# Смерть зверя с тонкой кожей

Патрик Александер

«Смерть зверя с тонкой кожей» – книга, по которой был снят знаменитый фильм «Профессионал» с Бельмондо. Два года назад британский агент Ричард Эбботт получил задание – ликвидировать африканского президента Нджалу. Но политическая ситуация изменилась, Эббота сдали противнику. Теперь, два года спустя он возвращается в Лондон, чтобы выполнить задание. Нджала должен умереть. – Он работал на департамент пятнадцать лет. Досконально знает всё, что мы предпримем для защиты Нджалы и как это будет делаться. И ему, похоже, наплевать на собственную жизнь. Да, справиться с ним будет несложно. Не сложнее, чем остановить камикадзе. – Да ладно вам, – сказал министр, – мы тут говорим о человеке, не об армии. – С армией было бы проще. По крайней мере, её нельзя не заметить.

## Перевод Карена Налбандяна

> Армалайт 15 является, вероятно, наиболее эффективным оружием своего класса, предназначенным для поражения животных с тонкой кожей (например, человека) на расстоянии до 500 ярдов.

> Благодаря высокой начальной скорости и углублению в задней части, пуля при попадании деформируется, либо начинает кувыркаться. Это, в сочетании с тем, что кинетическая энергия расходуется на очень небольшом отрезке траектории, приводит к коллоссальному повышению гидростатического давления в органах, содержащих жидкость. Результатом являются образование обширного раневого канала и сопряженный с ним физиологический шок, мгновенно выводящий цель из строя.

> Из описания американской штурмовой винтовки Армалайт 15, выпущенного производителем, фирмой Купер-Макдональд.

> Одной из величайших проблем, с которыми сталкивается либерализм – безнадёжная нехватка сторонников, знакомых с жестокой реальностью нелиберального мира и знающих, что свободу и всё, с ней связаное, невозможно сохранить без твёрдых, убеждённых защитников, способных, если надо, быть такими же безжалостными, как и наши враги.

> Бернард Левин, статья в «Таймс»


## Пролог

Вокруг были джунгли.

«Джунгли будут везде, где бы ты ни был», говорила ему в детстве мать. Тогда они жили в Райслипе, и выглядывая в окно, он почти ожидал увидеть тигра, прыгающего из зарослей душистого горошка.

Сейчас ему хотелось вернуться в Райслип. Мечта детская, как и плач по Кироте. Тот был мёртв ещё с утра и уже начинал попахивать.

Одной рукой он машинально сгонял с тела мух, другой вытирал слёзы. Плакал он частью от горя, частью от жалости к себе, но, главным образом – от слабости. Недоедание, работа на износ, издевательства – в течение двух лет. Всё это время его единственным другом был Кироте. Кроме них, в камере сидело ещё шесть африканцев – пять воров и простодушный парень-насильник.

Хотелось похоронить тело, но времени на формальности не было. Оставить – гиенам, стервятникам и прочим падальщикам здешнего леса. Он взял нож, отобранный ими у убитого охранника и, глотая слёзы, двинулся точно на запад через буш, узкими зверинными тропами. Направление он держал по солнцу, проглядывавшему иногда сквозь вечный сумрак джунглей.

Болели ступни, подкашивались ноги, мучила жажда. Но он продолжал двигаться всё тем же размеренным шагом.

Они с Кироте продержались в лесу шесть дней – на диких бананах, улитках и ямсе, украденном с близжайшей плантации.

Сейчас он был одинок и испуган.

## 1.

Ричард Эбботт стоял на северо-восточном углу Трафальгарской площади. Несмотря на темноту и льющий дождь, он медлил перед тем, как сделать следующий шаг. Всё, что требовалось – просто перейти улицу, зайти на почту и отправить телеграмму.

Но это было как переход Рубикона – casus belli. И он медлил («Колеблющийся проигрывает», говорила мать). На самом деле это не было колебанием, скорее – последним моментом покоя. Глубоким вдохом перед прыжком.

Мимо прошли двое, обсуждая «Гамлета». Классика колебаний. Впрочем, аналогия неудачная. В конце концов, он не собирается убивать своего отца. Он улыбнулся этой мысли, и проходившая мимо женщина ускорила шаг. Решила, наверное, что не в порядке с головой.

Резкий порыв ветра заставил поёжиться, напомнив о холоде, которого он до сих пор не замечал.

Биг Бен пробил дважды, он снова поёжился и пересёк мокрую улицу. Блестела под дождём статуя Эдит Кэйвелл. Он вспомнил, что уже давно собирался почитать о ней.

На почте работала только одна секция. Четверо клерков (трое из них погружены в чтение), греющийся бомж, и американская матрона в большой шляпе и с металлическим голосом, пытающаяся что-то выяснить.

Он поискал ящичек для телеграфных бланков и не нашёл. Это раздражало. Он всегда был здесь.

– Где у вас тут телегрфные бланки? – спросил он одного из клерков. Тот кивнул на соседа и вернулся к чтению.

Он повторил вопрос. Второй клерк вынул из шкафчика бланк и протянул ему.

– Разве вы не держите их здесь, в ящике?

– Положили. Четыре тысячи. Знаете, что было дальше? Вышли в три дня. Женщины и дети. Уносят пачками. Бог знает, что они с ними делают.

Он написал сверху адрес, набросал коротенькое послание и перечитал.

– А вот это, – сказал рядом металлический голос, – для Гомера. Это мой племянник, в Бетлеме, Пенсильвания. Когда оно дойдёт?

Он ощутил денатуратный перегар, смешанный с потом и застарелой мочей. Бомж нетвёрдо прошаркал к нему и просипел:

– Не найдётся ли у вашей чести монеты-другой на чашку чая? Смерть как пить охота, душа горит.

– Отвали.

Бомж уковылял, не оглядываясь.

Эбботт протянул бланк клерку. Тот взглянул на адрес.

– Это же здесь, за углом, – сказал клерк.

– Я знаю, где это.

– Хочу сказать, что вы могли бы и сами доставить его. Это займёт всего пять минут.

– Я не хочу доставлять его сам.

Клерк сдался и стал считать слова.

– Вы уверены, что здесь всё верно? – попытался он ещё раз.

– Да.

– Это же смешно.

– Да, – сказал Эбботт, – Это шутка. Чтобы смеяться.

Снаружи всё ещё шёл дождь. Он шагал по Черинг-кросс к Кембридж-Сэркес, смотрел на афиши и не замечал их.

Он был голоден. Требовалось побриться. Принять ванну. Ванна! Представив себе тёплую душистую ванну, он глубоко вдохнул, – и немедленно был атакован знакомой вонью и знакомым ирландским акцентом:

– …несколько пенни для старого больного человека, ваша честь…

Бомж по прежнему не смотрел на него. До него, наверное, и не доходило, что попрошайничает он у того же самого человека.

Эбботт уже собирался послать его снова, когда в голову пришла идея, точнее проблеск идеи. Он обернулся к бродяге, который выглядел не лучше, чем вонял, усилием воли сдержал подступающую тошноту и улыбнулся.

– Естественно, – ответил он на лучшем своём ирландском, – как не найтись шиллингу или двум для хорошего ирландского парня?

– Мужик, ты чё, ирландец?

– Как распоследняя свинья в Дублине.

– Ты говоришь, как человек из Корка.

Эбботт кивнул:

– Скибберин.

– Ты чё! У меня была тётка в Баллидехобе. Славное местечко! Сколько, гришь, у тебя найдётся?

Эбботт извлёк немного мелочи и несколько банкнот.

– Семьдесять восемь пенсов. И чуток бумажками.

– Иисус Мария, это ж сумасшедшие деньги!

– Так есть тут место, где два хороших парня могут промочить горло – в этом часу ночи?

– Мы найдём, ваша честь, найдём, – бормотал бомж, с энтузиазмом рассекая дождь и ветер.

## 2.

Фрэнк Смит услышал отдалённый колокольный звон. Звон стал громче, настойчивее и превратился в телефонный звонок. Он спал. Я сплю, – сказал он себе, а теперь проснулся.

Он поднял трубку, будучи впрочем не до конца уверен, что это тоже не сон.

– Алло?

– Фрэнк?

Фоли, дежурный офицер в Холландер-парке, где Департамент держал свои секретные офисы.

– У нас тут телекс. Никто не может разобрать ни слова.

– То есть?

– Мы не можем расшифровать его. Джонс точно не может, он сегодня дежурный шифровальщик. Но этого шифра нет в книге.

– Нет в книге? Должен быть.

Какой-то момент Фрэнк Смит решил, что он всё ещё не проснулся.

– Джонс говорит, мы не пользовались этим шифром уже два года.

– Откуда сообщение?

– С круглосуточной почты на Трафальгарской площади, отправлено в два ноль три.

– Ну так всё ясно. Кто у нас там?

– Пардон?

– Шутка, разве непонятно? Юный Ронни Симмонс или какой-нибудь другой идиот. Один в городе. Два часа утра. Одурел от скуки и решил подшутить над стариком Смитти. Что-то типа порохового заговора или падения Трои.

Короткая пауза.

– Странно, что использовали шифр двухлетней давности.

– О'кэй, в чём проблема? Если его нет в теперешней книге, найдём в одной из старых. Или Джонсу лень копаться?

Потом до него дошло. Старые шифровальные книги хранились в Архивах, запертыми в сейфах. А ключи имелись только у начальников отделов.

– Чёрт! – сказал он.

– Что?

– Сейчас буду.

Он положил трубку и откинулся на подушку. Слушал шум дождя за окном, размышлял, как тепло и приятно в кровати, и как не хочется вставать – всё, что угодно, лишь бы не думать ни о чём другом. А больше всего – не вспоминать о Ричарде Эбботте, точно зная, что телеграмму послал именно он. Единственный агент, находящийся в поле с устаревшим шифром. Разве что никакого поля для него не полагалось, а полагалось давно лежать в могиле.

Смит встал и потянулся за одеждой, аккуратно сложенной на стуле у окна. Он был холостяком и аккуратистом – всегда, кроме периодов запоя или депрессии.

Он быстро оделся, посмотрел в окно (ночь и ливень), покачал головой и прищёлкнул языком, чтоб умилостивить неведомых богов.

Машина унесла его в ночь и высадила у Департамента – старого особняка, обнесённого поросшей плющем стеной. Когда-то здесь располагалась страховая фирма. Впрочем, согласно вывеске (если вам удалось бы отыскать её в листве) она находилась здесь и поныне.

Он показал пропуск и прошёл в свой кабинет.

Фоли уже ждал его там с телеграммой. Телеграмма пришла на адрес МИД-а, потом по телексу – в Г-образное здание за станцией Ватерлоо, где Интеллидженс Сервис держала несекретные офисы. Название СИС в своём обычном понимании относилось именно к этому особняку.

Смит с неудовольствием помотрел на телеграмму, не желая знать, что там написано.

– Ничего хорошего там не будет, это уж точно, – мрачно сказал он.

Фрэнк сходил в Архив, разбудил дежурного офицера, открыл один из сейфов, где и нашёл нужную шифровальную книгу. Расписался и забрал к себе. После чего взялся за расшифровку.

Потом переписал набело и прочёл.

– Она от Эбботта, – объявил он так, будто это всё объясняло.

– Эбботт? – переспросил Фоли, – я думал, он погиб.

– Многие так думали.

Какую-то секунду Смиту очень хотелось, чтобы Эбботт, с которым они дружили пятнадцать лет, на самом деле был бы мёртв. Желание это было не совсем эгоистичным.

Он взял трубку и нетерпеливо вызвал оператора.

– Давай, давай, – наконец на том конце возник заспанный голос.

– Чем вы там занимались, трахались?

Оператор начал извиняться.

– Кончайте болтать. Мне нужен министр. Или нет, давайте Контролера.

– Он в постели, спит.

– Так разбудите его, чёрт побери,.

Он положил трубку, выбил пальцами дробь по столу, нервно потёр нос и посмотрел на Фоли. Тот потянулся к телеграмме.

– Можно?

– Пожалуйста.

Послание было коротким: «Задание будет выполнено четырнадцатого или до того».

– Могу я знать, о каком задании идёт речь?

– Почему бы и нет? Завтра это будет знать весь департамент, а если не повезёт, то и вся чёртова страна.

Он тяжело вздохнул.

– Заданием Эбботта было ликвидировать полковника Нджалу.

– О, Господи!

– Молитесь, Фоли, молитесь, теперь нам никакая помощь не будет лишней.

Зазвонил телефон. Это был Контролер, невыспавшийся и злой:

– Ну, если это что-то меньше, чем объявление войны…

Смит ввёл его в курс дела…

– О Боже!

Контролер, до того сидевший в постели, ощутил вдруг настоятельную необходимость прилечь. При этом ненароком разбудив жену. Та неразборчиво что-то буркнула и пихнула его под рёбра.

– Ты что делаешь, жирная корова?

– Э-э? – переспросил Смит на другом конце провода.

– Я хочу сказать, это на самом деле Эбботт? Не розыгрыш?

В голосе Контролера умирала отчаянная надежда.

– Сообщение несло оба его контрольных знака.

– Он сошёл с ума.

– Что не делает его ничуть менее опасным.

Контролер испустил вздох, больше похожий на стон.

– Что за дерьмо. Чёртовы политики. Всё их чёртовы грязные игры, – ещё один полувздох, полустон, – Ладно… Вам лучше оповестить министра. Поднимайте всех – Росса из спецотдела… нет, его нет. Берите Шеппарда, всё равно всю работу делает именно он. Ещё этого, как его звали, из MI5, или как они теперь называются. И того парня из МИДа, ну вы знаете. В моём кабинете, через полчаса. И проследите, чтобы чёртов обогрев включили, хорошо?

Контролер положил трубку и тяжело осел в постели. Жена пихнула его ещё раз, но он был слишком озабочен, чтобы среагировать. Он натянул одеяло на голову и зарылся лицом в подушку. Как в детстве, когда хотел спрятаться от всего мира.

Полежал так несколько минут, потом тихо встал и оделся, не зажигая света. Жена захрапела.

Пока Контролер одевался в потёмках, стараясь не тревожить свою агрессивную супругу, Смит пытался дозвониться до министра. Того не находили ни в его городском доме, ни в доме за городом, ни на квартире официальной любовницы. Его секретарь – сильно возомнивший о себе молодой человек – был чрезвычайно недоволен тем, что его разбудили и не имел ни малейшего представления, где может находиться хозяин.

Смит сдержался и продолжал настаивать.

– Парень, что всё это должно означать, вторжение?

– Тревогу.

– Какой категории тревогу, парень?

Смит услышал сочный зевок.

– Не знаю, – ответил он, – к какой категории вы бы отнесли покушение?

– Покушение? На шефа? – порядок, теперь он проснулся.

– На персону куда важнее твоего грёбаного шефа.

– Боже мой, на кого?

– А вот этого, – Смит воспользовался классической фразой спецслужб всех времён, – тебе знать не требуется… парниша.

Секретарь, теперь куда менее надменный, дал ему номер радиотелефона в машине министра. Шеф, сказал он, уехал где-то в полночь, в сопровождении только одного телохранителя из спецотдела.

Смит позвонил телохранителю. Тот скучал в одиночестве в машине, неподалёку от жилого дома на Фалхэм-роуд и смотрел на дождь.

– Не могу. Он занят. Поняли? Занят. Приём.

– Вас понял. И сопляка-секретаришку тоже. А теперь достаньте мне его – и быстро. Приём.

– Господи, мужик, не могу же я пойти и начать дубасить в эту долбаную дверь.

– Тогда начинай кидаться камнями в его долбаное окно. Конец связи.

Смит дал отбой, начал набирать номер Джоан Эбботт, но с середины повесил трубку. Говорить с нею не хотелось. Она вызывала у него одновременно и жалость, и раздражение. Одно время он увлёкся ею, они даже встречались пару раз после её развода. Но ничего из этого не вышло. Он был слишком холостяком, она – слишком неврастеничкой. По крайней мере, так он оправдывался перед собой. А правда была в том, что он чувствовал себя виноватым. Не столько перед ней, сколько перед Эбботтом. Точнее в том, что, как он подозревал, департамент с Эбботтом сделал.

Он сам верил в это подозрение где-то наполовину, но от того оно никуда не делось и ныло, как старая рана. Так что теперь он старался избегать Джоан. У него и так достаточно ран. Принципы здравых и зрелых отношений. Только что он нарушил их все.

– Чёртова неврастеничка, – пожаловался он, – обдолбанная к тому же.

Фоли уже собирался спросить «Кто?» но вовремя сообразил, что Смит просто думает вслух.

## 3.

Джоан Эбботт стояла в темноте и смотрела в окно. Подъехала машина, остановилась в свете фонаря. За ней другая. Из первой машины вышли трое, из второй двое. Джоан пересчитала их. Дважды. Она уже выпила и не хотела ошибиться.

Они посмотрели наверх и она инстинктивно подалась назад. Потом сообразила, что снизу её не видно.

Через несколько секунд все растворились в тени. Без сомнения, для того, чтобы продолжать наблюдение, как и предупреждал её Ричард.

Она увидела в темноте огонёк спички: кто-то зажёг сигарету. Это напомнило ей, что неплохо было бы покурить и самой. Она отошла от окна и закурила; рука немного дрожала. Но настроение оставалось приподнятым. Теперь она была при деле. В первый раз Ричард дал ей прикоснуться к чему-то, имеющему отношение к его работе. Может, это значит, что… Мысль оборвалась, но сердце трепыхнулось, как до того рука.

Нужно было принять ещё стаканчик, чтобы успокоиться. Она включила настольную лампу, плеснула виски из почти пустой бутыли, разбавила содовой и выпила. Стало лучше. Намного лучше. Она налила ещё, добавив чуть больше содовой. Она не станет приканчивать его одним глотком, а растянет подольше. Насладится. Как полагается настоящей, чёрт побери, леди.

С Ричардом получилось странно. Она считала, что он мёртв. Так полагал и Департамент. Даже Фрэнк Смит думал так. Что придавало всему этому некоторую оффициальность. А потом, прошлой ночью вот в такие же сумерки он звонит и говорит: «Привет, это Ричард».

Голос с того света. Она стала заикаться, как последняя дура.

Может ли она помочь ему? Он только что высадился в Англии, но не хочет, чтоб кто-нибудь узнал об этом.

Даже Фрэнк Смит и Департамент?

Особенно Фрэнк Смит и Департамент.

Это казалось загадочным, но она уже давно научилась не задавать вопросов. Конечно, она знала, что он – агент (всё, что полагается знать жёнам: политика Департамента). Она даже знала, что он едет в Африку – он сам сказал ей, когда просил присмотреть за некоторыми своими вещами.

Что-то там пошло не так. Пару месяцев спустя она прочитала в газетах, что его арестовали за шпионаж в одной из этих новообразованных туземных республик с непроизносимым туземным названием.

Разумеется, в газетах не говорилось о Ричарде Эбботте – какое-то другое имя. Но там была фотография, а на ней – Ричард, собственной персоной.

А дальше – длинная речь туземного Президента, полковника Мумбо-Юмбо, или что-то в этом духе. Что Господь, в неизъяснимой благодати своей, послал ему видение, требуя изгнать из страны всех обладателей британских паспортов, поскольку они покушались на него и, вообще, являются в глазах Божьих олицетворением мирового зла.

А она переживала за Ричарда, заточённого в дикой стране, где целые племена вырезают по капризу осененного благодатью полковника. Потом зашёл Фрэнк Смит и рассказал, что правительство ведёт закулисные переговоры об освобождении Ричарда. Но что-то опять пошло не так, она ждала месяц за месяцем, а от Ричарда ничего не было. А когда она наконец позвонила Фрэнку Смиту, он сказал, что Господь снова являлся полковнику и наказывал не выпускать шпионов и прочих государственных преступников.

Тогда она сдалась. Погасла последняя надежда, что, несмотря на развод, Ричард однажды вернётся к ней.

А несколько недель назад к ней заглянул Фрэнк Смит и сообщил, что Ричард сбежал из тюрьмы, убил охранника и исчез в джунглях.

Значит, он может вернуться? Фрэнк Смит покачал головой и нервно стряхнул пепел на ковёр.

Если полиция полковника не достанет его, то это уж точно сделают джунгли. У него просто нет шансов.

– Нет шансов, нет шансов…– медленно повторила Джоан (к тому времени она успела уже немного выпить).

Она икнула и захихикала – от того же нервного напряжения, которое заставляло Фрэнка стряхивать пепел на пол.

В траурном молчании они опорожнили бокалы и всё так же молча прошли в спальню.

Проснувшись наутро, Джоан почувствовала себя шлюхой. Когда Фрэнк спросил, когда они могут встретиться в следующий раз, она отказала ему – ей казалось, что он спрашивает из вежливости.

А теперь она снова надирается, а Ричард уже в Англии. Она не должна больше пить. Ей понадобится трезвая голова. От этой мысли настроение упало. Ощущение одиночества «тех, кому за тридцать» коснулось её вроде ледяного ветра. Захотелось ещё рюмку. Как всегда, когда бывало плохо. Или – когда хорошо. Приходилось признаться себе, что последнее время она стала многовато пить.

Набирая номер, Фрэнк Смит сказал Фоли:

– Будем надеяться, что нализаться она ещё не успела.

– В таком-то часу? Спит, наверное.

– Ребята из спецотдела говорят, в квартире горел свет. Значит, не спит. А когда она не спит, то пьёт.

– Видел я её как-то, – сказал Фоли, – симпатичная.

– Симпатичная. Грустная только.

Он узнал её ещё до того, как она заговорила. У неё была привычка подняв трубку делать паузу. Как будто боялась плохих новостей, людей или просто всего, что может причинить боль.

– Алло.

– Джоан? Фрэнк Смит. Разбудил?

– Нет, не могла заснуть, так что встала и решила чего-нибудь выпить, – Она замялась, – я думала, это поможет уснуть.

Она придушенно икнула.

– Джоан, мы думаем, что Ричард в Англии.

– В Англии? – она надеялась, что удивление получилось достаточно правдоподобным.

– Он не связывался с тобой?

– Никто со мной не связывался. Никто. Никому больше не нужна.

Жалость к себе и упрёки были верным признаком, что она уже набралась. Тем не менее он почувствовал себя виноватым.

– Джоан, послушай, я хотел позвонить тебе, но… помнишь, в последний раз… Ну, ты сказала, чтоб я не…

– Я никого не обвиняю, – ответила она с достоинством, чуток подпорченным очередным «Ик!»

Он удалялся от цели разговора, но то же происходило и в любом разговоре с Джоан. Если у этих разговоров вообще была какая-то цель.

– Джоан, если Ричард появится, ты мне скажешь? Это очень важно.

– Ты же говорил, что он не вернётся. Что это невозможно.

– Я ошибался, – терпеливо объяснил Смит.

– Почему важно? Хочу сказать, почему вы его ищете?

– Ну… Я не могу говорить об этом, Джоан. Вопросы безопасности.

Он ждал, что она скажет что-нибудь, но трубка молчала.

– Джоан, ты там?

Опять молчание.

– Джоан? Джоан?

– Фрэнк, кто эти люди внизу? Они одеты, как полицейские.

Смит зажал микрофон рукой.

– Обдолбанная, – заметил она Фоли, – но не дура.

Потом – Джоан:

– А… Я как раз хотел объяснить. Это… э-э… из спецотдела.

– Вы разыскиваете его. Что он натворил?

– Ну… ничего. Это из-за того, что он может натворить.

– Может натворить? Хочешь сказать, что он псих, да?

– Нет, я не говорил, что он сумасшедший. Послушай, Джоан, я не могу объяснять, это… это секретная информация. Но если он свяжется с тобой, дай мне знать. Честно, Джоан, это для его же пользы.

Звучало не особенно убедительно, и он знал это. На том конце опять молчали.

– Ты веришь мне, нет? Джоан?

– Верю.

– Ещё кое-что. Парни из спецотдела… они захотят… ну, посмотреть квартиру. Если ты не против.

– А если против – это что-то значит?

– Это обычная процедура. Ты же знаешь, как это у полицейских.

– Нет, – сказала она, – не знаю.

– Ну…

– Они думают, что Ричард прячется у меня. Так?

– Это просто возможность, которую они хотят исключить.

– И что тогда? Я, как это называется, «выйду из круга подозреваемых»?

– Я могу сказать им, что всё о'кэй?

– Можешь говорить им, чтобы поднимались. Я хочу обратно в постель.

Отбой.

– Начала совершенно окосевшей, – сообщил Смит, – но протрезвела на ходу.

– Думаете, она знает что-то про Эбботта?

– Не знаю. Ничего с ней не разберёшь. Неврастеничка.

Двое из спецотдела обыскали квартиру быстро и профессионально. Они были вежливы и, уходя, извинились за вторжение. У обоих были одинаково блеклое выражение лиц и огромные ступни. Последнее почему-то особенно удивило её.

Она вернулась в гостиную и наполовину задёрнула шторы. Это был сигнал для Ричарда, что квартиру обыскали и ушли. Потом Джоан налила себе ещё рюмку.

Она знала, что заслужила её.


* * *


Они спрятались на обочине дороги, чтобы пропустить пьяных солдат. Тогда-то всё и случилось. Дорога вела в деревню, которую рота только что прочёсывала в поисках двух беглых зэков. Жители молчали – да им и нечего было рассказывать. Но солдат это взбесило. Они закололи старосту штыками, изнасиловали двух женщин, не успевших спрятаться, и прикончили весь запас маисового пива.

Теперь, распевая песни, они маршировали по дороге. Сержант, шедший впереди, заметил в придорожных кустах серого попугая и выпустил по нему очередь. Под аккомпанемент беспорядочной стрельбы попугай испустил прощальный вопль и исчез в кустах – целый и невредимый. Солдаты загоготали, расстреляли по кустам всю обойму, после чего нестройной толпой двинулись дальше, напоминая стадо пьяных клоунов.

Одна из шальных пуль угодила Кироте в живот. Вот так. Они не попали в попугая. Они бы не попали и в лошадь на привязи. Да вообще ни во что бы не попали, как долго бы не целились. А вот Кироте убили. Наповал.

– Не надо было нам прятаться, – пробормотал Эбботт, – Надо было танцевать на виду и изображать живую мишень. Тогда бы точно завалили только попугая.

Он дотащил Кироте до реки, промыл рану и осмотрел её.

– Тебе нужна помощь, – сказал он, – Я схожу в деревню.

– Нет, – Кироте ответил на ломанном английском, которому научил его Эбботт, – Они испугались. Позовут солдат. Двое погибнут. Так – один.

– Ты не умрёшь, – сказал Ричард, пытаясь быть убедительным.

Кироте покачал головой.

– Умирать до восхода солнца, – бесстрастно сообщил он.

Так и вышло. Эбботт держал его за руку всю ночь, стараясь согреть его. Он также пытался не заснуть, но под утро-таки задремал. Разбудил его холод мёртвого тела.

## 4.

Как и многих других этой ночью, Элис Кэмпбелл разбудил звонок Фрэнка Смита. Он коротко обрисовал ситуацию и спросил, сможет ли она через час быть в офисе Контролера.

Она ответила утверительно, как он и ожидал. Собственно поэтому он и звонил именно ей. Его собственная секретарша была дочкой адмирала, в настоящее время отдыхала где-то с очередным любовником и выразилась бы не хуже портового грузчика, вздумай он позвонить в этом часу. Остальные секретарши были либо замужем, либо не в городе. Так что Элис оказывалась естественным выбором. Он знал, что она одна. Как всегда.

Она была простой, спокойной девушкой, чуть косящей на один глаз. Из-за этого ходила она, всегда опустив голову и избегая смотреть людям в лицо. Это придавало ей застенчивый, чуть кокетливый вид. У неё была неплохая фигура, и Смита, бывало тянуло на неё когда, они встречались в коридоре или в буфете.

Ей было под тридцать, но Смит привык относиться к ней, как к девчонке. Было в ней что-то неисправимо девчоночье.

Она регулярно влюблялась в мужчин, с которыми работала, причём они обычно и не догадывались об этом. Оказывала им мелкие услуги, была внимательна и заботлива, а иногда дарила баночку-другую домашнего варенья. Внимание и заботу принимали как должное, варенье кому-нибудь отдавали, а на неё по-прежнему не обращали внимания.

Эбботт был исключением. Эбботт её заметил. Элис прикомандировали к нему (Департамент, как всякая полувоенная организация любил военную терминологию) когда, накануне отъезда в Африку, он занимался офисной работой. Его брак распался, он был свободен и иногда приглашал её (и не только) поужинать с ним. Безо всякого намерения переспать. Их отношения были приятными и лёгкими, и он стремился сохранить их такими. В Департаменте иногда спали с секретаршами – своими или чужими. Эбботт – никогда. Не столько из принципа, сколько от нехватки времени. Как и всякий действующий агент, он в основном находился за границей.

В свою очередь, Элис влюбилась в него, как и в каждого очередного босса, разве что у прошлых её влюблённостей не бывало сексуального оттенка. На сей раз всё было по-другому, может быть оттого, что Эбботт относился к ней как к женщине, а не к детали офисного интерьера. Не то чтобы его поведение переходило границы приличий, как их понимала, например, её мать. Но вот её чувства становились все более бурными. Она разглядывала его руки и жаждала, чтобы они прикоснулись к ней. Были они тёплыми, сухими, с длинными нервными пальцами. Мысль об их прикосновении возбуждала – иногда в совершенно неподходящие моменты. Элис пыталась подавлять эти мысли, но они возвращались: в офисе, в буфете, на лестницах, иногда – когда ей полагалось внимательно слушать.

Потом Ричард исчез на неделю. Ей он сказал, что едет на конференцию. Она ещё обратила внимание, что не видно ни Фрэнка Смита, ни Контролера – скорее всего они были на той же конференции. Вернувшись, он стал замкнут и беспокоен и, похоже, потерял всякий интерес к ней.

Элис была в тихом отчаянии. В кои-то веки человек обратил на неё внимание – а теперь всё идёт не так. Или не идёт, а просто он устал от неё. Только в двух её романах дело доходило до постели. И в обоих случаях, переспав, мужчины бросали её – достигнув, по-видимому своей цели.

Если спишь с мужчинами, то в конце концов надоедаешь им, – говаривала мать. А если не спишь, то надоедаешь уже в начале, – хотелось ответить ей, но она помалкивала. Мать, вдова из Бэккенхэма, была бы в шоке. Она и так не одобряла её решения жить одной в Ноттинг-хилл – месте, немногим лучшем, чем Сохо-Квадратная-Миля-Разврата, – как называлa его любимая газетка матери.

Казалось, всё идёт по наезженому сценарию и Ричард Эбботт должен неизбежно потерять интерес к ней. Как все.

Потом, когда она совсем отчаялась, он как-то остановился на середине очередной кодированной депеши и пригласил её на ужин. И продолжил диктовать только получив согласие.

Они, как обычно, пошли в итальянский ресторан на Кенсингтон Чарч Стрит, как обычно, поздоровались с Витторио и, как обычно, заняли место за своим столиком. Больше ничего обычного этим вечером не происходило. За ужином Эбботт больше помалкивал и налегал на вино. Когда они опорожнили бутылку Кьянти, он заказал следующую.

После ужина он предложил выпить кофе у него дома.

Элис никогда не пила у него. Она даже никогда не бывала у него дома. Они всегда сидели у неё, такая вот традиция. С одной стороны её одолевали тяжёлые предчувствия, с другой – любопытство.

По дороге, в такси, Ричард крепко сжимал её ладонь. Никогда раньше он не делал этого, и по телу её пробежали мурашки.

Эбботт жил в особняке начала века на Бэйсуотэр-роуд. Большая, просторная квартира и полный беспорядок в ней: книги на полу и на столах, одежда – на спинках стульев, и ничего – на своём месте. Окна – высокие, под потолок – выходили с одной стороны на тихую улицу, с другой – на не менее тихую площадь. И улица, и площадь были засажены платанами.

Темнело. Они стояли у окна и смотрели на платаны. В оранжевом свете уличных фонарей они казались Элис старыми и печальными.

Она украдкой покосилась на Эбботта. Он смотрел вниз – неподвижно, даже вроде и не дыша. Было что-то хищное в этой его неподвижности, настолько, что Элис забеспокоилась.

– Так как насчёт кофе? – спросила она, и слова её отозвались эхом в полутёмной комнате.

Он повернулся и обнял её. От неожиданности она на секунду напряглась, потом расслабилась и прижалась к нему.

Потом он провёл её в спальню, выходившую на ту же площадь. Не включая света, они разделись. Элис не поднимала глаз – частью по привычке, частью – от стыдливости, но что он смотрит на неё, она знала и так. Ещё она знала, что у неё – хорошая фигура и с удовольствием краснела.

В постели она поразила его своей страстью и той женской чувственностью, что находится уже за гранью чувственности. Почему-то ему казалось, что она будет скованной и застенчивой.

А Элис была счастлива. От любви она улетела куда-то на небеса, а на небесах не бывает ничего неправильного.

– Разве это не замечательно? – сказала она, растворившись в сплетении тел.

Потом он встал и приготовил чёрный кофе с пенкой, и они пили его при свете ночника.

Потом она прижалась щекой к его груди, лежала и не думала ни о чём, наслаждаясь близостью и теплом его тела, а он молча смотрел в потолок.

Потом они опять занимались любовью, иногда улыбаясь друг другу. Время остановилось и они заснули, не разнимая объятий.

Элис проснулась к пяти утра, оделась в предутренних сумерках, не отрывая от глаз от Эбботта. Потом, не надевая туфель, прошлась на цыпочках по квартире, вбирая атмосферу и рассматривая. Ей хотелось лучше запомнить его, своего мужчину. В эти минуты Элис была счастлива, как никогда в жизни.

Она вернулась в спальню, прикоснулась губами к его лбу. Он пошевелился, промычал что-то неразборчивое и заснул дальше. Она улыбнулась, надела туфли и вышла на улицу, мокрую от утреннего дождя.

На Бэйсуотэр-роуд она села на такси. По дороге она намечала дела на сегодня: покормить канарейку, принять ванну, позавтракать, сделать стирку, сходить по магазинам. Ну и купить красивое платье, чтобы, когда он придёт в офис…

Он не пришёл. Не этим утром, ни следующим. Вначале Элис решила, что он опять на одной из этих таинственных конференций. Тем не менее, она чувствовала себя обманутой, почти преданной – он ведь ни слова не сказал об этом. Если честно, то он вообще мало говорил тем вечером.

Весь день она ждала его звонка – в офисе, потом безвылазно сидя дома, а когда телефон наконец зазвонил – подскочила, как ужаленная. Но это была мать, которой вздумалось поболтать о каких-то пустяках. Элис избавилась от неё под благовидным поводом, клятвенно пообещав перезвонить завтра. А потом села у телефона и стала ждать. И ждала. Он не позвонил.

Так прошло ещё два дня, потом она позвонила сама. У Эбботта не отвечали. К концу недели она сходила к нему и постучалась. Подождала. Постучалась громче. Тот же результат. Дом казался пустым и вымершим. Занавеси были плотно задёрнуты, как будто в доме кто-то умер.

«Умер, – подумала она, – маленькая, бедная я».

Позже она услышала (кажется, от Фрэнка Смита), что Эбботт в Западной Африке. Потом, через два или три месяца, сообщили, что он арестован по обвинению в шпионаже. Ей хотелось знать, чем он там занимался, но о таких вещах в Департаменте не спрашивают. Как бы то ни было, если запастись терпением, можно получить ответ на любые вопросы.

Ей пришлось прождать два года. Два долгих года. Конечно, годы тоже попадаются разные, но эти два оказались особенно долгими. И очень одинокими. Вначале она думала о Ричарде постоянно, но проходило время, и он вспоминался не так часто, и, кажется, даже боль отпускала. Но всё равно – что-то продолжало тупо ныть в сердце. Потом прошло и это, оставив только пепел. И чувство привычного отупения. Не слишком неприятного.

А теперь, всего один звонок, и всё всколыхнулось и ожило. Душили злость и горечь.

«Ненавижу», – думала Элис, торопливо одеваясь в своей крохотной ванной.

Услышав, как подъехало её такси, она спустилась и вышла под холодный ночной дождь.

## 5.

С полчаса спустя все, кроме министра, собрались в офисе Контролера. Армстронг, постоянный заместитель министра иностранных дел. Блэйк – чуть женственный офицер связи из СИС. Старший суперинтендант Шеппард из спецотдела. Бригадир Бакли из «того, что называется MI5 «. И, разумеется, Элис, Фрэнк Смит и Контролер.

Элис уже приготовила кофе и теперь Контролер отхлёбывал его, плеснув туда дешёвого крепкого бренди. Бутылку ему подарили ещё на Рождество, и с тех пор он безуспешно пытался её добить. Он терпеть не мог выбрасывать что-либо. Фрэнк Смит разносил сахар.

Офис был просторным и удобным, но ещё не прогрелся как следует, так что и кофе и бренди пришлись очень кстати.

– Уже недель десять, как сбежал, – сказал Армстронг, – Чем он занимался всё это время?

– Выживал, полагаю, – ответил Блэйк.

Долбанное тупое остроумие, – подумал Армстронг, – причём типично в стиле СИС. Если бы Эбботт не выжил, он вряд ли занимался бы среди ночи рассылкой идиотских депеш.

Армстронг не доверял всем этим типам из разведки. Только и умеют, что разбазаривать деньги и создавать неприятности. Ничего, теперь неприятности возвращаются в свой родной дом. Он почти улыбнулся. Ему нравилось, когда кто-то оказывался, по его собственному выражению, «по уши в Нижнем Какаду».

– И не давал о себе знать до сих пор? – уточнил бригадир Бакли.

– Потому мы и считали его мёртвым, – ответил Контролер.

– Я немного знаком с теми местами, – сказал Блейк, – ему понадобилась бы минимум неделя, чтобы выбраться из джунглей. Или две, если учесть, что изрядную часть суток приходилось скрываться.

Бакли добавил:

– И вряд ли вам удастся сохранить хорошую форму, два года прокормив клопов в тюрьмах у Нджалы. Я слышал, они там с заключёнными не церемонятся.

Блейк кивнул:

– Не больше русских. Правда, не так изощрённо. Он сбежал в одиночку?

– По нашим данным, с ним был другой заключённый, чернокожий, – сообщил Контролер, – Но чернокожего убили. На тело наткнулись местные, неподалёку от деревни.

– А Эбботт?

Контролер только пожал плечами:

– Второй труп нашли в реке, в миле оттуда. Тело белого мужчины, наполовину объеденное крокодилами и совершенно неопознаваемое. Похоже, молодчики Нджалы нашли на трупе что-то, доказывающее, что это Эбботт.

– Похоже, Эбботт наткнулся на него первым, – прокомментировал Бакли.

– Шутник, – проворчал Блейк.

– Шутник, – неожиданно подтвердил Фрэнк Смит, – Сахару, мистер Блейк?

– Где, к чертям, этот министр? – вопросил Контролер.

– В страданиях. Прощается с тёплым лежбищем, – усмехнулся Армстронг. Понимающие улыбки. Сексуальные пристрастия министра давали обильную пищу для сплетен и анекдотов среди тех, кто относил себя к посвящённым.

– И кто у него последняя?

– По информации моей агентуры, – тонко улыбнулся Армстронг, – длинноногая темнокожая красотка с ритмом швейцарских часов.

– И, – добавил Блейк, ненавидевший, когда его обходили в сплетне, – в совершенстве владеющая языком.

Одобрительный хохот показал, что последнее слово осталось за ним, отчего Блейк почувствовал себя глубоко счастливым.

Элис опустила голову и без особой надобности принялась точить карандаш.

Одним из тех, кто не смеялся, был старший суперинтендант Шеппард, флегматично стоявший у окна, погружённый в собственные мысли.

Шлюхи, думал он, просто аристократические шлюхи. Как болтливые кумушки – тратят время на хихикание и сплетни, а убийца разгуливает на свободе. Весь этот народ из разведки – слишком много получает, слишком много о себе воображает и слишком много трахается. Впрочем, то же самое он думал и о политиках всех уровней. По-настоящему Шеппард уважал только полицейских. Особенными способностями он не блистал нигде – кроме своей профессии, во многом заключавшейся в добывании информации у людей, не желающих с ней расставаться.

– Что вы думаете об Эбботте? – спросил у него Бакли.

– Думаю, что он рехнулся.

– Есть с чего, – снова вмешался Фрэнк Смит.

– Он вполне мог сойти с ума, после всего, что перенёс, – мягко заметил Контролер, делая при этом Смиту знак: «Остынь».

Смит терпеть не мог полицейских любых мастей.

В этот момент появился министр, в таком оффициальном костюме, будто его вызвали прямо из оперы. Как будто это могло ввести в заблуждение кого-то из присутствующих.

– Прошу прощения, – объявил он хорошо поставленным баритоном, – с трудом выбрался с ужина.

«…плавно переходящего в завтрак», – прошептал кто-то тем театральным шепотом, который слышат даже на галёрке.

Министр был коренастым мужчиной средних лет, с фигурой, не самой удачной для этого костюма. Впрочем, ничего более подходящего он с собой не прихватил. У него было лицо профессионального политика, всегда готовое доброжелательно улыбнуться, но не отражающее ни единой мысли. Он родился в семье шахтёра, и любил этим похвастаться, хотя сам спускался в забой всего раз, уже депутатом, в инспекционной поездке. Он много работал над собой и многого добился. Но при этом сумел не потерять и своего йоркширского акцента, это помогало общаться с людьми на равных. Мог он, если надо, прикинуться и этаким простоватым йоркширским мужичком.

Сейчас министр говорил очень гладко, без малейшего намёка на провинциальный акцент или манеры.

– Кофе и бренди министру, Элис, – сказал Контролер.

– Немного бренди, благодарю.

– Боюсь, это не очень удачная мысль. И у меня нет содовой.

– Не нужно содовой.

Министр глотнул бренди и отставил стакан.

– Откуда у вас это?

– Друзья.

– Друзья? – с сомнением переспросил министр, – думаю, под такое можно и кофе.

Когда Элис подала ему кофе, он слил в чашку всё, остававшееся в бутылке и в несколько глотков опорожнил.

– Нет, спасибо, – сказал он, заметив, что Элис собирается налить ещё.

– Мне это было необходимо, – с улыбкой пояснил он.

Элис с интересом смотрела на него. Он был из тех, кого её мать называла барами. Но «барин из рабочего класса» – определение противоречило само себе. Барин, как она себе его представляла, это что-то расслабленно-аристократичное. Грассирующее, лишённое подбородка и с мокрыми губами.

– Теперь, – сказал министр, – что это за история с покушением?

– Ну…– замялся Контролер.

– Скажу честно: всё это звучит дико и неправдоподобно. Не могу поверить, что правительство Великобритании серьёзно рассматривало бы покушение на убийство. Убийство! Да ещё чернокожего.

Похоже, в его глазах убийство было менее гнусным деянием, если бы жертвой оказался белый.

– Как говорится, убийство – не наш метод. Не так ли?

Контролер промолчал, будучи не вполне уверенным, что вопрос не риторическиий, и что министр не собирается разразиться одной из своих коронных тирад.

– Не так? – повторил министр.

Контролер, вообще-то тоже умевший быть красноречивым, сказал:

– Конечно, нет, господин министр. Разумеется, нет. Как правило, нет, но… Элис, этого записывать не надо.

Элис отложила карандаш и блокнот.

– Но изредка, господин министр, очень редко, к счастью… в интересах высокой политики… международных отношений… и даже сохранения мира, бывает необходимым… ну… устранить противника.

– Но этот парень… Он же наш друг. Очень хороший друг.

– А, – протянул Контролер, – друг. Теперь друг. Но два года назад…

Он кивнул Армстронгу, тот пояснил:

– Ожидали войны. Что-то вроде Конго или Биафры – но намного хуже.

– В каком смысле?

– Мы рисковали всеми нашими вложениями там. Очень большие деньги.

– А-а, – министр кивнул. Что такое большие деньги он понимал очень хорошо.

– Кроме того, – продолжал Армстронг, – это открывало дорогу русским. Не говоря о многочисленных жертвах. В основном среди местных, разумеется.

– Да, утешили, – прокомментировал министр, ещё не утративший способности иронизировать, – А при чём тут Нджала?

– Он и угрожал начать всё это.

– Войну? На что он рассчитывал?

– На поддержку русских. А вслед за русскими вмешались бы американцы. И Бог знает, куда бы всё могло зайти.

– Ситуация начинала выходить из-под контроля, – добавил Контролер, – вот почему было решено предпринять такие… такие чрезвычайные меры.

– Решено – кем? – этот вопрос министр почти выплюнул.

– Вашим министерством, господин министр, – ответ был мягче бархата.

– Но я не был министром два года назад!

– А, – пожал плечами Контролер, – это значит ещё до последней перетасовки в кабинете, то есть…

– Ладно, оставьте, – отмахнулся министр, – в любом случае решение утвержалось кабинетом. И вы послали агента?…

– Ричарда Эбботта. Лучшего из наших людей.

– Который провалился.

– Которого провалили, – опять вмешался Смит.

– Кто?

– Предположительно, один из его местных контактов, – пояснил Контролер.

– Я в это не верю, – решительно сказал Смит.

Контролер сдержал раздражение:

– Это очевидное объяснение. Единственно возможное, к тому же.

– У вас есть другое объяснение? – министр обратился непосредственно к Смиту.

– Нет у меня объяснений, – покачал головой тот, – но что-то тут плохо пахнет.

Он замялся. Лицо Контролера было бесстрастным, как табло, но Смит знал, что он в бешенстве.

– Ну, продолжайте, – сказал министр.

– Единственные два контакта Эбботта – это люди, которых я завербовал сам, более десяти лет назад, когда работал там в британском консульстве. Примерно тогда же, когда мы дали им независимость.

– А где был тогда Нджала? – поинтересовался министр.

– В тюрьме, – сказал Смит, -Где ему и следовало оставаться. Как бы то ни было, мы решили, что стоит иметь там кого-нибудь… чтобы присматривать за ситуацией. И я завербовал несколько молодцов, которым не слишком нравился новый режим и которые были бы лояльны по отношению к нам.

– Возможно, в ком-то из них вы ошиблись? – предположил министр.

Смит пожал плечами.

– Они работали на нас десять лет.

– Они могли проговориться кому-то, кому доверяли, – сказал Контролер, – такое случается.

– С ними такого не случалось десять лет.

– У вас есть другое объяснение?

«О, да, разумеется, – подумал Смит, – но не в этой компании».

– Нет, министр, – сказал он вслух, – боюсь, другого объяснения у меня нет.

– Как бы то ни было, никто из местных не был в курсе задания Эбботта, так?

– Нет, – ответил Контролер, – но они знали, что Эбботт – британский агент. Этого достаточно.

– И что с ними стало? Нам известно?

– Полиция Нджалы забила их до смерти, – сказал Смит, – Странная награда тем, кто сдал Эбботта, – он посмотрел на Контролера, – сдаётся мне, от всей этой истории воняет.

– В любом случае, это только догадки, – заметил Контролер, – единственное, что имеет значение теперь – как остановить Эбботта?

– Вы считаете, что он сумасшедший? – спросил министр.

Он посмотрел на Смита, тот пожал плечами.

– Сомневаюсь.

– А я – нет, – вмешался старший суперинтендант Шеппард, – только псих может заранее предупреждать о намерении совершить убийство.

– А если он не рассматривает это, как убийство? – спросил Смит, – Если для него это – только выполнение задания? Данного, между прочим, нами.

– Естественно, – сказал Шеппард, – психи всегда смотрят на вещи иначе, не так ли?

– А почему мы изменили своё отношение к Нджале? – продолжал министр, – да ещё так резко? Я не был в то время…

– Ну, причин много, – начал Контролер.

– Нефть, – пояснил Смит.

– Были и другие причины…

– Уран.

– Конечно, конечно, – сказал министр, – как раз для того он теперь и здесь – для перерассмотрения своей доли.

– Должен всё-таки отметить, что были и другие причины, – настаивал Контролер.

– Оставьте, оставьте, – отмахнулся министр, – как бы то ни было, нам будет не слишком сложно остановить его? Эбботта, я имею в виду.

На несколько секунд повисло тяжёлое молчание. Все посмотрели на министра. Наконец заговорил Смит.

– Он работал на департамент пятнадцать лет. Досконально знает всё, что мы предпримем для защиты Нджалы и как это будет делаться. И ему, похоже, наплевать на собственную жизнь. Да, справиться с ним будет несложно. Не сложнее, чем остановить камикадзе.

– Да ладно вам, – сказал министр, – мы тут говорим о человеке, не об армии.

– С армией было бы проще. По крайней мере, её нельзя не заметить.

– Мне кажется, у нас есть хорошие шансы остановить его, – сказал Шеппард.

– Хорошие шансы? – взвился министр, – Чтоб было понятно. Мне нужна полная определённость. Не может быть и речи о каком-то риске для Нджалы. Он – не какой-нибудь голландский бизнесмен, он действующий глава государства, прибывший с оффициальным визитом.

Опять пауза.

– Тогда отправьте его домой близжайшим же рейсом, – посоветовал Контролер.

– Невозможно. Переговоры продлятся неделю, потом должны быть согласованы и подписаны договора. И Нджала не из тех, кого можно торопить.

Контролер пожал плечами. Он свою точку зрения уже высказал.

– Мы сделаем всё возможное.

– Меня не интересует, что возможно, а что нет. Мне нужно, чтобы Нджала был надёжно защищён – сколько бы людей и денег для этого не понадобилось. Так что действуйте.

Он сделал паузу, чтобы дать присутствующим проникнуться, обвёл их взглядом и добавил:

– Иначе будете уволены. Все. Прослежу лично.

Сказав это, он понял, что зашёл слишком далеко. Он был дилетантом, и профессионалы смотрели на него равнодушно и бесстрастно. Он растерянно вздохнул, убрал из голоса металл и подпустил «йоркширского мужичка»:

– Беру свои слова обратно. Я не собирался никого запугивать. Просто вся эта история… Это чёртов кошмар какой-то. Прошу прощения, джентльмены.

Он чуть было не сказал «парни», но вовремя остановился. Переигрывать не следовало. Тем не менее, чистосердечное признание плюс йоркширская простота вызвали одну или две одобрительные улыбки, и министр расслабился.

– На текущий момент Нджала больше всего озабочен состоянием своего счёта в швейцарском банке. Он очень любит делать запасы на чёрный день, и это делает его относительно удобной для нас фигурой. Относительно – потому что никто не может знать, что черномазым обезьянам взбредёт в голову завтра. Особенно этой.

При этих словах он улыбнулся, представив, как дико слышать их в наше время от известного социалиста и министра правительства. Но в компании этих реакционеров такие мысли не смущали. Ему казалось, что присутствующие должны развеселиться. Реакции не последовало, и он подумал, что опять ошибся. Широко улыбнулся, стараясь загладить свой промах.

– Теперь, – быстро проговорил он, – какие непосредственные меры предосторожности мы предпримем для безопасности нашего уважаемого гостя? Учтите, вчера он пил чай с королевой, а ужинал с премьер-министром. Будет большим упущением, если завтра его ухлопают. Не следует полагаться на чудеса.

Это было принято благосклоннее и министр снова расслабился.

– Ну, – сказал Контролер, – я предлагаю объединённую операцию Специального отдела и DII. Целью операции будет, разумеется, остановить Эбботта.

Министр заколебался:

– Остановить? Что это значит?

– Убить, – коротко пояснил Контролер.

Министр зачем-то выглянул из окна, будто не слышал ответа на вопрос, которого не стоило и задавать. Есть вещи, которых министру Её Величества лучше не знать. Своё удивление он будет выражать оффициально и позже, когда всё уже закончится.

Контролер заметил его смущение и быстро перевёл разговор на принятые им меры: усиление охраны у гостиницы Нджалы, наблюдение за квартирами друзей и родных Эбботта, полное описание и фотографии Эбботта, разосланные по всем полицейским участкам Лондона и графств, с указанием задержать и изолировать.

Министр слушал вполуха. Он чувствовал, что всё, от него зависевшее он выполнил: председательствовал на экстренном ночном совещании, воодушевлял, направлял, угрожал. Словом, сделал всё, чего можно ожидать от политика. Теперь ему хотелось только одного – вернуться в ту квартиру на Фалхэм-роуд и зарыться между двух шоколадных ножек.

Элис тоже не слушала. Она думала об Эбботте. Итак, его собираются убить. Что ж, это только его вина, он сам накликал на свою голову. В любом случае, она не станет переживать, – говорила она себе, а на душе было так же больно, как когда ей сказали, что Ричард в Англии. Нет, она не станет переживать. И всё же было что-то странное – сидеть и слушать, как планируют убить человека, которого она любила и с которым спала. Его тепло, его страсть – пуля превратит в ничто. Элис пыталась, как когда-то, вспомнить ту их ночь. Вспоминались какие-то обрывки. Прикосновение его рук, его губы, язык, «жар его чресел». Не вспоминалось главного – того ощущения, когда он заполнял её. Она могла представить, но не вспомнить. А ведь тогда ей казалось, что забыть это невозможно.

Её размышления оборвал голос министра:

– Какой он?

Шеппард взял со стола копию разосланного описания:

– Пять футов, десять дюймов, темноволосый, крепкого сложения…

– Как человек, – устало уточнил министр, – какой он человек?

Пауза. Ответил ему Смит:

– Хороший он человек.

## 6.

В машине, припаркованной под окнами Джоан Эбботт сидело трое: двое из спецотдела и прикоммандированный местный констебль. Все устали. Двое из спецотдела – на самом деле, а констебль – за компанию. Если выдохлись они – значит выдохся и он, если зевают они – значит можно и ему.

– Не придёт он, – сообщил инспектор из спецотдела, – не идиот же.

Сержант кивнул:

– Он наверняка знает, что дом под наблюдением.

Констебль открыл рот, чтоб высказаться, но вовремя передумал и притворился, что борется с очередным зевком. Когда рядом такие большие парни, благоразумнее помалкивать.

С дальнего конца улицы донеслась какая-то возня и нестройное пение.

– Это ещё что? – спросил инспектор.

Констебль почувствовал, что настал его звёздный час:

– Местные алкоголики, селятся у канала, – сообщил он, – денатурату нажрались. И изрядно, судя по голосам.

К этому моменту уже можно было разглядеть пять неаппетитных фигур, приближающихся шаткой походкой. Пение стало громче.

– Гос-споди, – выдохнул инспектор, – бомжи-алканавты. Только их нам и не хватало.

Под фонарём у подъезда бомжей застопорило. Их качало, как в десятибалльный шторм и, похоже, они к тому же переругались.

– Видели когда-нибудь такую мерзкую компанию?… – начал инспектор.

В этот момент началась драка. На шум мгновенно примчались двое, наблюдавшие за квартирой со двора. Инспектор с сержантом выскочили из машины.

– Оставайся и продолжай наблюдение, – бросил констеблю инспектор.

Заметив полицейских, трое бомжей бросились удирать. Двое других продолжали дубасить друг друга.

– Какого чёрта вы тут…– проревел инспектор, разнимая их.

Один из бомжей обернулся и инспектора аж отшатнуло волной концентрированной вони.

– Это всё вот этот грёбаный козёл…

– Ты кого козлом назвал?!…

– Заткнитесь оба! – рявкнул инспектор, – и пошли отсюда, пока обоих не замёл! Марш!

Бомжи испарились.

Инспектор с сержантом вернулись к машине, вторая пара – на свой пост во дворе.

– Ну, сынок, – спросил инспектор, водворившись в машину, – есть, что доложить?

– Нет, сэр, – ответил констебль, – только вот, один из этих бомжей забежал во двор дома.

– А как ты думаешь, зачем он это сделал?

– Ну, там есть проход на соседнюю улицу.

– Следовательно, удирать так проще всего?

– Я просто докладываю, – обиделся констебль, – как вы и приказывали.

– Отличный доклад, сынок. Большое тебе спасибо.

У констебля создалось тягостное ощущение, что его считают кретином.

Инспектор передал свои позывные и отрапортовал «Без происшествий».

Но происшествия были. Или, по крайней мере, могли быть, если бы на доклад констебля обратили чуть больше внимания.

Джоан Эбботт проснулась внезапно. Кто-то стучал в заднюю дверь – тихо, но настойчиво. Она встала, накинула халат и вышла на кухню, вовремя вспомнив, что включать свет не нужно. Стук прекратился. Она прислушалась, а сердце билось оглушительно – от страха и радости. Потом постучали снова. Она подошла вплотную к двери пожарного выхода. Через толстое матовое стекло ей удалось разглядеть на фоне ночного неба мужской силуэт.

– Кто это? – тихо спросила она.

– Джоан, это я.

Она открыла дверь и впустила его.

– Ричард…

Она рванулась к нему.

– Осторожно, от меня воняет, как из канализации. И я кошмарно грязный.

– Ванну принять хочешь?

Звучало глупо, но Джоан не знала, о чём говорить.

– Поставлю наполняться, – добавила она.

– Только свет не включай.

– Мне нужно чего-нибудь выпить. Как ты?

– Вполне.

– Виски?

– Отлично.

Вообще-то он бы предпочёл чашку чая, но просить не стал.

…Они сидели в тёмной кухне и пили виски.

– Что всё это значит, Ричард?

– Фрэнк Смит не объяснил тебе?

– Нет. Он сказал, что Департамент ищет тебя, и это срочно. Я спросила, что ты натворил, а он сказал, что это из-за того, что ты можешь натворить.

– Да, м-м… – Он на секунду задумался, – знаешь, тебе лучше не знать.

– Это опасно?

– Со мной всё будет нормально.

– Это не то, что я спрашивала.

– Да, это опасно.

Джоан не стала развивать тему. У неё свои проблемы. Но видеть его было очень приятно. Он обладал замечательным качеством, той самой надёжностью, в которой она так нуждалась.

Она осушила свой бокал. Виски и присутствие Ричарда подняло ей настроение. Особенно виски.

– Ещё по одной?

– Я и эту пока не допил.

Она налила себе ещё бокал, чуть разбавив водой из-под крана.

– Как ты прошёл мимо них, полицейских, то есть?

– Они ловят одиночку. Набрал несколько бродяг, поставил им выпивки, ну они и устроили представление перед домом. А сам прошёл с заднего входа.

– Разумно.

– Нет. Инстинкт, тренировки. Я знаю, как они работают. Все их схемы, все ритуалы, – он скупо улыбнулся, – у любой охоты свои ритуалы. Это как в сексе.

Да, секс, подумала она. Если б нам только удалось возродить этот маленький ритуал… Только вот разлука вышла слишком долгой, и в какой-то момент понимаешь, что ничего исправить нельзя…

– Я застелила тебе постель в той комнате. Там никого не бывает, – сказала она. Ей хотелось прибавить: «…кроме меня», но сил не оставалось.

Они посидели ещё немного молча, потом Джоан наполнила ванну и приготовила пижаму – из тех, что он оставлял ей перед отъездом в Африку.

О, ванна! Первая настоящая ванна за два года. Чувство непривычное, но успокаивающее – лежать в темноте в душистой пене, ощущая её ласковое прикосновение. Он нежился, пока вода не стала остывать.

Потом он вышел на кухню и обнаружил Джоан, спящую прямо за столом.

Он поднял её, перенёс в спальню и мягко уложил в кровать. Она что-то пробормотала.

– Что?

– …кроме меня.

Спит. Он укрыл её и вышел.

Экстренное совещание в Холландер-парке завершилось. Остались только Контролер, Фрэнк Смит и старший суперинтендант Шеппард – согласовать детали операции. Контролер считал, что проще всего переселить Нджалу в одно из зданий, принадлежащих Департаменту, где всё будет под контролем. Отель слишком открыт, слишком легко вычисляется и его почти невозможно надёжно охранять. Здание же департамента легко превратить в настоящую крепость. «И Эбботту придётся ещё найти его. Что само по себе задача ещё та».

– Ему приходилось решать задачи и посложнее, – сказал Смит, – намного сложнее. Впрочем, эту возможность он предусмотрел наверняка.

– Хочешь сказать, он знает, что мы переведём Нджалу?

– Я говорю, он скорее всего предусмотрел и это.

– Если всё-таки не рехнулся.

Шеппард был человек упрямый. Раз вбив идею себе в голову, он терпеть не мог отказываться от неё.

Смит рассматривал его. Маленькие тёмные глаза, мясистое лицо, стрижка, настолько короткая, что голова казалась вырубленной долотом, да ещё и непропорционально маленькой по отношению к туловищу. Шея отсутствовала, о ней напоминала только мясистая складка пониже затылка. «Мистер Дубовые Мозги, – думал Смит, – тупой и упрямый».

– Есть ещё один аспект, который мы не рассмотрели, – сказал он вслух, – Предположим, Нджала не пожелает переселяться?

– Убедим.

– Судя по тому, что я о нём слышал, заодно придётся переселять и всю труппу Кабаре-Клаб.

– Он что, настолько?… – сказал Шеппард.

– Да, – подтвердил Контролер, – и даже хуже. Что ж – ему нужны девочки – будут девочки. Лишь бы из отеля выметался.

– А стоит ли вообще затевать переезд? – спросил Смит, – Кто знает, может безопаснее всего там, где он теперь?

– В отеле, где встречается половина Лондона? – хмыкнул Шеппард, – Где фойе набито, как вокзал в час пик, где кто попало может заходить, выходить, пользоваться барами, туалетами, телефонами…

– И, четыре входа, насколько мне помнится, – добавил Контролер, – это кроме служебных. Плюс, наверняка, грузовой въезд.

– Я расставил там своих людей, – сказал Шеппард, – но они могут только наблюдать и надеяться, что ничего не случится. Мы не сумеем контролировать ситуацию там. Мы не можем никого останавливать и допрашивать. Это отель. Никому не запретишь заходить или выходить – все в своём праве. И Эбботт может – и зайти, и выйти. А мы ничего не заметим – пока не будет слишком поздно.

– Подождите, – сказал Смит, – это же не Чёрный Сентябрь, и не японская Красная Армия. Он не станет палить в фойе из автомата, и укладывать народ штабелями, только чтобы добраться до Нджалы.

– Не станет? – уточнил Шеппард.

– Нет.

– Вы можете дать гарантию?

– Могу.

– Чёрта с два. Ничего вы не можете гарантировать.

– Он был моим другом пятнадцать лет. Я его знаю.

– После пары лет в тюряге Нджалы? Сомневаюсь. Боюсь, он теперь и сам себя не узнает.

– Я уверен только в одном: он никогда не делает ничего просто так, без причины.

– Может он сам не знает, что делает, – Шеппарду не хотелось сдаваться.

– Он сбежал из тюрьмы, откуда никто никогда не сбегал, прошёл сквозь джунгли, считавшиеся непроходимыми и добрался до побережья, не имея ни денег, ни друзей, ни иной посторонней помощи. Потом, предположительно, скрывался где-то, пока не смог пробраться на корабль. Скорее всего, вкалывал за проезд на каком-нибудь судне, идущем под панамским или либерийским флагом, там лишних вопросов не задают и документов не требуют. Как бы то ни было, но следующая весточка от него – та жуткая депеша. «Задание будет выполнено».

Смит сделал паузу и посмотрел на Шеппарда.

– Похоже на человека, утратившего рассудок?

– В последнем пункте – очень. До сих пор не понимаю, зачем это ему понадобилось.

– То, что вы не видите причин, ещё не значит, что их нет.

– О'кэй, вы его друг. Для вас он – что-то среднее между капитаном Марвелом и супершпионом. По мне – ещё один сбрендивший убийца. Псих.

– Вы с ним работали?

– Всего раз и давно. Не то, чтобы очень помнил его.

– Он вспомнит о вас каждую мелочь…

– Я польщён.

– …если её можно будет использовать против вас.

– Думаю, о характере Эбботта у нас информации достаточно, – подытожил Контролер, – поговорим об его проблемах.

Было видно, что Смит несогласен, но сдерживается – он-то считал характер Эбботта ключом к решению.

– Непосредственные проблемы, разумеется, – уточнил Контролер, – деньги, еда, жильё.

– Если у тебя достаточно первого, остальное легко купить, – заметил Смит.

– Следовательно, первым делом необходимо установить наблюдение за его банком, – заключил Шеппард.

– Уже. Если он свяжется с ними, нам дадут знать. Стандартная практика – контроль за счетами исчезнувших агентов.

– Но вы считали, что он мёртв.

– Верно. Но мы ожидали подтверждения. Помните, позитивной идентификации тела не было. Был шанс, что он лёг на дно, скрываясь от полиции Нджалы. Со временем эти надежды таяли…пока не появился он со своей бомбочкой.

– И откуда он может добыть денег?

– Родители умерли, – перечислял Смит, – две сестры, обе замужем, обе живут за границей, одна в Израиле, другая в Канаде. Кроме того, престарелая тётка в Корнуэлле и несколько двоюродных родственников на севере – адреса имеются в списке, который я вам раздавал. Никого из них он не видел годами. Что до друзей, большинство их – из Службы, вроде меня.

Шеппард потёр подбородок, сдерживая зевоту.

– Остаётся жена.

– Бывшая, – уточнил Смит.

– Станет она помогать ему?

Смит поразмыслил и решил, что, да, скорее всего, станет. Следовало защитить Джоан от тяжёлой лапы Шеппарда и заняться ею самому. Он тщательно подбирал слова:

– Думаю, что она слишком неврастенична и ненадёжна, чтобы помочь кому-либо. Сомневаюсь, что он станет рисковать.

– Беспокоиться о риске, готовясь убить Нджалу?

– О ненужном риске.

– А может быть, именно этот риск не совсем ненужный? Может быть у него нет денег? Может быть он в отчаянном положении? Может быть, наконец, ему просто некуда больше пойти?

– Если бы, да кабы… – сказал Смит, – А были бы у моей бабушки яйца, была бы она дедушкой.

– Фрэнк, – неодобрительно проворчал Контролер. Он считал, что все они в Департаменте, в первую очередь джентльмены и обязаны выражаться, как подобает джентльменам. Был он человеком старой закваски и воспитывался в другое время.

– Как бы то ни было, – остыл Смит, – вы взяли квартиру под наблюдение.

Каким-то шестым чувством, Шеппард почувствовал, что попал в точку. Он усмехнулся немного кривоватой усмешкой – сказывалась давняя травма челюсти.

– А может быть этих «может быть» тут слишком много? Миссис Эбботт – наша единственная зацепка. Так может быть я перекинусь парой слов с маленькой леди? Может быть, удастся узнать чего новенького? А? – он ещё раз усмехнулся, – Да, может быть, оно того стоит.

– Не трогайте её, – сказал Смит медленно и раздельно.

Маленькие глазки Шеппарда превратились в щёлочки.

– Если это поможет поймать убийцу – трону.

– Фрэнк, – предостерёг Контролер, – не наше дело – учить суперинтенданта его работе.

– Знаю я его работу. Насмотрелся, – тем же ровным тоном ответил Смит.

– Маленькая леди – тоже из ваших друзей? Как и её муж?

– Да. Если вам, чёрт побери, есть до этого дело.

– Так, джентльмены, – вмешался Контролер, – давайте, как говорится, остынем. И сосредоточимся на наших проблемах. Первым делом требуется убедить полковника Нджалу убраться из чёртового отеля.

Он повернулся к Смиту:

– Не думаю, что вы встречались с ним.

– Нет. Видел на паре приёмов в посольстве и всё.

– Хорошо, – сказал Контролер с плохо спрятанной злобой, – теперь вам придётся много встречаться.


* * *


Он пытался вспомнить медвяный запах цветущей таволги в летнем лесу, лицо девушки, которую любил когда-то, её губы и ещё много других приятных вещей. Всё, чтобы мысленно перенестись отсюда куда-нибудь…

Потом его саданули резиновой дубинкой по почкам. Они были не слишком профессиональны. Их пока не научили бить по седалищному нерву так, чтобы боль отдавалась вспышкой в голове. И всё равно, получить по почкам – удовольствия мало. В последний раз он мочился кровью три дня.

Допрос казался бесконечным.

Он британский агент, так? Они знали этот факт наверняка, так что его можно было и признать. Его задание? Кто давал его? Как осуществлялась связь? Какой шифр?

И каждый раз он просачивался у них между пальцев, куда-то в другую реальность. Весь фокус в том, что выйти из самого себя и не возвращаться. Тогда даже собственный крик кажется чем-то нереальным.

…На сей раз удар пришёлся в лицо.

Одна польская девушка как-то сказала, что у него замечательно белые зубы. Вместе с кровавой слюной, он выплюнул и один из них.

Он чувствовал, что теряет сознание.

– Вспомнил, – проговорил он, еле ворочая языком, – в самом деле вспомнил…

– Что? Что ты вспомнил?

Им пришлось наклониться совсем близко, чтобы расслышать его шепот.

– Запах цветущей таволги, – сказал он, и они набросились на него снова.

## 7.

Человек, из-за которого поднялась такая суета, спал с очередной любовницей в своём номере, в пентхаузе высоко над Парк-лейн. Впрочем, «спал» тут было, мягко говоря, не совсем точным эвфемизмом.

В Модибо Нджале всё оставляло впечатление чрезмерности: невероятное сластолюбие, интеллект, зверство. Он мог показаться даже карикатурным, но только не тем, кто знал, как мало там было смешного, и как много – смертельно опасного. Здоровенное тело с соответствующими аппетитами плюс энергия и возможности, чтобы их утолять – ему всегда хотелось всего и побольше.

В сексе его пристрастия отличались широтой – оральный, анальный и даже нормальный – по настроению.

Кончив во всех мыслимых вариантах и позициях, он переместился в столовую пентхауза. Перекусить (огромное блюдо Витабикса со сливками), а заодно и просмотреть резюме переговоров, которые он вёл вместе со своими экономическими советниками.

Потом вернулся в постель, разбудил недовольную девицу и продолжил с места, где остановился. Разве что выглядел немного рассеянным.

– Господи, – не выдержала девица, – ты вообще когда-нибудь остановишься?

– Сколько будет двадцать три процента от двух-точка-семи миллионов? – спросил он, раздвигая ей ноги, – Тысяч шестьсот, скажем?

– Ох, больно.

– Витабикса хочешь? Тебе полезно.

– Поспать хочу. Это будет куда полезнее.

– Всю жизнь проспишь, – обещал ей Нджала, снова входя в ритм, – не понимаю, что творится с теперешней молодёжью.

Потом он оставил её в покое и поспал пару часов сам. Встал, опустошил ещё тарелку Витабикса, перечитал резюме, сделал кое-какие расчёты и ещё час надиктовывал на диктофон письма и записки.

К тому времени рассвело и он вышел на крышу, в садик с видом на Гайд-парк. Над травой поднималась перламутровая дымка, а чёрные стволы деревьев влажно блестели после ночного дождя. По Роттен-роу процокал одинокий всадник. Ещё более одинокая фигура в вечернем костюме, спешившая куда-то казалась нелепой в насмешливых лучах рассвета. Прямо под Нджалой по Парк-лейн проезжали машины, казавшиеся отсюда игрушечными. Лондон, ещё не проснувшийся, лежал перед ним в странной, выжидающей тишине.

Нджала глубоко вдохнул утренний воздух. День ожидался удачный, стоило посмотреть гороскоп.

В одном купальном халате его быстро пробрал холод. Он вернулся в номер, принял ванну, горячую настолько чтоб только стерпеть и лениво принялся одеваться.

Нджала любил Англию. В некотором роде он воспринимал её, как свою духовную родину: он заканчивал Итон и Оксфорд, хоть и носил под тщательно выглаженными рубашками бусы вуду.

В Африке он в одну ночь преобразился в революционера, но не оттого что так уж ненавидел британскую колониальную систему (которую полагал весьма сносной, по сравнению с французской) и не потому что жаждал видеть свободной милую родину (чёрных братьев он считал невежественными дикарями, ни к какому самоуправлению неспособными). Просто его широкие ноздри уловили ветер перемен. И уловили вовремя. Если чёрным суждено вернуть себе Африку, он, Модибо Нджала, будет на переднем крае.

В семь тридцать прибыли завтрак и Артур с почтой и утренними газетами. Артур был его личным секретарём и дядей одной из бывших пассий. Женщин у Нджалы было много, и штаты стонали под наплывом некомпетентных дядей. С Артуром дело обстояло иначе. Он был компетентен. И достаточно умён, чтобы этого не показывать. Слишком умных и компетентных в своём окружении Нджала не любил.

– С Вашим Превосходительством хотел бы встретиться мистер Смит, – объявил Артур.

– Смит? Какая редкая фамилия! Особенно в таком отеле. Его что, по-настоящему так зовут?

Артур промолчал.

– Это, Артур, была шутка. Ты учился здесь, я думал, ты поймёшь. Ладно, какого чёрта ему нужно?

– Я так понял, он связан с военным министерством, сэр. Что-то из безопасности.

– Контрразведка. И чего им потребовалось, хотел бы я знать? Ладно, посмотрим после завтрака.

– Сэр, он ждёт уже полтора часа.

– Меня они заставили ждать пятнадцать лет, Артур. В основном, в тюрьме.

Нджала отправил в рот полную ложку Витабикса.

– Я кушаю, – сообщил он.

За едой он просмотрел корреспонденцию, при необходимости надиктовывая ответы на диктофон. Дал указания насчёт приглашений на приёмы и повестки дня. Повестка, как всегда, оставляла пару часов – с шести до восьми – на сон (плюс ещё два-три часа ночью – а больше ему и не требовалось).

Артур передал свежие данные о нефтедобыче, которые привели его в хорошее настроение:

– Семьдесят тысяч баррелей только с нового поля. Это выходит десять тысяч метрических тонн. Отлично. Чем больше мы загоним им до того, как они начнут добывать у себя в Северном море – тем лучше. Помни, они там заложили всю продукцию на годы вперёд.

Нджала стремился вычерпать золотое дно, пока оно не иссякло и коварно перебивал цены арабам. В сочетании с урановыми концессиями это сделало его ценным союзником. И озолотило, к тому же.

Он налил себе ещё кофе и сказал:

– Впрочем да, ты прав. Лучше всего быстро отделаться от этого парня, заказать для Эрминтрюды завтрак в постель и отослать её. Дай ей денег и скажи, что я жду её этой ночью.

– Думаю, ночью будет другая Эрминтрюда.

– Думаешь? – нахмурился Нджала, пытаясь вспомнить.

– Личная рекомендация ночного портье.

– А, эта. Да, да, конечно. Лучшая из всей партии. Мне понравилась.

– Так что, этой я говорю, что мы перезвоним?

– …и что звонить нам не нужно. Я что-нибудь упустил?

– Смертные приговоры, сэр. Они должны уйти сегодня дипломатической почтой.

– Конечно, конечно, два наших юных революционера.

– Вы читали петицию их родных?

– Нет, Артур. Давать им помилование я не собираюсь, значит и читать не имеет смысла. В отличие от христиан, я не верю в снисхождение. Простишь этих сегодня, кто-нибудь ухлопает тебя завтра. А почему бы и нет? Уже несколько раз пытались. Полагаю, мои шансы быть убитым довольно высоки.

– О, не, Ваше Превосходительство, уверен, что нет. Кроме кучки сумасшеших экстремистов…

– …народ меня обожает. Знаю. Да, диктаторы умирают в своих постелях. Но нечасто.

Он сухо расхохотался.

– Не знаю почему, но меня это развлекает. Где приговоры?

– В розовой папке, сэр.

– Как неуместно. Чёрной рамочки и той нет.

Он вынул из папки бланки и стал рассматривать их.

– И сколько лет нашим горе-революционерам?

– Одному восемнадцать, другому двадцать.

– Значит им повезло, – усмехнулся Нджала, – они умрут, как говорят испанцы, «при всех своих иллюзиях».

Пока он подписывал приговоры (перо проскрипело громко и злобно), Артур заказал завтрак для спящей Эрминтрюды (Нджала для простоты называл Эрминтрюдами всех своих женщин) и распорядился насчёт Смита.

Нджала помахал бланками, чтобы чернила просохли. Он не использовал промокательной бумаги, потому что чернила марки «перманентно чёрный» должны оставаться настолько «перманентно чёрными», насколько возможно. Это было бы в высшей степени уместно. Получив образование в Англии он научился тонко чувствовать такие нюансы.

Смит появился в сопровождении охранника из спецотдела, дежурившего снаружи.

Нджала поднялся, подарил ему ослепительную улыбку и протянул руку:

– О, мистер…э-э…

– Смит, – подсказал Артур.

– Мистер Смит. Конечно же. Извиняюсь, что заставил вас ждать.

– Ничего страшного, Ваше Превосходительство.

– Однако, подобно англичанам, я не могу работать, не позавтракав. Кофе, мистер Смит?

«Высокомерный сукин сын», – подумал Смит.

– Нет, благодарю вас, – сказал он, вежливо улыбнувшись.

Нджала налил себе ещё чашку.

– Ну, мистер Смит, что мы можем сделать для вас?

Смит замялся, изобразив ещё одну вежливую улыбку.

– Видите ли, сэр, – неуверенно сказал он, – мне неудобно говорить об этом, но у нас есть причины предполагать, что вас собираются убить.

– Убить меня? – в вопросе слышалось только любопытство, – да, это может быть неудобно. Да вы садитесь, мистер Смит.

Сукин сын воспринял новость спокойно, но это было ожидаемо. Покушения для него не новость.

– Ну, так кто собирается меня убивать?

Вопрос нелёгкий. Требовалось быть очень осторожным и преподнести часть правды в качестве всей правды. Это важно. Нджала будет ожидать лжи, и даже примет ложь – если она сойдёт за правду. Главное – правдоподобие. Вот такая игра.

Смит показал фотографию Эбботта.

– Сбежал из одной из ваших тюрем два или три месяца назад.

– Ах да, англичанин.

– К сожалению.

– Кто он? Не помню фамилию в его паспорте, но она, полагаю, фальшивая.

– Авантюрист, известен под разными именами. Тип, который продаёт информацию любому, согласному платить. Берётся за всё: контрабанду, незаконный ввоз оружия…

– …Шпионаж.

Смит кивнул:

– Он продал нам как-то некую не особо важную информацию.

– Как интересно. Вы знакомы с ним?

– Нет.

Смит знал, что сделал ошибку. Всегда лучше как можно меньше отклоняться от истины, это знает каждый лжец. Но вопрос был с подвохом и небольшая ошибка тут была лучше ощутимого замешательства.

– Знаете, что думаем на этот счёт мы? Нам кажется, что его посылали убить меня.

– Русские? – предположил Смит с удивлением, вызвавшим у Нджалы улыбку, – Вполне возможно.

– И вы считаете, что он снова попытается убить меня?

– Согласно полученной нами информации.

– Источник информации?

– Боюсь, засекречен.

– Я так и думал.

– Нам также известно, что он в Лондоне. Полиция и спецотдел уже разыскивают его.

Нджала поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.

– Ну, мистер Смит, благодарю за предостережение. Я уверен, что вам и джентльменам из спецотдела вполне удастся обеспечить мою безопасность.

– Непременно, непременно, – подтвердил Смит, – но, боюсь, не здесь.

– Прошу прощения?

– Это отель. Здесь небезопасно. Слишком много входов, слишком много народу. В плане обеспечения безопасности – место безнадёжное.

– Мистер Смит, если вы считаете, что меня можно запереть в посольстве и обречь на жизнь монаха-отшельника…

– Нет, сэр, никоим образом. У нас есть превосходное место за городом…

– За городом?

Он повернулся к Артуру, который разбудил Эрминтрюду, сонную и недовольную, заказал для неё завтрак и как раз теперь вернулся.

– Он хочет отослать нас из города, Артур, потому что какому-то психу взбрело в голову нас убить. Вот этому. Помнишь его?

Он показал на фотографию Эбботта.

Артур кивнул:

– Тот английский шпион.

Нджала повернулся к Смиту.

– Терпеть не могу все эти загородные особняки, тамошние сквозняки, тамошний невозможный народ. И тамошних женщин тоже, у них рожи лошадинные.

– Но это всего час езды, сэр, – Смит уже начинал отчаиваться, – И вы можете пригласить ваших друзей. Любых.

– Артур, это он про девочек.

– Ну, разве что кроме ночных клубов…

– Нет, мистер Смит. Ещё мне нравился Оксфорд, но тогда я был куда моложе. Итон – дыра, и там полно этих, детей букмекеров. Я люблю Лондон, я счастлив в Лондоне и я остаюсь в Лондоне.

– Но, Ваше Превосходительство…

– И уезжать из-за какого-то ненормального не стану.

– Мы не можем быть уверены, что он ненормальный.

– Не можете? Не сошёл с ума после двух лет в моих тюрьмах? Исключено. Могу гарантировать, что до нормы ему теперь очень и очень далеко.

Смит открыл рот, чтобы возразить и осёкся. Заметив в дверях спальни Эрминтрюду – сонную и абсолютно голую.

Что, чёрт побери, ему сейчас надо делать? Как, согласно протоколу, приветствуют обнажённую любовницу главы государства, пребывающего с оффициальным визитом? Наверняка ведь где-то оговаривается. Игнорировать, притвориться, что не заметил? Или приветствовать, естественно на французском – языке дипломатии («Enchante, madame, de faire votre connaissance'»)? Как бы то ни было, сидеть в присутствии леди – неприлично, обнажена она или нет. Он поднялся. И отвесил лёгкий напряжённый поклон. Это по крайней мере не могло быть ошибкой.

Нджала и Артур, в некотором удивлении наблюдавшие за Смитом, одновременно обернулись и обнаружили Эрминтрюду.

– Эрминтрюда, цветок мой, – сказал Нджала, – что ты здесь делаешь?

– Извини, – промялмила та, безуспешно борясь с зевотой, – не знала, что у тебя компания.

– Забери её отсюда, Артур. И не пускай.

Артур взял её за руку и повёл. Она последовала за ним, как сомнабула.

Смит, мужчина и без того роста немалого, почувствовал себя ещё более длинным и нелепым, стоя перед Нджалой, продолжающим сидеть. Он торопливо сел.

– Как бы то ни было, – продолжал Нджала, как ни в чём не бывало, – отель набит полицейскими, и я не вижу, почему должен чувствовать себя в большей безопасности в каком-нибудь обшарпанном особняке, находящемся непонятно где.

– Во-первых, так мы сможем надёжно изолировать вас.

– Вот как раз этого я и опасаюсь.

– Я имею в виду в плане безопасности. Это просто необходимо…

– Прошу прощения, мистер Смит, но нет, нет и нет. Хотите охранять меня – охраняйте. Здесь, в добром старом Лондоне.

Эбботт тоже встал рано. Выглянул наружу. Наблюдение за квартирой продолжалось. Другими людьми, на другой машине (дневная смена, предположил он).

Он прикинул, что через пару дней наблюдение снимут или изрядно ослабят, так что действовать можно будет без особых проблем.

Он составил небольшой список лучших отелей Лондона, выписал их номера, потом позавтракал с Джоан, вежливо прислушиваясь к её сбивчивой болтовне. Про офисные дела и интрижки (она работала в статистическом отделе страховой компании). Про то, что цены растут, пенни там, пенни здесь, и даже не замечаешь, а потом…

Эбботт отвечал на автомате, большую часть сказанного пропуская мимо ушей. Привычки, выработанные за годы брака, восстанавливались быстро.

Джоан болтала без умолку, скорее от навязчивого страха перед паузами, которых боялась и ненавидела. Молчание казалось ей чёрной пустотой, где чувства задыхаются от недостатка слов. Она знала, что чувства обычно убивает именно избыток слов, но предпочитала комфортабельный самообман.

Он обратил внимание, что она старательно уложила волосы, сделала макияж и надела пеньюар, соблазнительно облегающий её округлости. Это показывало, в каком она отчаянии. К завтраку она всегда выходила в полном беспорядке. Ему вдруг стало жалко её.

– Хорошо выглядишь, – сказал он,– на самом деле.

Ошибка. Жалость – опасное чувство.

Поток жалоб оборвался. Она уставилась на него.

– Господи…Если бы только знал, как мне одиноко в этом проклятом доме!

– Но у тебя…наверное есть друзья.

Неосторожное утверждение, но ему требовалось отвлечь её.

– Друзья? – она издала нечто, очевидно означавшее смешок, – мои подружки, бывшие подружки, все повыскакивали замуж и мне не доверяют. Бог знает почему, они все решили, что я – угроза их чёртовому браку. Какой-то викторианский пережиток. Слышал наверное: разведённым не место в честном доме и в королевской ложе Эскота. Так что теперь всё моё общество – две сумасшедшие старые девы, и от одной из них разит луком. Мы вместе ходим в театр и на выставки, потом пьём чай и говорим об искусстве. Потом я возвращаюсь домой и напиваюсь. Это о подружках. Рассказать о мужчинах? Обрати внимание, я говорю не о друзьях, потому что просто друзьями мужчины быть не умеют, понимаешь? Для них мы всегда что-то временное. Ну да, конечно, они влюбляются и всё такое, но отношение всё равно где-то между пустым местом и мелкой неприятностью. Сегодня есть, завтра нет. Может они и правы. Может быть нас и надо держать где-нибудь в тёмном подвале и извлекать только для размножения?

Она замолчала. Закурила. Повертела в руках погасшую спичку.

– Прости. Ты сам спрашивал.

Её, когда-то ясный ум пребывал теперь в полном раздрае. Эбботту хотелось помочь, но он не мог дать ей единственное, в чём она по-настоящему нуждалась – его любовь.

Джоан сломала наконец спичку:

– Мне надо одеваться и идти на работу. Хочешь что-нибудь?

– Можешь одолжить денег? – вернуться к делам насущным было большим облегчением.

– У меня при себе всего-то фунтов десять.

– Для начала сойдёт.

– А сколько тебе понадобится?

– Не уверен. Но двух сотен хватит за глаза.

– Двести фунтов? Зачем столько?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru