт. Тебя следовало бы назвать Томасом – сущий Фома неверующий. – Она посерьезнела и добавила: – Давайте прежде ее найдем.

Итак, она уклонилась от прямого ответа, отметил про себя Барт. Значит, его подозрения небеспочвенны. Мэгги поступает так, чтобы избежать явной лжи. Она разыграла этот спектакль, чтобы два самых близких ей человека уверовали в ее искренность, и, покуда они согласно ее замыслу внимали бы ей, заливаясь слезами, она бы хладнокровно вычисляла наикратчайший путь к тому месту, где таилось сокровище...

– А с чего нам начинать поиски? – поинтересовалась Конни. – Известно хоть ее имя, кто ее удочерил, где они живут? Ну и так далее.

– В том-то и беда, – посерьезнела Мэгги, – известна только дата ее рождения, больше ничего. Я никогда ее не видела... Женщина, которая устроила удочерение, говорила, что так будет лучше. Как только она родилась, ее тут же передали в руки новых родителей. Мне о них ничего не известно. Все было сделано под большим секретом.

– Так как же нам ее искать?

– Скорее всего, надо начать с картотеки – согласно новому законодательству, мы имеем право проверить список всех приемных детей. Поройтесь в архивах, и вы найдете людей, которые ее удочерили. Я бы сама за это взялась, но пресса шагу не даст ступить. А вам никто не помешает. И вот что: мне не хотелось бы, чтобы до поры до времени всплывало имя Мэгги Кендал. Мы назовем его, когда моя дочь найдется. Устроим встречу и там обнародуем.

– Где? – осведомился Барт.

– Так далеко я не загадываю, – заулыбалась Мэгги, и он сразу же уверился в обратном; она все просчитала наперед. Прокрутила в голове каждый шаг опасного маршрута, в который собиралась пуститься.

– И ты что же – возьмешь ее в свой дом, дашь ей свое имя? Перевернешь всю ее жизнь? Ведь твое вторжение бесследно не пройдет, сама знаешь. Об этом-то ты подумала, я надеюсь?

– Я обо всем подумала, – уверила она его, – и мне кажется, я имею все права...

– Но ты отказалась от них, когда отдала свою дочь в чужие руки. В этом случае права – не такая вещь, которую можно приобрести или продать за энную сумму. У тебя нет прав на жизнь твоей дочери. Ее приемные родители обладают определенными правами, потому что вырастили ее, но в конечном счете все должна решать она сама. Вот о чем тебе нужно подумать!

– Ты не веришь в мою искренность! – уязвленно сказала Мэгги.

– Есть подозрение, что ты пускаешься в эту авантюру не без задней мысли. Почему ты решила раскопать это дело именно сейчас? Почему не раньше, когда ты впервые добилась успеха? Почему не шесть лет назад, когда твоя дочь достигла совершеннолетия? Или еще раньше, когда ей исполнилось восемнадцать? Нет, ты говоришь об этом именно тогда, когда твои доселе незыблемые позиции пошатнулись! – Барт выпалил все это одним духом; он уже не сомневался в своей правоте. – Ну конечно же! Господи, все твои резоны шиты белыми нитками! Причина одна – пошатнувшаяся карьера. Ты нашла неожиданный способ ее поправить. Подогреть интерес публики к своей персоне, Потом внимание киностудий и на пике всеобщего ажиотажа инсценировать явление новой Мэгги Кендал...

– ...играющей матерей, – подсказала Конни.

– Играющей хоть черта в ступе, ибо отныне ей будет позволено все, поскольку ее величество публика будет голосовать за нее ногами, сколько бы она ни продержалась на экране. Помнишь историю Ингрид Бергман? После того, как образ ее поблек, она снялась в паре фильмов, которые были обречены на провал, но публика толпами перла в кинотеатры, чтобы посмотреть на свою любимицу; посещаемость снизилась, только когда во всех газетах появились разносные рецензии. Но когда она вновь вернулась на экран, она была не менее великой, чем прежде, и даже более! Карьера Джин Харлоу пошла вверх после смерти ее мужа при невыясненных обстоятельствах; «Метро-Голдвин-Майер» повысила ее гонорары с полутора до пяти тысяч в неделю! Реклама – бальзам для звезды. Даже если о тебе идет дурная слава, это все равно лучше, чем молчание вокруг твоего имени. Не так ли, Мэгги? Тебе ведь прекрасно известна мощь молвы. И готовность Голливуда подкармливать своих жертв, которым время от времени приходится переживать неприятные минуты. Вот и ты решила разыграть мелодраму: семнадцатилетняя простушка попадает в джунгли большого города и становится жертвой подстерегающего ее хищника.

Мэгги молча слушала его горячий монолог, и только ее тонкие длинные пальцы медленно сгибались в суставах, словно готовясь вцепиться Барту в горло.

– Да, я нисколько не сомневаюсь, что ты продумала все до мелочей, – продолжал свою обвинительную речь Барт, – только вот вряд ли ты сама доперла до такого замечательного сюжета. Признайся, кто тебе его подсказал?

Конни незаметно толкнула его локтем. Барт бросил взгляд на нее, потом опять на Мэгги и сказал:

– Понял. Ты посмотрела телевизор. Мэгги дернула плечиком:

– Да, я смотрела интервью с популярной романисткой, чей сын, узнав, кто его настоящая мать, написал ей письмо...

– Я гляжу, ты уже усвоила соответствующий язык!

– ...Она была потрясена. Я вспомнила о собственной дочери. Где она? Какой стала? И вдруг – совсем неожиданно – мне захотелось ее найти. И, – закончила она, сбрасывая со счетов все его гневные обличения, – я твердо намерена это сделать.

– Господи! – Барт как ужаленный вскочил с места, – Ты пытаешься прикрыть какой-то дурацкой мурой свой неслыханный эгоизм! Бедная девочка, которой выпало оказаться твоей дочерью! У нее же своя жизнь, которую ты собираешься подрубить под корень, чтобы подправить свои дела! Не пытайся втереть нам очки, Мэгги! Лучше хоть раз в жизни оторвись от своего изображения в зеркале и оглядись вокруг! Но сперва все же посмотри на себя внимательно, и если ты не вздрогнешь от ужаса, ты не та женщина, за которую я тебя принимал!

– Что плохого в том, что мне захотелось увидеться с собственной дочерью? – искренне удивившись, спросила Мэгги.

– Плохо, что ты вовсе не о ней думаешь, она для тебя только средство в хитроумной игре. Ты готова разыскать ее лишь затем, чтобы она стала крючком, на который ты подцепишь и публику, и продюсеров. С чего ты взяла, что ее обрадует твое появление из небытия? Может быть, ее вполне устраивает жизнь, которую она ведет без тебя? Ведь она тебя почему-то не разыскала. Ты говоришь, такие вещи разрешили еще в 1975 году, но мне пока что не пришлось отворить двери молодой женщине, пришедшей повидать дорогую мамочку! Тебе не приходило в голову, что она даже не подозревает, что ее удочерили? Ты собираешься нагрянуть будто суперженщина, а для нее это может оказаться шоком! – Барт сурово покачал головой. – Совершенно очевидно, что ты на самом деле ничего как следует не продумала, даже не поняла, за какое сложное дело хочешь взяться.

Ты смотришь на него с точки зрения своей выгоды, видишь в нем только удачную возможность выйти из тупика, словом, принимаешь во внимание только то, чем оно обернется для тебя. Тебе плевать, что ты играешь чужими жизнями, Жизнью не только своей дочери, но и ее приемных родителей.

– Неправда, я предусмотрела все последствия и действительно хочу встретиться с дочерью. Не хочешь помогать – дело твое, – ровным голосом проговорила Мэгги, ни капельки не задетая очередным залпом обВинсний, и обернулась в сторону Конни: – А где же твое золотое слово?

– Барт прав, как бы дров не наломать. Так что прошу тебя, раз в жизни прояви осмотрительность, не пори горячку. И если собираешься стоять на своем, не забывай, что посягаешь на чужие судьбы. Не надо лезть напролом.

– Повторяю, я все продумала, – продолжала настаивать Мэгги. – Неужели трудно понять мои чувства? В течение долгих лет я ничем не могла помочь моей девочке, теперь же я могу многое для нее сделать. Не захочет она – значит, так тому и быть, – развела она руками, явно не допуская этой возможности. – Я буду повиноваться ее воле, – смиренно добавила Мэгги, но тут же упрямо подняла голову, входя в роль мамаши Кураж: – И будь я проклята, если позволю вам стреножить меня на старте!

Барт зааплодировал:

– Эти слова надо высечь на скрижалях. Если не ошибаюсь, ты процитировала последнюю строку из «Ее тайны»?

Мэгги едва удостоила его взглядом.

– Итак, вы или со мной, или против меня, – просто сказала она, давая понять, что ее ничем не переубедить.

Барт покачал головой:

– На меня можешь не рассчитывать. За шестнадцать лет в шоу-бизнесе я всякого навидался, нервы у меня крепкие, но это дельце слишком дурно пахнет. Ты не права, Мэгги. Ты желаешь обманываться – воля твоя, но меня избавь. Так что валяй, сама пачкай ручки, а я тут тебе не помощник.

Барт вопросительно взглянул на Конни. Та пожала плечами и сказала:

– Кому-то надо проследить, чтобы она не сломала себе шею.

– В случае необходимости используй наручники, – посоветовал Барт и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Я очень надеюсь, Мэгги, что ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, – сказала Конни, оставшись наедине с хозяйкой.

– Как всегда, – доверительно улыбаясь, ответила Мэгги.

ГЛАВА 2

Она преувеличила – так было не всегда. Во всяком случае, не в ту ночь, когда она попала, как и пророчил ей отец, в «пропасть греха». Сколько раз вдалбливал он затверженные им с детства слова Священного Писания: «Гнев Господень падет на головы неправедных». И гнев этот преследовал ее каждую минуту ее детства.

Его нельзя было назвать счастливым. С тех пор, как Мэгги покинула родительский дом, она старательно пыталась забыть о нем, разве какая-нибудь роль заставляла ее покопаться в собственном прошлом: так бывало, когда ей приходилось играть несчастливых девушек. Только с головой окунувшись во взрослую жизнь, она поняла, сколь многого была лишена родителями, с рождения обуздавшими ее смирительной рубашкой своих фанатичных принципов. Раньше она даже не представляла, например, что люди так много и беззаботно смеются. В их доме смех никогда не звучал. В глазах приверженцев конгрегационной церкви смех греховен, ибо подвергает насмешке мир, сотворенный господом. Что же касается радости...

Вспоминая детские годы, Мэгги начинала понимать, что никогда не испытывала ее. В доме Хорсфилдов не отмечалось никаких радостных событий. Дни рождения почитались греховной плотской утехой, и если девочка получала приглашение от кого-либо из сверстников, ей запрещали идти. И, конечно, речи не было о том, чтобы отметить ее собственный день рождения – глупая причуда, пустая трата времени.

Не справляли Рождество. Конгрегационная церковь исповедовала бога Ветхого, а не Нового завета. Этот жестокий бог карал, налагал запреты и требовал беспрекословного послушания. В этой религии Дед Мороз был пережитком языческого идолопоклонничества, так же как рождественские поздравительные открытки. Все это считалось атрибутами черной мессы, дьявольщины. С годами, однако, Мэри Маргарет поняла, что дни рождения, Рождество и прочие праздники требовали определенных затрат, а ее родители были людьми скаредными. Это проливало совершенно другой свет на их образ жизни. Они были скудоумны и скупы и ни с кем не желали делиться как душевным теплом, так и материальными благами.

Если бы Мэри Маргарет попросили обозначить свое детство одной фразой, она назвала бы два сакраментальных слова: «а то...» «Надо получше выучить эту главу Священного Писания, девочка моя, а то...», «Получше вытирай пыль, а то...», «Хорошо запомнила семь смертных грехов? А то...»

Семь добродетелей ее запоминать не заставляли. Бог ее родителей добродетелей не замечал, он видел только грехи. И был неистощим на кары. Как он любил наказывать! Девочкой она представляла его вожделенно потирающим руки при виде ее унижений. Чем больше она страдала, тем сильнее он ее любил. Мало-помалу она начала испытывать отвращение к нему, а потом и к родителям. Лишенная всех радостей нормального детства, она привыкла находить убежище от родительского фанатизма в собственном воображении.

Смышленая от природы, она смекнула, что притворным благочестием освободит себя от неусыпных назиданий и бесконечных угроз геенной огненной. Она приучилась держать язык за зубами и держать ушки востро. Но постепенно ее бунтарская натура стала брать верх над детскими страхами, а постылая жизнь под родительской крышей сделалась совсем невыносимой. Бес непослушания звал ее прочь из родительского дома, и вскоре она покинула его навсегда, никогда не вспоминая о нем как о родном пристанище.

Какой же невинной глупышкой была я в те времена, думала она, став взрослой. У нее никогда не возникало желания вернуться в страну детства. Но сейчас, войдя в спальню, чтобы сменить зеленое платье на один из любимых пеньюаров, она вдруг почувствовала, что ей не хочется спрыгнуть с поезда, который направлялся в те края. Мэгги присела перед трюмо и принялась снимать с лица грим, который требовался для телесъемки. Стирая с помощью специально для нее приготовленного крема яркий тон, она видела, как в зеркале проступают черты шестнадцатилетней Мэри Маргарет Хорсфилд: белая прозрачная кожа с чуть заметными веснушками, зеленые кошачьи глаза – дьявольские, как осуждающе говаривала ее мать, копна морковного цвета волос в непокорных кудряшках, которые даже неласковая материнская рука не могла заставить лежать гладко.

«Неужто я вправду была такой невинной овечкой, – думала она, вспоминая забытые черты. – Если бы я сейчас так выглядела, роль Джудит Кейн была бы у меня в кармане...» Она шумно вздохнула, будто паровоз выпустил пар. Черты лица в зеркальном отражении отвердели. «Какую пустую, бессмысленную жизнь провела бы я, останься под родительским кровом, – подумала она. – Ничего и никого не узнала бы, они бы этого не позволили. Меня держали вдали от мира. Согласно их принципам следовало избегать всех, кто не принадлежал конгрегационной церкви, то есть 99, 9 процента всего земного населения. У меня не было друзей, не было никакой жизни, кроме той, что допускалась Церковными установлениями. Все смотрели телевизор, ходили в кино или в театр. Только не мы. Мы ходили только в Церковь. У нас было радио, но слушать дозволялось только новости, ничего развлекательного. Удовольствие было запретным словом. Восьмым смертным грехом».

