# Следы на снегу

Фарли Моуэт

Книга принадлежит перу известного писателя-натуралиста, много лет изучавшего жизнь коренного населения Северной Америки. Его новеллы объединены в одну книгу с дневниками путешественника по Канаде конца XVIII в. С. Хирна, обработанными Моуэтом. Эскимосы и индейцы – герои повествования. Об их тяжелой судьбе, ставшей поистине беспросветной с проникновением белых колонизаторов, рассказывает автор в своих поэтичных новеллах, полных гуманизма и сострадания. Жизнь коренного населения тесно связана с природой, и картины тундры арктического побережья, безмолвных снежных просторов встают перед глазами читателей.

## Об авторе

В Советском Союзе вышли на русском языке уже шесть книг прогрессивного писателя-натуралиста Фарли Моуэта. Последним по времени было издание «Кита на заклание» (Л., Гидрометеоиздат, 1977). Однако не меньший интерес, чем книги о животных, представляют произведения, где Моуэт рассказывает о людях Севера, в частности об эскимосах. Советский читатель отчасти знаком и с этой стороной творчества канадского писателя, но книги «Люди Оленьего края» и «Отчаявшийся народ» были изданы двадцать лет назад и больше не переиздавались (М., Иностранная литература, 196.3). Сборник новелл «Уводящий по снегу» вышел в свет в 1975 году и с новой силой подтверждает горячую заинтересованность автора в судьбе эскимосов Канады.

Доктор юридических наук и почетный доктор литературы, Фарли Моуэт родился в 1921 году в небольшом городе Бельвиль (провинция Онтарио). Впервые на Север его взял с собой дядя-орнитолог в 1935 году. С тех пор он объездил весь канадский Север, бывал на Аляске и у нас в Сибири. Долгое время жил на острове Ньюфаундленд. В 1949 году, после окончания второй мировой войны, закончил биологический факультет Торонтского университета. Во всем его творчестве отразилось глубокое знание природы и людей родного каря и желание улучшить их «взаимоотношения». В 1953 году за выдающиеся заслуги «в области укрепления межнациональных отношений» ему была присуждена премия Анисфилда-Вулфа. Перу Моуэта принадлежит более двадцати книг. Среди них есть и большие документальные труды «Канадский Север» (1967) и «Канадский Север сегодня» (1976), основанные на материалах и впечатлениях от поездок по северу страны в 60-е и 70-е годы. Примерно в то же время сложился замысел книги «Уводящий по снегу», которая должна была не только показать факты жизни эскимосов, но и помочь читателю понять и оценить внутренний мир этих коренных жителей просторов тундры.

Моуэт не ограничивается исследованием сегодняшнего дня родного края. Его интересует история открытия и освоения Северной Америки, и в частности Канады. Об истории путешествий викингов в Гренландию и Северную Америку в Х веке он написал книгу «Уэствикинг» (1965), а в книге «Путешествие на Коппермайн» поместил в обработанном виде дневники английского путешественника XVIII века Сэмюэла Хирна, составившего карту северо-запада Канады от побережья Гудзонова залива до реки Коппермайн. Советскому читателю эти дневники откроют малоизвестные факты истории освоения севера Американского континента, причем Моуэт подчеркивает растлевающее влияние «белых» колонизаторов на некогда многочисленные племена индейцев атапасков и эскимосов, а также неприглядную роль торговых компаний, подобных Компании Гудзонова залива, которые мало интересовались судьбами аборигенов, пока те приносили меха, а когда они прекращали их доставлять, то совсем переставали существовать для белых торговцев. В этом смысле положение не изменилось и сегодня, как показывают новеллы сборника «Уводящий по снегу».

В восьми новеллах о давнем и недавнем прошлом эскимосского народа Моуэт передает тесную взаимосвязь миросозерцания эскимосов и их сурового края, где властвует «пятый первоэлемент материи» – снег. Моуэту удается эмоционально приблизить восприятие читателя к реалиям жизни далекого народа. Повествование проникнуто истинным сочувствием к судьбам героев, в ком суровость природы воспитала самые гуманные черты: стремление понять другого, а затем уже действовать; помочь умирающему, а потом уже судить его поступки. Большинство новелл имеет документальную основу. А завершающая книгу «Мрачная одиссея Сузи» – по существу гневный документ, обвиняющий официальные круги Канады в преступном небрежении к судьбам малых народов.

Не оставляя надежды на возрождение индейцев, Фарли Моуэт неустанно выступает с публикациями в периодической печати Канады, привлекая всеобщее внимание к их насущным нуждам. А в наши дни, когда все народы Земли должны научиться жить в мире друг с другом, культура человеческих взаимоотношений, выработанная эскимосами за долгие века, обретает особо высокую ценность. Поэтому книга «Следы на снегу» не просто интересна в частном, специально-географическом или этнографическом смысле, но и важна для воспитания новых отношений между людьми.

Л. Михайлова

## О людях канадского Севера (предисловие)

Помните, как на школьных уроках географии в ответ на вопрос учителя мы перечисляли страны, с которыми граничит Советский Союз? Начинали обычно с севера – с Норвегии, потом шла Финляндия – и дальше против часовой стрелки, пока не возвращались снова на север, только в другом углу карты: «…и, наконец, с США, штатом Аляска, через Берингов пролив».

Но одна страна, с которой СССР тоже граничит, в школьных учебниках в числе наших соседей обычно не фигурирует. Дело в том, что наша граница с любой другой соседней страной – это какая-то линия. Длинная ли, короткая ли, пусть даже условная, проведенная по морю, как граница с США, но линия. А вот с этой страной мы «граничим» в одной географической точке.

Эта страна – Канада, а эта точка – Северный полюс. Крупнейший политический деятель Канады Пьер Трюдо, занимавший пост премьер-министра страны в течение пятнадцати лет, неоднократно подчеркивал добрососедский характер отношений между Канадой и его «соседом через Северный полюс» – Советским Союзом. Общественно-политический журнал, знакомящий канадцев с жизнью советских людей, который издает в Канаде прогрессивный писатель Дайсон Картер, так и назван – «Северные соседи».

Мы с канадцами – соседи, и наши интересы к Северу, к его природе, ресурсам, методам их освоения и – может быть, это самое главное – к людям, обживающим огромные суровые пространства, имеют много общего. Канадские ученые-североведы внимательно изучают советский опыт освоения и заселения Севера и в большинстве считают этот опыт позитивным и поучительным. Канадские солидные научные журналы по Северу, такие, как журнал «Маск Окс», охотно предоставляют свои страницы для статей советских ученых.

Мы со своей стороны не скрываем нашего интереса к канадскому опыту освоения Севера. Этот интерес обусловлен естественным при решении часто сходных технико-экономических задач стремлением поделиться своими достижениями друг с другом.

В ногу с научным, практическим интересом к Северу идет и любознательность широкой общественности – интерес, так сказать, художественный (философы скажут, что это вещи взаимообусловленные). Книги о Севере, в том числе и Зарубежном, расходятся в наших книжных магазинах с необычайной быстротой.

Когда, вернувшись из путешествия по Канаде, автор этих строк выступал (по приглашению общества «Знание») с циклом лекций о «нашем северном соседе», добрую половину заданных слушателями вопросов составили вопросы о канадском Севере, о жизни эскимосов и индейцев. С другой стороны, едва ли не три четверти вопросов, которые задавали студенты канадских университетов, где мне довелось читать лекции, – от столичного Карлтонского до Шикутими на северо-востоке и Саскачеванского в прериях канадского Запада, – были вопросами о причинах столь очевидных достижений СССР в области освоения Севера, о том, как нам удалось создать на Севере города, подобные Норильску (посетив который, канадский премьер-министр назвал его «одним из современных чудес света»), а больше всего – о жизни коренных народов советского Севера и (цитирую одну из записок) «каким образом, участвуя в управлении и промышленном освоении своего края, они смогли сохранить свою национальную самобытность?».

Недаром канадская прогрессивная общественность, в том числе и студенческая молодежь, давно «опознала» и полюбила Фарли Моуэта, писателя безусловно честного, страстного, влюбленного в Природу вообще, а в природу Севера, где она сохранила свою изначальную чистоту, в особенности; в человека вообще, а в человека Севера, который, как считает Моуэт, смог еще сохранить свою природную «чистоту» и жизнь в гармонии с Природой, в особенности. Автор многих правдивых и поэтому горьких книг о поругании (капиталистической «цивилизацией») девственной природы, а главное – человеческой и человечной природы людей Севера, он одним из первых открыл на это глаза многим «благонамеренным и благоуспокоенным» канадцам. Его читают, ему верят.

Известный в Канаде как яростный обличитель всяческого, в том числе самого «цивилизованного», варварства, Фарли Моуэт при этом не мрачный апокалиптический пророк, не «сосуд скорбей человеческих» и не мягкотелый, абстрактный альтруист – нет, его даже называют индивидуалистом, но его «индивидуализм» – это скорее уверенность в себе человека, отстаивающего свои принципы, то самое горьковское «добро с кулаками», которое сродни «индивидуализму» Джека Лондона, Хемингуэя, Маяковского. И подобно Маяковскому Моуэт мог бы сказать о себе: «На хорошее и мне не жалко слов!» Когда Моуэт пишет о «хорошем», перед нами встает веселый, доброжелательный, а порой даже немного сентиментальный человек, и строки его полны то подлинной лирики, то доброго, чисто канадского юмора (в лучших традициях его знаменитого земляка – юмориста Стивена Ликока).

В 1966—1969 годах Фарли Моуэт предпринял два путешествия по Советской Сибири. В сумме, по собственным подсчетам, он проехал по Сибири 46 тысяч километров, исколесив (используя и «бесколесные» средства транспорта – от реактивного лайнера до собачьей упряжки) ее во всех направлениях, от Новосибирска до Магадана и от Байкала до поселка Черский на берегу Ледовитого океана. Он побывал на гигантских предприятиях и в оленеводческих бригадах, беседовал с людьми всевозможных возрастов, профессий и национальностей. Особый интерес он проявлял к жизни коренных народов советского Севера и имел возможность познакомиться с самыми различными ее сторонами, как всегда, внутренне готовый «все разоблачить». И действительно, написал очередную разоблачительную книгу – «Мое открытие Сибири». В этой, на мой взгляд, лучшей из всех написанных об СССР иностранными авторами книге Моуэт разоблачает, по его собственному выражению, «почти невероятную нищету информации на Западе о другой половине арктического мира», не говоря уж о тех время от времени публикуемых в западной прессе россказнях о Советской Сибири, которые просто противно повторять.

Рассказав о сибирских городах, заводах, стройках, встречах с новыми друзьями, среди которых самым близким ему стал известный советский писатель Юрий Рытхэу, Моуэт делает вывод: «Неоспоримо одно: свершения советских людей в Сибири несравненны по великолепию замысла и исполнения!» И, верный себе, заключает книгу размышлениями о том, что считает самым важным, – о судьбе коренных северян: «…некогда забытые народы при Советской власти получили возможность не только выжить как сильный и жизнеспособный элемент общества, но и сохранить свое глубокое и утонченное самосознание людей, связанных с природой. Их корни не были нарушены. Они остаются гордой и неотъемлемой частью природного цикла жизни».

Знакомством с этой книгой Моуэта по крайней мере отчасти объяснялись тот самый упомянутый выше доброжелательный тон вопросов канадских студентов и их относительная осведомленность о реальном положении дел на советском Севере (как тогда выяснилось, большинство из них читали «Мое открытие Сибири». Впрочем, это были студенты североведческих специальностей). Таков авторитет писателя, обаяние его документальной прозы… О нет, – как сухо звучит! – его то гневно-публицистических, то изящно-остроумных, то поэтических, но всегда высокоинформативных и правдивых книг.

Перед нами уже седьмая издаваемая в СССР в переводе на русский язык книга Фарли Моуэта. Точнее, это две книги под одной обложкой. Первая, можно сказать, написана Моуэтом «в соавторстве» (только соавторов разделяют два века), вторая – сборник из восьми очень разноплановых новелл самого Фарли Моуэта от «стихотворения в прозе» «Снег» и двух исторических легенд до публицистически заостренной «Мрачной одиссеи Сузи», раскрывающей современное положение канадских эскимосов. Все они в сущности объединены одной целью: показать читателю особенности мировосприятия коренных жителей Севера – индейцев и эскимосов, помочь понять их сейчас, обратившись к прошлому этих народов (перефразируя слова Экзюпери «все мы родом из детства», можно сказать, что «все народы – из своего прошлого», когда сложились их национальные особенности и традиции). И при этом можно утверждать, что все, о чем здесь пишет Моуэт, в конечном счете нацелено на современность – это его слово, слово художника, в нынешней всеканадской дискуссии об острейших проблемах коренного населения страны.

Большинство новелл Моуэта «прозрачны» и говорят сами за себя; некоторые уместные примечания или разъяснения не вполне известных советскому читателю реалий в силу их разноплановости мы сочли предпочтительным поместить в конце книги в виде комментариев. Что же касается «Путешествия на Коппермайн» – обработанных Фарли Моуэтом дневников английского колониального чиновника Сэмюэла Хирна – моряка, офицера, мехоторговца – и при этом выдающегося путешественника, то о нем необходимо с самого начала сделать несколько предварительных замечаний.

Моуэт пересказывает дневники Хирна, но делает это с присущей ему деликатностью и уважением к образу мысли другого человека. Моуэт не раз и в других книгах высказывал свое преклонение перед упорством и стойкостью Хирна – «Марко Поло Бесплодных земель», как он характеризует Хирна в книге «Канадский Север». Он старается не вставать между Хирном и читателем, не вкладывать в его уста свои мысли. Но Хирн – это не Моуэт, это дитя своего века (и к тому же «весьма молодое»: когда он отправился в путешествие на Коппермайн, ему было лишь 24 года), его мировоззрение – продукт идей, господствующих в ту эпоху в соответствующих социальных слоях. Поэтому в дневниках Хирна нередко сквозят европоцентризм (абсолютно не присущий Моуэту), нежелание понять индейцев, пренебрежительное отношение к их обычаям и чувство расового превосходства, присущее «белым» колонизаторам.

Я умышленно помещаю слово «белый» в кавычки, поскольку оно совершенно лишено смысла как термин, противопоставляющий лиц европейского происхождения индейцам и эскимосам.

Прежде всего хотелось бы – специально для тех, кто принимает устаревшее и некорректное выражение «краснокожий индеец» в его буквальном смысле, – пояснить, что краснокожих людей в природе не существует. За исключением, пожалуй, наиболее ревностных поклонников русской бани, у которых кожа имеет такой цвет некоторое время после выхода из парной. Кожа индейцев не красная и не имеет «красноватого оттенка» (как довелось мне читать в какой-то книжке. Ее автор явно не знал происхождения вышеупомянутого «термина» и предпочел выразиться осторожно), а такая же, как и у европейцев. «Краснокожими» индейцев назвали вследствие обычая раскрашивать лицо и тело красной охрой, бытовавшего у некоторых племен Атлантического побережья – первых, с которыми познакомились европейцы. Кстати, у какого-то из этих полудиких племен европейцы переняли и варварский обычай скальпирования, абсолютно неизвестный большинству индейских народов; европейцы же и разнесли его по Северо-Американскому континенту, назначая плату за скальпы индейцев непокорных племен – и предварительно разъясняя представителям племен дружественных, что значит «снять скальп»! Итак, определение «краснокожий» – такой же пережиток первоначального недоразумения, как и само слово «индеец» (первооткрыватели приняли Америку за часть Индии).

Хотите знать, какого цвета кожи индейцы и эскимосы? Отправьтесь на два года в тундру пасти оленей или хотя бы месяца на четыре в геологическую партию, а вернувшись, посмотритесь в зеркало – вот такого! Это нельзя заменить курортным загаром: тут кроме солнца нужен и ветер, хорошо также «помогают» комары или бьющий в лицо снег. А если вы откажетесь от этого эксперимента, то останетесь таким же «бледнолицым», каким выглядит и долго живущий в большом городе индеец. Чуть светлее или чуть смуглее – кто как!

Откуда же взялось понятие «белый»? Происхождение его – классовое, оно возникло одновременно с развитием работорговли черными (африканскими) невольниками, когда белых рабов уже давно не стало. Возникшее таким образом противопоставление «белых» (не подлежащих рабскому статусу) «цветным» (порабощение которых христианская мораль допускала) быстро потеряло свой «физический смысл»; «цветными» стали называть не только действительно темнокожих африканцев, но и представителей других народов, которых европейским колонизаторам удавалось поработить и считать «хуже себя». (Между прочим, из одного рассказа Джека Лондона следует, что во времена «золотой лихорадки» на Клондайке некоторые кичливые англосаксы считали «небелыми», в числе других бедняков-иммигрантов, даже белокурых шведов.) Интересно, что в античном мире, когда статус свободного или раба не зависел от цвета кожи, не было понятия «белый» и «цветной»: так, римляне обвиняли своих врагов – гуннов во всех смертных грехах, но им и в голову не приходило отнести этот монголоидный народ к «цветной», или «низшей», расе. Расизм зародился одновременно с капитализмом.

И эскимосы, и индейцы относятся к большой монголоидной расе, но к различным ее ветвям – соответственно к арктической и американской. Эта раса отличается от европеоидной не цветом кожи (термин «желтая раса» давно осужден наукой как неверный: японцы, например, большинство которых проживает в городах, имеют такой же цвет кожи, как и европейцы, и даже оголтелые расисты ЮАР не рискнули занести их в свой список «небелых» народов), а главным образом наличием эпикантуса – так называемой «монгольской складки» века, некоторыми особенностями сложения, формы черепа и волосяного покрова. Причем индейцы, пришедшие в Америку через существовавший тогда на месте нынешнего Берингова пролива сухопутный «мост», покидали Азию несколькими «волнами» 20-30 тысяч лет назад, в эпоху позднего палеолита и мезолита, когда основные расовые черты монголоидов сформировались еще не полностью. Отсюда – слабое развитие эпикантуса, редкий для монголоидов «орлиный» нос. Северные индейцы атапаски, представители предпоследней волны переселенцев из Азии (последними были эскимосы), имеют заметно более выраженные монголоидные черты, чем, например, ирокезы или южноамериканские индейцы.

Языки индейцев относятся к различным языковым семьям, не родственным между собой и не имеющим «родственников» в Старом Свете. И лишь относительно семьи надене, в которую входят языки атапасков и их соседей тлинкитов и хайда, некоторыми учеными высказано предположение о ее родстве с китайско-тибетской семьей языков.

В отличие от индейцев переселившиеся в Америку «всего» 5 тысяч лет назад эскимосы и родственные им алеуты выглядят как типичные монголоиды. Родственные между собой эскимосско-алеутские языки принято относить к так называемым палеоазиатским языкам, куда относят и языки чукотско-камчатских народностей, а также сибирских юкагиров, кетов и нивхов (впрочем, это объединение весьма условно и родство данных языков и групп друг с другом не установлено). Как полагает известный канадский историк и антрополог Роберт Уильямсон (кстати, близкий друг Фарли Моуэта), много лет проживший среди эскимосов и свободно владеющий их языком, основные «арктические» черты материальной культуры протоэскимосов сложились у них еще во времена пребывания на Чукотке – до того, как они отправились навстречу солнцу обживать новый континент. По археологическим данным, к 800 году до нашей эры представители раннеэскимосской – «дорсетской» – культуры уже заселили всю арктическую часть западного полушария, включая Гренландию и Ньюфаундленд.

Представители новейшей, более развитой эскимосской культуры – «туле» (прямыми потомками которых являются современные эскимосы – инуиты), сложившейся, видимо, на Аляске, в IX-XI веках нашей эры, расселились по Арктике, вытесняя или ассимилируя людей «дорсетской» культуры. У народа культуры «туле» (оба этих названия были даны археологами) имелось преимущество – у них были собаки, предки знаменитых эскимосских лаек (хаски), которых с таким восторгом описывает Хирн. Кроме собачьей упряжки эскимосы изобрели ряд других ценнейших вещей – снежный дом (иглу), глухую меховую одежду (парку), поворотный гарпун, закрытую «мужскую» охотничью байдарку (каяк) и открытую кожаную «женскую» лодку (умиак).

Не менее самобытную «северную» культуру создали и индейцы атапаски. Одним из важнейших индейских изобретений, которые позже переняли и поселившиеся на Севере европейцы, были широкие плетеные лыжи в форме ракеток – снегоступы.

Жизнь северных индейцев, и особенно эскимосов, протекала в обстановке первобытного коллективизма. Имущественное расслоение до начала контактов с европейцами было очень и очень незначительным. Власть вождей у северных индейцев носила временный (только на время какого-либо совместного предприятия, подобно власти капитана корабля на время плавания) и весьма ограниченный характер; у эскимосов вождей не было вообще. Социальный «вес» и авторитет человека определялись его личными качествами.

Итак, народы Севера располагали собственной материальной (как и духовной) культурой, за многие века отшлифованной и как нельзя лучше приспособленной к условиям их существования. Север был их привычным домом, как у всякого народа, их жизнь была полна и горестей и радостей. Поэтому не прав Хирн, то и дело подчеркивающий, сколь «жалки и несчастны» жители Севера, «крайняя бедность» которых-де не позволяет им обзавестись тем или иным предметом европейского происхождения. Следуя той же логике, можно было бы пожалеть как «неимущего» и баснословно богатого лидийского царя Креза – ведь в его дворце не нашлось бы и самого завалящего телевизора.

Хирн в своем отношении к индейцам был не лучше и не хуже других колониальных чиновников, находившихся на службе у Компании Гудзонова залива (может быть, даже был все-таки лучше, если учесть его дружбу и неожиданную в общем контексте столь лестную характеристику, данную вождю Матонаби, – если только она не «усилена» Моуэтом).

Эта Компания, организованная английскими купцами в 1670 году, непосредственно владела огромными территориями, занимавшими весь север и запад нынешней Канады, то есть подавляющей частью современной территории страны. Владения Компании Гудзонова залива не входили в состав занимавших лишь юго-восток теперешней Канады сначала французских, а потом (после того, как они были отбиты у Франции в результате Семилетней войны 1756—1763 годов) британских колоний. Мехоторговцы Компании Гудзонова залива проникали далеко в глубь Северо-Американского континента, опираясь на построенные Компанией гавани и форты на побережье Гудзонова залива, одним из которых являлся Форт Принца Уэльского, расположенный вблизи того места, где сейчас находится порт Черчилл (север современной провинции Манитоба). Отсюда Хирн и отправился в свое путешествие.

Компания Гудзонова залива в эти годы особенно активно старалась расширить территорию своего влияния и укрепить свой авторитет среди индейцев. Дело в том, что с юго-востока в эти же земли для установления торговых контактов с таежными индейцами двигались конкуренты – мехоторговцы основанной в 1682 году монреальской Северо-Западной компании, стычки «гудзоновских» мехоторговцев с которыми иногда принимали кровопролитный характер.

До захвата англичанами Монреаля эти две компании временами даже воевали между собой, как две враждебные державы, тем более что и находились они в руках буржуазии разных государств – соответственно Англии и Франции. Ко времени похода Хирна Северо-Западная компания уже подчинялась английским властям; война прекратилась, но соперничество осталось. Пятнадцатью годами позже Хирна один из новых совладельцев Северо-Западной компании, шотландец Александр Маккензи, совершил сопоставимый по масштабам подвиг: достигнув того самого Большого Невольничьего озера (Атапаскоу), которое пересек на своем обратном пути с реки Коппермайн Сэмюэл Хирн, 26-летний Маккензи открыл вытекающую из него огромную реку, которая носит сейчас его имя, и проплыл по ней до самого впадения в Ледовитый океан.

Борьба двух компаний продолжалась до 1821 года, когда Северо-Западная компания была поглощена Компанией Гудзонова залива. После образования в 1867 году доминиона Канада земли, принадлежавшие Компании Гудзонова залива, были постепенно выкуплены канадским правительством. В настоящее время эта Компания остается одной из ведущих торговых фирм Канады, действующей теперь на всей территории страны, но по-прежнему доминирующей на Севере. Многие современные индейские и едва ли не все эскимосские поселки по происхождению – не что иное, как торговые фактории Компании, вокруг которых стали сначала регулярно собираться, а потом и поселяться на постоянное жительство коренные жители Севера.

Двухвековая деятельность Компании не способствовала хозяйственному освоению и тем более заселению края европейцами; ею создавались лишь небольшие торговые посты со складскими помещениями. «Европейское» население было представлено лишь несколькими десятками скупщиков пушнины и небольшими отрядами солдат; позже к ним присоединились миссионеры, основавшие рядом с факториями миссии по обращению индейцев и эскимосов в христианство. Однако результатом этой деятельности явились значительные сдвиги в быте коренного населения, натуральное хозяйство которого было нарушено. Как раз такой переходный период ломки старого образа жизни и возникновения товарного производства, переоценки привычных моральных и материальных ценностей у индейцев застал и описал Хирн. С точки зрения современного читателя, это обстоятельство приобретает особый интерес в связи с тем, что сейчас общество коренных жителей Севера переживает – на новой ступени – очередной аналогичный переходный период.

Индейцы, а позже и эскимосы начали охотиться на песца и другого пушного зверя, на которого дотоле не обращали внимания. В обмен на пушнину они получали более совершенные орудия труда и огнестрельное оружие; в их среде возникало расслоение по наличию, количеству и качеству таких «импортных предметов», становящихся признаком престижа, объектом зависти, жадности и так далее – пороков, на которые указывает Хирн, не понимая, что они не врожденные, а только благоприобретенные и распространялись при косвенном содействии его самого и его коллег.

Отмечая и подчеркивая враждебное отношение индейцев к эскимосам, доходящее, по Хирну, до «кровожадности», этот упорный и настойчивый, но в меру своего воспитания и положения ограниченный чиновник не способен понять, что и это не «врожденная» и даже не диктуемая «глупыми суевериями», как он пишет, черта, а прямой результат прихода на Северо-Американский континент европейских колонизаторов. До появления европейцев контакты между эскимосами и индейцами были невелики: первые жили преимущественно на морском побережье и охотились на морского зверя, вторые – в лесах; между ними лежали огромные малопродуктивные и потому почти не заселенные пространства тундр (Бесплодных земель). Делить им было особенно нечего, а риск для обеих сторон в случае стычек (при примерно равном оружии) был слишком велик.

Но появившиеся на юге европейские поселенцы оттеснили южные племена индейцев к северу; те в свою очередь вынуждены были вступить на земли более северных индейцев и стали теснить их еще дальше: произошла общая «подвижка» индейских племен на север (наиболее заметная в Восточной Канаде, там, где европейские поселенцы расселились в южной части особенно широкой полосой).

Далее, создав у индейцев «новые потребности» – в мехах для торгового обмена на факториях – и снабжая их огнестрельным оружием, европейцы обусловили как повышение интереса индейцев к богатым пушным зверем тундровым угодьям, так и их боевое превосходство над живущими вблизи этих угодий эскимосами, вовлечение которых в сферу мехоторгового обмена произошло значительно позднее. Для эскимосов южного побережья Лабрадора, например, это окончилось трагически – они были полностью уничтожены оттесненным сюда алгонкинским племенем монтанье.

К взаимному истреблению добавились завезенные на Север европейцами ранее здесь неизвестные инфекционные заболевания (северяне не имели ни малейшего иммунитета к ним, ни навыков их лечения), и в результате, по оценке видного канадского географа Пьера Камю, численность коренного населения Северо-Западных территорий Канады уменьшилась с 24 тысяч человек в 1725 году до 7 тысяч в 1921 году.

Таким образом, отнюдь не «низкая плодовитость» северных народов, о которой ошибочно говорит Хирн, являлась причиной их малочисленности и тем более последующего вымирания. Биологическая плодовитость (выражаясь научно – фертильность) индейцев и эскимосов такая же, как и у всех других народов на Земле, и в настоящее время рождаемость в их среде вдвое выше, чем у «белых» канадцев. Эта высокая рождаемость и постепенное восстановление численности коренных северян в XX веке (в 1981 году на Северо-Западных территориях их было уже вновь 25 тысяч!) объясняются целым рядом факторов. Рассмотрим некоторые из них.

Во-первых, с развитием общественного сознания в среде северных народов, с их переходом из «каменного века» в век современный (пусть и со всеми присущими ему в условиях капитализма пороками) ушло в прошлое то свойственное практически всем народам на определенной стадии их развития приниженное положение женщины, которое – в данном случае справедливо – отмечал у северных индейцев того периода Хирн. (Здесь хотелось бы еще раз воспользоваться случаем предостеречь читателя – особенно юного – от «выводов», которые могут прийти в голову после прочтения строк о жестоком отношении к женщинам или о «кровожадности» индейцев: «Так вот они, оказывается, какие!» Но вспомним охоту за «ведьмами» в средневековой Европе. Вспомним более близкое по времени некрасовское: «Я в деревню – мужик, что ты бабу-то бьешь?!» Вспомним, наконец, какие уроки «кровожадности» преподнесли миру в XX веке представители вроде бы «цивилизованнейших» наций, поставленные в соответствующие социальные условия, и поймем, что «плохих от природы» народов не бывает. Все дело – в условиях общественной жизни.) Так или иначе беременность индейских женщин проходит теперь в несравненно лучших условиях, хотя детская смертность весьма еще высока.

Далее, нельзя отрицать, что достижения мирового здравоохранения коснулись и народов канадской Арктики, в частности в мировом масштабе ликвидированы очаги такого, например, страшного инфекционного заболевания, некогда косившего северные народы, как оспа. Со многими когда-то новыми для Севера заболеваниями организм северян постепенно научился бороться, и они уже не столь часто вызывают смертельный исход.

Наконец – и это очень важно – следует помнить, что высокая рождаемость и связанный с нею высокий естественный прирост не на всех этапах развития общества отражают повышение жизненного уровня людей. На определенных этапах возникает обратная зависимость: чем выше уровень материальных условий жизни и образования населения, тем ниже рождаемость.

Например, в быстро развивающейся Японии рождаемость весьма быстро снизилась, тогда как в промышленно менее развитых странах Юго-Восточной Азии она осталась на высоком уровне; рождаемость на «богатом» Севере Италии ниже, чем на «бедном» Юге этой страны. Не исключено, что с повышением уровня жизни и образования современных канадских эскимосов рождаемость в их среде, как показывает исторический опыт других северных народов, начала бы снижаться.

Хирн постоянно жалуется на «черствость» индейцев (исключение он делает только для вождя Матонаби), которые-де «при каждой встрече ждали только все новых подношений». Интересно, какого другого отношения мог ожидать (и заслуживать) представитель Компании Гудзонова залива, которая постоянно разжигала интерес индейцев к товарам европейского происхождения, чтобы привлечь их к мехоторговле и получить прибыль, выменивая ценные меха на предметы, многие из которых индейцам попросту не были нужны, а то и вредны для них? Хирн отмечает отвращение индейцев к алкогольным напиткам при первом знакомстве с ними. Компании в конце концов удалось добиться того, что они «преодолели» это отвращение, и «огненная вода» стала едва ли не главным предметом обмена на меха.

Что нес северным народам приход англичан, хорошо продемонстрировало первое их появление – в лице Хирна – в устье реки Коппермайн. Ведь в сущности по его инициативе сюда явился индейский воинский отряд, учинивший жестокую резню эскимосов. Хирн находился в гуще этой бойни с оружием в руках (которое, впрочем, он решил «применять только для защиты своей жизни, если это окажется неизбежным», – каково лицемерие!) и потом «не мог вспоминать картины той жуткой ночи без слез и сострадания». Наверняка и уцелевшим эскимосам запомнилась та жуткая ночь, когда они впервые увидели «каблуну» («человека с большими бровями» – так, а не «белыми» называют эскимосы европейцев). На какое же радушие эскимосов могли рассчитывать явившиеся сюда впоследствии другие европейцы?

Обычаи и традиции индейцев и эскимосов сложились в условиях совершенно определенного уровня развития производительных сил и организации общества. Приход европейцев внес существенные изменения в материальные условия их жизни, что вызвало конфликт с более медленно меняющимися особенностями их духовной культуры, обычаями и привычками. Например, Хирн упрекает индейцев в «расточительности», в том, что иногда они убивают оленей-карибу больше, чем могут съесть. Но ведь очевидно, что такой «охотничий инстинкт» – добыть дичи как можно больше – сложился у них в условиях использования гораздо более примитивных орудий охотничьего промысла, чем огнестрельное оружие, которое индейцы получили к тому времени; только это оружие и сделало возможным чрезмерное истребление оленей.

Кстати, это были еще «цветочки». Куда более яркий пример по-настоящему варварского отношения к природе показали в XX веке «белые» трапперы, хлынувшие в тундры Киватина вслед за началом «пушной лихорадки», когда в Европе и Америке вошел в моду мех песца. На приманку для песца были истреблены сотни тысяч оленей (их поголовье сократилось с 2,5 миллиона в начале нашего века до 200 тысяч в 1959 году). В 1951 году вслед за изменением капризной моды цена шкурки песца в одночасье упала с 40 до 3 долларов. «Белые» трапперы ушли из Киватина, а живущие здесь эскимосы остались на грани голодной смерти. Некоторые перешли эту грань: в 1950—1951 годах погибло от голода 120 эскимосов, а весной 1958 года – еще 27 человек. Трагедию эскимосов Киватина одним из первых открыл миру Фарли Моуэт в своей полной боли и гнева книге «Отчаявшийся народ» (в 1963 году она была опубликована и в русском переводе).

В этой и многих других хорошо известных и канадскому, и советскому читателю книгах, как и в ряде новелл, помещенных в настоящем сборнике, Фарли Моуэт рассказывает о тяжелом современном положении коренных народов Дальнего Севера Канады – положении, в котором они оказались в результате двухвекового контакта с европейскими колонизаторами, разрушающего воздействия на их образ жизни буржуазной «цивилизации».

Как это началось – мы узнаем из дневников английского путешественника Сэмюэла Хирна, воскрешенных для современного читателя Фарли Моуэтом. А для того, чтобы понять, в чем же, собственно, заключаются те современные острые проблемы коренного населения Канады, о которых с такой страстностью пишет в своих произведениях Моуэт, рассмотрим, что представляет собой ныне канадский Север и каково положение его коренных обитателей. Занимая северную часть материка и многие острова, Канада расположена главным образом в пределах арктического и субарктического поясов. Канадский Север охватывает территорию в 7 млн. кв. км, т. е. 70% площади страны, население же его насчитывает 350 тыс. человек, т. е. около 1,5% всего населения Канады. В состав канадского Севера частично входят провинции Ньюфаундленд, Квебек, Онтарио, Манитоба, Саскачеван, Альберта и Британская Колумбия, а также две территории – Северо-Западные и Юкон, расположенные севернее 60-й параллели. Именно эти территории образуют так называемый Дальний Север Канады. О нем вместе с северными частями провинций Манитоба, Альберта, Саскачеван и идет речь в книге.

Уже второе десятилетие канадский Север переживает период интенсивного промышленного освоения, основанного на вовлечении в хозяйственный оборот его богатых природных ресурсов, прежде всего месторождений полезных ископаемых. Огромные малозаселенные территории северных районов начинают играть все более заметную роль в хозяйстве страны. В настоящее время на них приходится более двух третей добываемой в Канаде железной руды, половина свинца, четверть никеля, цинка и серебра, значительная доля золота, меди, асбеста. Особенно быстрыми темпами растет горнорудная промышленность Дальнего Севера, стоимость продукции которой за 1965—1981 годы увеличилась в двадцать три раза. Здесь ведутся подготовительные работы по освоению богатых нефтегазовых месторождений – предприятие, которое по масштабам может превзойти прочие вместе взятые виды хозяйственной деятельности на канадском Севере.

С повышением роли Севера в экономической жизни Канады повысилась и его роль в политической жизни. В последние годы в канадской прессе и научной литературе все чаще говорят о «проблемах Севера». Дело в том, что продвижение канадского хозяйства на Север вызвало в стране целый ряд серьезных экономических и социальных проблем, как специфически «северных», так и общих для всей Канады. Здесь, в районах нового освоения, они приобрели особую напряженность и остроту. Одной из таких заметно обострившихся за последние годы проблем стало положение коренного населения, интенсивно вовлекаемого в новую, непривычную для него систему производственных отношений.

Следует подчеркнуть, что проблема коренных народов канадского Севера – неотъемлемая часть более широкой проблемы прав аборигенного населения Канады. При этом индейцы и инуиты[1] – это не просто небольшая составляющая часть канадской этнической мозаики. Это особое общество, с собственным образом жизни, своей системой ценностей – общество, имеющее со всех точек зрения право на свободное развитие в стране, где оно зародилось и которую первым освоило. Распространенная на Западе, особенно в наши дни, в условиях обостренного идеологического противостояния двух основных систем мировоззрения, риторика о правах человека и свободах, которые-де обеспечивает буржуазная демократия, находится в вопиющем несоответствии с широко известными фактами политической, экономической и социальной дискриминации коренного населения Канады. Принятое определение франкоканадцев и англоканадцев как «народов – основателей» страны противоречит тому очевидному факту, что первыми Канаду заселили и освоили индейцы и эскимосы.

При относительно небольшой своей абсолютной численности коренные народы (согласно переписи 1981 года, насчитывается 413 тыс. индейцев и эскимосов и 78 тыс. метисов), проживая главным образом в малозаселенных районах, составляют на половине территории страны большинство жителей. Особенно заметна доля коренных жителей в населении северных районов. Эскимосы, общая численность которых немногим превышает 25 тыс. человек, – большинство населения на огромной территории Канадской Арктики, занимающей около четверти всей площади страны. Индейцы, на долю которых приходится лишь около 1% жителей наиболее развитых в экономическом отношении и наиболее населенных провинций – Онтарио и Квебека, в северных половинах этих провинций составляют до 20% населения. Еще более заметна доля индейцев в населении канадского Запада. Так, в провинциях Манитоба и Саскачеван в целом они составляют 6% жителей, а в северных округах этих провинций – от 30 до 55%. Таким образом, соотношение территориального размещения коренного и «белого» населения Канады во многом напоминает сложившуюся в капиталистическом мире ситуацию «Север – Юг», только с обратным знаком: развитые в хозяйственном отношении территории с «белым» населением находятся на юге Канады, а экономически отсталые районы с преобладанием традиционного малотоварного хозяйства коренного населения и практически не связанной с нуждами местных жителей «колониальной» эксплуатацией природных ресурсов – на Севере. Эту картину дополняют низкий уровень жизни коренного населения и такие демографические и социальные особенности, как высокая рождаемость, повышенная детская смертность, широкое распространение различных заболеваний и социальных пороков (туберкулез, алкоголизм, преступность).

Факты, свидетельствующие о тяжелом положении коренных жителей Канады, давно перестали быть, по расхожему в стране выражению, «скелетом в шкафу», постыдной «семейной тайной» Канады. Да и были ли они таковой? Прогрессивные и буржуазно-либеральные ученые, публицисты и политические деятели – от писателя Фарли Моуэта до историка-коммуниста Бена Суанкея – били тревогу на протяжении всех послевоенных десятилетий.

Впечатляющие данные на этот счет были опубликованы в 1980 г. в специальном докладе министерства по делам индейцев и развития Севера («Обзор условий жизни индейцев»). Они прозвучали также во время слушания вопроса о положении и правах коренных народов Канады в палате общин в июне 1982 г. Достаточно сказать, что безработица среди коренных жителей страны постоянно в два-три раза выше общенационального уровня. Это полная безработица, зарегистрированная по критериям «белого» общества, фактически же она, учитывая сезонность и низкую экономическую отдачу «занятости» в традиционных промыслах, гораздо выше и, по признанию одного из депутатов палаты общин, «в большинстве общин коренных жителей достигает 95%». Смертность среди индейских детей в возрасте до четырех лет вчетверо выше, чем в среднем по Канаде; число самоубийств среди молодежи в шесть раз выше, а в возрастной группе от 15 до 24 лет составляет четверть всех смертных случаев. Среднюю школу заканчивают лишь 20% посещавших ее индейцев (против 75% в среднем по стране). Отсутствие работы и перспектив на ее получение, скученность в жилищах, половина которых лишена коммунальных удобств, низкий образовательный уровень и т. д. ведут к положению, когда, по словам того же депутата оппозиции, «тюрьмы переполнены туземными жителями, нашедшими единственное облегчение от своего отчаяния в алкоголе и преступлении».

Все эти многочисленные факты, ставшие достоянием международной общественности (положение канадских аборигенов обсуждалось во Всемирной организации здравоохранения, международных судах и форумах по правам человека), неизбежно ведут к «потере лица» Канадой, претендующей сейчас на особую, посредническую роль в отношениях между империалистическими и развивающимися странами в качестве страны, формально будто бы никогда не участвовавшей в колониальных захватах. Между тем коренные народы страны, особенно северной ее части, все чаще представляют доказательства, позволяющие рассматривать их положение как колониальное.

В 1982 г. в международном научно-политическом журнале «Джорнал оф интернейшнл афферс» было опубликовано исследование, автор которого подчеркивает, что «с точки зрения международного права канадские индейцы имеют право на существование в качестве отчетливого политического, культурного, расового и экономического целого, подлежащего самоопределению». В статье рассматривался «международный политический статус» индейцев провинции Саскачеван с трех точек зрения – «как народа, как аборигенной группы и как этнического меньшинства». Анализируя современное положение индейцев Канады, автор приходит к выводу, что правительственная политика по отношению к ним фактически направлена на уничтожение их национальной самобытности и тем самым подпадает под общепринятое определение геноцида. Оперируя формулировками, содержащимися в официальных документах ООН, и проводя сравнение с положением «других народов развивающихся стран», автор доказывает, что даже отдельно взятые индейцы Саскачевана могут рассматриваться как потенциальный объект деколонизации и имеют право на самоопределение вплоть до создания собственной государственности. При этом подчеркивается правомочность претензий индейцев на полный контроль над ресурсами территории их проживания.

«Как может Канада участвовать в экономических санкциях против таких стран, как ЮАР, и протестовать против того, как там обращаются со своими коренными народами, – задавался вопрос летом 1982 г. в палате общин, – если здравоохранение и образование наших собственных аборигенов находятся на намного более низком уровне, чем в Южной Африке?»

Не удивительно, что некоторые буржуазные политики всерьез обеспокоены обострившимся вниманием канадской и международной общественности к последствиям правовой и социальной дискриминации коренных жителей страны и стремятся затушевать вопрос об их положении принятием конституционных деклараций. Но, как показала специальная конституционная конференция в Оттаве весной 1984 г., на этом пути они встречают противодействие со стороны провинциальных политиков, которые небезосновательно опасаются, что вслед за декларативными признаниями «прав» индейцев наступит пора конкретного их осуществления, в том числе прав на природные ресурсы, подконтрольные в Канаде местным властям провинций.

Действительно, как указывает много лет работающий в Канаде западногерманский исследователь Л. Мюллер-Вилле, «конфликт между колонизируемым коренным населением и колонизаторским обществом европейского происхождения наложил отпечаток на всю историю страны, и его результатом в наши дни является «парадоксальное существование» в рамках высокоразвитой индустриальной нации крупнейших проектов хозяйственного развития – и мелких, изолированных от внешнего мира групп коренного населения».

С ростом национального самосознания индейцев и эскимосов, во многом связанным с началом интенсивного хозяйственного освоения их этнических территорий в конце 60-х – начале 70-х годов с нарушением изолированности многих мелких общин, возникновением крупных политических организаций коренного населения в том числе общеканадских, таких, как созданные в 1967 г. «Братство индейцев Канады» и в 1971 г. – эскимосская «Инуит Тапирисат», проблемы территориальных и иных гражданских прав коренного населения вышли на передний план внутриканадской политики, смыкаясь притом с другой такой важной проблемой, как охрана окружающей среды. Разрушая естественную среду обитания индейцев и эскимосов и лишая их тем самым традиционного источника хотя и небольшого, но «самостоятельного» дохода, капиталистическое освоение нарушило традиционную замкнутость аборигенного общества.

Главные требования, выдвигаемые организациями коренных народов с конца 60-х годов, сводятся к следующим четырем пунктам:

1) Признание их преимущественных прав на владение и пользование землями в районах их проживания.

2) Политическое самоопределение на своей этнической территории.

3) Возможности самостоятельного культурного развития.

4) Участие в принятии хозяйственных решений на своей земле и в распределении получаемых на ней доходов.

Важно, что индейцы все чаще выступают не как члены отдельных племенных или территориальных групп, а как представители единой «индейской нации», объединенной общей исторической судьбой. В еще большей степени это относится к эскимосам, более близким друг к другу в культурном отношении и проживающим на четко определенной этнической территории. Однако существует сложный вопрос, демагогически используемый противниками удовлетворения требований индейцев: где находится «их земля», на которую они имеют «территориальные права»?

Дело в том, что понятие «индеец» в Канаде не только и даже не столько этническое, сколько, во-первых, правовое, во-вторых, социальное.

Хозяйственные и политические структуры, из которых сложилась современная Канада, в ходе своей четырехвековой территориальной экспансии изолировали от себя и друг от друга отдельные группы индейского населения. В меньшей степени это относилось ко временам французской колонизации, когда имела место и ассимиляция некоторой части индейцев (в жилах многих современных франкоканадцев течет и индейская кровь). Британская же колониальная администрация, как и позднее правительство Канады, с самого начала строила отношения с индейскими племенами как с чуждыми политическими образованиями, не ставя целью превращение индейцев в полноправных граждан расширяющейся Британской Северной Америки, позже – Канады. С каждым отдельным племенем заключался (когда подходила «очередь» его территории стать объектом экспансии капитализма «вширь») отдельный договор, и каждый раз на особых условиях, т. е. таких, какие удавалось выторговать, ему предоставлялись территориальная резервация и иногда материальная «компенсация» за отторжение земли. Действие этих договоров, заключенных с предками современных индейцев, распространяется примерно на половину из 300 тыс. так называемых «статусных индейцев» т. е. индейцев, зарегистрированных в качестве таковых и тем самым подпадающих под юрисдикцию «Индейского акта», действующего в настоящее время в редакции 1951 г.

В 1982 г. в стране насчитывалось 576 официально зарегистрированных индейских общин, владеющих 2250 резервациями общей площадью 26,4 тыс. кв. км. Управление общинами принадлежит выборному совету во главе с вождем, причем индейским женщинам право участвовать в выборах в совет общины было предоставлено лишь с 1951 г. Любопытно, что другим элементом «эмансипации» коренного населения, содержащимся в новом «Индейском акте 1951 г.», было разрешение «публично покупать и употреблять алкогольные напитки на территории резервации». На эту «уступку» индейцам правительство пошло по просьбе властей провинций, получающих от акцизных сборов с торговли напитками немалый доход.

По отношению к проживающим в резервациях «статусным индейцам», возможности которых вести собственное традиционное хозяйство (сложившееся когда-то в условиях принадлежности им во много раз больших территорий с гораздо более богатыми охотничьими угодьями) оказались подорванными, правительство проводит политику «патерналистской опеки», при которой основным источником существования для большинства индейцев являются различные государственные выплаты и пособия.

Интересно, что, выдавая такие пособия, правительство – в лице ведающего «статусными индейцами» министерства по делам индейцев и развития Севера – одновременно использует возможность на них и «заработать». Происходит это следующим образом. Принадлежащие индейским общинам деньги, пополняемые за счет сдачи в аренду или продажи земель резерваций, платы за право на разведку нефти и газа на их территории, продажи леса, разработки стройматериалов и т. п., поступают в фонд, которым распоряжается правительство («Индиан траст фанд»). Общая сумма такого фонда в 1982 г. составляла около 600 млн долл. и, как ожидается, к 1985 г. достигнет 1 млрд. долл. Правительство пускает эти деньги в оборот, выплачивая индейцам годовой процент, который постоянно на три-четыре процентных пункта ниже учетных ставок на «свободном финансовом рынке» страны. Таким образом, по оценке одного из депутатов оппозиции, правительство «обворовывает индейцев на 30 млн долл. в год».

При этом индейские общины не имеют свободного доступа ни к принадлежащим им деньгам фонда, ни даже к усеченным годовым процентным выплатам, которые поступают в тот же фонд. Без согласия министерства индеец не может ни купить, ни продать свой дом, ни начать какой-нибудь «бизнес» и т. п. Община для проведения любой операции с принадлежащей ей собственностью или активами должна обратиться за разрешением. Единственная форма, в которой «статусный индеец» может получить свою долю в принадлежащей его общине сумме, входящей в состав фонда, – это официально отказаться от своего индейского статуса. В этом случае он, с небольшой суммой в кармане, пополняет ряды «нестатусных индейцев», в число которых входят также индейские женщины, вступившие в брак с неиндейцами (интересно, что брак индейского мужчины с «белой» не влечет за собой перемены статуса какой-либо из сторон; впрочем, такие браки крайне редки).

Число «нестатусных индейцев» и близких к ним по социальному положению метисов (как правило, это дети индейских женщин, по образу жизни ничем не отличающиеся от индейцев и проживающие обычно вперемежку с последними) в высшей степени неопределенно. Согласно переписи 1981 г., общее число индейцев составляет 413,4 тыс. (т. е. «нестатусных» насчитывается не менее 100 тыс.), а метисов – 78,1 тыс. человек, но выборочные обследования ставят эти данные под сомнение. Так, общее число индейцев и метисов в Саскачеване перепись определяет в 59,2 тыс. человек, тогда как обследование 1976 г. показало наличие в провинции 43 тыс. «статусных индейцев» и 87 тыс. «нестатусных индейцев и метисов»; в 1981 г. доля жителей индейского происхождения в населении Саскачевана должна была составлять 15,3%, а не 6%, как указывает перепись. Такой разнобой происходит от различий в критериях, «кого считать индейцем», поскольку, как уже подчеркивалось, индеец в Канаде – это еще и социальная категория, к которой человек относит или не относит себя в зависимости от условий своей жизни и самой постановки вопроса. По различным оценкам, общая численность населения Канады индейского происхождения составляет от 750 тыс. до 1,5 млн человек, т. е. от 3,5 до 7%, вместо официально принятых переписью 1981 г. 2%.

Что же касается такого критерия, как родной язык, то какой-либо из индейских языков[2] в качестве родного назвали в 1981 г. лишь 122,2 тыс. человек, да и то в быту им постоянно пользуются всего лишь 83,4 тыс. Большинство индейцев давно уже перешли на английский или французский (в Квебеке) языки; однако их интеграцию с англо-канадским или франко-канадским населением, в том числе в городах, где они обычно занимают низшую ступень социальной лестницы и поселяются в трущобных районах (так называемые скидроу Виннипега и других городов канадского Запада, бидонвили Северного Квебека), затрудняет именно их неравноправное социальное положение.

В 70-е годы отмечался повсеместный массовый уход индейцев из резерваций, где они, согласно «Индейскому акту 1951 г.», освобождены от уплаты федеральных и провинциальных налогов с доходов и собственности, имеют право на свободное пользование ресурсами и угодьями резервации, бесплатное медицинское обслуживание и обучение детей в школах, помощь в обеспечении жильем[3], но все это – в условиях нищенского существования, явной недостаточности и низкого качества упомянутых социальных служб. Проживающих за пределами резервации «статусных индейцев» становится больше. Их доля выросла с 16% в 1966 г. до 30% в 1979 г. Вне резерваций проживают практически все «нестатусные индейцы и метисы». Учреждение резервации – ни в коем случае не решение вопроса о «территориальных правах» индейцев.

Этот вопрос усложняется тем, что с почти половиной индейских племен, проживающих в северной части страны, а также с эскимосами никаких соглашений не заключалось: в них не усматривалось особой необходимости. Теперь же, когда приступили к промышленному освоению северных территорий и традиционным возобновляемым угодьям северных народов нанесен большой ущерб, принявший в ряде районов необратимый характер, когда началось расхищение «невозобновляемых» минеральных ресурсов, индейцы и эскимосы выдвигают конкретные требования относительно признания своих прав на эти земли и соответственно на получение доходов от их эксплуатации. За 1973—1983 гг. 14 организациями индейцев, метисов и эскимосов Северо-западных территорий, Юкона, севера Британской Колумбии и полуострова Лабрадор (принадлежащего провинциям Квебек и Ньюфаундленд) были поданы правительству официальные заявки на признание их территориальных прав на 14 районов, покрывающих более половины всей территории Канады. Для рассмотрения этих заявок правительство было вынуждено в 1981—1982 гг. создать специальное «Бюро требований коренных народов» и разработать процедуру подачи и рассмотрения таких требований.

Основы традиционного хозяйства коренного населения канадского Севера – охота на морского зверя, оленей-карибу, рыбная ловля, пушной промысел – были подорваны еще в первую половину нынешнего века из-за конкуренции охотников и китобоев – главным образом выходцев из Европы – и хищнического истребления промысловых животных.

В последнее десятилетие как следствие промышленного освоения Севера стала реальной опасность загрязнения природной среды Севера и нарушения ее хрупкого экологического баланса. Интенсивная геологическая разведка, в особенности на нефть и газ, на территории традиционных охотничьих угодий, строительство транспортных магистралей, нарушающих пути миграций животных, усиление навигации на морских и речных путях приводят к почти полному исчезновению промыслового зверя и обрекают местных жителей на нищету. Так, за десятилетие (1963—1973 гг.) на Дальнем Севере более чем втрое сократилась добыча песца, ондатры, куницы; вдвое – бобра; в полтора раза – норки и основного промыслового зверя – тюленя (при этом цены на шкуры последнего за тот же период снизились более чем в три раза). Общая стоимость добываемой за те же годы пушнины сократилась с 1,9 млн. до 1,4 млн. долл. – и это при значительном росте цен на орудия промысла и повышении стоимости жизни вообще.

Трудности положения усугубляются двумя важными факторами. Во-первых, коренное население Севера до последнего времени не имело никаких юридически закрепленных территориальных прав и, следовательно, прав на компенсацию за нанесенный их хозяйству ущерб; тем более оно не имело возможности воспрепятствовать нанесению такого ущерба. Во-вторых, транспортное и промышленное освоение территорий, разведка нефти и других полезных ископаемых в настоящее время ведутся наиболее интенсивно именно в районах наибольшего сосредоточения коренного населения – в долине и дельте р. Маккензи, бассейне Большого Невольничьего озера, на западном берегу залива Джемса, на некогда богатом морским зверем шельфе моря Бофорта.

В результате разрушения традиционного хозяйства, незначительного вовлечения коренных жителей Севера в современную экономическую деятельность характер размещения населения Севера в целом не соответствует степени размещения центров хозяйственной жизни. Если раньше коренное население канадского Севера было более или менее равномерно распределено по его территории и плотность его соответствовала «продуктивности» отдельных ее участков, то в 60 – 70-х годах произошел бурный процесс сосредоточения коренных жителей в немногих («городских» по сути) центрах, где они надеялись найти работу по найму или добиться материальной помощи со стороны государственных служб. Таким образом опустели громадные пространства тундр Северо-Западных территорий и целые округа, (например, северная часть побережья Лабрадора, заброшенные поселения которых – Хиброн, Нутак и др. – продолжают отмечаться на картах как существующие). Приток в центры горнодобывающей промышленности Севера пришлой квалифицированной рабочей силы с Юга наряду с высоким естественным приростом коренного населения обеспечивают общий рост численности его жителей, что создает иллюзию заселения Севера. На деле же для большей его части характерно обезлюдение громадных пространств.

Главная особенность современного населения канадского Севера в том, что оно состоит из двух групп, резко отличающихся друг от друга по всем основным показателям – демографическим, социальным, даже психологическим. Они ведут разный образ жизни, имеют разные потребности и разные чаяния, проживают, как правило, в разных поселениях и почти не вступают в контакт друг с другом даже в тех случаях, когда они проживают рядом. Эти две группы – коренное и пришлое население.

Пришлое население отличается чрезвычайно высокой текучестью, преобладанием мужчин трудоспособного возраста. Оно сосредоточено в центрах развития горнодобывающей промышленности, административных центрах и районах транспортного и энергетического строительства (главным образом в южной части), занято почти исключительно в отраслях современной промышленности и транспорта, а также в управлении. Уровень доходов – выше среднего по Канаде.

Коренное население практически не участвует в межрегиональных миграциях, характеризуется сбалансированным половым составом, а по показателям естественного движения и возрастному составу напоминает население развивающихся стран с его чрезвычайно высокой рождаемостью, повышенной смертностью, высоким естественным приростом и преобладанием лиц младшего возраста. Сосредоточено коренное население в небольших поселках непромышленного характера и «бидонвилях» при административных центрах. В большинстве своем аборигены не имеют квалификации и производственных навыков для работы в современных отраслях хозяйства. Среди них высока доля лиц, не имеющих работы и живущих только на государственное пособие. Уровень доходов коренного населения чрезвычайно низок.

Между тем абсолютная численность коренных жителей вследствие высокого естественного прироста продолжает расти, и проблема их занятости обостряется с каждым годом. Попытки внедрения на канадском Севере оленеводства, предпринимаемые правительством начиная с 30-х годов, не увенчались успехом (к 70-м годам все стадо домашних оленей сократилось до 5-7 тыс., а в отдельные годы – до 3 тыс. голов) ввиду отсутствия у местного населения необходимых навыков. По мнению Фарли Моуэта, высказанному им в 1970 г. в книге «Мое открытие Сибири», настоящая причина неудачи с развитием оленеводства в Канаде – противодействие крупных скотоводов южных районов, опасавшихся конкуренции и оказывавших давление на правительство, которое в свою очередь не прилагало достаточных усилий для обучения аборигенов методам ведения хозяйства. Распространенное мнение о «неспособности» эскимосов вести выпас оленей Ф. Моуэт опровергает, опираясь на опыт Советской Чукотки, где в оленеводство наряду с чукчами включились и эскимосы. По различным оценкам, поголовье оленей на североканадских пастбищах могло бы составить 1-2 млн.

Фактически главным источником «дохода» для большинства индейцев и эскимосов, пытающихся сохранить традиционный образ жизни, стали правительственные пособия. Существуют целые поселки, жители которых ввиду оскудения охотничьих угодий живут только на пособие. Обследование, проведенное в пяти поселках Баффиновой Земли, показало, что постоянную работу здесь имеют лишь 37% мужчин в возрасте 19-45 лет. В общей сложности, по различным оценкам, даже в «благоприятном» по экономической конъюнктуре 1977 г. от 35 до 80% коренных жителей Севера не имели работы.

В 70-е годы стала очевидной необходимость вовлечения коренного населения канадского Севера в новые, современные отрасли хозяйства (строительство, горнодобывающая промышленность), что помогло бы решить как проблему занятости аборигенов, так и проблему нехватки и крайне высокой текучести рабочей силы (а также снизить расходы на ее оплату – ведь аборигенам Севера, как правило, не выплачивают «северных» надбавок). Федеральное правительство рекомендует компаниям, ведущим освоение Севера, организовывать на месте профессиональное обучение жителей, оно выдает ссуды на строительство жилищ индейцам и эскимосам, желающим переехать на новое место жительства, где они могли бы получить работу по найму. Однако привлечение аборигенов к наемному труду встречает ряд трудностей в связи с отсутствием у них необходимой квалификации, навыков «работы по расписанию», необходимостью территориальной перегруппировки населения, серьезной психологической перестройкой бывшего охотника, ставшего рабочим, причем такая перестройка нередко приводит людей в состояние хронического стресса.

Такой стресс, усугубляемый постоянным чувством неустойчивости своего положения в системе чуждых им производственных отношений и моральных ценностей, часто ведет к быстрой социальной деградации «потерявших свои корни» индейцев и эскимосов, что выражается, в частности, в распространении среди них алкоголизма. С этим же явлением связан и чрезвычайно высокий уровень преступности на Дальнем Севере – вчетверо выше среднего по стране. Как сообщал в ноябре 1983 г. популярный канадский журнал «Маклинз», на ньюфаундлендском Лабрадоре частота самоубийств среди молодежи из числа коренных народов в 16 раз превышает средний для Канады уровень, а прочих случаев насильственной смерти (как и детской смертности) – в 5 раз. Исследователь канадского Севера Хью Броди отмечал: «Новейшие тенденции развития Севера отталкивают коренное население на нижнюю, самую шаткую ступень классовой лестницы. Лишенный собственных средств производства и недостаточно надежно связанный с системой производства, привнесенной извне, эскимос – как произошло ранее с индейцами – превращается в мигрирующего чернорабочего, поденщика, люмпен-пролетария и – с развитием этих условий – в мелкого воришку, попрошайку, проститутку. Эту проблему нельзя решить с помощью высокой оплаты занятых на рудниках: кратковременные бумы, которые так характерны для освоения новых районов, ведут лишь к ухудшению поведения после того, как они заканчиваются».

Значительную роль в моральной деградации аборигенов Севера играет и развращающее влияние современной буржуазной культуры Запада, с которой (притом в наиболее дешевом, низкопробном варианте) они знакомятся в основном через телевидение. Особенно пагубно это влияние сказывается на положении женщин и молодежи.

В 1977 г. представители эскимосских общественных организаций обратились к правительству с требованием передать в их руки контроль над содержанием специальных телевизионных программ для Севера (передаваемых Си-би-си через спутник связи «Аник»). Они указали, что в развлекательных программах царит культ насилия. «Мы не хотим без конца смотреть, как белые убивают друг друга», – заявили представители эскимосов. Аналогичным образом свыше 90% взрослого населения поселка Арктик-Бей при опросе высказались против открытия баров и продажи алкогольных напитков в их населенном пункте, близ которого намечено строительство нового рудника.

Пагубное влияние приобщения коренных жителей Севера к буржуазной «цивилизации» проявляется не только прямо, но и опосредованно. Так, ряд исследователей отмечает, что формальный подход правительственных чиновников к постановке народного образования среди аборигенов Севера, отсутствие специализированных учебников, особых программ обучения и т. п. приводят к отрыву системы образования от реальных потребностей «северного образа жизни», что в свою очередь ведет, по выражению влиятельной монреальской газеты «Девуар», к появлению там «поколения образованных безработных».

Таким образом, курс на привлечение коренного населения Севера к участию в промышленном освоении края в условиях капиталистического общества наталкивается на весьма серьезные преграды и, вместо того чтобы служить делу прочного обживания осваиваемых районов, часто приводит, напротив, к дестабилизации уже закрепившегося здесь населения. Неподготовленный и по сути насильственно навязанный аборигенам Севера переход к иному образу жизни не дал положительных результатов.

Если в 1968 г. коренные жители составляли всего лишь 4,5% занятых в горнодобывающей промышленности Дальнего Севера, то уже к 1972 г. их доля возросла до 12%. Однако эта тенденция, возникшая в начале 70-х годов, в дальнейшем не стабилизировалась, так как была создана государством искусственно в обмен на обещания различных льгот компаниям, нанимающим аборигенов.

Значительная часть индейцев и эскимосов, нанятых в качестве рабочих на рудники, так и не смогла там окончательно прижиться: компании не создали необходимых для этого условий. Так, доля аборигенов среди занятых на Пайн-Пойнтском свинцово-цинковом руднике у берегов Большого Невольничьего озера сначала выросла с 4,6% в 1967 г. до 17% в 1970 г., а к 1975 г. упала до 7,2%. Аналогичным образом на полиметаллическом руднике фирмы «Энвил» (поселок Фаро в Юконе), хозяева которого в ответ на государственную помощь в создании промышленной инфраструктуры обязались довести долю индейцев среди рабочих до 25%, эта доля была доведена лишь до 10%, после чего вскоре упала до 1%. Тем не менее эти неудачи не обескуражили сторонников привлечения коренных жителей в промышленность.

В 1974 г. правительственные органы заключили соглашение с компанией «Нанисивик айнз», согласно которому на новом свинцово-цинковом руднике близ поселка Арктик-Бей на Баффиновой Земле было решено занять 120 эскимосов – 60% общего числа работников. Анализируя возможные экономические и социальные последствия осуществления этого относительно краткосрочного (срок работы рудника определен в 11-13 лет) проекта, Р. Гибсон, автор специального исследования, проведенного по поручению Научного совета Канады, пришел к выводу о том, что этот проект противоречит провозглашенной в 1972 г. правительственной политике «улучшения качества жизни северян». Проект был принят без предварительных консультаций с эскимосами, коренные интересы которых он затрагивает, без изучения возможных экологических последствий и «не ориентирован на будущее».

К несколько более успешным результатам привела программа использования коренных жителей в сезонных работах – геологической разведке и дорожном строительстве. Однако более трех четвертей коренных жителей Севера, работавших по найму, не имеют квалификации и были наняты в качестве чернорабочих. Более того, с середины 70-х годов компании, ведущие геологическую разведку на Севере (прежде всего полугосударственная «Панарктик»), начали в порядке эксперимента создавать «сменные» рабочие места для, эскимосов. При этой системе на месте одной штатной единицы нанимаются несколько человек, которые могут по очереди оставлять основную работу и уходить на охоту в тундру.

Другой путь к обеспечению коренных жителей дополнительными средствами существования – развитие традиционных ремесел (изготовление предметов национального искусства и сувениров), а также использование их в обслуживании туристов. Однако по обследованию, проведенному в северном Квебеке, две указанные отрасли вместе в 70-е годы обеспечивали не более 12% доходов коренного населения (тогда как работа по найму – 22%, охота и рыболовство – 39%, государственные пособия – 14%).

Сложившееся положение приводит к колоссальному разрыву между уровнями жизни коренных жителей и пришлого населения канадского Севера. Так, в округе Дальнего Севера – Маккензи, наиболее развитом в экономическом отношении и сосредоточивающем около половины всех его жителей, среднегодовой доход на душу населения в начале 70-х годов составил у индейцев 667 долл., у эскимосов – 840, у метисов – 1146, тогда как у «белых» – 3545 долл. Доход на душу населения в индейских поселках северной Манитобы в 1973 г. составил 790 долл., в то время как во всей Манитобе – 3410, во всей Канаде – 3440 долл. Низкий уровень жизни аборигенов является, в частности, причиной того, что показатель смертности от туберкулеза на Дальнем Севере в 1970 г. вчетверо превышал среднеканадский показатель, причем заболеваемость туберкулезом среди коренного населения северной Манитобы в 1972 г. была в восемь раз выше, чем среди пришлого населения тех же районов, и в десять раз выше среднего показателя по провинции. В обратной пропорции с размерами доходов находится уровень детской смертности, показатель которой у индейцев Дальнего Севера в 1975 г. в 5 раз, а у эскимосов – в 4 раза превышал соответствующий показатель у пришлого населения тех же территорий.

Красноречивую характеристику положения коренного населения северного Онтарио дает рабочий документ федерального министерства регионального экономического развития, опубликованный в 1977 г. В нем говорилось: «На территории проживает значительная по размерам группа людей, обездоленных в социальном и экономическом отношениях, изолированных от политической и социально-экономической жизни провинции такими барьерами, как географическое положение, низкий уровень образования и нищета. Значительная часть этого населения – местного происхождения, и в прошлом оно могло полагаться в своем существовании на окружающую природную среду, ведя натуральное хозяйство или продавая рыбу и меха. Многие из них живут в ужасающих условиях. Их традиционный образ жизни быстро разрушается, и слишком многие не имеют возможности участвовать в экономической жизни северного Онтарио». Опубликовав эти справедливые строки, министерство объявило о выделении в течение двух лет наравне с правительством провинции смехотворно малой суммы на профессиональное обучение аборигенов, обучение их домоводству и методам обслуживания туристов. В расчете на каждого индейца пришлось по 12 долларов!

В последние годы резко усилилась борьба коренных народов канадского Севера за свои права. Так, образованное в 1969 г. Братство индейцев Северо-Западных территорий совместно с созданной в 1971 г. всеканадской организацией эскимосов «Инуит Тапирисат» в течение нескольких лет вело борьбу за признание территориальных прав индейцев и эскимосов на земли в долине реки Маккензи, где должен был пройти проектируемый консорциумом «Арктик гэз» магистральный газопровод. В случае отказа признать их права на землю и сооружения без их согласия трубопровода индейцы и эскимосы угрожали перейти к насильственным действиям, вплоть до взрыва трубопровода. Специально назначенная правительственная комиссия в результате двухлетней работы вынуждена была признать справедливость их требований, и под давлением канадской общественности летом 1977 г. правительство объявило о решении «законсервировать» проект строительства газопровода минимум на десять лет. В начале 1978 г. аналогичную борьбу против осуществления санкционированного правительством проекта строительства газопроводов с Аляски на юг через территорию Юкон развернул Совет индейцев Юкона.

Между тем ни федеральные, ни провинциальные власти не спешат выполнять или даже рассматривать территориальные требования коренных народов. Видимое исключение представляет «Соглашение о бассейне залива Джемса», подписанное в 1975 г., – единственный значительный случай, когда организованная борьба индейцев и эскимосов привела к реальному результату. Однако этот результат оказался весьма противоречивым. По соглашению, заключенному между представителями федеральных и провинциальных властей, с одной стороны, и 6,5 тыс. индейцев алгонкинского племени кри и 4 тыс. эскимосов – с другой, коренные жители отказались от каких-либо прав на земли и угодья района бассейна залива Джемса, где развернулось крупное гидроэнергетическое строительство, и всего округа Нуво-Кебек, занимающего Квебекский Лабрадор, получив взамен небольшие участки типа резерваций, денежную компенсацию, которую обязались выплачивать им в течение 20 лет. Характерно, что представители трех эскимосских общин отказались подписать соглашение и принять деньги, мотивируя это тем, что «они не могут продать свои земли, поскольку земля не принадлежит никому и должна использоваться теми, кто в ней нуждается».

В качестве весьма осторожной и скорее символической «уступки» требованиям коренных жителей можно рассматривать готовящиеся изменения в административном делении канадского Севера. 26 ноября 1982 г. министр по делам индейцев и развития Севера объявил о «принципиальном согласии» федерального правительства Канады разделить Северо-Западные территории на две административные единицы – восточную, заселенную почти исключительно эскимосами, и западную, население которой составляют индейцы дене и пришлые поселенцы европейского происхождения.

Северо-Западные территории представляют собой единую административную единицу огромной площади – в 3380 тыс. кв. км (34% всей территории Канады) с населением (на 1984 г.) в 50 тыс. человек (40% – «белые», 34% – эскимосы, 26% – индейцы и метисы). Эта территория управляется в отличие от провинций непосредственно федеральным правительством Канады, назначающим своего представителя – комиссара. Другой такой федеральной территорией является Юкон (536 тыс. кв. км, 22 тыс. жителей). Если освоение минеральных ресурсов канадских провинций находится в ведении местных властей (провинциальных парламентов и правительств), то разработка ресурсов федеральных территорий не подчинена юрисдикции местных выборных органов. Законодательная ассамблея Северо-Западных территорий, состоящая из 22 членов и заседающая в Йеллоунайфе, располагает весьма ограниченными правами.

В 1974 г. эскимосская организация «Инуит Тапирисат» выступила с требованием о выделении территории, заселенной эскимосами, в отдельную административную единицу под названием Нунавут («Наша земля»). Позднее оно было дополнено требованием о предоставлении эскимосам права на налогообложение компаний, ведущих здесь добычу полезных ископаемых, и о возможности предоставления Нунавут статуса провинции. Осенью 1976 г. с аналогичными требованиями предоставления территориальной автономии «земле народа дене» – Дененде – выступила местная индейская организация.

Четырнадцатого апреля 1982 г. на Северо-Западных территориях был проведен плебисцит, в ходе которого 56% населения высказались за разделение территорий на две административные единицы. Месяц спустя с просьбой об этом к федеральному правительству обратилась местная законодательная ассамблея. В ноябре правительство приняло решение удовлетворить эту просьбу. Вопрос о размещении административного центра и границах новой, «восточной» территории еще предстоит согласовать. Предположительно эта граница пройдет по границе лесной зоны. «Восточная», «эскимосская» территория охватит все острова Арктического архипелага и тундровую часть континентальных территорий. Не решен вопрос о будущей принадлежности богатой нефтью и газом дельты реки Маккензи: живущие здесь эскимосы высказались за вхождение в состав «Востока», тогда как «деловая община» города Инувика (состоящая из «белых» чиновников и бизнесменов) предпочитает оставаться в составе «Запада». Министр по делам Севера предупредил, что, если аборигены будут настаивать на своих правах на землю, это может повлиять на шансы раздела территорий. Вместе с тем правительство полностью исключает возможность предоставления «в обозримом будущем» какой-либо из северных территорий, включая Юкон, статуса провинции. В качестве причин этого были названы слишком немногочисленное население, обширная территория, неразвитая и недостаточно многоотраслевая экономика, а также «необходимость присутствия федеральных властей для охраны канадских национальных интересов».

Таким образом, вопрос об образовании Нунавут и Дененде был подменен обещанием простого изменения административной сетки, которое притом так и не было выполнено правительством Либеральной партии до самого конца ее пребывания у власти (осени 1984 г.).

Индейцы и эскимосы возлагали большие надежды на готовившиеся изменения канадской конституции. Новая ее редакция была дополнена «Хартией прав и свобод» и весной 1982 г. утверждена и торжественно передана канадскому парламенту королевой Великобритании (номинальным главой канадского государства). Текст этого документа, и в особенности его раздел, посвященный правам коренных народов, явился на свет после длительных дискуссий и порой ожесточенной борьбы между либеральными сторонниками тогдашнего премьер-министра П. Трюдо и руководством ряда провинций, за которыми стояли магнаты нефтяных, горнорудных и других транснациональных монополий (в большинстве управляемых из США). В результате противодействия властей большинства периферийных провинций и достигнутого «компромисса» формулировка о правах аборигенов Канады, первоначально более распространенная и вразумительная, была сведена к следующей фразе (статья 35): «Настоящим признаются и подтверждаются существующие аборигенные и договорные права коренных народов Канады». Эта окончательная формулировка не содержит объяснения понятия «аборигенные права», которое, в сочетании с добавленным (навязанным представителями провинциальных властей) словом «существующие», может трактоваться как только права на охоту и рыбную ловлю, но никак не на территорию, ибо территориальные права, которых аборигены до сих пор не добились, не могут считаться «существующими»!

По оценке, прозвучавшей на XXV съезде Коммунистической партии Канады (1982 г.), права коренных народов фактически просто «отрицаются» в конституции страны. Это, впрочем, стало ясно всем, и не случайно после официального утверждения Конституционного Акта 1982 г. была намечена серия «конституционных конференций», посвященных разработке текста теперь уже поправок к конституции, определяющих права коренных жителей страны. Характерно, что предложение о признании права коренных народов страны на политическую автономию, с которым П. Трюдо выступил на последней для него (вскоре он ушел в отставку) конференции в марте 1984 г., было отвергнуто представителями властей большинства провинций.

В 80-е годы правительство перешло к политике сокращения и бюджетных ассигнований на нужды общин коренного населения. На эти «финансовые репрессии» властей коренные народы ответили ростом политической оппозиции, сначала в провинции Манитоба, где региональный бюджет министерства по делам индейцев и Севера был в 1982/83 году сокращен на 18%, а затем и в других провинциях страны.

В 1982 г. в Манитобе был образован «Бюджетный комитет вождей», который обвинил правительство в том, что, принимая произвольные решения относительно объема и целевого назначения направляемых индейцам средств, оно натравливает общины коренных жителей страны друг на друга в соперничестве за «безнадежно недостаточные средства», отпускаемые на развитие социальной инфраструктуры резерваций. Комитет предложил министру по делам индейцев и Севера подписать совместный меморандум (он был поддержан общеканадской организацией коренного населения – «Ассамблеей первых наций»), который содержал требования разработки политического механизма для совместного с индейцами рассмотрения касающихся их бюджетных вопросов и пересмотра «многолетнего рабочего плана» министерства в соответствии с нуждами и приоритетами индейцев. В особом заявлении Комитета подчеркивается, что обязательства федерального правительства перед коренными канадцами должны выполняться независимо от места их проживания.

На состоявшейся в 1977 г. в Норт-Слоуп-Боро (Аляска) первой международной конференции эскимосов, на которой присутствовали делегаты от Канады, Гренландии, США и наблюдатели от девяти стран, была принята резолюция, в которой поддерживались «требования канадских эскимосов о признании их прав на самоопределение на своей родной земле». В особой резолюции были также поддержаны требования ассоциации эскимосов Лабрадора (Ньюфаундленд) о признании их территориальных прав. Одна из резолюций призывала к «мирному и экологически безопасному использованию территории Арктики».

Сходные решения были приняты и на 2-й международной конференции 1980 г. в Нууке (Гренландия), а резолюция, требующая признания Арктики безъядерной зоной, единогласно принятая на 3-й конференции в Икалуите (Фробишер-Бей, Канада) в 1983 г., содержала также требование запретить размещение ракет MX на Аляске и испытания американских крылатых ракет на территории канадской Арктики.

Таким образом, коренное население канадского Севера, которым совсем еще недавно интересовались в основном только этнографы и которое лишь в предыдущем десятилетии начали всерьез принимать в расчет экономисты, с 70-х годов стало выступать в качестве определенной самостоятельной политической силы на федеральной и даже на международной арене. Растущая политическая активность жителей Севера все больше меняет тот выгодный для монополий «политический климат», которым характеризовался до последнего времени крупнейший из территориально-ресурсных резервов империализма – канадский Север.

А. Черкасов

## Путешествие на Коппермайн

### Рассказ о знаменитом походе, составленный Фарли Моуэтом по дневникам Сэмюэла Хирна

Августовским днем 1947 года мы с Охото добрались на каноэ до большого озера Ангикуни, что находится в самом сердце Бесплодных земель[4] Киватина[5]. Солнце яростно палило, как нередко случается летом в высоких северных широтах, и некуда было скрыться от его долго копивших силу лучей – все вокруг было голо, как обглоданный скелет. Мы медленно выплыли в безветренный залив, и очертания необитаемых берегов растворились: впереди расстилался безграничный простор белесых вод, из которых огромное солнце высосало все краски и всю жизнь.


Далеко, в южной части озера, между распростертыми навстречу нам отрогами поднималась голая скала. Эскимос вдруг поднял весло и, указав им на эту едва видневшуюся скалу, воскликнул: «Тут были люди!»

Щурясь от слепящего солнца, я разглядел замеченный им знак. Над поверхностью дикого мрачного камня с трещинами от сильных морозов слегка возвышалась невзрачная каменная пирамидка; на плоском островке она была словно маяк, установленный, чтобы приободрить нас в нашем одиночестве.

Мы быстро заработали веслами, а когда достигли берега, увидели следы множества людей, побывавших здесь до нас. Тысячи лет стада карибу – животворного начала этих мест – пользовались скалой как ступенькой в их кочевьях на юг в далекие леса и обратно. Не всегда им удавалось проделать весь путь невредимыми, об этом говорила расставленная по гребню островка череда гранитных столбов, издали напоминающих человека, которые предназначались для того, чтобы направить стадо к засадам лучников, предков Охото.

Совершенно очевидно, что здесь бывали эскимосы озерного края. Но еще до них тут бывали и другие люди, потому что в одной из трещин в камне мы обнаружили втиснутый туда кусочек хрупкой бересты. Вырезанный за три сотни миль отсюда, там, где лежит граница лесов, он был перенесен сюда теперь уже почти забытыми индейцами тундры.

Перебравшись через каменные позвонки хребта острова, мы подошли к пирамиде. Это была приземистая горка камней, не выше роста человека, но она царила над всем вокруг, ибо, хотя и была сложена из того же камня, казалась чем-то чужеродным. Она не имела ничего общего с теми едва заметными следами, что оставили по себе жившие в тундре народы. Вне всякого сомнения, пирамидка была делом рук чужеземца, и доказательством тому оказалась находка под плоским камнем в ее основании. Я взял найденный предмет – полурассыпавшиеся дощечки дубовой шкатулки – в руки, и тут время исчезло.

Я словно воочию увидел белого человека, бредущего на восток по бесконечной равнине: подобно парии, он следовал за группой безразличных к его участи индейцев-кочевников. Видел, как он возводил этот символ непобедимости своего духа на крошечном островке посреди неведомого озера. Будто стоя рядом с ним, я наблюдал, как на бумагу ложились скупые слова его рассказа о своей суровой судьбе, которые он спешил записать, прежде чем опять пустится в путь, не суливший ему ничего, кроме жестокой борьбы за выживание.

Я узнал его, потому что в прежние времена лишь один европеец отважился проникнуть в открытые всем ветрам унылые просторы тундры и по сей день носящие данное им название – Бесплодные земли. Несколькими месяцами раньше я прочел его имя, высеченное им собственноручно на серой скале при впадении реки Черчилл в Гудзонов залив. И если в пирамидке на озере Ангикуни слова были стерты временем, то там они остались в нетронутом виде, как были высечены в свободные от дел часы летнего дня за два года до начала знаменитого похода:

S l Hearne

July ye 1, 1767[6]

А поход тот поистине был великим. За 1769—1772 годы Сэмюэл Хирн исследовал более четверти миллиона квадратных миль безлесных равнин, венчающих Северо-Американский континент. Он был первым европейцем, которому удалось достичь огромной дуги Арктического побережья, растянувшейся к западу от Гудзонова залива до вод, омывающих Сибирь. Не имея других спутников, кроме безразличных к его судьбе, а то и враждебных индейцев, он прошел около пяти тысяч миль по одному из наиболее труднодоступных участков земного шара, где природа столь сурова, что лишь в 20-е годы XX века на землю самого дальнего из описанных им районов ступил вновь белый человек. Дважды враждебность природы и людей наносили ему поражение, и все же он нашел в себе силы вернуться, чтобы на третий раз выйти победителем.

Но это лишь видимое глазу измерение величия. И хотя перечисленные достижения сами по себе достаточно впечатляют, они не отражают всей глубины и всей силы духа этого человека. Ведь способность открывать одно за другим новые моря и озера, реки и заливы, горы и равнины составляет лишь малую толику в мере величия землепроходца. Если некоторые черты векового лика земли не будут открыты одним поколением, то почти неизменными они встретят следующее.

Но лишь живые черты неизведанной страны, неприметные колебания их граней, обусловленные самим непостоянством жизни, – подлинное откровение новооткрытых миров. Именно их должен отмечать и закреплять на бумаге наблюдатель, причем не как мертвые застывшие факты, а как проявление вечно изменяющейся жизни. И способность сделать бессмертными эти преходящие черты под силу только талантливому человеку. Хирн обладал таким талантом: он смог обмануть ход времени и донести до нас живой облик исчезнувшего мира.

Он передал его нам в дар, запечатлев в виде дневниковых записей, опубликованных в 1795 году. Трудно поверить, но широкой публике эти дневники были недоступны более сотни лет. Книгу Хирна переиздавали только однажды, в 1911 году, когда географическое общество Шамплена[7] выпустило ее под редакцией Дж. Б. Тиррела. К сожалению, это изумительное издание было ограничено пятьюстами экземплярами – с расчетом только на членов общества. Вскоре и оно стало почти таким же редким, как и первое. Но возможно, в данном случае не следует жалеть об этом, потому что целью шампленовского издания было обеспечить по-научному достойно сохранность останков Хирна, а совсем не предоставить нам возможность духовного общения с человеком, нами же замурованным в забвении.


Я нисколько не хочу умалять значение учености и науки. Напротив, раскопать древние кости и расположить их в определенном порядке – задача достойная и полезная. Но согласиться с теми, для кого прошлое – одни только мертвые кости, я никак не могу, потому что, не протестуя против этого заблуждения, мы даем согласие на предание земле собственного величия и поддерживаем у педантов и дилетантов от истории убеждение, что лишь им одним дозволено тревожить покой кладбища минувших веков.

Я искренне считаю, что подобное заблуждение следует навеки искоренить. А кроме того, убежден, что все эти охраняемые с торжественностью учености гробницы нашего величия укрывают вовсе не поблекшие призраки, а собрание живых людей, наделенных столь заметной и могучей силой присутствия, что само их помещение в склеп становится нам жгучим укором.

Сэмюэл Хирн – один из многих погребенных таким образом гигантов, но именно его мне особенно хотелось бы попытаться размуровать. И даже не побоюсь показаться вандалом на священном для историков кладбище, лишь бы удалась моя затея. Вот почему, готовя для издания его дневниковые записи, я решительно отверг кладбищенско-академический подход. Совершенно отказался от постаментов из сносок, приложений и комментариев, полагаясь взамен на умение Хирна-рассказчика, лучше прочих способного поведать свою историю. Я, вероятно, чрезвычайно вольно обошелся с текстом оригинала, перегруппировав и несколько сократив материал, сильно скорректировав синтаксис, пунктуацию, фразеологию и орфографию XVIII столетия, – все для того, чтобы устранить часть преград, возведенных временем между читателями и автором.

И пока я трудился над поставленной задачей, меня поддерживало убеждение, что сам Хирн никак не хотел, чтобы его повесть запрятали под академический саван, пока она не приобретет ореол святых мощей, а, напротив, писал ее для простых людей, как честную хронику захватывающего путешествия.

Фарли Моуэт.

Пэлгрейв, пров. Онтарио,

январь 1958 года

* * *

Сэмюэл Хирн родился в 1745 году в Англии, в Лондоне. Отец умер, когда ему было три года, и мать отвезла сына в Дорсетшир, где приложила все старания к тому, чтобы дать ему приличное образование. Однако не преуспела в этом. Даже суровые школьные учителя XVIII века не смогли вколотить в мальчика интерес к ученым занятиям, истинную склонность он проявил только к рисованию. Мать оставила свои попытки приобщить его к знаниям и решила пристроить его к какому-нибудь солидному делу, но Хирн и здесь не прижился. Он мечтал о море, и мать наконец уступила его желаниям.

Ему исполнилось всего одиннадцать лет, когда он в качестве гардемарина ступил на палубу флагмана капитана (впоследствии – лорда) Худа. Уже в первый год службы на флоте он принял участие в стычке с французами, за что получил денежную награду.

Когда же война[8] закончилась и быстрое продвижение по службе стало нереальным, Хирн решил уйти в отставку из Королевского флота. В 1766 году он поступил на службу в Компанию Гудзонова залива, а в августе того же года прибыл в Форт Принца Уэльского, расположенный при впадении реки Черчилл в Гудзонов залив. Там он нанялся на следующие два года помощником капитана шлюпа «Черчилл» водоизмещением шестьдесят тонн, который вел торговлю с эскимосами на западном побережье залива и промышлял ловом рыбы у острова Марбл.


Дела Хирна в Компании пошли хорошо, но ему не сиделось в крепости зимой, поэтому он принялся искать дело, где было бы больше возможностей проявить и испытать себя. И такое дело он нашел, отправившись на поиски реки Коппермайн.

### Глава первая

Северные индейцы[9], кочующие по обширным просторам к северу и западу от реки Черчилл, частенько приносили кусочки медной руды на факторию Компании Гудзонова залива в Форте Принца Уэльского. Многие из служащих Компании предполагали, что самородки индейцы находили неподалеку от своих поселений, а исходя из сообщенных индейцами сведений о том, что копи расположены поблизости от большой реки, посчитали, что река эта впадает в Гудзонов залив.


И хотя первые сведения о большой реке вместе с образцами руды индейцы принесли на факторию у реки Черчилл сразу после ее основания в 1715 году, похоже, никаких попыток отыскать «медную» реку не предпринималось до 1719 года, когда Компания снарядила корабль «Олбани фрегат» и шлюп «Дискавери», дабы прояснить дело. Руководить экспедицией доверили Джеймсу Найту, основателю фактории в устье реки Черчилл.

Этого смелого путешественника не останавливали ни преклонные годы (ему было около 80 лет), ни скудость полученных от индейцев сведений, за верность которых к тому же трудно было поручиться, так как индейцев тогда толком никто и не понимал. Более того, он настолько уверовал в успех предприятия, что даже захватил несколько больших окованных железом сундуков – для хранения россыпного золота и других ценных находок.

Найт вскоре отплыл от английских берегов, а когда его корабли не вернулись к ожидаемому сроку, было решено, что экспедиция зазимовала в Гудзоновом заливе. Когда же и в 1720 году не пришло ни одно судно, в Компании встревожились и на поиски направили шлюп «Уэйлбоун» под командой Джона Скрогса. Но в ту пору северо-западное побережье Гудзонова залива было исследовано слабо. Скрогс встретил на пути множество мелей и рифов и повернул обратно в Форт Принца Уэльского, так и не узнав ничего определенного относительно пропавших судов.

Исходя из этого, кое-кто предположил, что Найт, должно быть, обнаружил Северо-Западный проход и вышел в Южные моря, обогнув Аляску.

В 1767 году Компания вела китобойный промысел у острова Марбл. Один из китобоев в поисках китов подплыл близко к берегам острова, у восточной оконечности которого команда обнаружила новый залив. У входа в него были найдены ружья, якоря, канаты, кирпичи, наковальня и множество других предметов, еще не испытавших на себе разрушительной силы времени. Можно было ясно различить место, где стоял дом, хотя эскимосы растащили его на гвозди и на дрова, а в бухте на глубине около пяти морских саженей виднелись кили двух затонувших кораблей. Теперь не оставалось сомнений, что Найт со спутниками попал на этот безлесный негостеприимный остров, что лежал в шестнадцати милях от материка, мало отличающегося от бесплодного скалистого острова.

Летом 1769 года мы встретили в новооткрытой бухте несколько эскимосов; когда же заметили, что один из них уже в годах, у нас разгорелось любопытство, и мы решили порасспросить его. В этом предприятии нам помог эскимос, зимой служивший на фактории переводчиком и каждый год выходивший с китобоями в море.

Эскимосы поведали, что корабли мистера Найта достигли острова уже поздней осенью и больший из них получил повреждение при входе в бухту. Тогда англичане – их было пятьдесят человек – начали строить дом. Как только лед сошел, эскимосы летом следующего 1720 года снова приплыли на остров, но англичан стало уже много меньше, а оставшиеся в живых выглядели очень больными.

Болезни и голод так подкосили дух англичан, что к началу следующей зимы их оставалось не больше двадцати. Эскимосы поселились напротив их дома, на противоположном берегу бухты, и часто делились с ними чем могли – в основном тюленьим мясом, жиром и китовой ворванью. С наступлением весны эскимосы снова перебрались на материк, а вновь побывав на острове летом 1721 года, застали в живых всего пятерых англичан. Отчаянно нуждаясь в подкреплении сил, несчастные сразу накинулись на принесенные эскимосами тюленье мясо и ворвань и съели их прямо сырыми.

Эта пища так расстроила их желудки, что трое англичан вскоре умерло, а оставшиеся двое, хоть и были очень слабы, выкопали им могилу, работая по очереди. Еще много дней прожили они, часто поднимаясь на вершину скалы недалеко от их дома и подолгу всматриваясь в море к югу и востоку от них, как бы ожидая, не покажется ли спасительный корабль. Долго простояв так, безуспешно вглядываясь в даль, они опускались на землю друг подле друга и горько рыдали. Наконец один из них умер, а другой был настолько истощен, что, истратив последние силы на рытье могилы для своего товарища, упал и тоже умер.

Так мы узнали, чем кончилась первая попытка отыскать медные копи.

Весной 1768 года несколько северных индейцев, пришедших выменять нужные им товары в Форт Принца Уэльского, снова принесли вместе с несколькими кусочками меди рассказы о большой реке. Это побудило мистера Мозеса Нортона, коменданта крепости, отправиться в Англию и там представить дело достойным внимания Компании. В результате совет директоров решил снарядить знающего и сообразительного человека в сухопутное путешествие для определения долготы и широты местонахождения устья реки, а также для составления по пути следования карты территорий с попутными наблюдениями и замечаниями. Сочли, что я вполне смогу возглавить экспедицию, поэтому летом 1769 года, когда мне не исполнилось еще двадцати четырех лет, Компания обратилась ко мне с предложением возложить на себя этот труд.

Я не замедлил согласиться. В ноябре, когда в крепости опять появились северные индейцы, мистер Нортон нанял нескольких мне в проводники, хотя они сами никогда реки Коппермайн не видели. Меня снабдили огневым припасом и всем прочим примерно года на два. Сопровождать меня должны были двое белых слуг, выделенных Компанией, двое охранников (индейцев кри, нанятых где-то на южных факториях) и порядочное количество северных индейцев в качестве носильщиков.


Сделав все необходимые приготовления, чтобы выступить 6 ноября, я простился с комендантом и друзьями в Форте Принца Уэльского и выступил в путь под звуки пушечного салюта из семи орудий.

Девятого числа после перехода реки Сил (Тюленьей) я спросил вождя северных индейцев, «капитана» Чочинахо, как скоро мы сможем достичь лесной полосы – до сих пор мы двигались на северо-запад по неприветливой голой местности. Он уверил, что не позже чем через четыре-пять дней, и эта весть приободрила меня и моих спутников. Но его слова так сильно разошлись с истиной, что и через десять дней никаких признаков леса не показалось в той стороне, куда мы направлялись, хотя на юго-западе порой темнели лесные массивы.

Холод уже заметно усилился, захваченные с собой припасы быстро истощились, а на голых холмах, по которым мы брели, невозможно было поймать никакой, даже самой мелкой, дичи, поэтому в конце концов индейцы были вынуждены круче повернуть на запад, и наконец девятнадцатого мы дошли до редколесья из невысоких деревьев, где смогли подстрелить несколько куропаток.

Двадцать первого мужчины отправились на охоту, а женщины пробили лунки во льду озерка неподалеку от нашей стоянки и поймали несколько рыбин. Вечером мужчины вернулись с добычей – тремя оленями-карибу, причем довольно упитанными, но так как нас было много, а желудки индейцев поистине бездонны, после двух или трех хороших трапез от трех туш мяса остались жалкие крохи.

Починив сани и снегоступы, мы снова направились на северо-запад, часто видели следы оленей и большого числа мускусных быков, но добыть нам никого не удалось. Перебивались только куропатками, да и тех было так мало, что каждому на день доставалось не больше половины птицы.

Теперь стало ясно, что «капитан» Чочинахо не желал успешного завершения нашей экспедиции. Он неустанно расписывал мне предстоящие трудности, всячески пытаясь погасить мой энтузиазм, к тому же не раз намекал, что желал бы вернуться на факторию. Когда же он понял, что я по-прежнему полон решимости продолжить путь, то перешел к более решительным мерам, одной из которых был отказ снабжать нас добытой дичью.

Убедившись в том, что даже голодом не склонить нас к повиновению, он уговорил нескольких соплеменников тайно сбежать, прихватив несколько мешков пороха с пулями и другие необходимые предметы. Затем он объяснил мне, что двигаться дальше будет неблагоразумно с нашей стороны, так как он со всеми остальными собирается пойти по другой тропе навстречу своим семьям. Он объяснил, как нам добраться обратно, и направился на юго-запад, оглашая лес громким смехом, а нас оставив наедине с совсем невеселыми мыслями. От Форта Принца Уэльского нас отделяли почти две сотни миль, а физические и душевные силы были очень подорваны голодом и усталостью.

В нашем положении долго раздумывать не приходилось. Бросив пару мешков пороха и пуль, мы повернули назад. Примерно через день пути нам посчастливилось подстрелить куропаток, и первый раз за несколько дней мы смогли поесть. 11 декабря мы вернулись в Форт Принца Уэльского – к моему великому стыду и к удивлению коменданта. Так окончилась моя первая попытка найти великую реку медных копей.

### Глава вторая

Во время моего отсутствия на факторию пришли несколько сильно бедствовавших от голода северных индейцев. Один из них, по имени Конниквизи, сказал, что бывал когда-то неподалеку от реки, которую я искал, и поэтому мистер Нортон нанял его и еще двух его соплеменников сопровождать меня во втором походе.

Чтобы возможно больше облегчить наше продвижение, мистер Нортон не советовал нам брать женщин, хотя хорошо знал, что нам не обойтись без их помощи при переноске грузов, выделке шкур для одежды, установке вигвамов на стоянках, сборе хвороста и во многом другом.

Я же со своей стороны не желал обременять себя европейцами. В прошлый раз индейцы так мало заботились о двух моих английских спутниках – Исбестере и Мерримане, что я решил не брать их с собой. Исбестер очень хотел снова сопровождать меня, но Мерриман был по уши сыт подобными экскурсиями и, похоже, радовался, что снова очутился в безопасности среди друзей.

Меня опять снабдили большим запасом зарядов и множеством других нужных и полезных вещей – сколько мы могли унести, а также толикой легких по весу товаров, предназначенных для подарков индейцам, которые могли встретиться у нас на пути.

Двадцать третьего февраля 1770 года я выступил в путь, отправившись в свой второй поход в сопровождении трех северных индейцев и двух южан-охранников. Снег на крепостном валу форта лежал толстой каймой, и пушек почти не было видно, а то комендант, как и в прошлый раз, обязательно напутствовал бы меня салютом. Но, так как подобные почести вряд ли принесли бы мне какую-либо практическую пользу, я с готовностью отказался от них.

Вначале наш маршрут в основном совпадал с прежним, но, достигнув Тюленьей реки, мы направились вверх по ее течению на запад, вместо того чтобы углубляться в Бесплодные земли.

Зимой погода тут была столь бурной и переменчивой, что нам часто приходилось по два-три дня оставаться на месте. Однако, как бы во искупление этого неудобства, оленей было так много, что в первые восемь или десять дней индейцы добывали их в избытке, но мы были слишком тяжело нагружены и много мяса с собой унести не могли. Вскоре я понял, что в этом таилась серьезная опасность – не добыв ничего на протяжении трех или четырех дней кряду, мы истощили все запасы продовольствия. И все же мы редко укладывались спать на голодный желудок вплоть до 8 марта, когда нам не удалось совсем ничего добыть, даже ни единой куропатки. Тогда мы достали из заплечных мешков несколько крючков и лесок и приготовились ловить рыбу подо льдом озера Шитани, рядом с которым мы стали лагерем.

Утром девятого мы передвинули вигвам примерно на пять миль к западу, на более удобную для лова часть озера. Добравшись туда, несколько человек тут же принялись долбить лунки во льду, пока остальные ставили вигвам и собирали хворост. Потом, так как было еще раннее утро, одни отправились на охоту, а другие занялись подледным ловом. Охотникам удалось поймать дикобраза, и вместе с несколькими выловленными в озере форелями он составил нам обильный ужин, а кое-что осталось и на завтрак.

Для подледного лова надо выдолбить во льду лунку диаметром один или два фута, в которую потом опускается крючок. Но леску постоянно надо поводить, чтобы не дать воде замерзнуть, а замерзает она, если ее не перемешивать, очень быстро. Вдобавок местная рыба хорошо приманивается на движение – движущуюся наживку она хватает быстрее неподвижной.

У северных индейцев существует несколько совершенно нелепых предрассудков, связанных со способом рыбной ловли. Когда они наживляют крючок, под наживкой положено прятать четыре – шесть предметов-талисманов, сама же она пришивается к крючку. Собственно, индейцы используют только один вид наживки: набор талисманов, обтянутый рыбьей кожей таким образом, что он напоминает маленькую рыбку. В качестве талисманов используют кусочки бобрового хвоста или жира, зубы или прямую кишку выдры, хвосты и внутренности мускусной крысы, задний проход гагары, семенники белок, свернувшееся молоко из желудка козленка-сосунка, человеческие волосы и бесчисленное количество других вещей.

Каждый глава семьи, да и почти все индейцы носят с собой мешочек подобной чепухи и зимой и летом. Без некоторых вышеописанных составных частей мало кто из них даже осмелится опустить крючок в воду, будучи убежден, что лучше совсем не выходить из дома, чем пытаться удить без драгоценной поддержки духов[10].


В последующие десять дней мы ловили достаточно рыбы, чтобы не умереть с голоду, но 19 марта, не поймав ничего, перебрались на восемь миль западнее по льду озера и вечером того же дня выловили несколько прекрасных щук. Наутро мы снова переменили место, на сей раз перебравшись к устью реки, соединяющей озера Шитани и Негасса. Там мы поставили четыре сети и за день наловили много прекрасной рыбы – по большей части щук, форели и сигов.

Чтобы поставить подо льдом сеть, индейцы сначала растягивают ее во всю длину рядом с тем местом, где ее надо поставить, потом долбят во льду лунки на расстоянии десять – двенадцать футов друг от друга. Подо льдом с помощью длинного легкого шеста, который может доставать от одной лунки до другой, протягивают лесу. Сеть привязывают к концу лесы и втягивают под лед. После этого свободный конец лесы выводится снова на лед и привязывается к оставшемуся на поверхности углу сети таким образом, чтобы леса и сеть вместе образовывали замкнутый круг.

Для проверки такой сети взламывают перемычку между двумя крайними лунками, один из ловцов потравливает лесу, а другой вытягивает из-подо льда сеть.

Изготовив рыболовную сеть, материалом для которой служат короткие сыромятные ремешки из оленьей кожи, северные индейцы привязывают к переднему и заднему затягивающим шнурам сети по нескольку птичьих клювов и лап. По четырем углам они обычно привязывают когти и челюсти выдры. Чаще всего выбирают клювы и лапы белолобого гуся, чаек и гагар, если же сеть не снабжена конечностями и клювами перечисленных птиц, индейцы даже не станут опускать ее в воду.

Любая первая пойманная рыба должна быть сварена целиком на огне, после чего мясо надлежит осторожно отделить от костей, не повредив ни одного позвонка. После этого скелет кладут в огонь и сжигают.

Когда индейцы ловят рыбу в реках или узких протоках, соединяющих два озера, им зачастую не составило бы труда перегородить, связав несколько сетей вместе, эти речки поперек и выловить там всю крупную рыбу. Но вместо этого они располагают небольшие сети на значительном расстоянии друг от друга, считая, что, если их разместить ближе, «соседки» станут завидовать одна другой, рассорятся, и ни в одну ничего не попадет.

Когда стало ясно, что место, где мы расположились, вполне может обеспечивать нас рыбой, мой проводник предложил остаться там до тех пор, пока не прилетят гуси. «Сейчас слишком холодно, – сказал он, – чтобы идти по тундре, а если бы мы продолжали держаться деревьев, то смогли бы двигаться в лучшем случае только на запад-юго-запад, потому что леса отсюда отклоняются на запад, но это увело бы нас далеко в сторону от цели пути. Если же мы останемся тут до начала весны, тогда можно будет направиться прямо на север и быстро выбраться на нужную дорогу».

Его рассуждения показались мне справедливыми, а так как выполнению предложенного плана вроде ничто не могло сильно помешать, то я полностью его поддержал. Приняв решение остаться, мы с особым тщанием поставили палатку и сделали ее настолько удобной для жилья, насколько могли в походных условиях.

Чтобы поставить палатку зимой, необходимо отыскать под снегом ровный участок, протыкая снег шестом. Затем снег надо выгрести, расчистив круглую площадку до самого мха, а если вигвам ставится больше чем на одну или две ночи, то мох тоже удаляют, потому что он быстро пересыхает, может загореться и доставить множество неприятностей обитателям.

Затем вырезаются несколько шестов. Если ни на одном не окажется удобной развилки, тогда два шеста связывают у верхушки и ставят стоймя таким образом, что толстые концы разводятся на диаметр пола палатки. Остальные шесты расставляются с равными промежутками по окружности. Покрытие прикрепляется к легкому шесту, приделанному поверх остова и откидывающемуся так, что, когда все покрытие натягивается, вход оказывается с подветренной стороны. Такое устройство подходит, однако, только для походного жилища. Если палатка поставлена на относительно долгое время, то вход в нее всегда будет смотреть на юг.

Покрытие или верх палатки изготавливается из тонкой лосиной кожи и по форме напоминает раскрытый веер: если большая его дуга обворачивает низ остова, меньшей как раз хватает, чтобы соединиться вокруг верхушки, причем там остается круглое отверстие, служащее, одновременно и дымоходом и окном.

Огонь разжигают посреди палатки под центральным отверстием, а пол вокруг выстилают сосновым лапником, на котором спят и сидят. Верхушками сосен и сосновым лапником палатка обкладывается понизу и снаружи, поверх них кладут шкуры и наваливают сверху снег, чтобы в жилище не проникал холодный воздух. Такие палатки ставят южные индейцы, и именно ее мне дали с собой в дорогу. Северные же индейцы делают свои жилища из другого материала и другой формы, о чем будет сказано дальше[11].

Наш лагерь расположился на очень хорошем месте – с небольшой возвышенности, на которой стояла палатка, открывался чудесный вид на большое озеро, чьи берега поросли сосной, лиственницей, березой и тополем, а над верхушками самых высоких деревьев вздымались заснеженные вершины гор и холмов.

Остаток марта прошел без достойных упоминания событий. Сети приносили нам достаточно пищи, а наши индейцы слишком философски смотрели на мир, чтобы утруждать себя задачей добыть хотя бы куропатку для разнообразия нашей диеты. Я достал свой журнал наблюдений, определил с помощью квадранта широту местности и нанес ее на карту. Кроме того, я изготовил кое-какие ловушки и поймал несколько куниц. Они попались в настороженные ловушки из поленьев, сложенных таким образом, что животное, пытаясь достать приманку, сдвигает столбик, который удерживает тяжелые поленья. Силками я изловил еще и несколько куропаток, сделав ловушки из сходящихся под прямым углом и расставленных вокруг небольшого островка загородок с проходами между ними, где разложил петли силков.

Первого апреля, к нашему великому удивлению, в сети не попалось ни единой рыбы. Тогда мы принялись ее удить, но и лесой за весь день не смогли ничего поймать. Эта резкая перемена так встревожила моих спутников, что они даже начали подумывать, не взяться ли им опять за ружья, пролежавшие без употребления почти целый месяц.

Утром Конниквизи отправился на охоту, а остальные снова занялись крючками и сетями, но со столь малым успехом, что наловленной ими рыбы не хватило на ужин даже двоим.

Мой проводник, человек настойчивый, упорно день за днем продолжал ходить на охоту, редко засветло возвращаясь в палатку, но все безуспешно. Десятого числа он задержался дольше, чем обычно. Мы легли спать, подкрепившись только глотком воды и трубкой табака, как и в предыдущие два дня. Около полуночи, к нашей большой радости, охотник вернулся, принеся с собой кровь и несколько кусочков мяса от двух убитых им в тундре оленей. Тут же мы принялись готовить бульон из крови и варить в нем принесенные крошки мяса и жира. При любых обстоятельствах это было бы изысканным блюдом, а тем более оно показалось таковым нашим совсем изголодавшимся желудкам.

Несколько дней мы пиршествовали, а за это время индейцы добыли еще пять оленей и трех жирных бобров. Нашей группе из шести человек оленьего мяса при умеренном расходовании могло бы хватить на довольно продолжительное время, но мои спутники пировали дни напролет, пока не съели все, и были вдобавок так недальновидны и ленивы, что даже не проверяли расставленные сети, в результате чего много запутавшихся там крупных рыбин совершенно испортились. Вследствие всего этого примерно через две недели мы уже опять испытывали почти такие же муки голода, что и накануне.

Двадцать четвертого апреля с юго-запада показалась большая группа приближавшихся к нам индейцев. Когда они подошли ближе, мы увидели, что это жены и родственники северных индейцев, находившихся в Форте Принца Уэльского. Эти люди направлялись в тундру, чтобы ожидать там возвращения своих мужей и родных.

Мой проводник тоже решил двинуться в тундру, поэтому утром двадцать седьмого мы разобрали вигвам и снялись с места, присоединившись к части пришельцев. Только 13 мая нам удалось добыть несколько птиц из тех, что все время летели над нашими головами на север. В этот день индейцы подстрелили двух лебедей и трех гусей. Однако голод был утолен лишь слегка, тем более что предыдущие пять или шесть дней у нас ничего не было во рту, кроме горстки собранных на проталинах и пригорках прошлогодних ягод клюквы. У северных индейцев, к которым мы примкнули, был запас сушеного мяса. Они втайне делились с нашими проводниками, а мне и моим спутникам-южанам ничего не доставалось.

К 19 мая гусей, лебедей и уток стало так много, что мы добывали их уже без счета, сколько было необходимо, чтобы набраться сил после долгого поста.

Мы углублялись в тундру отрядом, возросшим до двенадцати человек, – к нам присоединились жена одного из проводников и пятеро нанятых мной носильщиков, потому что в скором времени груз на волокушах везти дальше станет невозможно. Из-за таяния снега по лесу идти уже не было никакого смысла, поэтому мы продолжали двигаться на восток по льду реки Сил (Тюленьей), пока не добрались до небольшого ее притока и группы озер, протянувшихся на север.

По мере продвижения на север дичи не убывало, и так мы 1 июня добрались до места под названием Баралзон[12]. Взорвавшееся по пути ружье одного из моих спутников, к несчастью, размозжило ему кисть; я перевязал ему рану и с помощью капель Тёрлингтона, желтого пластыря и различных притираний вскоре залечил ее настолько, что пострадавший уже мог пользоваться рукой, – серьезная опасность миновала.

В Баралзоне остановились на пять дней, чтобы навялить оленьего и гусиного мяса у костра, потому что скоро мы должны были вступить в такие края, где раздобыть хворост станет нелегко.

Шестого июня снег уже настолько подтаял, что снегоступы начали доставлять больше неудобств, чем пользы, и мы бросили их. Сани же еще годились в дело, особенно при переправах через озеро по льду, но к десятому такой способ передвижения стал небезопасным. Мы решили оставить сани и переложить груз в заплечные мешки.

Мне пришлось теперь совсем нелегко, потому что на мою долю досталось нести следующие предметы: квадрант со штативом, сундучок с книгами и документами, компас, большой тюк с одеждой, топор, ножи и пилы и плюс к этому несколько мелких вещичек, предназначенных для обмена с аборигенами. Неудобство груза, его вес и вдобавок дневная жара делали ходьбу наиболее тяжелой из всех задач, когда-либо выпадавших на мою долю. Трудность пути и неудобство ночлега из-за тесноты палатки, площади которой теперь явно не хватало на всех, значительно усугубляли тяготы крайне сурового климата, всецело во власти которого мы находились.

Наша палатка была слишком велика для тундры, где нельзя было раздобыть шестов к ней, поэтому мы разрезали покрытие на мокасины и распределили куски между всеми поровну. Проводник не позаботился о том, чтобы познакомить меня с приемами установки временного жилища в тундре, однако для себя с женой припас несколько длинных легких шестов. Когда же мы делили кожу от большого вигвама, он исхитрился заполучить самый крупный кусок, которого как раз хватило на маленькую палатку, а потом ни разу не пригласил ни меня, ни южных индейцев даже заглянуть в свое жилище.

Кроме того, нас донимала постоянная нехватка продовольствия. Даже то, что мы добывали, приходилось есть сырым, потому что не из чего было разжечь, костер, а сырая рыба мне и моим спутникам-южанам особенно была не по вкусу.

Но, несмотря на все перечисленные трудности, мы продолжали двигаться вперед в полном здравии и бодрости духа, а наш проводник, хотя и оказался скаредным в отношении своих съестных припасов, не скупился на обещания скорого изобилия дичи в лежащей впереди местности, где к тому же можно будет встретить и индейцев, которые, очень вероятно, согласятся помочь нам в переноске части наших вещей. Последнее заверение весьма утешало нас, ибо вес груза был так велик, что мы могли нести вдобавок к основной поклаже только двухдневный запас провизии, в связи с чем и оказывались часто в стесненных обстоятельствах.

Три дня, с 20 по 23 июня, шли примерно по двадцать миль в день, подкрепляя свои силы только трубочкой табаку да глотком воды время от времени. Ранним утром 23 июня мы заметили трех мускусных быков[13], и индейцы смогли быстро добыть их. Но к нашему прискорбию, раньше, чем мы успели освежевать животных, пошел дождь, и не удалось набрать сухого мха, чтобы разжечь костер. А после столь долгого поста есть сырое мясо было не очень весело. Но нужде закон не писан, и все-таки пришлось есть его сырым, хотя мясо мускусных быков не только жесткое, но еще чрезвычайно сильно отдает мускусом.


Ненастье с дождем и секущим мокрым снегом все не прекращалось, и, пока нам удалось-таки наконец снова развести огонь из мха, одного быка мы съели совсем сырым.

Должен сознаться, что тут я несколько упал духом. Все наши несчастья ненастье еще усугубило – три дня и три ночи подряд на мне не было сухой нитки. Когда же небо прояснилось и мы подсушили одежду над дымом костра, я попытался подобно моряку после шторма позабыть прошлые невзгоды; казалось, все снова пойдет по прежнему, хотя и довольно монотонному руслу.

Ни одна из наших нужд не сравнится по остроте с голодом, кроме жажды, а в походных условиях муки голода многократно усиливает неизвестность. Само стремление утолить голод неизбежно вызывает усталость, а слишком частые разочарования, постигающие нас при попытках добыть что-нибудь съестное, не только ослабляют тело, но и угнетают дух. Кроме того, желудок в бездействии настолько утрачивает способность к перевариванию пищи, что возобновляет ее после долгого поста неохотно и весьма болезненно. За время моих странствий я, к сожалению, слишком часто испытывал описанные симптомы на себе и не раз оказывался в крайне печальном состоянии: даже когда Провидение посылало мне какую-то малость, желудок не мог вместить больше двух-трех унций пищи, не отвечая при этом самыми тягостными болями.

Еще одним неприятным следствием долгого поста становится исключительная трудность и болезненность отправления естественной надобности в первый раз после приема пищи; состояние это настолько ужасно, что только испытавшие его могут представить себе весь кошмар.

До сей поры в пути мы либо пировали, либо голодали. Бывало, поглощали чрезмерно много, иногда столько, сколько было необходимо, зачастую слишком мало, а чаще совсем ничего не ели. Не раз мы голодали по двое суток, дважды – по трое, а один раз – семь дней подряд, на протяжении которых во рту у нас не было ничего, кроме нескольких ягодок прошлогодней клюквы, кусочков старой кожи и жженых костей. В этих крайних случаях я часто наблюдал, как индейцы перебирали свой гардероб в поисках той части туалета, которой можно было пожертвовать, и выбирали то кусочек полусгнившей оленьей кожи, то пару старых мокасин, чтобы облегчить грызущий голод. И такое случается в обычной жизни индейцев нередко.

### Глава третья

На месте удачной охоты на мускусных быков мы остались еще на день или два для отдыха и чтобы провялить немного мяса, после чего его легче станет нести и всегда можно будет без дополнительного приготовления употреблять в пищу.

Сушить мясо индейским способом очень просто – надо только разрезать постные куски на тонкие полоски и развесить их на солнце или у слабого огня. Можно потом еще растереть сушеное мясо между двумя камнями в порошок, тогда его станет еще удобнее нести.

Двадцать шестого июня мы возобновили продвижение на север и тридцатого дошли до реки под названием Катавачага[14], впадающей в очень большое озеро Яткайед-Уой, или озеро Белого Снега.


Там мы увидели несколько типи индейцев, занятых добычей перекочевывающих на север оленей; они забивали животных, которые переплывали через реку, копьями с каноэ. Там же встретили и вождя, или «капитана», северных индейцев, по имени Килшайс: он вместе с небольшой группой сородичей нес пушнину в Форт Принца Уэльского.

Когда Килшайс узнал о цели нашего путешествия, то вызвался доставить из крепости все, в чем мы нуждались, и пообещал присоединиться к нам в назначенном проводником месте с наступлением зимы. Так как мы испытывали некоторую нужду в табаке, порохе, пулях и товарах для обмена, я решил написать коменданту крепости письмо, и, хотя от Форта, оставшегося на юго-востоке, нас отделяло более трех сотен миль по прямой, я попросил мистера Нортона все же переслать мне с капитаном Килшайсом необходимые вещи.

Весьма любопытна церемония, разыгрывающаяся при встрече двух групп северных индейцев. Приблизившись друг к другу ярдов на двадцать, они останавливаются и садятся или ложатся, безмолвно застывая в таком положении на несколько минут. Наконец мужчина в годах, если такой есть в группе, нарушает молчание, начиная рассказывать встреченной группе о всех несчастьях, постигших его и его соплеменников со времени предыдущей встречи или с тех пор, как они в последний раз что-то слышали о другой группе. В этот скорбный перечень включаются также сообщения о смертях и невзгодах, постигших индейцев из других семейств, во всех известных оратору подробностях.

Когда первый кончает свой горестный рассказ, такой же старик из другой группы передает в свою очередь все известные ему плохие новости. Если в этом обмене новостями есть весть, хоть в малейшей степени задевающая кого-нибудь из присутствующих, то вскоре они начинают тяжело вздыхать и плакать, а потом и рыдать в голос. Тут к ним обычно присоединяются все взрослые обоих полов, и нередко можно видеть, как все – мужчины, женщины и дети – горько рыдают. Собственно, никогда во время этих «состязаний в плаче», как я их окрестил, не доводилось мне видеть, чтобы большая часть индейцев не поддержала стенаний и плача остальных, хотя совсем не у всех был на то свой повод – они плакали из сострадания к сотоварищам, видя их горе.

Когда утихали первые приступы скорби, обе группы сближались и перемешивались: мужчины с мужчинами и женщины с женщинами. Если у них был табак, то по рукам довольно долго гуляли трубки, и завязывался общий разговор. Так как со всеми плохими новостями было уже покончено, им ничего не оставалось, кроме как говорить о хорошем, настолько преобладавшем над дурным, что вскоре на всех лицах уже сияли радость и улыбки. Если встретившиеся не голодали, то тут часто начинался обмен небольшими съедобными подарками, порохом и пулями, разными мелочами – порой бескорыстно, но чаще из желания попробовать получить взамен больший подарок.

Развлечений у этих людей немного. Главное – стрельба в цель из лука. Еще одно спортивное занятие, называемое «хол», напоминает метание колец в цель, только здесь пользуются вместо колец заостренными с одного конца дубинками.

Время от времени индейцы забавляются танцами, исполняемыми только после наступления темноты. Однако, хотя эти люди представляют собой определенно особое племя, своей манеры танцевать у них, как ни странно, не выработалось, поэтому в редких случаях, когда нечто подобное предпринимается, они подражают или индейцам племени догриб[15], или южным индейцам.


Танцевать в манере догриб не очень сложно, нужно лишь очень быстро поднимать ноги, по очереди отрывая их от земли как можно выше, оставляя корпус неподвижным. Руки при этом сжаты в кулаки и прижаты к груди, а голова наклонена вперед. Танцуют всегда нагими, только на бедра надевают передник, да и его порой сбрасывают на землю. Танцоры – не больше трех-четырех на круг – двигаются под музыку, которую с натяжкой можно назвать вокально-инструментальной, хотя оба элемента довольно невыразительны. Вокальная партия состоит из частого чередования слов «хии-хии-хии-хоу-хоу-хоу…», причем повторами, изменением ударения, понижением и повышением тона создается некое подобие мелодии. Пение сопровождается игрой на небольшом барабане, к которому иногда присоединяется трещотка, изготовленная из высушенного куска бизоньей кожи в виде бутыли, куда кладутся камешки или дробь.

Обнаженными танцуют только мужчины. Когда женщинам велят танцевать, они исполняют танец на площадке перед палаткой, из которой доносится музыка. Хотя их танец – образец приличия, в нем еще меньше смысла и действия, чем в мужском. Все танцующие становятся в одну цепочку и, чуть приседая, переносят вес тела с правой ноги на левую и наоборот, не отрывая ног от земли. Когда музыка прекращается, женщины немного сгибаются, как бы в неловком книксене, и пронзительно выкрикивают: «Хи-и-и хоу!»

Еще у них есть нехитрая азартная игра. Индейцы берут щепочку, пуговку или другую мелкую вещицу и, переместив ее несколько раз из руки в руку, просят партнера угадать, в какой она руке. У каждого из двух играющих есть небольшая кучка щепок или веточек, и если один угадывает верно, то берет щепку из кучки соперника. Тот, кто первым соберет у себя все щепочки, считается выигравшим ставку – обычно горсть пороха, стрелу или другую не очень ценную вещь.

У нас не было каноэ, поэтому пришлось просить незнакомых встречных индейцев переправить нас через реку Катавачага на их каноэ. Когда же мы достигли противоположного, северного берега реки, проводник предложил нам остановиться на пару дней и насушить оленины в дорогу. Я с готовностью согласился; поставили мы вдобавок и сети, наловив рыбы. Однако количество пересекающих реку оленей едва покрывало самые насущные наши потребности, поэтому 6 июля мы снова были вынуждены выступить в путь с запасом продовольствия, которого с трудом могло хватить разве что на один ужин.

Готовясь двигаться дальше, проводник заявил, что для переправы через реки без бродов потребуется каноэ. Его слова убедили меня купить одно каноэ у тех индейцев, что перевозили нас за пустяковую цену – нож, стоивший никак не больше пенни.

Каноэ местного племени были крайне невелики – в них едва могли поместиться два человека, причем одному из них в таком случае пришлось бы лечь на дно. И все же добавочный груз заставил меня нанять еще одного индейца. Тут нам повезло – удалось завербовать жалкого пропащего малого, привыкшего к подобной работе, которому состояние, отличное от вьючного животного, было неведомо.

Позаботившись о каноэ, мы покинули Катавачагу и вновь зашагали по каменистой тундре на северо-запад. 17 июля мы заметили множество мускусных быков, семерых из них индейцы подстрелили, и мы остановились на пару суток, чтобы насушить и растереть в порошок часть мяса. И все же, когда мы снялись с места, пришлось бросить много мяса, которое мы не смогли съесть или унести с собой.

Двадцать второго июля мы встретили несколько чужих индейцев и присоединились к ним для охоты на оленей, столь в этих местах многочисленных, что каждый день мы добывали вполне достаточно мяса для поддержания сил и зачастую забивали животных только ради языков, костного мозга и жира.

Мы уже достигли обширной заболоченной равнины, лежащей примерно в четырехстах пятидесяти милях к северо-западу от Форта Принца Уэльского, и я видел, что проводник не выражает особого желания двигаться дальше. Вместо этого он менял без особой цели расположение лагеря, присоединяясь то и дело к местным индейцам – охотникам на оленей, которые кочевали вслед за своей добычей. Когда же я осведомился о причине его странного поведения, он объяснил, что лето уже приближается к середине, поэтому вряд ли удастся достичь Коппермайна этим летом и для нас гораздо лучше было бы перезимовать со встреченным по пути племенем индейцев в их стойбище, расположенном несколько к югу отсюда, и вновь двинуться в путь следующим летом. Я полагался всецело на его знание местности и поэтому вынужден был согласиться. Дальше мы так и кочевали вместе с индейцами, численно все возраставшими. К 30 июля в лагере уже насчитывалось около семидесяти палаток, в которых размещалось не меньше шестисот человек. Ночью наш лагерь выглядел как настоящий городок, а по утрам, казалось, вся долина оживала от движения навьюченных мужчин, женщин, детей и собак.

Нелишне, думаю, было бы тут немного рассказать о людях, среди которых я оказался. Это племя северных индейцев состояло по большей части из хорошо сложенных, крепких людей выше среднего роста. Кожа у них по цвету напоминала только что отлитый медный слиток, волосы черные и прямые. Редко у кого из мужчин росла борода, если же она и росла, то у обладателей таковой не было другого способа избавления от нее, кроме как выдергивать волоски, зажав их между пальцем и лезвием тупого ножа. У представителей обоего пола нет волос под мышками, и по телу они больше почти нигде не растут, особенно у женщин, но на естественном месте, предназначенном для этого Природой, северные индейцы, насколько мне известно, не стараются избавиться от волосяного покрова.

Черты лица у них своеобразны и отличаются от присущих всем окружающим их местным племенам: лоб низкий, глаза небольшие, скулы широкие, нос прямой, а подбородок почти у всех широкий и длинный. Кожа мягкая, гладкая и блестящая, и если переодеть этих индейцев в чистую одежду, то неприятного запаха от них будет исходить не больше, чем от любого другого представителя рода человеческого.

Все северные индейцы – будь то племя Медных индейцев или догрибы – делают на каждой щеке по три или четыре параллельных черных насечки, нанесенных с помощью иглы или шила и втертого в рану сразу после операции измельченного древесного угля.

Большинство из них по характеру необщительны и скупы, вечно жалуются на бедность, даже друг другу. Когда действительно пребывающие в крайней нужде индейцы добираются до фактории Компании, их всегда бесплатно оделяют каким-то количеством провизии, одежды, лекарств или других вещей, в которых те испытывают необходимость, а взамен они, неблагодарные, учат своих соплеменников, как нужно себя вести, чтобы заполучить такие же подарки. Не знаю ни одного другого народа, столь поднаторевшего в искусстве самообладания, в этом отношении женщины превосходят мужчин, и я могу достоверно сообщить, что видел некоторых северных индианок, у кого одну щеку омывали слезы, а другую кривила многозначительная усмешка.

Своим поведением они все же отличаются от всего остального рода человеческого, и то суровое обращение чужеземцев, с которым они встречаются, воспринимается ими как должное, в особенности простыми охотниками.


Хотя местность, по которой мы теперь кочевали, была совершенно голой и лишенной растительности, за исключением карликового кустарника и мха, оленей тут было такое множество, что индейцы не только добывали их в достаточном количестве, чтобы обеспечить мясом несколько сот человек, но нередко забивали и только ради шкур, костного мозга и прочего, а туши оставляли на потребу волкам и лисицам или просто гнить.

Мы двигались на запад до самой реки Дубонт, переправившись через которую убедились, что и она, и большое озеро, откуда она вытекала, – пресные, а следовательно, северное морское побережье было еще далеко.

Здесь мы прибегли к помощи нашего маленького каноэ. Такой способ переправы через реку, хотя и утомителен из-за бесконечного снования туда-сюда, – самый скорый из тех, что эти бедняги могут придумать. Порой им приходится по две сотни миль нести каноэ на плечах, не спуская на воду, и, если бы лодочки не были такими крошечными, мужчина в одиночку не мог бы нести их.

Погода оставалась ясной, дневные переходы были невелики, а оленей попадалось все так же много, поэтому дела шли хорошо вплоть до 8 августа.

В тот день я собирался сам немного поохотиться на оленей и, зная, что у одного из моих северных индейцев поклажа легче, дал ему немного понести квадрант со штативом, который он взял без видимой неохоты. Облегчив таким образом свою ношу, я выступил в сопровождении охранников-южан и миль через восемь заметил с вершины высокого холма большое стадо оленей, пасущихся в соседней долине. Мы сложили наземь свои вьюки и продолжили охоту; вернувшись, однако, вечером на холм, я нашел там лишь часть северных индейцев, того же, что нес квадрант и почти весь наш порох, среди них не было.

Настал уже поздний вечер, и отправляться на поиски, пока не рассвело, мы не могли. Индейцы-южане и я очень беспокоились, опасаясь потерять порох, который должен был бы кормить и одевать нас на все время оставшегося пути. Неприветливость северных индейцев, сопровождавших нашу группу, давала мало надежды на их помощь теперь, когда мне стало нечем вознаградить их за труды. Ведь за все время ни один из них бескорыстно не дал мне ни крошки, не попросив взамен что-либо, порой трижды превосходящее по цене.

Эти люди при каждой встрече ждали только все новых и новых подношений, будто бы я и вправду захватил с собой весь склад Компании на потребу им. Когда же они обнаружили, что у меня почти ничего не осталось, то объявили меня «нищим слугой, совсем не похожим на коменданта», который, по их словам, всегда наделял их чем-нибудь полезным. Удивляло их поразительное непонимание моих задач, словно они действительно думали, что я предпринял столь утомительное путешествие единственно ради того, чтобы снабдить их всем, чего им не хватало.

Непостижимое поведение индейцев побуждало меня много и серьезно размышлять над своей судьбой; было ясно, что большой помощи, в случае если я вдруг окажусь от них в зависимости, ожидать нельзя. Улегшись после потери квадранта и пороха на свое ложе, я долго не мог заснуть, сон бежал от меня, хотя я не меньше ста раз повторил про себя отдельные прекрасные строки доктора Янга[16].

Проведя ночь в грустных раздумьях, я поднялся с зарей и вместе с двумя индейцами-южанами отправился на поиски беглеца. Прошло много часов, а результатов не было: в том направлении, куда он, как подозревали, мог податься, не обнаружили ни единого следа.

День уже подходил к концу, когда я наконец предложил вернуться на место, где я отдал квадрант, в надежде отыскать на мху какой-нибудь след, указывающий направление, в каком ушел беглец. Добравшись туда, мы сразу поняли, что он ушел в сторону небольшой речки, а там, на берегу, к нашей великой радости, нашли на камне квадрант и мешок с порохом, хотя вокруг не было ни души.

При ближайшем рассмотрении мы обнаружили, что части пороха все же недоставало. Даже несмотря на такую значительную потерю, мы подошли к месту, где оставили своего проводника, приободрившимися. Однако там ни его, ни остальных индейцев уже не было. Они, правда, позаботились о том, чтобы оставить знаки, указывающие на направление их движения, и чуть позднее десяти вечера мы их нагнали. После обильного ужина, заменившего нам в тот день и обед, мы улеглись отдыхать, и это мне по крайней мере удалось сделать гораздо лучше, чем в предыдущую ночь.

Хотя если бы я знал, что судьба готовит мне назавтра, то, наверное, не спал бы так крепко. Двенадцатого августа, когда я установил квадрант на штативе и принялся за обед, к моему великому горю, неожиданный порыв ветра повалил штатив. Почва была каменистой, уровень, нониус и визир разбились, и инструмент стал бесполезным.

Вдобавок к этому непоправимому несчастью, совершенно отнявшему у меня возможность определить широту местности, мне пришлось принять нелегкое решение снова вернуться в крепость, хотя я находился уже почти в пятистах милях к западо-северо-западу от реки Черчилл и полагал, что намного приблизился к искомой цели.

### Глава четвертая

На следующий день после того, как я разбил квадрант, с северо-запада к нам приблизилась группа индейцев, и несколько пришельцев забрали у меня и моих спутников все сколько-нибудь ценные вещи, среди которых было и мое ружье. Не будучи в состоянии возвратить украденное, мы могли только считать, что нам еще повезло.

Трудно описать холодную неторопливость тех негодяев. Целая банда вошла в мою палатку (к тому времени мы умудрились соорудить себе укрытие из нескольких палок с наброшенным на них одеялом), и вожак сел по левую руку от меня. Сначала они попросили одолжить им мой «скипертоган» (мешочек с кремнем и кресалом, трубкой, табаком и трутом), а выкурив две или три трубки, попросили дать еще кое-какие вещи, которых у меня не было. Тогда один из них взялся за мой заплечный мешок и в мгновение ока с помощью пятерых сообщников разложил все сокровища на полу. Каждый брал понравившиеся ему вещи, и вскоре остался только пустой мешок. Снизойдя к моей горячей просьбе, они вернули мне нож, шило и иглу, хотя и дали понять, что это следует рассматривать как великую милость с их стороны.

Обнаружив, что они способны на такую щедрость, я осмелился выпросить также и свои бритвы, но они, посчитав, что мне на весь обратный путь вполне хватит и одной, без зазрения совести оставили у себя другую – к счастью, выбрав худшую. В довершение своих щедрот они разрешили взять еще мыла, сколько понадобится для бритья и мытья до самого Форта.

Грабить моих южных индейцев так же беззастенчиво они поостереглись. Столь грубое нарушение обычаев могло привести к межплеменной войне, со стороны же англичан они этого не опасались. Однако различными угрозами им удалось выманить у охранников почти все, что у тех было, оставив только ружья, немного огневого припаса, старый топорик, нож для резки льда и пилу. Мой проводник Конниквизи, человек среди соплеменников не слишком значительный, был совершенно не в состоянии защитить нас, да и сам оказался жертвой грабежа. И хотя всем своим видом он изображал невообразимую щедрость, на самом деле отдавал то, что не в силах был удержать.

Рано утром 19 августа мы выступили в обратный путь в сопровождении нескольких северных индейцев, направлявшихся в крепость с мехами. К счастью, у меня снова было ружье, потому что отобравший его индеец не нашел ни пороха, ни пуль и бросил его за ненадобностью. Ноши за плечами я теперь почти не чувствовал, и из-за этого идти стало намного легче и приятнее; к тому же оленей было множество, а погода стояла чудесная.

Мы обогнули южную часть озера Дубонт – настоящего внутреннего моря – и дальше направились на юго-восток. Часто нам встречались другие индейцы – не проходило и дня, чтобы мы не видели дымка чужих костров. Многие индейцы, несшие на факторию добытую зимой в западных областях пушнину, потом присоединялись к нам.

К концу августа мех у оленей отрос как раз настолько, что их шкуры стали пригодны для шитья одежды. Поэтому вскоре мы все занялись заготовкой шкур на зиму. А поскольку на полный комплект одежды нужны лучшие куски шкур восьми – одиннадцати оленей, то вообразите, как увеличилась наша поклажа.

Хотя я много недель подряд с трудом тащил свою ношу, никакой пользы она мне не сослужила, потому что в нашем отряде не было женщин и некому было выделать шкуры. Индейцы же не разрешили своим женщинам выделать их для нас, не согласились и дать взамен за сырые уже выделанные, хотя бы и худшего качества. Никогда мне не доводилось встречать столь черствых людей, ибо они, хотя и проявляют большую любовь к своим женам и детям, с готовностью высмеивают каждого, кто попал в затруднительное положение, если тот не состоит с ними в прямом родстве.

Осень шла, и мы все сильнее страдали от холода, не имея подходящей одежды. Моему проводнику не пришлось страдать, как нам: полный комплект новой меховой одежды, типи и все другое необходимое ему изготовила сопровождавшая его жена. Но старый пройдоха был так далек от мыслей о нашей судьбе, что за последнее время совсем отдалился от нас и не оказывал нам ни малейшей поддержки. Обилие оленей, однако, позволяло нам обеспечивать себя пропитанием.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Инуиты – самоназвание канадских и гренландских эскимосов, означающее просто «люди» (аляскинские эскимосы называют себя «юитами»). По требованию эскимосских общественных организаций, рассматривающих иноязычное название «эскимос» (на одном из индейских языков означает «тот, кто ест сырое мясо») как оскорбительное, в настоящее время по отношению к этому народу все чаще применяется название «инуиты». В английском и французском языках за пределами Канады, как и в русском, название «инуиты» пока еще не привилось (прим. А. Ч.).

2

В Канаде существует 58 различных индейских языков и диалектов, принадлежащих к 10 языковым группам: алгонкинской (родной для 99,2 тыс. человек в 1981 г.), атапаскской (11,7 тыс.), ирокезской (5,9), сиу (1,6), цимшианской (1,5), вакашской (1,0), сэлишской (0,7), хайда (0,3), тлинкитской (0,1) и кутенейской (0,1 тыс.). Эскимосы в отличие от индейцев в подавляющем большинстве сохранили родной язык (18,8 тыс. человек) и пользуются собственной особой слоговой письменностью (прим. А. Ч.).

3

В 1960 г. были приняты поправки к «Индейскому акту» и «Акту о выборах», согласно которым жители резерваций впервые в истории получили право участвовать в федеральных выборах наравне с остальными канадцами (прим. А. Ч.).

4

Ф. Моуэт пользуется введенным в употребление С. Хирном понятием «barren grounds» (бесплодные земли) для обозначения всех видов канадской тундры – каменистой, болотистой и гористой (прим. перев.).

5

Киватин (на языке индейцев алгонкинского племени кри – «страна северного ветра») – в настоящее время название одного из трех округов Северо-Западных территорий Канады, в прошлом оно распространялось также на северные части современных провинций Манитоба и Онтарио.

6

Сл Хирн

7

Географическое общество Шамплена – названо в честь Самюэля де Шамплена (1567—1635 гг.), французского путешественника и государственного деятеля, получившего в 1601 г. титул «королевского географа». С. де Шамплен основал старейший город Канады – Квебек (1608 г.), первым из европейцев прошел вверх по реке Св. Лаврентия в Великие озера (до озера Гурон – в 1515—1516 гг.), исследовал их берега и заключил союз с индейским племенем гуронов. С 1633 г. – генерал-губернатор Новой Франции (будущей Канады).

8

Имеется в виду Семилетняя война 1756—1763 гг., которую Великобритания и союзные с ней Пруссия, Ганновер и Португалия вели против Франции и ее союзников – Испании, Австрии, Саксонии, Швеции и России (последняя с воцарением Петра III вышла из профранцузской коалиции и заключила в 1762 г. союз с Пруссией, что значительно усилило позиции англо-прусской стороны). Главный итог Семилетней войны – победа Великобритании над Францией в борьбе за колониальное и торговое первенство. По Парижскому мирному договору 1763 г. был закреплен переход от Франции к Великобритании обширных североамериканских владений – Канады и Восточной Луизианы.

9

Хирн делит индейцев на «северных» и «южных» по чисто географическому признаку – расположению их кочевий по отношению к Форту Принца Уэльского в устье реки Черчилл. При этом не вполне ясно, какое именно племя (впрочем, как сказано ниже, впоследствии почти полностью вымершее от оспы) он имеет в виду под собственно «северными индейцами», которых он противопоставляет не только «южным» атапаскам, но и догрибам и «медным».

По историко-археологическим данным и современной терминологии, все упоминаемые Хирном племена относятся к языковой группе атапасков (или «народу дене»; эта разделившаяся в глубокой древности группа племен включает помимо северо-канадских ушедшие 600 лет назад далеко на юг, в нынешние американские штаты Аризона, Нью-Мексико и др., племена навахов и апачей). Они жили и северо-западнее, и немного южнее Форта Принца Уэльского; далее на юг простирались земли алгонкинских племен (здесь – племени кри), известных читателю по делаварам Фенимора Купера и оджибуэям Лонгфелло. Все канадские атапаски вразрез с утверждениями Хирна по особенностям своей материальной культуры заслуживают названия «северные индейцы»; к «южным» же следует отнести скорее алгонкинов.

В настоящее время в местах, описанных Хирном, живут исключительно представители атапаскских племен – чайпеваи (от Черчилла до озер Атабаска и Большого Невольничьего; не путать с живущим значительно юго-восточнее алгонкинским племенем чиппевеев), догриб и йеллоунайф (последних, вероятно, можно отождествить с «медными индейцами» Хирна). Вымершие «северные индейцы» озерного края – тундр Киватина – давно сменились здесь так называемыми эскимосами-карибу, принадлежащими к «сухопутному», живущему охотой на диких оленей-карибу (а не на морского зверя, как большинство других эскимосов, племени падлирмиут). Наиболее правдоподобным представляется предположение о том, что «северные индейцы» Хирна – это часть чайпеваев, проживающих и поныне в сопредельной таежной полосе и в описываемый период временно продвинувшихся в тундрово-озерный край Киватин.

10

Хирн иронизирует напрасно: «поддержка духов» здесь ни при чем. Из перечисления составных частей «талисмана» видно, что для его изготовления отбирались пахучие вещества и предметы, издалека привлекавшие рыбу. В сущности речь идет об усовершенствованной блесне, остроумном изобретении индейцев.

11

В научной литературе жилища североамериканских индейцев группы атапасков именуются типи. Однако общеупотребительным это название не стало. Поэтому в тексте дается нейтральное название – палатка (прим. перев.).

12

Озеро Баралзон находится на границе нынешнего округа Киватина и провинции Манитоба (прим. перев.).

13

Мускусный бык, или овцебык, – парнокопытное животное семейства полорогих, некогда широко распространенное в арктических пустынях и тундрах северного полушария. К настоящему времени овцебык сохранился преимущественно в Гренландии и на островах Канадского арктического архипелага. В 70-е годы начались опыты по его акклиматизации на севере СССР; два небольших стада, доставленных с Баффиновой Земли и Аляски на Таймыр и остров Врангеля, успешно прижились и дали потомство.

14

По-видимому, имеется в виду впадающая в озеро Яткайед крупная река, носящая в настоящее время название Казан.

15

Догриб (собачьи ребра) – атапаскское племя, получившее такое название из-за бытовавшего у него в прошлом обычая наносить на щеки племенные знаки – параллельные полосы – «ребра». В настоящее время племя проживает в зоне северной тайги между Большим Невольничьим и Большим Медвежьим озерами. Численность – около 1,5 тыс. человек.

16

Очевидно, Хирн повторял про себя строчки известной поэмы Янга «Ночные думы (пробуждение ночью)». Эдуард Янг (Юнг, 1683—1765) – английский поэт-сентименталист, умерший незадолго до поступления Хирна на службу в Компанию Гудзонова залива (прим. перев.).