Читать разрешалось лишь те книги, которые не оказывали дурного влияния. А значит, ничего, кроме Библии. Мэгги сардонически рассмеялась. «Вот так я получила свои первые в жизни уроки актерского мастерства, – сказала она своему отражению. – Училась заучивать текст. Правда, я перезабыла всю библейскую премудрость, которую они заставляли меня зубрить. А ведь тогда за каждую запинку меня оставляли без ужина. Такого же скудного, как все в их холодном доме. Этот их бог отобрал у меня все, какой же он был беспощадный...»

Мэгги вглядывалась в свое отражение и видела в нем свое прошлое. «Это их безудержный фанатизм заставил меня хитрить, строить коварные планы и плести интриги, – думала она. – А то как иначе можно было приобщиться к книгам, познакомиться с миром, который лежал за пределами конгрегационной церкви? Впрочем, этот мир я узнавала только по книжкам, спектаклям и фильмам, и если бы не мисс Кендал, мне было бы недоступно и это. Ни одна учительница не дала себе труда обратить внимание на девчонку в форме не по размеру, с непокорными кудряшками, все они презирали меня, как одноклассницы, разве что не дразнили обидными кличками».

Чаще всего ее называли Клячей, сопровождая слово взбрыкиванием и ржанием. А какой град насмешек посыпался на нее после того, как мать пришла в школу требовать, чтобы Мэри Маргарет освободили от уроков христианской грамоты. Она устроила страшный скандал, грозя дойти до самых верхов, так что школьный совет счел за лучшее разрешить девочке не посещать этих уроков. Кроме нее, на них не ходила только Мириам Сигал, потому что была иудаисткой. С тех пор обе девочки проводили время урока в коридоре, читая книжки. Мать Мэри Маргарет настояла, чтобы ее дочь читала только Библию конгрегационной церкви – единственно правильную, по ее мнению.

Вспоминая прошлое, Мэгги чувствовала горячий стыд и отчаяние, которое постоянно сопровождали ее в ту пору. Нет, с горечью подумала она, Христос был не самым гонимым и отверженным среди людей. Она испытала то же самое.

Так было, пока она не поступила в класс мисс Грейс Кендал, благодаря которой ей удалось вдохнуть свежего воздуха и узнать то, что она сочла за реальность. Именно в честь своей учительницы Мэри Маргарет Хорсфилд взяла имя Мэгги Кендал. Мэгги было ненавистным для ее матери уменьшительным от Маргарет, а фамилия Кендал унаследовалась от единственного человека, который сделал что-то для одинокой девчонки, слыхом не слыхавшей про «Битлз», Брижит Бардо и тому подобном.

Сочинения, которые писала ученица Мэри Маргарет Хорсфилд, открыли учительнице необычайную фантазию и тонкое языковое чутье. В ее декламации проявилось природное чувство ритма. Грейс Кендал, актриса-любительница и заядлая театралка, сразу узнала в Мэри Маргарет редкую породу прирожденной артистки. У нее был поставленный от природы голос, она прекрасно владела им, заставляя смеяться или дрожать от страха. Она могла одним жестом заставить сильнее биться сердца и покоряла блеском необыкновенных глаз. Не сомневаясь ни секунды, Грейс Кендал вступила в заговор по освобождению затюканной родителями девчонки.

Отец Мэгги – Альфред Хорсфилд – бросил школу в возрасте четырнадцати лет и с тех пор испытывал пиетет к тем, кто превзошел науки. На двери класса мисс Кендал после ее фамилии значилось: «М.И. – магистр искусств». Кроме того, в ее пользу говорило и то, что отец Грейс был отошедшим от дел методистским священником. Вообще-то мистер Хорсфилд не одобрял методистскую церковь, как и любую другую, для него мандатом истинности обладала только одна – конгрегационная, но однажды ему случилось услышать проповедь преподобного Кендала. Это было в пасхальную субботу. Проповедь произвела на него глубокое впечатление. Преподобный Кендал читал ее на площади. В результате, когда мисс Кендал обратилась к Хорсфилду с письмом, где извещала, что его дочь – очень способная ученица, и если с ней поработать дополнительно, она сможет рассчитывать на университетскую стипендию, он посоветовался с главой конгрегационной церкви, а тот, в свою очередь, обратился к господу, который милостью своей дозволил мисс Кендал брать Мэри Маргарет на экскурсии в музеи, картинные галереи и знаменитые храмы, кои, будучи творением недостойных рук, все же строились во славу господа.

Так Мэри Маргарет вырвалась за пределы провинциального городка, затерянного в болотной глуши, увидела Лидс и Брэдфорд, Хэррогейт и Шеффилд, куда они ездили на автобусе или поездом. А кроме музеев, галерей и храмов – театры: знаменитый театр «Альгамбра» в Брэдфорде, Дворец искусств в Лидсе, великолепный репертуарный театр в Хэррогейте. Ей удалось увидеть многие постановки гастролирующих трупп, которые выступали даже в лондонском Вест-Энде. Но чаще всего они бывали в кинотеатрах, и если театр девочка полюбила за то, что там можно было увидеть живых актеров, то кино произвело на нее впечатление своим волшебством. Грейс Кендал была членом киноклуба, где они посмотрели «Гамлета» с Лоренсом Оливье. Мэри Маргарет вышла тогда из зала другим человеком.

Отец пытался заставить ее предаться в руки господа. Но в тот вечер Мэри Маргарет избрала себе новую религию и отдалась ей со всей страстью новообращенного верующего. Отныне она стала поклоняться одному божеству – Мельпомене. Судьба ее решилась. Она стала актрисой. Великой актрисой.

Грейс Кендал сразу поняла, что произошло. С тех пор робкая, замкнутая девочка преобразилась до неузнаваемости. Действие, разыгрывавшееся на сцене или экране, захватывало ее целиком. По пути домой она без устали делилась впечатлениями от игры Бетт Дэвис, Кэтрин Хепберн или Элизабет Тейлор – любой актрисы, которую они только что видели, и Грейс зачарованно слушала, дивясь, откуда в этой девочке столько понимания и дерзости, позволяющей ей по-своему толковать роли. И еще ей очень убедительно удавалось разыгрывать перед родителями сценки, которые они придумывали вместе с Грейс, чтобы усыпить их бдительность.

Родители не подозревали, что мисс Кендал снабжает Мэри Маргарет книгами, которые хранились в школе и буквально проглатывались на переменках и во время урока христианской грамоты. Девочка жадно впитывала знания, по которым истосковалась ее душа, которую держали на голодном пайке. Хорсфилды гордились тем, что у них умная дочка, которая сможет поступить в университет, но терзались тревогой насчет того, чему ее там будут учить, в этом греховном мире. Эти мысли занимали все их существо, и они неустанно молились вместе с братьями и сестрами во Христе о спасении Мэри Маргарет в опасном для ее души окружении.

К шестнадцати годам Мэри Маргарет набралась достаточно знаний. Но житейского опыта у нее не было совсем. И вот когда отец обнаружил у нее в комнате экземпляр книги «Любовник леди Чаттерли», только что разрешенной к изданию Верховным судом и одолженной Грейс Кендал, разразился грандиозный скандал, потому что при недостатке знаний опыта у Альфреда Хорсфилда хватало. Злополучную книгу торжественно предали огню на специальном собрании всей паствы конгрегационной церкви. Поскольку Мэри Маргарет упорно отказывалась назвать имя развратителя, зная, что мстительные, как и их бог, Хорсфилды не дадут спуску Грейс Кендал, ее заставляли подолгу молиться и каяться, прося о прощении. Ей часами не разрешали подыматься с колен и морили голодом. А отец с матерью просили господа о снисхождении к падшей, хотя всем было ясно, что даже держать такую книжку в доме, не то что читать, было уже страшным грехом. Само собой разумелось, что ни о каком университете и речи быть не может.

Одними словами дело не обошлось. Отец отстегал ее ремнем. Такое наказание полагалось за наиболее вопиющие преступления.

Ему пришлось опустить ремень прежде, чем он дождался от дочери просьб о прощении. Уползая на четвереньках к себе в спальню, она не проронила ни слезинки: Ужасную действительность девочка превратила в художественную реальность. Во время экзекуции она представляла себя героиней Сопротивления, попавшей в лапы гестаповцев, от которой требовали имена и явки..

Закрыв за собой дверь в ванную – запираться нигде было нельзя во избежание тайных грехов, – она прикладывала мокрое полотенце к побагровевшей коже, чтобы наутро не так заметны были синяки, твердо зная, что уйдет из этой змеиной ямы. От этого зависит ее будущее. Но как это сделать? Когда? Куда идти? Ясно, что одной ей с этим делом не справиться. Нужна помощь. Помощь человека знающего и готового поддержать ее на первых порах, пока она не устроится, материально.

Она была совсем неопытной и по-детски доверчивой. Но в глубине души у нее жила уверенность, что она непременно станет знаменитой актрисой. Это казалось неоспоримым, как заход и восход солнца. Надо только сделать первый шаг по верному пути. И чем скорее, тем лучше.

Преодолевая боль, она забралась в холодную жесткую постель, легла на живот и стала обдумывать побег. В ее распоряжении было: природный талант, решимость реализовать его, неплохое здоровье и незаурядное воображение. Помех на пути осуществления плана набиралось, похоже, побольше: у Мэри Маргарет не было ни денег, ни одежды, ни друзей, ни родных – родители отвергли всех близких, не принадлежавших конгрегационной церкви; не было у нее и профессии и пристанища. Она нуждалась в сообщнике, и им мог стать единственный человек, на которого она могла положиться.

Выходило так, что покидать родительский кров ей придется раньше, чем планировали они с мисс Кендал. Мэри Маргарет рассчитывала, что это будет связано с поступлением в университет, при условии, что она получит стипендию. Теперь мечты об университете отошли на задний план, а уезжать надо было немедленно.

Наутро она, как всегда, отправилась в школу в купленной матерью форме на три размера больше, чем надо, и, представ перед мисс Кендал, показала ей следы побоев на спине и руках.

– Отец нашел у меня «Любовника леди Чаттерли», – хладнокровно пояснила она оторопевшей учительнице. – Он устроил неожиданную инспекцию.

– Что устроил?

– Внезапный осмотр комнаты. Я несу полную ответственность за состояние моей спальни. Время от времени отец надевает белые перчатки и проводит рукой по поверхности мебели, чтобы проверить, нет ли пыли. Я хранила книжку на шкафу. Он наткнулся на нее, когда осматривал шкаф.

– А что бывает, если он обнаруживает пыль?

– Тогда мне приходится убирать весь дом.

– Боже милостивый!

– Бог, в которого верят мои родители, совсем не милостивый, – заметила Мэри Маргарет, взяв инициативу в свои руки. – Если отец найдет в моей комнате хоть пылинку, меня лишают карманных денег. Зато он может расщедриться аж на шесть пенсов, если я собираюсь потратить их на какую-нибудь брошюру конгрегационной церкви.

– Пора и нам чем-нибудь его одарить, – резко сказала Грейс Кендал. – Он заслужил хорошую встряску.

– Нет! – вскинулась Мэри Маргарет. Она делала ставку на острое чувство справедливости этой женщины. – Не надо, мисс Кендал, так будет хуже! Лучше помогите мне уехать. Я потому и показала вам свои синяки, чтобы вы убедились, каково мне приходится, а ведь это не в первый и не в последний раз. Мне одно остается – бежать. Терпение мое кончилось. Связываться с отцом бесполезно, бед не расхлебаешь. Я хорошо знаю принципы их церкви: в доме своего земного отца я должна беспрекословно подчиняться его воле. А он слушается только своего бога. Этот бог повелел ему выбить из меня грехи. Я боюсь оставаться в этом доме, потому что в следующий раз, когда ему вздумается меня проучить, не стерплю и раскрою ему башку чем-нибудь тяжелым. А мне не хотелось бы коротать свою жизнь в тюрьме, у меня другие планы!

– Но куда же ты денешься? Чем займешься?

Грейс Кендал не спросила ее: «Справишься ли ты в одиночку со своей жизнью?» Этот вопрос не требовал ответа. Мэри Маргарет Хорсфилд под силу было справиться с любыми трудностями. В свои шестнадцать лет она была преисполнена внутренней стойкости, которая подогревалась ее дьявольскими амбициями. Да и сколько лет было Жанне д'Арк, когда она спасла Францию от завоевателей? А Скарлетт О'Хара в начале романа «Унесенные ветром» тоже было всего шестнадцать, в то время ее ровесницы становились женами и матерями. Затянувшееся детство – выдумка наших времен.

– Я попытаюсь поступить в какую-нибудь лондонскую актерскую школу, – сказала Мэри Маргарет. – Я скопила немножко денег, работая по субботам.

Она работала в буфете при продовольственном магазине. Отец настаивал, чтобы она вносила свою лепту в семейный бюджет, и отбирал все ее жалованье. Выведенная из себя его мелочной жадностью, девочка утаила от отца, что ей дали прибавку, и целых полгода потихоньку откладывала эти деньги. Накопленной суммы хватало как раз на автобусный билет до Лондона.

– На мой взгляд, на твоего отца можно найти управу в лице закона, – гнула свое Грейс Кендал, ее чувство справедливости взывало к удовлетворению.

– Нет, умоляю вас, мисс Кендал, только не это. Иначе мне никогда от них не освободиться!

Да, подумала Грейс, девочка доведена до отчаяния. Но странно, в ней нет ни капельки страха, одно только озлобление. Крайнее озлобление. По ее звенящему голосу и по тому, как она схватилась за руку учительницы, видно, как ее захлестывает злость. И сила ее от отчаяния. Девочка она, конечно, разумная, продолжала размышлять Грейс, но она не отдает себе отчета в том, что делает. Нельзя бросать ее на произвол судьбы. Надо по крайней мере проследить, чтобы она вступила на верный путь, не сбилась с дороги в самом начале. Не зря же меня в Оксфорде учили!

Грейс закусила губу. Сообразительность, сметка – дело хорошее, но они не заменят жизненного опыта, а без него в этом мире как в темном лесу. В самой решимости этой девчушки есть какая-то одержимость. Ну что же, значит, ее сила питается огнем тщеславия. Пусть будет так, сил ей потребуется немало. Один бог знает, сколько...

– Я пришла просить вас помочь мне, – умоляюще проговорила Мэри Маргарет. – Пожалуйста, мисс Кендал, помогите мне.

– Но тебе только шестнадцать лет, и ты ничего не знаешь об окружающем мире. Лондон – огромный, чужой тебе город, совсем непохожий на наш уютный городок, где все друг друга знают. Ты приедешь в незнакомое место, где ты никого не знаешь, с жалкими грошами в кармане. Я глаз не сомкну, тревожась за тебя. Ты даже не представляешь, каких дурных людей ты можешь встретить.

– Значит, мне конец, – бесцветным голосом отозвалась Мэри Маргарет. – Я убью его. Я так его возненавидела, что успокоюсь, только когда он сдохнет.

«Из какого же это фильма?» – на миг задумалась Мэгги, прервав цепь воспоминаний. Лицедейство было для Мэри Маргарет Хорсфилд естественным, как дыхание. Никогда было не разобрать – когда она играет, когда просто живет. Но в данном случае она, несомненно, играла, так случалось всегда, когда ей недоставало опыта – его заменяли инстинкт и фантазия.

Наблюдая за ней, Грейс думала, какой замечательной актрисой может стать девочка, когда поднаберется жизненных наблюдений. И тогда я, мечтала она, смогу с гордостью говорить, что знавала ее в давние времена... Но сейчас ей пришлось задать еще один необходимый вопрос:

– А как же мама? Она наверняка...

– Она во всем подчиняется отцу. Такая же фанатичка, как и он. Вы себе не представляете, как этот спрут – конгрегационная церковь – мертвой хваткой держит своих верующих. Их мысли, поступки, даже сами жизни принадлежат ей. Со стороны нипочем не понять, как затягивает это ханжеское болото!

Мэри Маргарет скривила губы в улыбке, ставшей потом фирменным знаком Мэгги Кендал. В голосе ее зазвучали интонации Кэтрин Хепберн в роли Марии Стюарт. Она с пафосом продекламировала:

– Если вы откажете мне в помощи, я должна буду действовать на свой страх и риск. Я покидаю дом своего отца, мисс Кендал. Да поможет мне бог – их или чей другой, – но здесь мне нет места!

От волнения на ее белоснежной коже выступили красные пятна.

Ну что ж, трезво решила Грейс Кендал, главное, чтобы ей было лучше. И вслух сказала:

– Хорошо. Сделаем так. Пока что я не скажу тебе ни да, ни нет, но если отец снова подымет на тебя руку, немедленно приди ко мне. Поняла?

– Да.

– Ну и отлично. А теперь давай присядем и спокойно обсудим, как тебе быть.

Тем временем преступление Мэри Маргарет, которая осмелилась читать книгу, которую и брать-то полагалось не иначе чем щипцами, подверглось обсуждению совета общины, который вынес свой вердикт: это греховное существо следует на время отлучить от церкви. Это означало, что с ней не будут разговаривать, на нее не будут смотреть, с ней вообще никак не будут общаться. Она станет в одиночестве есть свою пищу, а во время посещения церкви – трижды в день по воскресеньям – ей полагается сидеть на отдельной скамье вместе с другими отлученными.

«Знали бы они, как мне пришлись по душе эти меры», – вспоминала теперь Мэгги, улыбаясь своему отражению в зеркале. Отлучение значило, что она могла, не опасаясь чужих посягательств, замкнуться в себе и отгородиться от их жалкой жизни, которую и жизнью-то нельзя назвать, разве только существованием. Она могла наконец погрузиться в мир своих грез. Как она смеялась в душе над их ханжеской моралью! Им было невдомек, что, когда они воссылали господу свои жаркие моления о ее заблудшей душе, дочь не слышала ни слова. И какое это было счастье – запрет сидеть по вечерам в одной комнате с родителями! Вместо этой нудной обязанности можно было пойти к себе и почитать Шекспира, Оскара Уайльда или Бернарда Шоу. Каждого из трех конгрегационисты занесли в список запрещенных авторов, и книжки приходилось прятать под половой доской под кроватью – на тот случай, если отец опять сунется с обыском.

Улыбка потихоньку сходила с лица Мэгги Кендал. «Как только я могла выносить такую жизнь в свои шестнадцать?» – с тоской думала она.

Прежде чем приступить наконец к осуществлению их совместного плана, Грейс Кендал сделала последнюю попытку выяснить, нельзя ли примирить Мэри Маргарет с родителями, но ответы, которые она получила от своей подопечной, не оставили надежды на возможность такого исхода событий. С другой стороны, и закон обнаружил здесь свою несостоятельность. Мало ли как ведет себя чета Хорсфилд за стенами своего дома: их дом – их крепость, как сказал ей один компетентный специалист, главное, что репутация у них была вполне солидная. Альфред Хорсфилд прослужил на одном месте (он был сборщиком арендной платы) целых восемнадцать лет, и его весьма уважали за кристальную честность и пунктуальность. Его жена Мэри тоже слыла почтенной особой, а что касается их, мягко говоря, крайних религиозных взглядов, то это личное дело каждого. Словом, все сходилось на том, что Грейс Кендал не удастся законным путем отобрать у четы Хорсфилд их дочь.

«Вот если бы эти события происходили теперь... – Мэгги иронически усмехнулась. – Служба социального обеспечения в мгновение ока вытащила бы меня из этого гадюшника, а моих дорогих родителей укоротили бы в два счета». Но тогда было начало шестидесятых годов. Теперь маятник качнулся в противоположную сторону и возникла по-своему нелепая ситуация. Теперь родители не имеют над ребенком никакой власти, непонятно, как его можно воспитывать в таких условиях. Тогда же бесправной стороной были дети, и ей не оставалось ничего другого, кроме как тайком сбежать.

Что она и сделала.

Подавив сомнения и уговорив себя тем, что невыносимые условия существования заставили Мэри Маргарет повзрослеть раньше времени и воспитали в ней здравый смысл, Грейс Кендал постаралась помочь чем могла. Она собрала адреса и телефоны всех актерских школ в Лондоне, отметила имена их руководителей и отличительные черты, но самое главное – связалась со своей однокашницей, которая жила в Хемпстеде и согласилась приютить на первых порах подопечную своей подруги, помочь ей либо поступить в драматическую студию, либо подыскать подходящую работу и продержаться, пока она не проложит себе путь в театр.

У Мэри Маргарет было пять фунтов, по пенсу сэкономленных от прибавки жалованья, Грейс Кендал дала ей еще пятнадцать.

– У тебя каждый пенни будет на счету, – предупредила она. – Лондон не то, что Лидс. И будь осторожна, карманники так и шныряют. Сюзанна – типичная ученая дама, ужасно рассеянная, но в отличие от твоего папаши она атеистка. И сердце у нее золотое. Она если и поворчит, то беззлобно. Тебе опасаться нечего. – Грейс ласково улыбнулась. – Она встретит тебя на вокзале Виктория. Я ей тебя описала и послала вашу последнюю классную фотографию, где обвела твое лицо кружочком, так что она наверняка тебя узнает. Как только доберешься до Хемпстеда, позвони мне, а через недельку черкни пару строк.

– Обязательно, обещаю вам. И когда-нибудь я вам за все отплачу. Это я тоже обещаю.

Лицо Мэри Маргарет озарилось надеждой; она увидела перед собой землю обетованную.

В июле 1963 года, когда закончился учебный год, Мэри Маргарет Хорсфилд перестала существовать. В последнюю учебную неделю она потихоньку уносила из дому свою небогатую одежонку. Багаж был нетяжелый: юбка – носить женщинам брюки строжайше запрещалось церковной общиной, две блузки, теплая кофта, чистое белье, пара школьных ботинок и форменное пальто. Грейс Кендал дала ей рюкзачок, в котором все и поместилось.

В субботу утром Мэри Маргарет, как обычно, вышла из дому, сказав, что идет на работу, но вместо этого села на автобус, который направлялся в Лидс, и там перестала зваться своим именем. Билет до Лондона оплатила Грейс Кендал. Как только автобус вырулил со станции и взял курс на юг, она почувствовала такое облегчение, словно у нее выросли крылья. В ночь перед отъездом она не сомкнула глаз, да и волнения предыдущих дней давали себя знать. Какое-то время она боролась со сном, положив голову на рюкзак, как на подушку, и теснясь на сиденье рядом с грузным мужчиной, который занял большую часть ее места. Но как только она смежила веки, сон одолел ее. Она проспала всю дорогу до вокзала Виктория. Ее разбудили голоса пассажиров, заторопившихся к выходу. Она открыла глаза и поняла, что прибыла в Лондон.

По прошествии почти трех десятков лет Мэгги в подробностях помнила свое возбуждение в тот незабываемый день. Помнила, как жадно выглядывала она из окошка автобуса, предвкушая новую жизнь. Теперь все страшное позади. Остался в прошлом абсурдный оруэлловский мир, описанный в романе «1984». Нет больше жестокого, немилосердного, безликого бога – конгрегационной ипостаси Большого Брата из того же романа. Теперь никто не лишит ее удовольствий, никто не назовет их греховными. Свобода!

От всего этого кружилась голова. Свершилось! Она свободна, начинается жизнь, настоящая жизнь, и каждая ее секун-да оудет такой, какой она сама захочет.

– Ну давай, милашка, сваливай, автобус дальше не идет, – нетерпеливо подогнал ее водитель.

– Ой, простите!

Мэгги подхватила свой рюкзачок и выскочила из автобуса, жадно высматривая в толпе фигуру Сюзанны Финли, которая, как было условлено, должна была ждать ее на стоянке автобусов из Лидса. Но вокруг никого похожего на нее не было.

Своих часов у Мэгги не было: это ненужная роскошь, говорили ей, и она отыскала большие часы на здании вокзала. Автобус прибыл вовремя. Где же ее покровительница? Тут она вспомнила слова Грейс Кендал, которая предупреждала ее, что Лондон – огромный город, и Хемпстед находится далеко от вокзала Виктория. Она осталась стоять на условленном месте. Все пассажиры, разобрав багаж, разошлись, и автобус отъехал в гараж. А она все стояла и ждала, покуда к ней не подошел инспектор, который уже давно наблюдал за странной девчушкой.

– Если тебе нужен автобус в Лидс, он будет не скоро. Мэгги смерила его взглядом, как Бетт Дэвис Джорджа Сэндерса в фильме «Все о Еве».

– Нет, я жду не автобуса. Меня должны встретить, – сказала она.

– Что-то запаздывают твои встречалыцики. Ты тут уже добрых полчаса торчишь. – Он заметил, как она закусила губу. Совсем ребенок. Нет, не похоже, чтобы она клиента снимала. Одежка не та. – А откуда ты? – спросил он уже гораздо мягче.

– Из Лидса.

– И тебя здесь должны встретить?

– Да, вот у этого знака. – Она храбро улыбнулась. – Наверно, пробка на транспорте.

– Возможно: час пик. Ну подожди немножко. Он кивнул и отошел. Прошло еще полчаса. Часы показывали полшестого.

Мисс Финли должна была подъехать час назад. Что-то неладно. Мэгги нащупала в кармане клочок бумаги, на котором Грейс записала имя, адрес и номер телефона Сюзанны Финли. Оглядевшись, она увидела телефонную будку. Ей еще никогда не приходилось пользоваться телефоном-автоматом, но над аппаратом висела инструкция. Услышав гудок, она испытала чувство облегчения, но оно быстрс сменилось тревогой: трубку никто не снимал. Что же случилось? Почему мисс Финли за ней не приехала? Ведь с ней обо всем договорились. Грейс Кендал показала ей письмо от мисс Финли, в котором та писала, что с удовольствием предоставит кров подопечной своей подруги.

Мэгги тогда не подозревала, что ровно в четыре, переходя Финчли-роуд, чтобы спуститься в подземку, погруженная, по обыкновению, в свои мысли, Сюзанна Финли была сбита автомобилем, вылетевшим из-за стоявшего на остановке автобуса. Она погибла мгновенно.

Мэгги медленно повесила трубку и закусила губу. Но тут дал себя знать ее здравый смысл. Подхватив рюкзак, она прошла в зал ожидания. Там висела большая карта Лондона, которую можно было бесплатно изучить, а девушка в справочном бюро подробно объяснила, как доехать на метро до Хемпстеда.

Мэгги перешла Финчли-роуд почти в том же месте, где недавно нашла свою смерть Сюзанна Финли. Аркрайт-роуд, где она жила, Мэгги нашла сразу. Дом мисс Финли был большой, внушительный. И пустой. Мэгги позвонила в дверь – в ответ яростно залаяла собака, но никто не спешил открыть ей и радостно приветствовать: «А вот и ты! Слава богу, добралась!»

Мэгги не отрываясь звонила в звонок, пес за дверью исходил лаем, но дверь оставалась закрытой. Мисс Финли не было дома.

Неужели она забыла? Мисс Кендал говорила, что ее подруга рассеянная. Нет, вряд ли. Наверно, они просто разминулись. Раз так, надо еще подождать. Все равно идти больше некуда.

Она присела на выложенное красным кирпичом крыльцо и принялась ждать. Вспомнила, что у нее есть при себе бутерброды. Мисс Кендал приготовила их в дорогу, но поскольку в дороге она спала, а потом ей было не до еды, они остались нетронутыми. Мэгги сунула руку в рюкзак и вытащила пакет. Хлеб с ветчиной и помидорами. Бутерброды размякли, но выглядели вполне съедобно. Только сейчас она почувствовала, как сильно проголодалась.

Мэгги потеряла всякое представление о времени, но начинала замерзать – и вдруг увидела подъезжавшую к воротам машину. В глаза бросилась крупная надпись над ветровым стеклом – ПОЛИЦИЯ. Она не мешкая сорвалась с места и бросилась в кусты. Сердце ее бешено стучало, в голове вертелась одна мысль: родители пронюхали, куда она делась, и сообщили в полицию. Ее ищут.

Но как им удалось так быстро ее разыскать? Наверное, сообразила она, уже много времени прошло с тех пор, как она должна была вернуться с работы. Они позвонили в магазин и выяснили, что она вообще туда не являлась. Родители стали гадать, куда же она делась, и, конечно, обратились к мисс Кендал, потому что других друзей у нее не было. Ее запугали, принудили сознаться в том, что она помогла их дочери бежать.

Все это пронеслось в голове Мэгги, пока она скрючившись пряталась в кустах, с ужасом наблюдая, как полицейский, выйдя из машины, прошел по тропинке и взошел на крыльцо, где она только что сидела. Он несколько раз позвонил. В ответ раздался хриплый лай. Тогда он обошел дом кругом.

Мэгги не шевелилась. Сердце ее билось так сильно, что, казалось, кусты начинали дрожать. И вдруг она заметила, что на ступеньках крыльца валяется бумага из-под бутербродов. Она поднесла к губам сжатую в кулачок руку и больно закусила ее. Полицейский вышел из-за дома и вернулся к машине, не заметив бумагу.

Когда машина отъехала, Мэгги медленно поднялась и, дрожа всем телом, стала медленно считать до ста, чтобы успокоиться. Ее вырвало.

Почувствовав себя в состоянии идти, она первым делом подняла улику – бумагу из-под бутербродов – и сунула в карман. Выйдя за ворота, Мэгги посмотрела в обе стороны шоссе. Оно было пустым. Только невдалеке брела женщина с собакой. Приняв деловой вид, Мэгги прикрыла за собой калитку и размеренным шагом пустилась в путь. На самом деле ей хотелось бежать со всех ног, но она знала, что этого делать нельзя.

Все равно назад не вернусь, твердила она себе, преодолевая желание убыстрить шаг. Ни за что не вернусь, ни за что! Она повторяла эти слова как заклятие, пока не вышла к повороту на Финчли-роуд и бесцельно побрела, пока ее ноздри не затрепетали, почуяв запах кофе. Она пристрастилась к кофе у мисс Кендал, родители пили только чай. И теперь ей до смерти захотелось выпить чашечку горячего крепкого кофе с молоком.

Заглянув через окно в маленькую кофейню, которая была такой уютной и привлекательной, она увидела, что висевшие там на стенке часы показывают восемь. Из посетителей она заметила только мужчину, который сидел в глубине, уткнувшись в газету. За стойкой хлопотала юная девушка, примерно ее возраста, хорошенькая и разбитная. У нее было бледное, как бумага, лицо, черные глаза, на губах помада какого-то мертвенного цвета; волосы взбиты надо лбом наподобие Пизанской башни. Мэгги, набравшись храбрости, толкнула дверь и вошла.

Девушка бросила нее быстрый взгляд и устало спросила:

– Что желаете?

Сразу было видно, что этот вопрос ей приходится задавать тысячи раз на дню, и ей порядком это надоело. У нее был характерный акцент, который Мэгги сразу узнала.

– Чашку кофе, пожалуйста.

– Черный, эспрессо, капуччино?

Мэгги благодаря мисс Кендал знала эти названия и спокойно ответила:

– Капуччино.

Ей подали большую чашку с горкой взбитых сливок наверху. Кофе был такой, о каком она мечтала, – горячий, ароматный, но цена ее ужаснула. В Лидсе точно такая чашка стоила в три раза дешевле. Мэгги с огорчением вспомнила предупреждение мисс Кендал насчет того, как осторожно надо быть с расходами. Сколько же может стоить комната? И где ее искать? Ей вспомнилось еще одно наставление мисс Кендал: «Если попадешь в затруднительное положение, обращайся в полицию. Многие молодые девушки теряются в большом городе. Полицейские должны не только ловить преступников, но и помогать честным гражданам. Так что в случае чего – не стесняйся. Тебе подскажут, как быть, и помогут». У Мэгги вырвался истерический смешок. Как же, они помогут! Беглянка Мэри Маргарет Хорсфилд сама явится им в руки! Она до крови прикусила губу.

Взглянув украдкой на девушку за стойкой, она поймала на себе ее изучающий взгляд.

– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросила она Мэгги. Вид у девчонки был какой-то запуганный, щеки за лила смертельная бледность.

Мэгги взяла себя в руки. Знакомый акцент девушки за стойкой приободрил ее. Она что-то невнятно пробубнила.

– Ба, да ты из Лидса! – воскликнула девушка. – Правду говорят, мир тесен!

Обе рассмеялись. Они нашли общий язык. Официантка доверительно перегнулась к Мэгги через стойку.

– Тебя, вижу, поманили огни большого города? – спросила она, явно настроенная поболтать. Мэгги колебалась – стоит ли ввязываться в беседу? Все-таки, хотя девушка и была землячкой, из Йоркшира, но Грейс Кендал не советовала ей доверяться незнакомым. Но девушка не отступалась и атаковала ее следующим вопросом: – Ты, может, сбежала?

– Ну вот еще, с чего ты взяла! – поспешно ответила Мэгги. – Я нервничаю, потому что меня должны были встретить на вокзале. Одна леди, она тут неподалеку живет. Не встретила. Я сама сюда добралась, а дома никого нет. Хотела позвонить, пока искала автомат, почувствовала запах кофе. Не могла устоять. У меня с утра маковой росинки во рту не было.

– А где твоя знакомая живет?

– На Аркрайт-роуд. – Улица была длинной, и номер дома Мэгги предусмотрительно не назвала. Девушка удивленно подняла брови.

– Да, там народ солидный живет. Ты уверена, что ничего не перепутала?

– Конечно. Мы обо всем условились. Она должна была подойти к приходу автобуса. В полпятого. Я ждала-ждала, потом позвонила ей домой – никто не ответил. Тогда решила сама ехать. А ее дома нет. Я там ждала, опять без толку. Очень пить захотелось...

– Тебе, наверно, надо домой позвонить, а то родители волнуются.

– Мои родители умерли, – сказала Мэгги, покончив с ними раз и навсегда. – Я с тетей живу. Но ее сейчас дома нет. Она по субботам всегда ходит в театр. А вы когда закрываетесь?

– В одиннадцать. Ужасно не люблю допоздна работать.

– Тогда я ей успею позвонить. Она к одиннадцати должна вернуться.

Наберу какой-нибудь номер наобум, подумала Мэгги, скажу, что никто не отвечает. А пока можно будет посидеть в тепле, потягивая вкусный кофе и обдумывая дальнейшие шаги. Выпив еще две чашки, без пяти одиннадцать она подошла к аппарату, набрала случайный номер. Трубку не сняли.

Она вернулась за свой столик с несчастной миной на лице. Новая знакомая сочувственно спросила:

– Не везет тебе сегодня, да? Мэгги собралась с духом и выпалила:

– А где тут у вас ближайший полицейский участок?

Она понимала, что пускается в авантюру, которая может кончиться неизвестно чем, но порукой ей была доверительность, которая установилась между ними. Страха в душе не было, напротив, она чувствовала необычайное возбуждение, то возбуждение, которое ей потом не раз приходилось переживать на сцене или перед кинокамерой: недолгое сомнение, а потом твердая внутренняя уверенность, что все кончится удачно.

– А зачем тебе он? – недоверчиво спросила официантка.

– Мне негде ночевать. Говорят, к ним можно обратиться за помощью...

Мэгги сделала ставку и выиграла. Совет Грейс Кендал был дан человеком, который рассматривал полицию как институт, призванный охранять граждан и спешить им на помощь. В глазах девушки за стойкой полицейский участок был тем местом, который следует обходить как можно дальше.

– Чего-то я не слыхала, чтобы кто-нибудь за здорово живешь сам лез им в пасть. Ублюдки они порядочные. Знаешь что? Пойдем ко мне в Кэмден-таун. Рини – это моя сеструха – возражать не станет, мы с тобой вместе ляжем, у нас две спальни, а утром вернешься сюда, и твоя знакомая наверняка будет дома.

Стараясь не выдать радостного облегчения, Мэгги скромно проговорила:

– Это очень любезно с твоей стороны, но...

– Я бы не стала тебя приглашать, не будь ты моей землячкой, – откровенно сказала официантка. – Кроме того, я на своей шкуре испытала, каково впервые очутиться далеко от дома. Я-то сюда приехала, когда мой папашка женился на одной мымре, и эта тварь захотела от меня избавиться. Я ее терпеть не могла и вот приехала к сеструхе. Она-то слиняла, как только эта стерва переступила порог нашего дома. Так что у меня хоть было куда податься, не то что тебе. Но у тебя тоже обойдется, наверно, вашей знакомой что-то помешало тебя встретить, заболела, может, или что. Если завтра ей не дозвонишься, звякни тетке.

Мэгги развернула свою легенду, превратив Грейс Кендал в незамужнюю тетушку, которая ее воспитала. Дорри (уменьшительное от Дорин) внушала ей доверие, хотя мисс Кендал и предупреждала, что не стоит полагаться на незнакомых. К сожалению, выбора у Мэгги не было. Либо ехать к Дорри, либо ночевать на улице.

В одиннадцать явился хозяин кафе, крикливо одетый итальянец, которого Дорри называла мистером Леоне. Он снял кассу, пересчитал выручку и запер все двери и ящики. Дорри представила ему Мэгги как свою кузину из Йетли. Мистер Леоне пристально оглядел ее с ног до головы и сразу потерял к ней интерес. Дорри заискивающе попросила их подвезти. Он высадил их на углу улицы, где жила сестра Дорри.

– Работать с ним – врагу не пожелаешь, ни слова нельзя поперек сказать, но если выручка приличная, он ничего, не наезжает, – поделилась Дорри с Мэгги.

Они подошли к небольшому домику с террасой. Дорри вошла первой и повела Мэгги по длинному узкому коридору, в конце которого находилась захламленная гостиная, заваленная кучами неглаженого белья, стопками журналов и газет, заставленная переполненными пепельницами. На диване возлежала молодая белокурая женщина. Растрепанные волосы, покрытые лаком, давно нуждались в свежей краске, халат требовал стирки. Увидев Мэгги, она ничуть не удивилась.

– Моя сестра Рини, – представила ее Дорри.

Не отрывая глаз от телевизора, Рини помахала рукой и пропела:

– Дор, поставь чайник. Умираю хочу выпить чайку. Кухонька была заставлена грязной посудой.

– Черт, чем ты целый день занималась? – прокричала Дорри сестре. – Небось в телик лупилась. Никогда ничего по дому не делает, – пожаловалась она Мэгги.

Мыть посуду Мэгги было не привыкать. Правда, ей еще не приходилось видеть столько немытых кастрюль и тарелок.

– Немножко горячей воды, и все будет в ажуре, – бодро сказала она.

Пока Дорри готовила чай, она перемыла все тарелки, горшки, кастрюли и даже бутылки и банки.

– Я вижу, ты в этом деле не новичок, – сухо откомментировала Дорри.

– Это было моей обязанностью дома, – честно призналась Мэгги.

Когда Дорри провозгласила «чай готов», Мэгги успела почистить раковину. Ей было приятно, что она может чем-то отплатить за гостеприимство.

На стол поставили блюдо с печеньем и чашки с горячим крепким чаем. Телепередача, в которую была погружена Рини, закончилась, но телевизор не выключали. Он работал все время, пока они пили чай, и Дорри пересказывала сестре историю Мэгги, которую та прерывала поцокиваньем языка и замечаниями вроде «бедняжка», дожидаясь, когда начнется еще какая-то интересная программа.

– Будь как дома, – без всякого выражения сказала она. – У нас тут полная свобода.

Мэгги настояла, чтобы ей позволили вымыть чайную посуду. «Сила привычки», – пояснила она.

– Никогда не видела у нас на кухне такой чистоты, – заметила Дорри и ядовито добавила: – Немудрено, что Билли сделал ноги.

– Билли?

– Ну да, это муж Рини. Бросил ее год назад. Живет с какой-то потаскушкой в Кентиш-таун. На детей, правда, кое-что выделяет. Он их всегда любил, Билли этот. Электриком работает, деньжищи калит будь здоров. А то хоть плачь – Рини нипочем не хочет отрывать свою задницу от дивана. Живем на то, что Билли даст да я заработаю.

– А сколько у нее детей?

– Двое. Билли и Кэти. Они спят в комнате Рини. А ты сегодня со мной ляжешь, – Дорри зевнула. – Ну, пошли, что ли. Спать хочется смертельно. Слава богу, завтра воскресенье и у меня выходной.

– А ты что – и по воскресеньям ишачишь?

– Не каждое. Через одно. За это отдельно приплачивают.

Они поднялись по лестнице, старательно обходя дыры в линолеуме. Дорри открыла одну из дверей. «Ванная», – показала она Мэгги. Мэгги поежилась. Чистота была одним из пунктиков у ее родителей. За ней следили особенно строго. В комнате Дорри было довольно уютно, на постели чистое белье. Рини оказалась женщиной добродушной, а Дорри по меньшей мере пыталась таковой казаться.

Мэгги достала из рюкзака туалетные принадлежности – подарок мисс Кендал – мыло в упаковке, шампунь, зубная паста и щетка, жестянка с душистым тальком – роскошь, которой она не знала в родительском доме.

– Хочешь первой пойти в ванную? – вежливо спросила она.

– Зачем? – равнодушно отозвалась Дорри. – А, ты про туалет... Иди сама, я сперва волосами займусь.

Когда Мэгги вернулась в комнату, Дорри накручивала последнюю бигуди.

– Надо бы перманент сделать, – сказала она, – но пока не могу себе позволить. – И, с завистью посмотрев на густые вьющиеся волосы Мэгги, добавила: – Везет же некоторым.

Дорри отправилась в ванную, а Мэгги нырнула в кровать. Матрас посередке был продавлен, ночью они будут скатываться друг на друга, но все-таки это постель, говорила она себе. А то пришлось бы сейчас гулять по улицам. Видно, судьба к ней добра.

Дорри выключила свет и легла рядом. Они тут же скатились друг к другу, и обе рассмеялись.

– Хорошо, что ты не парень, – сказала Дорри. И, помолчав, спросила: – А у тебя есть дружок?

– Нет.

Мэгги даже поговорить как следует ни с кем из ребят еще не приходилось, во-первых, потому, что училась в женской школе, а во-вторых, общение с ними запрещалось Церковью.

– У меня тоже нет. Был один, да одна дрянь увела. Но я бы все равно с ним спать не стала. Смотри, что с Рини приключилось. Билли на ней женился, когда она уже ходила с пузом. Нет, это не для меня. Меня никто не обрюхатит, пока колечко не наденет на пальчик. – Она широко зевнула. – Ну ладно, спокойной ночи.

– Дорри?

– А?

– Спасибо тебе. За то, что меня подобрала. Никогда не забуду твоей доброты.

– Да чего там. Ты тоже так поступила бы. Может, отплатишь мне тем же.

Мэгги повернулась на бок и уютно свернулась, чувствуя спиной тепло Дорри. Ей еще ни с кем не приходилось делить постель, но сейчас было так уютно, так спокойно и хорошо. А могло бы ведь быть хуже. Гораздо хуже. Но назад пути нет. Да и к мисс Финли тоже. И мисс Кендал звонить нельзя – вдруг телефон прослушивается? Мэгги видела много фильмов, где, разыскивая пропавшего, полиция первым делом прослушивала телефонные разговоры. Сама разберется. Разве не свободы она хотела? Беда только, что свободы оказалось сразу слишком много, и в ней очень трудно было ориентироваться. Значит, надо жить своим умом и надеяться на удачу. Завтра будет новый день...

Она зевнула, улеглась поудобнее и безмятежно провалилась в сон.

ГЛАВА 3

Барт отправился прямиком в бар, откуда его недавно выташила Конни. Эль очень благотворно сказывается на умственной деятельности, а ему надо крепко подумать.

Сидя в своем излюбленном уголке пивной «Голова королевы», он думал о том, что на этот раз Мэгги, можно сказать, подписала контракт на бурлеск «Безумные мелодии». Бог знает сколько безумств пришлось ему пережить, работая с ней, но сейчас она хватила через край. Для нее были обычными прыжки от бешеного энтузиазма к периодам меланхолии, она скакала по жизни, как горная козочка, только как бы ей на этот раз не оступиться и не угодить в пропасть. Это будет конец. И тут он ей не попутчик. Пускай сама предпринимает это путешествие в прошлое. Ей-то, конечно, плевать, что они разойдутся, горько подумал он, одним глотком резко понижая уровень пива в кружке. Это в ее характере: она не привыкла просить, уговаривать. Либо ты с ней заодно, либо пошел вон, плакать не станем. В отличие от большинства людей ее не пугала перспектива остаться в одиночестве. Мэгги почти всю жизнь была одинокой.

Он раскусил ее характер, когда она стала первым клиентом только что организованного им самим агентства. Бывший босс, с негодованием вспоминая свой опыт общения с нею, предупреждал Барта: «Она пожирает агентов на завтрак! Это же Мэгги Кендал, а не Лилиан Гиш!» Но ему самому удалось продержаться целых десять лет.

Ей интересен один человек во всем мире – она сама, размышлял Барт, потягивая пиво. И дочка ей нужна, чтобы взбодриться. Что она о ней знает? Место и дату рождения. Разве этого достаточно, чтобы ее найти? Как, например, ее зовут? Где она живет? Да и жива ли? Прошло двадцать семь лет. Мало ли что могло случиться за это время?

Да, черт побери. Барт передернулся, вспомнив, что ему довелось стать свидетелем провала одного из бредовых замыслов Мэгги. Понадобилось немало времени и много трудов, чтобы ликвидировать последствия бедствия. Это внезапно ожившее воспоминание гвоздем засело у него в мозгу. Он поставил на стол кружку и в задумч квости уставился на нее.

А что, если найденная дочь не захочет признать свою родимую матушку?

В таком случае Мэгги придется пережить один из тяжелейших ударов, которые ей когда-либо приходилось принимать на себя. Неприятности с ролью Джудит Кейн, конечно, не в счет. Это мелочь. Такое потрясение просто размажет ее по стенке, подорвет все жизненные силы. Во всяком случае, надолго. И тогда у него появится возможность вмешаться и помочь, как помогал он ей раньше. Он сумеет обеспечить ей еще лет пятнадцать-двадцать на артистическом Олимпе. Мэгги Кендал – звезда, причем она обладает кое-чем еще, что выделяет ее из звездной среды: у нее талант великой актрисы. Так вот, если долгожданная дочурка отвергнет бедную матушку, Мэгги нужно будет на кого-то опереться. Например, на Уилла Бартлета.

Он любил Мэгги уже много лет и не испытывал никаких иллюзий на сей счет, прекрасно понимая, что эта любовь неразделенная.

Мэгги доверяла ему, полагалась на него, он ей нравился, и она называла его своим лучшим другом. Она даже в каком-то смысле его любила. Но это была не та любовь, о которой он мечтал. Не та, которой он любил ее. Мэгги могла сводить его с ума, приводить в ярость, разжигать в нем огонь, а порой, наоборот, исцелять измученную душу, воплощать в себе саму нежность и теплоту, даже саму отверженность. Словом, в ней было все. Кроме одного: любви.

Конни предполагала, что, когда Мэгги была юной и впечатлительной, какой-нибудь сукин сын нанес ей незаживающую рану, и с тех пор она зареклась от любовных приключений. «Во всяком случае, – утверждала Конни, – оба своих брака она заключила без всякой оглядки на любовь, из чисто рациональных соображений. И никаких романов у нее не было, я, по крайней мере, не замечала ничего подобного. А все почему? Потому что любовь, с ее точки зрения – слишком рискованное мероприятие».

Барт, помнится, рассмеялся, когда Конни все это ему выложила.

– Рискованное! Вот уж чего она не боится! Для нее риск – родная стихия! – возразил ей Барт.

– Да, но только когда это касается ее карьеры, – не сдавалась Конни. – Но бьюсь об заклад, ты не назовешь случая, когда она рисковала бы собственным благополучием!

Нет, риск тут ни при чем, размышлял Барт. Просто Мэгги лишена эмоций. Его всегда поражал тот факт, что женщина, столь страстная в своем творчестве, никогда не проявляла никаких чувств к мужчинам в жизни. Хотя бы к тем, кого он знал.

А может, Конни права, и Мэгги здорово обожглась когда-то? И с тех пор чувства в ней притупились, умерли. Да нет, чушь это все, одернул он сам себя. Мэгги не такова, чтобы кому-то с налету удалось сбить ей холку. И с тех пор, как она здорово отшила парочку продюсеров, которые к ней клеились, никто не пытался ее закадрить. Все дело в том, что ее чувства без остатка отданы искусству. К сожалению.

Ну что ж, это можно принять в качестве сценарной основы, но сюжетец следует еще доработать. Необходимо продумать мотивировки. С чего же начать? «Что я вообще знаю о Мэгги наверняка, – спросил себя Барт. – Господи, я ведь даже не подозревал, что некогда ее звали Мэри Маргарет Хорсфилд. И в шестнадцать лет она забеременела. Она, конечно, всегда скрытна до чрезвычайности. И единственное, что рассказывала о себе, – что ее воспитывала тетка, старая дева. Родители рано умерли. Когда мы познакомились, тетки, по ее словам, тоже уже не было на свете. А почем знать, может, она жива и здорова? И живет где-нибудь поблизости. Мэгги никогда не скажет ни словечка сверх того, что она позволяет тебе знать о ней. Я никогда не был в ее родном городке. Даже не знаю, где он находится, мне лишь известно, что он где-то в Йоркшире. А это ж гигантская территория. Во всяком случае, для Англии. Каждый раз, когда кто-нибудь спрашивает ее о детстве, она отмахивается, говорит, что это неинтересно».

Когда он разговорился об этом с Конни, та пожала плечами:

– Ну что же, понятно: провинциальный городок, тихая жизнь, тоска зеленая. Я сама родом из захолустья. Есть такой городишко – Меридиан, штат Огайо. Население одна тысяча триста шестьдесят четыре человека. Тоже вспоминать не хочется. И никогда я туда не езжу.

– Но ты же все-таки нет-нет, да расскажешь что-нибудь из детства. Да и я тоже. А Мэгги – никогда, ни полсловечка.

– Значит, ей неприятно это вспоминать. Может быть, ее раннее сиротство нанесло ей сильную травму.

Вспоминая теперь тот разговор, он удивился, как же ему раньше не пришла в голову мысль о том, что в самой Мэгги Кендал что-то неладно. Дождался, когда она сама преподнесла ему новость на блюдечке с голубой каемочкой: в раннем возрасте она перенесла то, что на сегодняшнем модном псевдонаучном жаргоне называется «эмоциональной дисфункцией». Свой тяжелый опыт она постаралась запрятать глубоко в подсознание. Зачем же теперь в этом копаться? И не только копаться, но беззастенчиво использовать, чтобы залатать прореху в карьере.

Объяснение Мэгги шито белыми нитками. Если ей всегда было так тяжело вспоминать о прошлом, почему она вдруг так откровенно выложила всю подноготную? Встреча с дочерью непременно всколыхнет пережитое, и если она старательно избегала этого столько лет, почему не боится теперь встретиться лицом к лицу с похороненными проблемами?

Как многие представительницы ее профессии, она была суеверна. Она соблюдала огромное количество предосторожностей, ритуалов и всего прочего, чем актеры пытаются отгородиться от несчастий и провалов. Она бы нипочем не стала оживлять несчастное прошлое, если бы оно вправду было таким. Ему никогда не забыть, как однажды, побелев как бумага, она сидела в гримерной, отказываясь выйти на сцену, потому что потеряла свой талисман. И просидела так, пока его не нашли. Он поднял кружку и, нахмурясь, уставился в нее. Как бы то ни было, причина не в материнских чувствах. Это сюжет не дешевой мелодрамы, а триллера в духе Хичкока.

Не забывай, твердил он себе, Мэгги – актриса, тут никогда не разберешь, где жизнь, а где игра. Может быть, разгадка в том, что она – инструмент, с помощью которого люди изживают свои страхи и прочие проблемы. Жаль, что для него она в этом качестве ни разу не постаралась...

Чем явственней по ходу размышлений эль «Сэмюэл Смит» прочищал ему мозги, тем тверже Барт убеждался в том, что имеет дело вовсе не с тем случаем, о котором говорила Конни, – мол, «у сердца свои резоны». Мэгги не высказала ни единого сомнения насчет того, что намеревалась предпринять, никаких опасений по поводу той сумятицы, того смятения чувств, которую вызовет ее поступок. Никакого сочувствия приемным родителям своей дочери. Да и ей самой.

Он не рассчитывал на то, что она спросит у него или кого другого совета. Если она когда-либо и советовалась, то исключительно относительно своих ролей. Но его беспокоило, что она была совершенно глуха к последствиям шага, который готовилась сделать. Но и это было вполне в ее духе. Она всегда видела перед собой желанную цель и непременно достигала ее, даже если для этого приходилось пустить в ход тяжелую артиллерию.

Как могла Мэгги, удивлялся Барт, проявлять такую эмоциональную глухоту в жизни, в то время как на сцене просто пылала страстью? Однажды он поделился своим недоумением с Конни, и та, недолго думая, отрезала:

– Мэгги может такие эмоциональные глубины обнажить, что куда тебе Мариинская впадина!

– Да, но только на подмостках. Когда она перестает существовать как реальная женщина и начинает жить жизнью своей героини. Причем я заметил одну любопытную деталь: по-моему, она никогда не достигает подлинной агонии в борении чувств. В таких случаях она выезжает за счет своей блестящей техники. И все верят, что это подлинное переживание.

– Кроме тебя.

– Да. Кроме меня. Я глубоко убежден, что она переживает, так сказать, головой, а не сердцем.

Барт был не одинок в этом мнении. Два-три тонко чувствующих критика тоже заметили, что в некоторых ролях Мэгги демонстрировала именно технику, а не подлинное переживание, хотя все вокруг твердили о ее «сокрушительной эмоциональной искренности». Но в том и беда, думал Барт, что искренности-то как раз тут не было и в помине. Однажды в какой-то пьесе, когда даже видавшие виды осветители утирали слезы, он оставался абсолютно нетронутым. Ее героине не хватало чего-то очень важного, и, как ему показалось, сама Мэгги даже не догадывалась, чего именно.

Что же, может, она и в самом деле не способна на глубокое чувство, размышлял он. Это ведь не каждому дано. Возможно, именно поэтому она и пошла в актрисы. Многие замечательные актеры и актрисы стали таковыми потому, что им была невыносима собственная индивидуальность, и они прятали ее под масками придуманных персонажей. И разве не сказала ему Мэгги однажды: «Я чувствую себя по-настоящему живой, только когда играю».

«Но как бы то ни было, – решил он, осушив вторую пинту пива, – я должен быть рядом». Она у меня в крови. И я не могу допустить, чтобы она кинулась в эту авантюру без руля и без ветрил. Сколько людей может пострадать от ее необдуманных поступков! Если все пойдет наперекосяк – впрочем, почему «если», наверняка так и будет, – мне, по крайней мере, следует быть вместе с ней. Сама она не снизойдет, чтобы меня упрашивать, а мне не впервой идти на мировую».

Тут ему в голову пришла еще одна мысль. Если он ввяжется в эту историю, им с Конни придется заняться раскопками этого дельца. Мэгги права, ей самой браться за это нельзя – пресса житья не даст. Но пока они с Конни будут этим заниматься, Мэгги останется без их бдительного присмотра. Следовательно, на это время ее нужно плотно чем-то занять. Он перебрал в памяти все предложения от более-менее надежных продюсеров и режиссеров, которые получил в последнее время, и в куче всякого заведомого хлама, вероятных хитов и возобновляемых постановок застолбил то, что надо. Ангажемент: шесть недель по восемь представлений в неделю. Нагрузочка под завязку. Отодвинув пустую кружку, он накинул плащ и отправился на Саут-стрит.

Конни все так же сидела за столом, перебирая почту. Увидев его, она откинулась в кресле и спросила:

– Что так долго?

– Где она?

– В ванной.

– Хорошо.

– Настроение средней паршивости.

– Я хочу с ней поговорить.

– Известное дело, – вздохнула Конни.

Барт прикрыл дверь, придвинул стул к столу, за которым сидела Конни.

– Вот у меня какой план... Он обрисовал свой замысел.

– Гм, – скептически процедила Конни.

– Думаешь – мимо?

– Почему же, план хорош. Если только тебе удастся ее уговорить. Она ведь играла в «Кошке на раскаленной крыше», помнишь?

– Да, в телепостановке, в Нью-Йорке. А я предложу ей новехонький спектакль. Кошка-Мэгги будто для нее написана.

– Да, и театр неплохой. Она играла там в «Аплодисментах» после того, как Лорен Бэкол ушла из театра. В Лондоне ее обожают, публика готова смотреть на нее даже в «Алисе в Стране чудес». Так что спектакль наверняка будет гвоздем сезона.

– Самое главное – мы изолируем ее от прессы. Так что если ее задумка провалится, никто ничего не узнает.

– Мне казалось, ты вообще не одобряешь эту затею.

– Так и есть. Это чистое безумие. Но я не могу бросить ее на произвол судьбы. Кроме того, когда она дергает за поводок, меня спасают мускулы – я в более выгодном положении, чем ты. И мне бы хотелось, чтобы ты приглядела за ней в мое отсутствие. Черт знает, насколько я пропаду в этих поисках. Кстати, помоги мне разыскать архив, где хранятся акты усыновления-удочерения. Раньше он располагался в Сомерсет-хаус, но, кажется, куда-то переехал...

– Ты собираешься выяснить у нее детали – кто, как, где, когда?

– А то с чего же начинать-то? Конни покачала головой.

– Я всегда подозревала, что у Мэгги есть какая-то тайна, но мне в голову не приходило, что это может быть незаконнорожденное дитя. Какая банальная история! Мне казалось, у Мэгги тайна должна быть необыкновенная – убийство, шантаж, в общем, нечто жуткое. А оказывается, наша Мэгги – заурядная падшая женщина. – Конни шумно вздохнула. – Вот так и гибнут идеалы.

– Я вспомнил, что произошло в тот год, когда Мэгги забеременела: 1963-й. Это был тот самый год, когда, согласно Филипу Ларкину, началась сексуальная революция.

– Валяй дальше.

– Только что цензура разрешила «Любовника леди Чаттерли». И состоялись первые концерты «Битлз».

– Про «Битлз» и леди Чаттерли я слыхала, а кто такой этот Филип Ларкин? – Конни удивленно подняла брови. – А, конечно. Совсем забыла: ты же у нас колледж окончил. А я только среднюю школу. В семнадцать лет я ездила с бродячей труппой. Но это было не в 1963-м, а в 1953-м. А ты что делал в 1963-м?

– В школе учился. Мне было десять лет. Конни оперлась подбородком на руку.

– И что?

– Это было в Пасадене, штат Калифорния. Там было здорово.

– Я бывала в Пасадене. В пятидесятых.

– Интересно, где была в этом году Мэгги. Она ведь не сказала, заметила?

– Я же говорила, в ее жизни был какой-то мерзавец...

– Возможно...

– Без всяких сомнений! И эта рана до сих пор не зажила.

– Ерунда, – вяло отозвался Барт.

– Клянусь!

– Спорим?

– Ставлю тысячу девятьсот шестьдесят три доллара!

– Идет!

Они пожали друг другу руки.

– А теперь поди и спроси у нее самой, – сказала Конни.

ГЛАВА 4

За долгую артистическую карьеру Мэгги Кендал пришлось ответить на массу вопросов. Но в то воскресное утро в июле 1963 года, когда она проснулась в незнакомой комбате, рядом с чужим человеком, оттеснившим ее на край продавленной кровати, при тусклом свете, просачивавшемся сквозь мутные стекла, она в отчаянии задала вопрос самой себе: что я здесь делаю?

Спасаюсь бегством, был немедленный ответ. Так что нечего хныкать. Надо быть благодарной. Но тут она подумала, что принесет ей новый день, может быть, встречу с полицией? И она закусила губу. Она почувствовала себя на краю пропасти, которой ее так часто стращали. Пропасти, полной пропащих душ, как говорили родители. И она почувствовала себя пропащей душой.

Эти люди, проявившие к ней неожиданную доброту, всe же были чужими. И весь город кишит чужими. А она – беглянка. Обратиться ей не к кому. Мисс Финли как в воду канула. Мисс Кендал далеко. Так что единственное, что ей остается, – притаиться пока здесь. Если разрешат.

Она взглянула на будильник. Девять. По меркам ее предыдущей жизни поздно. Ее мать считала, что всякий, кто поднимался с постели после семи, был лентяем. В доме было тихо. Не спалось только Мэгги. Она жаворонок. Как откроет глаза – все. Она осторожно выскользнула из постели, взяла халат и тапки – тоже подарок мисс Кендал – и тихонько спустилась вниз. Поставила чайник и заварила чай.

Сидя за столом с чашкой чая, она пыталась обдумать план на будущее. Вдруг отворилась дверь и на пороге появились двое ребятишек в замызганных свитерах и штанишках.

– Привет, – сказала Мэгги.

– А ты кто? – спросила девочка, которая, видно, была посмелее. В ее словах звучало не удивление, а любопытство.

– Я Мэгги. Подружка Дорри.

– А!

Удовлетворившись ответом, они подошли к столу, и девочка, ей было лет десять, взяла пару чашек, налила чаю, добавила молока и сахару. Потом придвинула стулья, подала одну чашку брату, другую взяла себе и с надеждой спросила:

– А ты завтрак готовишь?

– Может, мама приготовит или Дорри?

Девочка поглядела на нее так, будто хотела сказать: «Ты что, с луны свалилась?»

– А что бы вам хотелось на завтрак?

– Яичницу с ветчиной.

– А где у вас продукты?

Девочка хихикнула. Братец, пока не проронивший ни звука, тоже.

– Да нет никаких продуктов! Как говорит мама, одно дело – что ты хочешь, другое – что получаешь.

Мэгги, чутко воспринимавшая токи, исходящие от других, среагировала мгновенно.

– Тут где-нибудь поблизости есть магазинчик? Девочка кивнула.

– Там можно купить продукты? Она кивнула еще раз.

– Тогда иди оденься и проводишь меня, мы купим и ветчину, и яйца.

Девочка подхватила братца, и они быстро исчезли за дверью. Мэгги проверила содержимое буфета и полок. Пусто. Банка консервированных бобов, еще одна – с горошком, полбанки сливового джема, пачка маргарина – вот и все. Еще удалось найти полбатона белого хлеба. В ящике за окном с полкило сосисок. Это мы трогать не будем, решила она. Потраченные пара шиллингов могут оказать ей более ценную службу.

Через несколько минут явились ребятишки – неумытые и непричесанные, но переодетые. Девочка надела ситцевое платье, которое давно было пора постирать и подштопать, кофту с продранными локтями, а мальчик – длинные шорты и свитер с множеством затяжек. Обуты оба были на босу ногу.

– А ты что же не оделась? – упрекнула девочка Мэгги.

– Один момент.

Мэгги поднялась наверх. Дорри по-прежнему спала. Мэгги зашла в ванную, умылась, зачесала волосы назад и спустилась вниз. Ботинки она надела уже внизу.

– Ты не бойся шуметь, – хриплым голосом, напоминающим контральто Марлен Дитрих, успокоила ее девочка. – Они спят как убитые.

– Как тебя зовут?

– Кэти. А он Билли, – ответила девочка и с надеждой спросила: – А ты наш новый жилец?

– Может быть. Посмотрим, – сказала Мэгги и как бы между прочим добавила: – А у вас много жильцов перебывало?

– Много, – равнодушно ответила Кэти.

Мэгги со своим цепким умом сразу кое-что скумекала.

– Итак, идем в магазин, – скомандовала она.

В магазине было буквально все. Мэгги взяла ветчину, дюжину яиц, хлеба, полфунта масла, банку мармелада, жестянку растворимого кофе и пакетик шоколадных конфет.

– Мама всегда покупает по воскресеньям газеты, – сказала Кэти.

– Какие?

Кэти взяла со стенда «Ньюс оф зе уорлд» и «Пипл».

– И давай Билли комикс купим!

Глазки и голосок у Кэти были сама невинность, но Мэгги распознала в ней родственную душу. Билли уже деловито выбирал «Денди» и «Беано».

Вернувшись в дом, дети каждый со своим комиксом мигом исчезли, а Мэгги пошла в кухню. Прежде всего надо было вычистить газовую плиту, иначе готовить на ней было просто невозможно. Домашняя работа была Мэгги не в тягость. Она с ранних лет имела в доме свои обязанности. Работала она быстро. Поначалу мать относилась к этому с подозрением: быстро хорошо не бывает, говаривала она. Но к Мэгги это не имело отношения. Тщательно посыпав покрытую грязным жиром плиту порошком, она быстро очистила плиту. А заодно отскребла грязь с поверхности деревянного стола и вычистила сковородку, на которой собиралась жарить яичницу.

Привлеченные запахом, в кухню пришли ребятишки и уселись за стол, с нетерпением ожидая, когда она поставит перед ними еду. Оба мгновенно очистили тарелки и подобрали остатки кусочком хлеба. Потом намазали на хлеб мармелад.

– Ну как, сыты? – спросила наконец Мэгги.

Кэти кивнула, вытирая губы рукавом. Билли, по своему обыкновению, промолчал.

– Дорри проснулась, – объявила Кэти, осушив чашку с чаем. – Ей бы тоже чайку.

– А мама спит еще?

Кэти взглянула на часы, стоявшие на полке.

– Еще только полодинналнатого. Она раньше двенадцати не встает.

Они с Билли углубились в свои комиксы. Дорри сидела в постели, накручивая волосы на развернувшуюся папильотку.

– А ты ранняя пташка!

– Привычка, – коротко ответила Мэгги, протягивая ей чашку.

– Ой, какая прелесть! Кэти говорит, ты их завтраком накормила. – В голосе Дорри прозвучало недоверие.

– Да, надеюсь, им понравилось.

– Еще бы! Еще бы не понравилось! Они яйца с ветчиной видят только в те дни, когда их папаша приносит денежки. А моя получка идет неизвестно на что. – Она подула на чай. – Рини страшная транжирка. Прокуривает массу денег, остальное тратит на газеты да журналы. Дети сами себе предоставлены.

– Тебе тоже приготовить завтрак? – спросила Мэгги, почуяв, что она на верном пути.

– Не отказалась бы от гренков с ветчиной.

– Пять минут, – ответила Мэгги.

Войдя в кухню, Дорри первым делом включила транзистор. Зазвучала музыка. Мэгги почувствовала прилив сил – музыкальный аккомпанемент сразу ее взбодрил. Заметив ее реакцию, Дорри согласно кивнула:

– Я тоже люблю «Бич Бойз».

Ей было невдомек, что Мэгги слышит эту группу впервые в жизни. Она села за стол и уткнулась в газету.

Стоя у плиты, Мэгги наслаждалась звуками музыки, столь обычными для Дорри, как ни в чем не бывало читавшей газету, прихлебывая чай. Для них это в порядке вещей, думала Мэгги, но для нее атмосфера дома, в который она попала, была диковинной. По воскресеньям у них знали одно – церковь. Утром, днем и вечером. В эти дни в доме стояла еще более глухая тишина, чем в будни. Сейчас музыка будоражила ее. Нормой жизни под родительским кровом была тишина, родители почти не разговаривали ни с ней, ни друг с другом. Эту обстановку можно было бы назвать монастырской, если бы родители даже монастыри не считали вместилищем разврата.

Мэгги вдруг подумала, что она впервые оказалась не просто в жилище, а в настоящем доме. Вот как, оказывается, живут те, кого называют «простые люди», те, кого родители проклинали как грязных развратников. Этот дом был беден; ее собственный тоже нельзя было назвать роскошным, но в нем соблюдалась стерильная чистота. Но несмотря на то, что тратилась масса сил на поддержание этой чистоты и порядка, дом был неуютным. А эта кухня, которая даже после уборки была далека от идеала, которого придерживалась ее мать, все же была уютной и теплой.

Конечно, Рини – никудышная хозяйка, но Дорри не делает из этого проблемы, не проклинает сестру. А Альфред и Мэри Хорсфилд готовы были слать проклятья каждому, кто хоть на йоту отступал от пути истинного – в их разумении, естественно. И еще одно поняла вдруг Мэгги: за все годы ее жизни она ни разу не почувствовала себя с родитетелями

Фраза не закончена

– А как насчет воскресного обеда? Дорри оторвалась от газеты.

– Не знаю. Надо посмотреть, что у нас есть. Билли уже давно не приходил, значит, с деньжатами туго.

– Я видела сосиски за окошком.

– Ну значит, сосиски с картофельным пюре. Погляди, там под раковиной должен быть ящик с овощами.

Мэгги обнаружила сумку на колесиках, в которой лежали картошка и лук. Еще там был увядший кочан капусты. Ну что ж, решила Мэгги, можно сделать луковый пудинг.

Рини появилась на кухне в полоВинс первого. Она пришла в мятой пижаме, в которой, видно, спала. Во рту торчала неизменная сигарета. Рини взяла чашку чаю, а от завтрака отказалась.

– Никогда не завтракаю, – пояснила она, прикуривая новую сигарету от окурка.

– Мэгги ребят накормила, – сообщила ей Дорри. – Прямо как на Рождество – яичницей с беконом!

– Молодец, – рассеянно отозвалась Рини.

– Хочешь, я обед приготовлю? – спросила Мэгги.

– Кто же станет возражать против воскресного обеда, – дипломатично ответила Рини. – У нас там сосиски есть и картошка.

– Я нашла, – ответила Мэгги.

– Ну-ну, – сказала Рини, разворачивая «Пипл». Мэгги научилась стряпать у матери, которая умела вкусно готовить простую пищу из недорогих продуктов. Например, она знала рецепт лукового пудинга. Вдобавок она прикупила пакет риса и пинту молока для рисового пудинга. Словом, обед получился на славу, Дорри и ребятишки просто в восторг пришли, и даже Рини, которая, видно, жила на чае да сигаретах, попросила себе добавки.

– Я гляжу, ты мастерица готовить, – похвалила она Мэгги.

– Наша матушка нас ничему не научила, – добавила Дорри. – Некогда ей было – она все время в пивнушке торчала.

лями

Нет начала фразы

естественно. А тут все было просто и легко, как ноге в разношенном ботинке.

Она положила перед Дорри толстый кусок подрумяненного хлеба и пару кусочков поджаренной ветчины. Ее прямо-таки переполняла благодарность этой девушке.

– Это тебе вместо «спасибо», – сказала Мэгги.

– За что? – с набитым ртом спросила Дорри.

– За то, что привела меня сюда. Я не забуду твоей доброты.

Дорри пожала плечами и протянула пустую чашку, чтобы ей налили еще чаю.

– Что тут особенного? Ты попала в чужой город. К тому же из наших краев. Кабы ты откуда-нибудь еще приехала, тогда не знаю... – Они встретились глазами и дружно рассмеялись. – Как говорит Рини, чувствуй себя как дома, – продолжила Дорри. – Она берет жильцов, чтобы свести концы с концами, потому что не может работать из-за малышей. Разные у нас перебывали люди, скажу я тебе, но ты первая, кто так себя повел. А во сколько же ты встала?

– В девять.

– Во блин!

– У нас дома все жаворонки, – объяснила Мэгги.

– А чего? – Это было выше разумения Дорри. На то и воскресенье, чтобы отоспаться вволю.

– Привыкли рано ходить в церковь.

– А... У нас тут есть одна церковь неподалеку...

– Нетушки. Я свое отходила. – Она улыбнулась, и Дорри понимающе подмигнула. – Теперь могу отдыхать.

– Теперь ты сама себе хозяйка, – кивнула Дорри. – Кстати, а ты своей знакомой-то позвонишь сегодня?

– Да, – соврала Мэгги.

– Телефон-автомат рядом с магазином, на углу.

– Я чуток обожду. Может, она в церковь ушла.

– Смотри сама.

Дорри опять углубилась в газету, читая всякие сплетни, а Мэгги налила в миску горячей воды и принялась мыть посуду. Закончив, она спросила:

Нет окончания фразы

– А я стряпать ненавижу, – призналась Рини. – И убирать тоже. – Когда Мэгги убрала посуду, она спросила: – Дорри говорит, о твоей знакомой из Хемпстеда ни слуху ни духу. – Мэгги сказала, что звонила ей, когда бегала второй раз в магазин. – Заболела, наверно.

– А тетке ты сообщила? – спросила Дорри.

– Да, – соврала Мэгги. – Она сказала, наведет справки. – И, поколебавшись, выпалила: – Она интересовалась, может, вы позволите мне у вас остаться еще на ночку. Пока все не выяснится. Тогда уж будем знать, что делать.

– Оставайся, сколько хочешь, крошка, – ответила Рини. – Ты нам нравишься. Нечасто нас угощают воскресным обедом, правда, Дор? Не говоря про завтрак для ребятишек.

– Это пустяки.

И правда, это не было для нее утомительной обязанностью, как дома. Тут весело играет музыка, детишки бегают туда-сюда, то лимонаду попросят, то печеньица. Дома в Йетли воду полагалось пить лишь для утоления жажды, а печенье считалось ненужной роскошью. И еще одну роскошь Мэгги позволила уже себе и Дорри – сварила по чашке кофе. Они сидели за кухонным столом, попивали кофеек и читали газеты – тоже запретный плод.

Пока обед стоял на плите, она приметила под лестницей старенький пылесос. Из обрывка мочалки сделала тряпку для пыли и убрала гостиную, где Рини, как обычно, лежала на диване. Той, судя по всему, нравилось, что у них такая хозяйственная гостья.

К полоВинс четвертого обед был съеден, посуда вымыта и дом приведен в порядок. Дорри решила вымыть голову и отправилась в ванную. Дети занялись своими делами. И Мэгги вместе с Рини присела посмотреть кино по телевизору.

Ей казалось, что она умерла и попала в рай. Ей разрешалось просто сидеть и ничего не делать! Только телевизор смотреть! Как же это интересно! Особенно реклама – ужасно смешная! Когда фильм кончился, она заварила чай, а детей угостила сандвичами с яйцом. Телевизор не выключался уже до самого гимна.

Никогда в жизни Мэгги так славно не проводила воскресного дня. Она впервые увидела, как мать открыто выражает любовь к своему ребенку – без конца обнимает и целует свое чадо. Рини не скрывала, что любит детей, и те ее просто обожали. Такое было внове для Мэри Маргарет Хорсфилд. За всю жизнь не слыхала она от своих родителей ни слова любви и нежности, ее никогда не целовали и не обнимали. Она привыкла ощущать себя бременем, возложенным господом на их плечи. Родители были сухи и бесчувственны не только по отношению к ней, но и друг к другу. Они даже избегали без крайней необходимости касаться друг друга.

Знакомство с семейством Уилкинсон стало для нее откровением. Она с удивлением смотрела, как время от времени Рини задавала вопрос: «А кто нас сейчас поцелует?» И дети наперебой бросались к ней целоваться. Билли ужасно нравилось ложиться калачиком рядом с матерью на диван и смотреть телевизор. А она обнимала его и нет-нет да целовала в макушку, приговаривая: «Кто у нас мамин любимец?»

К Мэгги обращались только по имени. Рини же называла своих детей «лапушками», «цветочками» или «кисоньками».

В ту ночь Мэгги долго не могла уснуть, перебирая в памяти увиденное и услышанное за день. Она никогда в жизни не голодала, у нее всегда была крепкая и чистая одежда, хотя и на несколько размеров больше, чем надо, да Мэри Маргарет Хорсфилд умерла бы со стыда, если бы у нее на платье появилось пятнышко или оторвалась пуговица. Кэти с братцем выглядели как маленькие бродяжки. Их давно следовало вымыть. Зубных щеток они в глаза не видели. Но они твердо знали, что их любят. И потому тоже любили. Они возвращали то, что им давали. А ей никогда не перепадало ни грамма любви. Родители не любили ее, называя дитем греха. Почему? – спрашивала она себя. Разве дети могут быть грешниками? И почему из-за этого ее нельзя любить? За этот необычайный день она сумела понять, что, прежде чем полюбить, нужно сначала быть любимым.

Самая простая, обычная семья продемонстрировала ей, каким неестественным было ее прежнее существование.

В ту ночь Мэгги продумала и поняла очень многое. И надо же – ведь этого могло и не случиться! Если бы она не решила самостоятельно добираться до дома мисс Финли, если бы ее обнаружили там полицейские, если бы она не зашла в кафе... Именно тогда Мэгги накрепко уверовала в то, что ее ведет по жизни судьба.

События, произошедшие в понедельник, утвердили ее в этом мнении. В вечернем выпуске лондонской «Ивнинг стандарт» Мэгги прочитала сообщение о мисс Финли. Рини, читавшая все подряд, с утра посылала Кэти за газетами, днем покупались дневные выпуски, а Дорри, возвращаясь с работы, приносила вечерние.

– Ба, – сказала она, принеся газету Мэгги прямо на кухню, – уж не твоя ли это знакомая?

«Профессор сбита машиной» – гласил заголовок на последней странице. Сюзанна Финли, сотрудник факультета английского языка Лондонского университета, сбита машиной на Финчли-роуд. Пострадавшая умерла сразу. Мэгги тупо уставилась в расплывающиеся перед глазами строчки.

– Понятно теперь, почему она тебя не встретила, – сказала Дорри.

Но Мэгги ее не слышала. Она лихорадочно соображала. Так вот почему приезжала полиция. Они хотели известить семью. Но в доме никого не было, кроме собаки. Значит, никто ее и не искал. Никому она не нужна! У нее будто гора с плеч свалилась. Она опустилась на стул. Дорри решила, что Мэгги потрясена случившимся.

– Я как увидела ее имя в газете, вспомнила, что ты будто его называла. Меня сразу как током прошибло. Тебе надо чайку выпить.

Мэгги целый день не выходила из дому, опасаясь, что ее схватят полицейские. Весь день она убиралась в доме, вызывая слабый протест со стороны Рини.

– Это совсем не обязательно, – говорила она.

– Должна же я хоть как-то отблагодарить вас за доброту, – возражала Мэгги. Дела отвлекали ее от мрачных мыслей. И теперь все пело у нее в душе. Она упивалась ощущением свободы.

– Пойду позвоню тетушке, – сказала она.

– Выпей сначала чаю.

– Нет, лучше потом. Она, наверно, волнуется.

– А что ж ты раньше не позвонила?

– Она же на работе была. Она учительница.

– Ну теперь она должна быть дома. Пойди успокой ее, а я пока займусь чаем.

Грейс Кендал испытала облегчение, услышав, что с Мэгги все в порядке. О том, что случилось с Сюзанной Финли, она уже знала.

– Я так беспокоилась. Брат Сюзанны – ее единственный родственник – позвонил мне сразу, как только ему сообщили об этом из полиции. Я прямо с ума сходила, думая о тебе, о том, куда же ты делась, где ночевала и так далее. У Сюзанны, естественно, телефон не отвечает... Почему ты сразу не позвонила? А в полицию ходила? Где ты ночевала?

Мэгги рассказала.

– Какие добрые люди...

– Да, очень, – от души согласилась Мэгги.

– Ты уверена, что они тебя приютят еще на несколько дней?

– Да, абсолютно уверена. Они с удовольствием меня оставят. – «А также мои денежки, не говоря уж о том, что я у них все хозяйство веду», – про себя добавила она.

– Ну что же, надо быть благодарными даже за это добро. Но ты не пропадай, ладно? Я думала, что меня позовут на похороны, но Джон сказал, что они хотят все сделать очень скромно, без лишней суеты. Может, потому, что чем меньше он потратит на похороны, тем больше ему останется.

– Хорошо, я буду звонить. А что там у нас? Обо мне никто не спрашивал?

– Пока нет. Да и с какой стати кто-то заподозрит уважаемую учительницу в том, что она замешана в исчезновении шестнадцатилетней девчонки? Но если поднимется шум, я дам тебе знать. Какой у тебя адрес?

Мэгги продиктовала.

– Про твоих родителей я ничего не слышала, и, наверно, лучше держаться от них подальше, верно?

– Совершенно верно, – без колебаний согласилась Мэгги. – Пускай живут как хотят.

– Если тебе что понадобится – не стесняйся, звони, пиши. Как у тебя с деньгами?

– Осталось почти четырнадцать фунтов.

– Нормально. В драматические школы еще не ходила?

– Нет, завтра начну. – Теперь можно, про себя подумала она. Теперь не надо прятаться.

Вернувшись домой, она застала сестер на кухне перед газетой.

– Дорри мне сказала про твою знакомую. Судьба то и дело подстраивает нам неожиданности.

«Я-то знаю, что меня ждет, – подумала Мэгги. – Слава и удача». Теперь она была в этом уверена как никогда. Судьба вела ее за руку.

Дорри налила ей чаю.

– Ты, говорят, целый день занималась уборкой. Зря ты это.

Рини пожала плечами:

– И я ей говорила, что не надо.

– Я конфеток принесла. Ребята почти все съели. На вот и тебе, лови!

– Спасибо.

– Что думаешь делать? Домой вернешься?

– Нет! – горячо воскликнула она, но, заметив удивление на их лицах, сдержалась: – Останусь в Лондоне. Попытаюсь поступить в актерскую школу.

– Это денег стоит, – процедила Рини.

– Если удастся получить стипендию, примут бесплатно. Сестры рассмеялись.

– Фиг ты получишь! Я десять лет дожидалась стипендии и до сих пор стою на листе ожидания, – сказала Рини.

– Я все же попытаюсь. Я затем и приехала. Может, вы меня оставите на время у себя – за деньги, конечно?

– Я обычно беру три фунта в неделю, но тебе сдам угол за два, – не колеблясь ответила Рини. – Ты будешь жить в комнате Дорри.

– Значит, решено, – быстро согласилась Мэгги, сосчитав в уме, что еще фунт уйдет у нее на транспорт и прочие расходы. Так что на три недели денег хватит, а там, глядишь, выяснится, поступит ли она в школу и дадут ли ей стипендию.

Грейс Кендал научила ее, как нужно обращаться с просьбой о стипендии. «Сюзанна тебе поможет, она в этих делах собаку съела, и сама член городского совета, который распределяет стипендии. Она свяжется, с кем надо. Стипендии хватит на оплату обучения и, может быть, даже расходов на жизнь. Иначе просто не знаю, как быть...»

Но теперь Сюзанна Финли уже ничем не могла помочь. И наутро Мэгги отправилась в Кэмденскую ратушу, где получила кучу формуляров и бланков, которые надо было заполнить для прошения о стипендии. Беглый взгляд на них камня на камне не оставил от ее иллюзий. До достижения семнадцати лет каждый желающий получить стипендию обязан был представить письменное согласие родителей. С подписью.

Ошеломленная, она покинула ратушу и побрела куда глаза глядят. Подумать только – она потерпела поражение на самом старте! Ей и в голову не приходило, что она слишком молода, чтобы стать студенткой. Семнадцать ей исполнится только в ноябре, а потом придется ждать еще целый долгий год, когда снова будут набирать курс. Может, как-нибудь подделать эти проклятые подписи... Хотелось плакать, но слезами, как известно, горю не поможешь, поэтому она продолжала брести с сухими глазами.

Первый удар судьбы, думала она, уже начиная видеть себя героиней голливудского фильма. Раз все так складывается, значит, надо поступать в школу без стипендии. Надо узнать, во сколько это обойдется.

Остаток дня она посвятила сбору сведений о всех драматических школах, которые были в пределах досягаемости. Чтобы сэкономить на автобусных билетах, она большей частью добиралась до них пешком.

Анкеты, которые ей вручали в приемных, были и самыми элементарными, содержавшими вопросы об имени, адресе, годе рождения, и заковыристыми, касающимися объяснений по поводу специальных знаний и причин обращения именно в данную школу. Некоторые школы требовали рекомендаций. «Господи, – с тоской думала Мэгги, – какие тут могут быть объяснения! Я хочу выучиться на хорошую актрису, вот и все!»

Взяв последнюю бумажку в академии «Италиа Конти», она зашла в бар «Уимпи», заказала чашку кофе, сбросила ботинки с усталых ног и принялась изучать анкеты. И тут ее подстерегал второй удар. Только Центральная школа разговорного жанра и драматического искусства да «Италиа Конти» принимали студентов шестнадцатилетнего возраста. Во всех других набор производился только с восемнадцати. Хуже того, плата за обучение была гораздо выше той, которую она могла себе представить. Только за одно прослушивание ей пришлось бы отдать все, что у нее было.

Ей не верилось, что, преодолев так много трудностей, она добилась столь малого. Куда бы она ни ткнулась, всюду ее ждал тупик! Но должен же где-нибудь быть выход! Она еще раз пробежала глазами анкеты, сверила их со списком, который составила мисс Кендал. Все школы находились в черте Лондона, но некоторые очень далеко от центра. Например, одна школа в Чизике принимала учащихся с одиннадцати до шестнадцати лет. Оказывается, тут она даже была старовата! Но цены, цены! Кто бы мог подумать, что ученье так дорого. Мэгги охватило отчаяние.

Сколько усилий, сколько тревог – и все попусту! Нет, так быть не может! Она рождена, чтобы стать актрисой! Ничего другого ей не надо. Но что же делать? Без денег никуда и не сунешься.

В ней поднимался гнев. Ну что ж, если ей не войти с парадного крыльца, она попробует пройти с черного хода. В театр ведь можно попасть не только через актерскую школу. Там можно найти какую-нибудь скромную работенку, хоть программки продавать! Нет, ни за что она не откажется от своей мечты.

Увидев ее вечером дома, Рини сразу поняла, в чем дело.

– Не повезло, значит?

– Везде принимают только с восемнадцати, но даже там, где берут раньше, такие деньжищи нужны... А стипендии мне не дадут, потому что я школу не закончила, – соврала Мэгги.

– А тебе сколько? – сочувственно спросила Рини.

– В ноябре будет семнадцать. Рини поцокала языком.

– Жаль. Что думаешь делать? Домой вернешься?

– Нет.

Угрюмая решимость, прозвучавшая в ответе Мэгги, заставила Рини прикусить язык.

– Я найду выход.

Мэгги сидела на кровати, разложив перед собой проспекты и анкеты актерских студий. В семь пришла Дорри. Она уже узнала про ее неприятности, поэтому, ни о чем не расспрашивая, деловито сказала:

– Нечего тут сидеть как побитая собака. Тебе надо встряхнуться. Как раз случай подвернулся. Сон – то есть Соня, моя сменщица, приглашает к себе на вечеринку. Пошли вместе. Уж лучше повеселиться, чем сидеть и хандрить.

Мэгги никогда в жизни не бывала на вечеринках, но сейчас ей было не до веселья.

– Я не в настроении.

– Вот как раз и развеешься! Поверь, это как раз то, что тебе нужно. А так совсем усохнешь. Надо встряхнуться!

– Если у нее день рождения, так у меня подарка нет, – сказала Мэгги.

– Да никакое это не рождение, вечеринка, да и все. Жратвы будет навалом, выпивка, музыка, танцы. В общем, самое то.

– Мне надеть нечего.

– Я тебе что-нибудь подыщу. Если будет маловато, ничего, сейчас все носят в обтяжку. Идем, посмотрим, что там есть.

– Да не стоит, пожалуй, – слабо запротестовала Мэгги, но ее сопротивление уже было сломлено. С одной стороны, ей хотелось уйти в свои переживания, остаться с ними наедине. Но с другой – здравый смысл подсказывал, что нельзя упиваться своими несчастьями. Никакого толку от этого не будет.

Дорри уже открыла огромный платяной шкаф и стала перебирать яркие платья, которых там висело множество. Она выбрала розовое, без рукавов, с воротничком.

– Мне оно не идет. Больно простое. Мэгги никогда не видела такой красоты.

– Примерь-ка, поглядим, как на тебе сидит, – скомандовала Дорри.

Платье сидело как влитое, Дорри удивилась и капельку огорчилась: вместо неуклюжей школьницы перед ней стояла соблазнительная юная особа.

– У тебя кожа такая хорошая, что тебе можно даже розовое носить, хоть ты и рыжая. Но вообще-то с волосами надо что-то делать.

Мэгги всю жизнь проходила с двумя туго заплетенными косами. Никаких других причесок ей делать не разрешалось. Теперь же Дорри собрала их наверх и заколола шпильками. Получилось замечательно.

– Такие густые, с ними никак не справиться. Но тебе так идет. А теперь поглядим, что делать с лицом... Сначала нанесем пробную косметику, что лучше подойдет, то и нанесем окончательно.

Мэгги никогда еще не красилась. Сначала Дорри нанесла тон, потом небесно-голубые тени на веки, подвела глаза черным карандашом, накрасила ресницы тушью и губы намазала розовой перламутровой помадой.

Увидев свое отражение в потемневшем зеркале, Мэгги остолбенела. На нее смотрела прелестная незнакомка с копной рыжих волос, через которые была пропущена розовая лента. В Доррином платье, правда, ей было неловко – уж слишком коротко, колени вылезают. Непривычно. Но Дорри уверила ее, что сейчас все так носят. Еще она одолжила Мэгги сетчатые колготки и туфли на шпильке из черного кожзаменителя. Узкие носки туфель немилосердно жали ноги, но смотрелись они замечательно. И, наконец, последний штрих – большие розовые клипсы, сверкающие при каждом повороте головы.

Дорри оделась иначе, в стиле битников. Она надела узкую черную кожаную юбку, мешковатый черный свитер, черные колготки и туфли. Носки у туфель были узкие и длинные. Мэгги ничего подобного не видела.

– Каковы, а? Первый раз надеваю. Новехонькие. Купила в магазине «Фримен, Харди и Уиллис». Влетели они мне, конечно, будь здоров! Почти семьдесят фунтов!

Она выбелила себе лицо почти до голубизны, глаза обвела лиловыми тенями, из черных волос воздвигла на голове башню. По мнению Мэгги, это было чересчур, но Дорри казалась себе неотразимой.

– На вас прямо глядеть больно, – сказала Рини, когда они спустились в гостиную, где она, по обыкновению, возлежала на диване. Рядом пристроились ребятишки. Они все смотрели телевизор, который не выключался, пока не кончались все передачи.

– Ну, счастливо повеселиться! – напутствовала их Рини, услышав за окном автомобильный гудок. – Тебе кстати будет, немножко отойдешь от своих несчастий, – добавила она, обращаясь к Мэгги.

– Пошли, за нами приехали, – сказала Дорри, направляясь к двери.

– Берите пример с меня! – крикнула им вслед Рини.

– Это значит, мы можем делать, что хотим, – хихикнула Дорри.

Возле дома стояла видавшая виды машина – «Форд Кортина». На передних сиденьях развалились двое парней, оба с черными крашеными волосами под Элвиса Пресли – как на плакате фильма «Отель, где разбиваются сердца», который висел в комнате Дорри. Парни бьши одеты в джинсы, рубашки и пиджаки из искусственной кожи. Увидев девушек, они и не подумали выйти из машины и открыть перед ними дверцы. Один из них, смерив Мэгги взглядом, процедил сквозь зубы:

– А это что за краля?

– Моя подружка Мэгги, – представила ее Дорри. – А эти два чувака – Дейв и Эдди, – сказала она Мэгги и поцеловала Дейва. Мэгги с опаской подумала, что, видно, Эдди предназначается ей в кавалеры. Не дай бог. Неприятный какой – весь в прыщах и зубы гнилые.

– Привет! – робко сказал она.

На нее смотрели в упор. Она смутилась до дрожи.

Вечеринка проходила на последнем этаже высокого узкого дома в Кентиш-тауне, и, когда они туда явились, она была в полном разгаре. На проигрывателе крутилась пластинка – Чабби Чеккер пел «Опять твист», и большая комната, в которой убрали разделявшую ее надвое ширму, была заполнена молодежью, наяривавшей этот самый твист. Музыка звучала громко, стоял теплый июльский вечер, все окна были распахнуты настежь, а от множества тел воздух делался еще горячее. Над головами висел дым от сигарет.

Кто-то протянул Мэгги стакан со словами: «Выпей и расслабься!» Она подумала, что, наверно, ее робость бросается в глаза. И залпом выпила то, что ей дали. В стакане был » апельсиновый сок, а поскольку Мэгги никогда не пробовала джина, ей было невдомек, что его необычный привкус исходит из бутылки «Гордона», которую кто-то вылил в кувшин с соком. Спиртное сразу ударило ей в голову. Когда ей поднесли второй стакан, голова закружилась и стало легко-легко.

Музыка зазвучала громче. По очереди пели Элвис Пресли, Бадди Холли, Стиви Уандер, Марвин Гей, «Сью-примз» – всех их Мэгги слышала впервые в жизни. Кто-то облапил ее и повел танцевать. Она не сопротивлялась. Танцевать ей тоже никогда не приходилось, но, понаблюдав за танцующими, она могла повторять движения партнера. Дорри она давно потеряла из виду. Народу было полно, гости все прибывали, а из-за густого дыма трудно было кого-либо рассмотреть. Она взяла с тарелки бутерброд, съела, не почувствовав вкуса, и с благодарностью приняла третий стакан сока. На этот раз привкус был другой: теперь сок смешали с водкой.

Дальше она все помнила смутно. Помнила только, что танцевала с каким-то долговязым парнем, который крепко прижимал ее к себе. Голова так сильно кружилась, что она склонила ее на грудь партнеру. И, кажется, прикрыла глаза... Потом стало тихо, она лежала на чем-то мягком. Кто-то прижал ее своим телом и целовал. Ее никто еще не целовал, она и не знала, что в этом деле участвует и язык. Ей стало щекотно. На груди лежала чья-то рука. В рот впивались чужие губы, а чужие пальцы больно мяли сосок. Сердце у нее бешено стучало. Все та же рука стала гладить ее тело, спускаясь все ниже, к бедру, к ногам, и она тихонько застонала от удовольствия, а потом провалилась в бездонную черную яму.

– Это еще что? – воскликнула Рини, когда Дорри и Дейв под руки ввели Мэгги в дом. Было около двенадцати ночи.

– Наклюкалась, не видишь разве! – сердито буркнула Дорри. – Нашла ее на полу в туалете. Какой-то идиот ее подпоил. Она налакалась сока с водкой. Телка дурная!

Мэгги проснулась днем. Она открыла глаза и тут же зажмурилась: свет слепил. Голову будто сдавили железным обручем, во рту было сухо и противно. Она осторожно выбралась из кровати и, стараясь не делать резких движений, побрела в ванную, где жадно припала ртом к крану с холодной водой. Потом она посмотрела на себя в зеркало. Косметика размазалась по всему лицу, глаза были обведены черными кругами растекшейся туши. Помада стерлась, но губы были красными и распухшими, а на шее виднелись красные пятна, похожие на укусы. Одно такое пятно было и на груди. Она не помнила, как попала в постель, но кто-то уложил ее и раздел.

На трусах были пятна крови. Месячные, что ли, начались, подумала она, но она точно знала, что еще не время... Может, из-за волнений они пришли раньше времени. В «этом месте» чувствовалась боль. Она подложила в трусы бумажную салфетку и вернулась в комнату, где ее ждала Рини с чашкой чаю.

– Ну как головка?

– Ужасно. – Мэгги снова легла в постель. – Не пойму. почему. Я только сок пила.

– Дорри говорит, в него водки подлили.

– А, так вот почему у него был такой странный привкус!

– Ты что, никогда ее раньше не пробовала?

– Никогда ничего спиртного. У нас дома никто не пил. Ясно теперь, почему я ничего не помню.

Сгорая от стыда, Мэгги стала пить чай. Он казался ей небесным нектаром. И прояснял сознание.

– Тебе лучше полежать. Я аспирин принесла. Поможет от головной боли.

– Спасибо, – сказала Мэгги. – Извините, что доставила столько хлопот.

– Дорри следовало лучше за тобой приглядывать, раз ты впервые попала на вечеринку.

– Там было столько народу и жара, ужасно хотелось пить. Вот я и набралась. Ничего больше не помню.

– Может, память вернется, когда головка прояснится. Я знаю, что такое похмелье. Случалось в свое время испытать.

Мэгги проглотила две таблетки аспирина, запила остатками чая и, как только Рини вышла, закрыла глаза и провалилась в сон.

Она проснулась около пяти. Голова уже не так дико болела, отвратительный привкус во рту почти исчез. Она села в кровати – голова уже не кружилась от резких движений, и она отправилась в ванную почистить зубы. Там она обнаружила, что никаких следов крови на подложенной в трусы салфетке нет. А почему же тогда раньше были пятна? Такого раньше не случалось.

Мэгги стала внимательно осматривать себя и на внутренней поверхности бедра заметила длинную царапину. Как это ее угораздило? Должно быть, села где-нибудь неудачно. Ей вспоминалось лишь, как она танцевала с долговязым, который все время прижимался к ней. Потом она почувствовала сильную усталость... ее голова покоилась у него на груди... а дальше как будто кто-то ластиком стер из ее памяти абсолютно все. Ну ладно, по крайней мере ясно, откуда кровь – она обо что-то оцарапалась. Все теперь: никакого апельсинового сока, пока не убедишься, моя дорогая, что его наливают прямо из бутылки, сказала она себе.

Мэгги спустилась вниз. Рини жарила колбасу с луком. Желудок у Мэгги сразу забунтовал, но она мужественно спросила:

– Может, помочь?

– Картошку почисть. Как головка?

– Лучше, спасибо.

– Чай заварен, пей.

– Спасибо, выпью.

– У Дорри вечерняя смена, до одиннадцати.

Дети, которые всегда являлись к столу, когда наполнялись тарелки, быстренько опустошили их и исчезли. Рини, налив себе чаю, удалилась к телевизору, а Мэгги вымыла посуду и села за стол с газетой. Ее заинтересовала колонка с объявлениями о вакансиях. Как получить работу в театре? Где об этом пишут? Старательно изучая газетные столбцы, она все же не переставала чувствовать смутное беспокойство из-за того, что память ей так внезапно изменила. Что же произошло? Откуда эта ужасная царапина? Неужто она так опьянела, что ничего не соображала и сама себя исцарапала в кровь?

Боже, а вдруг это блохи? Мать всегда говорила, что блохи заводятся от грязи. А в том доме грязи было предостаточно. Мебели там почти не было, сидели на подушках, сброшенных на пол, лампы прикрыли платками, чтобы приглушить свет. На столе была неаппетитная еда. И среди гостей было много странной публики. Какая-то чудная женщина в черном, одетая почти как Дорри, но у Дорри это выглядело забавно, а у той – страшновато. Потом двое мужчин в узких брюках и светлых рубашках, которые весь вечер танцевали друг с другом. И еще целая орава одетых в кожу парней с татуировками и в кепках, которые они не снимали. А может, ее кто-нибудь ударил? Она опять прошла в ванную, чтобы оглядеть каждый сантиметр кожи.

Что это за красные пятна? Укусы? Если да, то почему только на шее и один на груди? Мэгги вспомнила, что Рини очень странно разглядывала ее, хотя ничего такого не сказала. Мэгги заглянула в шкафчик над раковиной, но там была только бритва, крем для бритья, пузырек с аспирином и лейкопластырь. Ничего дезинфицирующего. Что же случилось, пока она была в отключке? Неизвестность пугала ее. Жаль, что нельзя поговорить с мисс Кендал. Ей можно было сказать все. Объясняться с Рини она побаивалась, мало ли что та про нее подумает. Она женщина добрая, но вряд ли ей понравится, что жиличка принесла в дом блох. Если дело, конечно, в блохах. А вдруг она заразу какую-нибудь подцепила? Надо все же выяснить. Дорри, что ли, спросить? Да, Дорри может знать. Она там свой человек.

Дорри пришла домой не в духе. Она поскандалила с хозяином, который обвинил ее в том, что она на халяву подкармливает своих приятелей. Это был справедливый упрек. К ней завалилась куча подружек, с которыми она обсуждала вчерашнюю вечеринку: разбирали по косточкам гостей. Сердитая Дорри накинулась на Мэгги, которая слушала на кухне радио.

– Ну здорово ты вчера выступила, ничего не скажешь!

– Извини, – смиренно пробормотала Мэгги. – Но откуда мне было знать, чего они подмешали в сок?

– Да брось придуриваться! В каждом стакане почти треть водки или джина была! Сколько стаканов ты выдула?

– Три.

– Боже милостивый! Не диво, что ты скопытилась!

– Извини, – снова сказала Мэгги совсем уже неуверенно. – Я же раньше никогда не пила, откуда мне было знать?

– Ну тогда... ясно, конечно, почему ты свалилась, – озадаченно проворчала Дорри.

– Ничего не помню после третьего стакана. Только что танцевала с длинным таким....

– Видела. Вы прямо прилипли друг к другу. Вон на шейке-то следы какие!

Мэгги инстинктивно коснулась рукой горла.

– А я думала, меня блохи искусали. Дорри расхохоталась.

– Ну блин! Тебя что – в шкафу держали? Мэгги покраснела.

– Йетли тебе не Лидс...

– Неужели? Там что, вечеринок не собирают? Молодежь везде одинаковая. Это у тебя, конечно, укусы – любовные укусы!

– Любовные?

– Ну да, когда кровь закипит...

– Ой, – прошептала Мэгги, покраснев еще гуще.

– Хочешь сказать, про это тоже ничего не помнишь? – недоверчиво переспросила Дорри.

Мэгги отрицательно покачала головой.

– Ну, считай, что получила боевое крещение!

– А это... не заразно? Ну, не навсегда останется?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes