Майкл Крайтон
Пожиратели мертвых
Рукопись Ибн Фадлана, повествующая об опыте его жизни с викингами в 922 году от Рождества Христова

Посвящается Уильяму Хоуэллзу

Не хвались, что прожил день, пока не наступил вечер; не восхваляй женщину, пока она жива; не хвали меч, пока не опробовал его в бою; девушку – пока ее не взяли в жены; лед – пока не пересек по нему реку; пиво – пока оно не выпито.

Норманнская пословица

Зло имеет древние корни.

Арабская пословица

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рукопись Ахмеда ибн-Фадлана (Ибн Фад-лана) представляет собой самое раннее из известных свидетельств о викингах – об их образе жизни и общественном устройстве. Это исключительной ценности документ, описывающий в ярких деталях события, происходившие более тысячи лет назад. Время, конечно, не пощадило рукопись, и за прошедшие века многие фрагменты этого текста были утрачены, а другие сохранились лишь в переводах. История манускрипта интересна, пожалуй, в не меньшей степени, чем сам содержащийся в нем текст.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУКОПИСИ

В июне 922 года нашей эры халиф Багдада направил одного из своих придворных, Ибн Фадлана, послом к царю булгар. Ибн Фадлан отсутствовал в родном городе в течение трех лет, но так и не выполнил возложенную на него задачу, поскольку в пути он повстречался с отрядом северян-викингов и против своей воли оказался вовлечен в их дела, полные опасностей и приключений.

Вернувшись наконец в Багдад, Ибн Фадлан изложил историю своего путешествия письменно – в виде официального отчета, представляемого ко двору. Этот оригинальный манускрипт уже давно признан исследователями утраченным, и нам приходится полагаться лишь на сохранившиеся от него фрагменты в позднейших источниках.

Наиболее известным из них является арабский географический справочник, составленный Якатом ибн-Абдаллой приблизительно в тринадцатом веке. Якат включил в свой справочник около дюжины цитат из составленного Ибн Фадланом отчета, которому к тому времени было уже более трехсот лет. Из этого следует вывод, что Якат работал не с оригиналом рукописи, а с одной из ее копий. Тем не менее эти несколько разделов впоследствии бессчетное количество раз переводились и цитировались позднейшими исследователями.

Еще один фрагмент этого текста был обнаружен в России в 1817 году и опубликован на немецком языке Санкт-Петербургской Академией наук в 1823-м. Этот материал включает в себя и несколько пассажей, опубликованных Й.-Л. Расмуссеном в 1814 году. Сам Расмуссен работал с манускриптом, найденным им в Копенгагене и впоследствии утраченным. Происхождение этого источника не известно. Примерно в это же время публикуются также шведские, французские и английские переводы, к сожалению не отличающиеся точностью и практически не предоставляющие позднейшим исследователям никакого нового материала.

В 1878 году в частной коллекции антиквариата сэра Джона Эмерсона, британского посла в Константинополе, были обнаружены еще две рукописи. Судя по всему, сэр Джон принадлежал к тем алчным коллекционерам, у которых страсть к приобретению преобладает над интересом к самим коллекционируемым вещам. Оба манускрипта были обнаружены после его смерти; когда и где он их приобрел, так и осталось невыясненным.

Одним из источников является трактат по географии, написанный на арабском языке Ахмадом Туей и вполне достоверно датируемый 1047 годом. Таким образом, хронологически рукопись Туей оказывается наиболее близкой к оригинальному тексту Ибн Фадлана, предположительно написанному в период 924-926 гг. нашей эры. Тем не менее исследователи считают рукопись Туей наименее достоверным из всех имеющихся источников; ее текст полон очевидных ошибок и внутренних противоречий, и хотя в нем неоднократно указывается на цитирование по рукописи некоего Ибн Факиха, путешествовавшего по северным странам, многие авторитетные ученые используют этот материал с осторожностью и большими оговорками.

Вторая рукопись принадлежит перу Амина Рази и датируется примерно 1585-1595 годами. Текст написан на латыни и в соответствии с указанием его автора является непосредственным переводом с арабской рукописи Ибн Фадлана. Манускрипт Рази содержит часть информации об огузских тюрках и несколько фрагментов, в которых описываются схватки с чудовищами, появляющимися из тумана. Данные отрьшки текста в других источниках не обнаружены.

В 1934 году в монастыре Ксимоса в северо-восточной части Греции, неподалеку от Салоников, была найдена еще одна рукопись на латыни. Ксимосский манускрипт содержит некоторые разъяснения по поводу отношений Ибн Фадлана и халифа, а также уточняет детали его встреч и общения с обитателями северных стран. Автор ксимосского манускрипта, равно как и дата его написания, не установлены.

Несомненно, серьезнейшей научной задачей является объединение всех вариантов оригинала и переводов, появлявшихся на протяжении более чем тысячи лет на арабском, латинском, немецком, французском, датском, шведском и английском языках. Это, естественно, лишь усложняет задачу их комплексного анализа. За такую задачу мог взяться только человек огромной эрудиции и энергии, ив 1951 году такой человек нашелся. Собрав все известные источники, профессор сравнительной лингвистики, почетный доктор университета Осло в Норвегии Пер Фраус-Долус приступил к созданию единого текста перевода рукописи Ибн Фадлана. Он продолжал эту работу вплоть до своей смерти в 1957 году. Части этого перевода публиковались в «Записках Национального музея в Осло: .1959-1960», но их появление не вызвало широкого отклика в научной среде – возможно, причиной тому был небольшой тираж и ограниченное распространение данного издания.

Перевод Фраус-Долуса является предельно точным, практически дословным; в предисловии к опубликованному материалу сам Фраус-Долус отмечает, что «языкам свойственна следующая организация: красивый перевод никогда не является точным, а точный перевод обнаруживает свою красоту без каких бы то ни было посторонних украшений».

В процессе подготовки публикации полной аннотированной версии перевода Фраус-Долуса я позволил себе внести в текст несколько изменений. Из его окончательного варианта я удалил некоторые повторяющиеся фрагменты, что оговорено в примечаниях к тексту. Кроме того, я несколько изменил структуру и систему оформления текста: например, цитирование прямой речи каждого из персонажей книги я начинаю с новой строки – в соответствии с современной традицией. Наконец, в некоторых местах я изменил синтаксис оригинала: в основном это касается перенесения придаточных предложений на место, соответствующее им в современном языке. Это было сделано для облегчения восприятия текста современным читателем.

ВИКИНГИ

Описание викингов, сделанное Ибн Фадланом, разительно отличается от того, как традиционно представляют себе этот народ европейцы. Первые европейские описания викингов были сделаны священнослужителями; в ту эпоху они были единственными наблюдателями, умевшими писать и ведшими более или менее систематизированные записи о современных им событиях. Вполне естественно, что представители Церкви испытывали особый ужас по отношению к жестоким язычникам-норманнам. Вот пример типичного гиперболизированного описания, цитируемого Д. М. Уилсоном из ирландской рукописи двенадцатого века: «Говоря же коротко, будь даже на каждой шее по сотне закаленных стальных голов, и в каждой голове по сотне острых, холодных, не поддающихся ржавчине латунных языков, и у каждого языка по сотне громких, жадных до слов голосов, то даже они не смогли бы рассказать, поведать или просто перечислить все те беды и страдания, что пережили ирландцы, как мужчины, так и женщины, как миряне, так и служители Господа, как старые, так и молодые, как знатные, так и простолюдины, как горожане, так и крестьяне, от этих храбрых, сильных, но жестоких, не ведающих жалости подлых разбойников-язычников».

Современные ученые сходятся во мнении, что эти леденящие душу истории о зверствах и жестокостях, творимых викингами во время их набегов, в значительной степени преувеличены. Тем не менее европейские авторы по-прежнему склонны описывать скандинавов как кровожадных варваров, не имеющих прямого отношения к основной линии развития западной цивилизации и ее культуры. Зачастую к подобным выводам приходят даже вопреки логике. Например, Дэвид Тэлбот Райе пишет: «В период с восьмого по одиннадцатый век викинги оказывали на всю Западную Европу, пожалуй, большее влияние, чем любая другая отдельно взятая этническая группа. …Викинги известны как великие путешественники, ими было совершено немало географических открытий, а их достижения в области мореплавания трудно переоценить; их укрепленные поселения выполняли роль крупных торговых центров; их искусство было оригинальным, исполненным творческого начала и оказало большое влияние на культуры соседних народов; их гордостью смело можно назвать оставленное литературное наследие и развитую материальную культуру. Остается задаться лишь одним вопросом: можно ли в полном смысле назвать их общество цивилизацией? Я полагаю, мы должны признать, что этот термин к викингам неприменим... Категория гуманизма, являющая непременной отличительной чертой цивилизации, в их обществе отсутствовала».

Такая же точка зрения выражена и в работах лорда Кларка: «При прочтении древних исландских саг, которые несомненно следует причислить к величайшим произведениям мировой литературы, любой исследователь будет вынужден признать, что норманны создали культуру. Но была ли это цивилизация?.. Цивилизация подразумевает нечто большее, чем энергия, воля и творческие способности: нечто, чего не было у древних норманнов, но что уже в ту эпоху стало вновь появляться в Западной Европе. Как мы можем определить это «нечто»? Если говорить коротко, то речь идет об ощущении постоянства, устойчивости собственного существования. А путешественники и захватчики ощущали себя лишь временным элементом постоянно меняющегося мира. При таком мировоззрении нет нужды загадывать далеко вперед: дальше, чем до следующей весны, следующего похода или следующей битвы. А если нет ощущения будущего, то нет и необходимости оставлять следы в сегодняшнем настоящем – строить каменные дома или писать книги».

Чем более тщательному анализу подвергаются эти рассуждения, тем менее логичными они выглядят. Возникает вполне резонный вопрос: почему высокообразованные и квалифицированные европейские исследователи так небрежно проходят мимо культуры викингов, удостаивая их в своих работах лишь кратких, словно походя сделанных замечаний? Интересно и то, почему ученые-историки с такой настойчивостью ставят перед читателями сугубо семантический вопрос о том, считать ли викингов «цивилизацией»? Эту ситуацию можно объяснить, только если признать, что в европейской науке существует давнее предубеждение, корни которого уходят в традиционные представления об истории древней Европы.

Каждому европейскому школьнику начиная с младших классов внушается постулат о том, что Ближний Восток является «колыбелью цивилизации» и что первые цивилизации, возникшие в Египте и Месопотамии, взросли в плодородной долине Нила и в междуречье Тигра и Евфрата. Отсюда цивилизация распространилась на Крит и в Грецию, затем достигла Рима и лишь впоследствии коснулась варварских народов Северной Европы.

Как жили и чем занимались эти самые варвары в ожидании прихода цивилизации, никому известно не было; впрочем, и сам по себе этот вопрос не слишком часто поднимался в науке. Усилия исследователей были направлены на то, чтобы изучить и проанализировать процесс их окультуривания, который покойный Гордон Чилд впоследствии обозначил как «просвещение европейского варварства посредством восточной цивилизации». Современные ученые в основном придерживаются той же точки зрения, что и их древнеримские и древнегреческие предшественники. Джеффри Бибби пишет: «История Северной и Восточной Европы рассматривается с позиции Запада и Юга; при этом ученые никак не могут считаться свободными от тех предубеждений, что свойственны людям, считающим себя цивилизованными и рассматривающим исследуемые народы как варварские».

Если исходить из вышеуказанной точки зрения, то скандинавы, будучи, несомненно, географически наиболее удалены от источника цивилизации, совершенно логично считаются народами, которые восприняли ее последними; поэтому скандинавские народы неизменно представляются исследователями как последние варвары, болезненная заноза в боку Европы, изо всех сил пытающейся впитать древнюю мудрость и цивилизованность Востока.

Проблема заключается в том, что традиционные представления о прошлом Европы подверглись серьезнейшему пересмотру буквально за последние пятнадцать лет. Развитие абсолютно точного с физической точки зрения радиоуглеродного метода датировки полностью разрушило существовавшую долгое время в неизменном виде историческую хронологию. Ревизии подверглись представления о направлениях и времени распространения многих достижений цивилизации. Сегодня уже не подлежит сомнению, что древние европейцы возводили огромные мегалитические сооружения, в первую очередь гробницы, еще до того, как в Египте начали строить пирамиды. Стоунхендж старше, чем микенская цивилизация. Металлургия и металлообработка появились в Европе раньше, чем металлы стали обрабатывать и применять в Греции и Трое.

Значение этих открытий еще предстоит в должной мере оценить всему научному сообществу. На данный момент мы можем уверенно говорить лишь о том, что невозможно больше рассматривать древних европейцев как дикарей, пассивно дожидавшихся, пока на них снизойдет благодать восточной цивилизации. Напротив, судя по всему, европейцы имели достаточно высокоорганизованное общество для того, чтобы собирать массы людей для перемещения гигантских каменных плит и блоков, и обладали впечатляющими познаниями в области астрономии, позволившими им построить Стоунхендж – самую древнюю обсерваторию в мире.

В свете всего вышесказанного представляется логичным поставить под вопрос тяготение европейской науки к цивилизациям Востока. Несомненно, пересмотру должна подвергнуться и концепция так называемого «европейского варварства». В этом ключе те самые последние варвары – викинги – приобретают для науки новое значение, и представляется целесообразным заново исследовать все источники, которые дают нам информацию о скандинавах десятого века.

В первую очередь мы должны признать, что «викинги» не были единой этнической группой, а также не имели единого государства или подобного ему образования. Европейцы знакомились и вступали в контакт лишь с разрозненными группами мореплавателей, появлявшихся у их берегов из весьма удаленных друг от друга географических точек – Скандинавия по размеру больше, чем Португалия, Испания и Франция, вместе взятые. Они приплывали из своих небольших феодальных государств с целью торговли либо пиратства; хотя в большинстве случаев речь могла идти и о том, и о другом – викинги не проводили четкой грани между этими двумя видами деятельности. Впрочем, такая тенденция свойственна и многим другим мореплавателям – от древних греков до корсаров елизаветинской эпохи.

На самом деле, для людей, у которых, как принято считать, отсутствовала цивилизация, которые «не задумывались о том, чтобы заглянуть в будущее дальше, чем... до следующей битвы», викинги демонстрировали весьма разумное поведение и редкую целеустремленность. Их обширные торговые связи доказывает тот факт, что арабские монеты появились в Скандинавии не позднее 692 года нашей эры. В течение четырех последующих столетий купцы-пираты из числа викингов проникли на запад до Ньюфаундленда, на юг до Сицилии и Греции (где ими были оставлены надписи, высеченные на львах Делоса) и на восток до Уральских гор в России, где их торговые экспедиции пересекались с караванными путями северной линии Великого шелкового пути в Китай. Да, викинги не были строителями империй и, согласно существующей точке зрения, их влияние на данных территориях не было постоянным и сколько-нибудь значительным. Тем не менее последние исследования доказывают, что это влияние было вполне достаточным для того, чтобы, например, оставить огромное количество топонимов в Англии или дать России само название страны и населяющего ее народа (слово «Россия» происходит от одного из норманнских племен – русов). Что же касается более тонких, трудно поддающихся научному анализу влияний, таких как передача другим народам своей языческой ярости, отваги, безжалостной энергии и системы ценностей, то рассматриваемая рукопись Ибн Фадлана убедительно демонстрирует нам, насколько сильно многие типичные черты мировоззрения норманнов укоренились в нашем современном сознании. В образе жизни викингов действительно есть нечто невероятно близкое современному способу существования, и более того, эта близость является ни в коей мере не отталкивающей, а, наоборот, притягательной.

ОБ АВТОРЕ

Несомненно, следует сказать несколько слов об Ибн Фадлане – человеке, который обращается к нам через тысячелетие и чей голос доносится до нас сквозь эту толщу лет и сквозь фильтры бесчисленных переводов и переложений, сделанных на десяток языков людьми, принадлежащими к самым различным лингвистическим и культурным традициям.

О нем лично мы не знаем почти ничего. Бесспорно, он был человеком образованным и, судя по тому, какие походы и приключения сумел выдержать, не очень старым. В своей рукописи он прямо указывает на то, что относится к числу приближенных халифа, не выказывая тем не менее по отношению к своему повелителю особых восторгов. (В этом он, впрочем, не одинок: халифа аль-Муктадира дважды пытались свергнуть с трона, и в конце концов он был убит одним из собственных офицеров.)

Об окружении автора и стране, в которой он жил, мы знаем большее. В десятом веке Багдад, именовавшийся Городом Мира, был самым цивилизованным городом на земле. В нем насчитывалось более миллиона жителей – внутри знаменитого кольца крепостных стен. Багдад был средоточием интеллектуальной и коммерческой деятельности и всегда отличался роскошью в сочетании с изяществом и элегантностью. В прохладных покоях его дворцов и в благоухающих садах накапливались несметные сокровища огромной империи.

В ту эпоху багдадские арабы уже были мусульманами, причем ревностными приверженцами этой религии. Впрочем, город был всегда открыт и для людей, которые выглядели, вели себя или молились иначе, чем местные жители. В ту эпоху арабов никак нельзя было назвать провинциальным народом, отчего их свидетельства, касающиеся иноземных культур, приобретают особую ценность.

Сам Ибн Фадлан, несомненно, наделен неординарным умом и наблюдательностью. С равной заинтересованностью он описывает как детали повседневной жизни встреченных им людей, так и их верования и представления о мире. Многое из того, чему он становится очевидцем, кажется ему вульгарным, диким и варварским, но он не тратит много времени на выражение негодования по этому поводу; единожды высказав свое неодобрение, он вновь переходит к бесстрастному рассказу о своих наблюдениях. При этом он описывает увиденное, не прибегая к снисходительному тону.

Его манера письма может показаться довольно эксцентричной для читателей, привыкших к западной литературной традиции; он не рассказывает историю, которую можно было бы слушать. Нам же свойственно воспринимать как само собой разумеющееся, что восприятие драмы в нашей культуре восходит в первую очередь к устной традиции – живому исполнению своего сочинения бардом перед аудиторией, часто занятой своими делами и потому нетерпеливой либо впавшей в сонливость после обильного пиршества. Наши древнейшие эпические истории – вроде «Илиады», «Беовульфа» или «Песни о Роланде» – создавались для того, чтобы их исполняли певцы и сказители, чьей главной обязанностью было развлечение присутствующей публики.

Но Ибн Фадлан был не сказителем, а писателем, и развлечение ни в коем случае не было его основной задачей. Не входило в его обязанности и прославление кого-либо из слушающих его властителей, равно как и повторение в очередной раз с все новыми подробностями мифов того общества, в котором он жил. Напротив, его рукопись представляет собой отчет посланника, предоставляемый главе страны по возвращении из долгого путешествия; по интонации это скорее отчет ревизора, сборщика налогов, но никак не барда; автор проявляет себя как антрополог, а не как драматург. Зачастую он переходит от одного фрагмента своего повествования к другому, не использовав полностью все средства художественного описания какого-либо яркого события, обращаясь при этом к не самым выигрышным в художественном отношении деталям, не позволяя своим эмоциям и личному отношению воздействовать на общий четкий и уравновешенный стиль повествования.

Эта его бесстрастность порой кажется нам сегодня даже излишней сухостью. Читатель, не привыкший к такой скупости описания, может даже не воспринять при беглом знакомстве с текстом всю меру наблюдательности и талант автора. В течение долгих столетий после Ибн Фадлана существовала другая традиция ознакомления с путевыми заметками. Путешественники, не заботясь о правдоподобии, писали один за другим лживые, спекулятивные, откровенно фантастические отчеты о том, что им довелось увидеть в пути. Говорящие животные, покрытые перьями летающие люди, встречи с гигантских размеров чудищами и единорогами – вот типичные персонажи и сюжеты подобных путевых заметок. Всего двести лет назад вполне здравомыслящие в любом другом отношении европейцы публиковали в своих журналах очевидную чушь о том, как африканские бабуины организуют армии и ведут вполне осмысленные войны с местными фермерами. Таких примеров можно привести немало.

Ибн Фаддан никогда не опускается до домыслов и спекуляций. Каждое слово в его рукописи – это правдивое свидетельство. Если он записывает с чужих слов, это непременно отмечено. Столь же непременно оговорены события и явления, свидетелем которых он стал лично: поэтому фраза «я видел это своими глазами» так часто встречается в тексте.

В конце концов именно эта полная правдивость и делает повествование столь пугающим, леденящим кровь. Встреча автора с чудовищами из тумана, «пожирателями мертвых» описана с тем же вниманием к деталям, тем же трезвым скептицизмом и бесстрастностью, которые характерны и для других частей манускрипта.

Впрочем, обо всем этом читатель может судить сам.

ОТЪЕЗД ИЗ ГОРОДА МИРА

Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного, Повелителя обоих миров, благословен будь величайший из пророков, наш господин и повелитель Мухаммад, избранный Богом, и да пребудет душа его в вечном мире и благодати до того самого дня, когда исполнятся его пророчества!

Это книга Ахмеда ибн-Фадлана ибн-аль-Аббаса ибн-Рашида ибн-Хаммада, подчиненного Мухаммада ибн-Сулеймана, посланника правителя аль-Муктадира к королю Сакалибы, в которой автор повествует о том, что он видел в землях тюрков, хазар, сакалибов, башкир, русов и норманнов, об их царях и об обычаях жизни народов, населяющих эти страны.

Послание от Иилтавара, царя Сакалибы, было доставлено ко двору повелителя всех правоверных аль-Муктадира. В своем послании повелитель иноземного царства обращался к нашему правителю с просьбой прислать ему кого-либо, кто смог бы наставить его на путь истинный в вопросах религии и подробно ознакомить с законами ислама; нужен был царю Йилтавару и человек, который воздвиг бы в его столице мечеть и построил передвижную трибуну, с которой можно было бы обращаться с проповедью к подданным и обращать их в истинную мусульманскую веру во всех уголках его царства; нужен был ему и советник в области возведения фортификационных сооружений и устройства работ по их строительству. Обо всем этом царь Сакалибы нижайше молил великого халифа. Посредником в передаче этого послания выступил Дадир аль-Хурами.

Повелитель всех правоверных аль-Мукта-дир, как это теперь хорошо известно, не был величайшим и справедливейшим из халифов. Слишком влекли его удовольствия этой жизни и слишком доверял он льстивым и в то же время лживым речам своих придворных, которые, пользуясь слабостями халифа, обманывали его во многих государственных делах и обогащались за счет государственной казны за его спиной. Я не принадлежал к этому кругу приближенных правителя – как по должности, так и вследствие не слишком благосклонного отношения аль-Муктадира к моей персоне. Причины же тому были следующие.

В Городе Мира жил пожилой купец по имени ибн-Карин, и было у него в достатке всего, что только можно пожелать, за исключением щедрого сердца и любви к людям. Строго хранил он от глаз посторонних свое золото, а наравне с ним и свою молодую жену, которую никто никогда не видел, но о которой все говорили как о женщине невероятной красоты. В один прекрасный день халиф направил меня с посланием в дом ибн-Карина, и вскоре я предстал перед воротами его богатого жилища и потребовал впустить меня, показав слуге запечатанное личной печатью халифа послание. По сей день мне неведомо, о чем говорилось в том письме, но это не имеет отношения к моему повествованию, а по прошествии стольких лет вовсе потеряло какое бы то ни было значение.

Самого купца дома не оказалось, он уехал куда-то по своим делам; привратнику я объяснил, что должен дождаться возвращения хозяина, поскольку халиф приказал мне вручить послание адресату в собственные руки. Повинуясь закону, привратник впустил меня. Чтобы распахнуть для меня двери, потребовалось некоторое время, ибо их украшало множество замков, засовов, задвижек, цепочек и прочих запоров, как это заведено в домах скупых и подозрительных людей. Наконец меня впустили, и я прождал во внутреннем дворе почти целый день, мучимый голодом и жаждой. Тем не менее слуги скряги-купца так и не удосужились предложить мне какого бы то ни было угощения или напитка. Солнце прошло зенит, и в самые жаркие послеполуденные часы, когда дом затих и слуги погрузились в сон, я тоже почувствовал дремоту. Пробуждение мое было прекрасно: оно сопровождалось видением молодой прекрасной женщины в белоснежном одеянии. Я сразу понял, что передо мной та самая красавица – жена старого купца, которую никто никогда не видел. Она ничего не сказала, но знаками предложила следовать за ней в одну из комнат, а затем заперла за нами дверь на засов. Я насладился ею как женщиной буквально в следующую же минуту. Чтобы добиться ее согласия, мне не пришлось прикладывать никаких усилий, чему удивляться не приходится: ведь муж ее был стар и, без сомнения, нечасто баловал своим вниманием. Вторая половина дня пролетела для меня как одна минута, и мы очнулись лишь тогда, когда услышали снаружи голос вернувшегося хозяина дома. Его супруга тотчас же встала с нашего ложа и исчезла, все так же не произнеся ни слова в моем присутствии. Мне же пришлось довольно поспешно приводить в порядок себя и свое одеяние.

На этот раз я не мог не оценить с благодарностью то количество замков и засовов, что преграждали вход в дом даже его владельцу. Тем не менее времени мне чуть-чуть не хватило, и ибн-Карин застал меня еще в комнате и, естественно, что-то заподозрил. Он спросил меня, что я здесь делаю и почему не жду его возвращения во дворе дома, как и подобает посланнику. На это я ответил, что прождал его достаточно долго и, почувствовав голод, а также страдая от жары, зашел в дом в поисках еды, воды и тени. Такая ложь, разумеется, могла служить лишь формальной отговоркой; купец мне не поверил и пожаловался на меня халифу. Тот, насколько мне известно, прекрасно понял, в чем была истинная моя вина, и в кругу приближенных от души посмеялся над незадачливым мужем. Официально же он решил продемонстрировать придворным суровость к тому, кого уличили в нарушении порядка. При первом же удобном случае, когда царь Сакалибы нижайше попросил халифа направить в его страну посла, наш повелитель не без наущения мстительного ибн-Карина отправил меня в дальний путь, прочь из Багдада, мало интересуясь моим мнением по поводу этого назначения.

С нами вместе в путь отправился посланник царя Сакалибы по имени Абдалла ибн-Басту аль-Хазари, человек недалекий, поверхностный, но на редкость нудный и словоохотливый. В состав посольства вошли также Такин аль-Тюрки, Барс аль-Саклаби – оба назначенные проводниками – и покорный слуга уважаемого читателя. С собой мы везли немало подарков для правителя страны Сакалиба, его супруги, детей и высших военачальников. Везли мы также некоторое количество разных лекарств, распоряжаться которыми было поручено Саузану аль-Рази. Таков был состав нашего посольства.

Итак, мы отправились в путь в четверг 11-го дня месяца сафара 309-го года{1} из Города Мира{2}. На один день мы остановились в Нахраване и оттуда совершили быстрый переход до аль-Даскары, где остановились на три дня. Затем без лишних остановок и задержек мы преодолели следующий участок пути и добрались до Хальвана. Здесь мы остановились на два дня. Оттуда наш караван проследовал к Кирмизину, где мы оставались также два дня. Затем мы снова пустились в путь и, добравшись до Хамадана, сделали остановку на три дня. Дальше отправились в Саву, где сделали остановку на два дня. Оттуда наш путь лежал на Рей, где нам пришлось задержаться на одиннадцать дней в ожидании Ахмада ибн-Али, брата аль-Рази, который должен был прибыть туда и отправиться вместе с нами в Хувар аль-Рей. Встретившись с ним, мы направились в Хувар аль-Рей, где сделали остановку на три дня.

Этот абзац дает представление о той манере, в которой Ибн Фадлан описывает само путешествие. Примерно четверть всей рукописи представляет простое перечисление населенных пунктов, через которые пролегал путь посольства, с указанием количества дней, проведенных в каждом из них. Большую часть подобных перечислений я при подготовке данной публикации позволил себе опустить.

Ввиду того что посольство, возглавляемое Ибн Фадланом, двигалось на север, ему пришлось прервать путешествие и сделать длительную остановку на время зимы.

Наше пребывание в Рурганийе было продолжительным; мы провели там несколько дней месяца рагаба{3} и целиком месяцы сабан, рамадан и саввал. Такая долгая остановка была вызвана необходимостью переждать холодное время года и избежать опасностей и невзгод, связанных с суровыми погодными условиями. Мне поведали о двух жителях города, которые поехали на верблюдах в лес за дровами. По недомыслию или забывчивости они не взяли с собой кремень и трут и вынуждены были заночевать в лесу без костра. Наутро, когда рассвело, они обнаружили своих верблюдов мертвыми. Животные пали, не выдержав холода.

Я своими глазами видел, что рыночная площадь и улицы Гурганийи зимой практически безлюдны, потому что жители предпочитают сидеть по домам, спасаясь от стужи. Порой можно пройти по улицам города, не встретив по пути ни одного прохожего. Однажды я сам, совершив, несмотря на холод, необходимое омовение в подготовленном бассейне, вошел в дом и обнаружил, что моя борода замерзла, превратившись в кусок льда. Мне пришлось отогревать ее у очага. Дни и ночи я проводил в доме, построенном внутри другого дома, а именно – внутри самого здания была поставлена тюркская войлочная юрта, и при этом я почти не снимал с себя множества одежд и меховых накидок. Несмотря на все это, порой по ночам моя щека примерзала к подушке.

Я своими глазами видел, как, страдая от ужасных морозов, трескалась земля и раскалывались пополам могучие стволы старых деревьев.

В середине месяца саввала 309 года{4} погода начала меняться к лучшему. Стало теплее, лед на реке растаял, и мы стали собирать все необходимое для дальнейшего путешествия. Мы купили тюркских верблюдов и кожаные лодки из верблюжьих шкур для переправ через реки, протекающие по землям тюрков.

Мы сделали запас хлеба, проса и солонины на три месяца. Наши знакомые в городе посоветовали нам, в какой именно одежде лучше всего отправляться в столь дальнюю дорогу. Предстоящие трудности и лишения были описаны нам в столь мрачных красках, что мы поначалу посчитали их несколько преувеличенными. Тем не менее, когда мы столкнулись с этими трудностями наяву, оказалось, что рассказчики, скорее, преуменьшили грозившие нам опасности.

Оделись мы следующим образом: на каждом был теплый кафтан, поверх него кожаная куртка, поверх нее тулуп, а сверху еще накидка-бурка. На головах у нас были войлочные шлемы, полностью закрывавшие лицо. В этом теплом забрале имелась лишь узкая щель для глаз. На нас было также надето теплое белье и кожаные штаны. На ногах поверх войлочных туфель были прочные кожаные сапоги. Сев в таком облачении на верблюда, человек уже не мог пошевелиться, поскольку его движения сковывало многослойное одеяние.

Знаток права, учитель богословия и некоторые из придворных, присоединившиеся к каравану в Багдаде, отказались принимать дальнейшее участие в посольстве, испытывая страх перед путешествием по новым, неведомым землям. Таким образом, в дальнейший путь отправились лишь я, посол царя Сакалибы, его зять и двое придворных – Такин и Барс[1].

Караван был собран и готов к отправлению. В качестве проводника мы наняли одного из местных жителей по имени Клавус. Вверив нашу судьбу Всемогущему и Всемилостивейшему Богу, мы выступили в путь из города Гурганийи в понедельник, третий день месяца дулькады 309 года{5}.

Вечером того же дня мы остановились в поселении, называемом Замган: это, можно сказать, врата в земли тюрков. На следующее утро с рассветом мы направились в Гит. В тех местах снега было еще настолько много, что верблюды проваливались в него по колено. По этой причине мы были вынуждены задержаться в Гите на два дня.

Наш дальнейший путь пролегал напрямую через пустынные, безлюдные земли тюрков. Порой нам за несколько дней не встречалось ни единого путника в этой степи, голой и ровной, как стол. Десять дней мы пробирались вперед, страдая от мороза и непрерывных снежных буранов, по сравнению с которыми холодная зима в Хорезме казалась летним днем. Все прежние трудности и неудобства были забыты, и порой мы впадали в такое уныние, что подумывали даже развернуть караван и возвратиться назад.

В один из этих дней, когда было особенно холодно и ветрено, Такин подъехал ко мне в сопровождении одного из тюрков, с которым он вел разговор на тюркском наречии. Смеясь, Такин повернулся ко мне и сказал:

– Этот тюрк говорит: «Чего хочет от нас наш Господь? Он же явно вознамерился убить нас всех такой стужей. Если бы мы знали, чего он от нас хочет, мы непременно сделали бы это для него, лишь бы не мерзнуть».

На это я ответил:

– Передай ему, что он хочет только одного – чтобы ты сказал: «Нет бога кроме Аллаха».

Тюрк рассмеялся и сказал:

– Знай я об этом раньше, я бы повторял эти слова без устали.

Вскоре караван вошел в большой лес, где не было недостатка в сухих дровах и где, укрывшись от бурана, мы и остановились на ночлег. Погонщики развели костры, мы согрелись, сняли с себя теплую одежду и смогли наконец просушить ее.

Судя по всему, караван Ибн Фадлана попал в район, где погода была более благоприятной. По крайней мере, далее в его тексте отсутствуют упоминания о слишком сильных морозах.

Мы вновь отправились в путь и ехали каждый день с полуночи до времени послеобеденной молитвы – причем начиная с полудня вплоть до остановки мы старались по возможности ускорить продвижение каравана. Проведя в пути пятнадцать дней и ночей, мы наконец приблизились к высокой горе в окружении огромных скал. Во многих местах из расщелин били прозрачные источники, вода из которых собиралась в небольшие, но глубокие озера. Мы проследовали дальше, пока не оказались на землях, принадлежащих одному из тюркских племен. Люди этого племени называют себя огузами.

ЖИЗНЬ И ОБЫЧАИ ОГУЗСКИХ ТЮРКОВ

Огузы – кочевники и живут в домах из войлока. Некоторое время они остаются на одном месте, а затем снова отправляются в путь. Их жилища беспорядочно разбросаны по степи в соответствии с кочевым обычаем. Жизнь их полна лишений и трудностей, и влачат они свое земное существование беспорядочно и бессмысленно, словно сбившиеся с караванной тропы ослы. Никакая религия не связывает их с Богом. Они никогда не молятся, но при этом своих вождей награждают званиями, подобающими лишь Аллаху. Так, когда кому-либо из них требуется совет в каком-то деле, он обращается к вождю со словами: «О Всемогущий, как мне поступить в том или другом случае?»

Все свои дела и поступки они совершают, посоветовавшись лишь между собой. Я, впрочем, не раз слышал, как они повторяют священные слова: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его», но говорили они это лишь для того, чтобы в какой-то мере приблизить себя к мусульманам, быть может, расположить нас к себе, а не потому, что верили в сказанное.

Правителя тюрков-огузов зовут Ябгу. Это своего рода имя-титул, и любой человек, который становится правителем этого племени, носит это имя до тех пор, пока находится у власти. Его помощник всегда носит имя-титул Кударкин, и так именуется второй человек племени, вне зависимости от того, кто является вождем в настоящее время.

Огузы не совершают омовений ни после справления большой или малой нужды, ни после совокупления, ни в других случаях, когда омовение предписано правоверному мусульманину. Они вообще практически не пользуются водой, особенно в зимнее время. Ни заезжим купцам, ни другим магометанам не следует совершать омовение в их присутствии. Мыться можно лишь ночью, когда тюрки не видят этого. Заметив совершающего омовение, они начинают сердиться и говорят: «Этот человек хочет наслать на нас порчу и для этого погружается в воду». Застигнутому в момент омовения приходится откупаться от них немалой суммой во избежание еще больших неприятностей.

Ни один магометанин не имеет права войти в земли тюрков до тех пор, пока кто-либо из огузов не согласится принять его в качестве гостя. Со своим хозяином чужестранец остается на все время пребывания в этих землях. В качестве подарков хозяину преподносится красивая одежда из страны ислама, а его супруге – перец, просо, изюм и орехи. Когда мусульманин приезжает к стойбищу своего хозяина, тот ставит для него шатер и приводит овцу, чтобы сам мусульманин мог ее зарезать. Тюрки овец не режут, а забивают их до смерти ударами по голове. Огузские женщины никогда не закрывают лиц в присутствии мужчин – как своих соплеменников, так и чужестранцев. Не стремятся они и к тому, чтобы как можно лучше прикрыть свое тело от взглядов посторонних. Как-то раз, остановившись у стойбища одного из тюрков, мы зашли в его юрту и завели беседу с хозяином. Его супруга присутствовала при этом. Во время разговора женщина вдруг задрала подол своего одеяния и, нисколько не смущаясь, почесала волосы в срамном месте. Мы прикрыли лица и тихо произнесли: «Господи, прости!» Муж этой женщины только засмеялся и обратился к переводчику со словами: «Скажи им, что мы открываем свои тела в их присутствии, чтобы ввергнуть их в смущение, но не для того, чтобы показать нашу доступность. Это лучше, чем прикрыть свое тело, но оставить его доступным для постороннего».

Супружеская неверность практически неведома этому народу. Причина тому проста: любого, уличенного в этом грехе, разрывают пополам. Происходит это так: они стягивают друг к другу верхушки двух деревьев и привязывают к ним провинившегося. Распрямляясь, деревья разрывают надвое несчастного грешника.

Мужеложство также считается у тюрков страшным грехом. Известен случай, произошедший с одним странствующим купцом, который остановился в гостях у клана самого Кударкина. Этот купец задержался на некоторое время в гостях для покупки овец. У хозяина был сын, безусый подросток. Ценой беспрерывных ухаживаний, имеющих целью сбить с толку неразумного юношу, гость сумел добиться его расположения и склонить к близости. Купец и уступивший его домогательствам подросток были застигнуты хозяином дома на месте преступления. Сначала тюрки хотели убить за это прегрешение и самого купца, и юношу вместе с ним. Но купцу после многочисленных нижайших просьб и молений было позволено выкупить свою жизнь. Он заплатил хозяину четыреста овец за оскорбление, нанесенное ему и его сыну, и, обретя желанную свободу, поспешил как можно скорее покинуть земли тюрков.

Все тюрки выщипывают себе бороды, оставляя на лицах лишь усы.

Брачные традиции тюрков таковы: когда один из них просит руки женщины, принадлежащей к другому роду, он оговаривает с главой клана стоимость своей избранницы. Плата за невесту обычно выражается в некотором количестве верблюдов, вьючных животных и предметов повседневного обихода. До тех пор пока не выплачен весь выкуп, согласованный со старшими мужчинами из рода невесты, жених не имеет права приближаться к своей избраннице. В тот же день, когда им внесена последняя часть выкупа, он без лишних церемоний приходит к шатру, в котором располагается ее семья, и вне зависимости от ее желания осуществляет свое право на обладание ею прямо в присутствии ее отца, матери и братьев, которые ему не препятствуют.

Если умирает человек, имеющий жену и детей, его старший сын берет вдову себе в жены – если это не его мать.

Если болезнь настигает состоятельного тюрка, имеющего рабов, за ним ухаживают только они, и никто из его семьи даже не приближается к нему. Для него устанавливается отдельная юрта, которую он не покидает до тех пор, пока не выздоровеет или же не скончается от болезни. Если же такое несчастье случается с рабом или бедняком, его просто оставляют в пустыне на произвол судьбы, а племя идет дальше своей дорогой.

Когда умирает кто-либо из уважаемых и богатых людей, для него выкапывают большую яму в земле, повторяющую по форме его дом. Покойника одевают в самый лучший курток, подпоясанный перевязью с луком и колчаном со стрелами, и вкладывают ему в руку деревянный кубок с опьяняющим напитком. Все его вещи собирают в одну груду, которую опускают на дно его нового, подземного дома. Туда же кладут и самого покойного. Затем над ямой устанавливается юрта, которую обмазывают глиной, создавая некое подобие склепа-купола.

Потом они убивают его лошадей. На краю могилы убивают сто или двести лошадей – столько, сколько принадлежало покойному. Затем все племя ест конину – съедается практически вся туша, от головы до копыт и хвоста. Лошадиные шкуры и головы поднимаются на деревянных шестах, воткнутых в землю, и старейшины произносят священное заклинание: «Вот его верные скакуны, на которых он въедет в рай».

Если покойный был храбрым воином, убившим за свою жизнь множество врагов, то соплеменники вырезают деревянные фигуры по количеству убитых им недругов. Эти статуи расставляют вокруг могилы и произносят следующие слова: «Вот его верные слуги, которые будут служить ему в раю».

Иногда родственники усопшего оттягивают время и не торопятся убивать принадлежавших ему лошадей. В таких случаях кто-нибудь из стариков подстегивает их, говоря следующее: «Я видел усопшего во сне, и он сказал мне: «Вот мы и встретились с тобой. Я еще здесь, рядом, а мои товарищи по здешнему миру ушли далеко вперед. Мои же ноги слишком слабы, чтобы угнаться за ними. Я остался здесь в одиночестве, и мне очень тяжело»». Выслушав эти слова, люди приступают к убийству всего табуна усопшего, и вскоре лошадиные шкуры уже украшают шесты над его могилой. Проходит еще день или два, и тот же старейшина является к своим соплеменникам и говорит: «Я видел усопшего во сне, и он сказал мне: «Скажи моей семье, что я нагнал своих товарищей, и теперь мне здесь легко»».

Таким образом старики хранят древние традиции народа огузов, что помогает избежать искушения разделить лошадей усопшего между оставшимися в живых[2].

И вот наш караван вступил на земли тюркского царства. Однажды утром нам навстречу выехал верхом один из тюрков. Он имел на редкость уродливую внешность, одежда его была страшно грязна, манеры отвратительны, а мышление крайне примитивно. Подъехав к нам, он приказал:

– Стой!

Весь караван остановился, исполняя его команду. Затем он сказал:

– Дальше ехать нельзя. Никому. В ответ мы заявили ему:

– Мы друзья Кударкина. Он захохотал:

– Да кто такой ваш Кударкин? Срал я на его бороду.

Никто из нас не знал, как поступить, когда ведутся такие речи. Но тюрк сам избавил нас от долгих раздумий:

– Бекент.

На хорезмийском языке это значит «хлеб». Я дал ему несколько лепешек. Взяв их, он объявил:

– Можете следовать дальше. Я над вами сжалился.

Мы прибыли в земли, где властвовал тюркский военачальник по имени Этрек ибн-аль-Катаган. Он поставил для нашего посольства несколько тюркских войлочных шатров и предложил задержаться у него в гостях. Его кочевой лагерь внушает уважение количеством юрт, прислуги и утвари. Нам привели баранов, которых мы могли зарезать, и предоставили в пользование скаковых лошадей. О нашем хозяине тюрки говорили как о лучшем наезднике и стрелке из лука. Действительно, я видел своими глазами, как он ехал верхом и заметил летевшего над нами гуся.

Выхватив стрелу из колчана и вскинув свой лук, он пустил коня в галоп. На скаку, поравнявшись с летящей птицей, он выстрелил, и гусь упал на землю.

Я преподнес ему в подарок накидку, сделанную в Мерве, сапоги из красной кожи, парчовый камзол и пять шелковых рубах. Мое подношение было встречено целым потоком благодарственных речей. Более того, тюрк сорвал с себя старый парчовый камзол и преподнес его мне в знак признательности за сделанный ему подарок. При этом я увидел, что курток, который он носил на теле, представлял собой грязные, разваливающиеся от ветхости лохмотья. Впрочем, к тому времени я уже знал, что в обычаях тюрков – носить нательное белье до тех пор, пока оно не развалится от старости. Кроме того, я должен отметить, что этот человек выщипывал себе не только бороду, но даже и усы, что делало его похожим на евнуха. Тем не менее, как я уже упоминал, он был лучшим наездником и стрелком своего племени.

Я полагал, что столь дорогие и редкие подарки, сделанные ему, помогут нам завоевать его искреннее расположение. Выяснилось, что я ошибался. Этот человек оказался коварным предателем.

Однажды он созвал в свой лагерь глав близких ему родов: их звали Тархан, Янал и Глиз. Самым влиятельным из них был Тархан; он был весь скрючен, слеп, и одна рука у него не действовала. Наш хозяин сказал своим соплеменникам:

– Эти люди – посланники от царя арабов к повелителю булгар, и я не могу пропустить их через наши земли, не посоветовавшись с вами.

На это Тархан ответил:

– Ни о чем подобном мы еще и не слышали. С тех пор как наши предки пришли на эту землю, ни один посланник султана не появлялся в наших владениях. У меня есть предчувствие, что султан затеял какую-то каверзу против нас. На самом деле он послал этих людей к хазарам, чтобы настроить их против нас и пойти на нас войной с двух сторон. Лучше всего будет казнить всех этих посланников, разорвав их надвое, и поделить между собой их имущество.

Другой участник военного совета возразил:

– Нет, мне кажется, что нам следует отобрать у них все, что они имеют, и отправить их обратно без вещей, одежды и денег. Пусть возвращаются туда, откуда пришли.

Третий старейшина сказал:

– Нет, у меня предложение вот какое: у хазар находятся в плену наши сородичи. Давайте постараемся выкупить их в обмен на этих людей.

Вот в обсуждении подобных предложений и проходил этот военный совет, который продолжался целых семь дней. И все это время мы, можно сказать, были на волосок от смерти. Слава Аллаху, в итоге они все-таки решили, что нас лучше всего отпустить и не препятствовать нашему продвижению к месту назначения. В благодарность мы вручили Тархану два кафтана, сшитых в Мерве, а также перец, просо и мешок сухих лепешек.

Отправившись в путь, мы вскоре прибыли на берега реки Багинди. Здесь мы распаковали и собрали наши лодки, сделанные из верблюжьей кожи, и перегрузили на них все, что до этого везли на тюркских верблюдах. Загрузив каждую лодку, мы уселись в них группами по четыре, пять или шесть человек и, взяв в руки толстые березовые ветки вместо весел, стали грести в направлении противоположного берега. Сильным течением нас довольно быстро сносило вниз, но тем не менее переправа была завершена успешно. Что же касается лошадей и верблюдов, то они преодолели реку вплавь самостоятельно.

При переправе через реку самое главное состоит в том, чтобы первым делом выслать на противоположный берег отряд вооруженных стражников. Они выступают в роли дозора и защиты на тот случай, если на переправляющийся караван надумают напасть башкиры.

Итак, мы переправились через реку Багинди, а затем точно таким же образом – через реку, именуемую Гам. Потом настал черед реки Одил, затем были Адрн, Варе, Ахти и Убну. Все это крупные реки, серьезные водные преграды.

Так мы прибыли во владения печенегов. Их стойбища находятся вокруг спокойного озера, огромного, как море. Печенеги – смуглые, очень сильные люди, и мужчины этого племени бреют бороды. По сравнению с огузами они очень бедны. Среди огузов я видел людей, владеющих десятью тысячами лошадей и ста тысячами овец. Но печенеги очень бедны, и мы задержались у них всего на один день.

Отправившись в путь, мы вскоре вышли к берегу реки Гайх. Эта река была больше, шире и быстрее всех тех, через которые переправлялись до сих пор. Я своими глазами наблюдал, как при переправе через Гайх одна кожаная лодка перевернулась и все сидевшие в ней утонули. Во время переправы погибло несколько человек из нашего каравана, а также утонуло довольно много верблюдов и лошадей. Нам стоило больших усилий перебраться на противоположный берег. Затем мы вновь отправились в путь, и в течение нескольких дней нам пришлось переправиться через реку Гаха, затем Азн, Багаг, Смар, Кнал, Сах и напоследок через реку Киглу. В конце концов мы прибыли в земли, населяемые башкирами.

Рукопись Яката содержит краткое описание пребывания Ибн Фадлана среди башкиров; многие исследователи оспаривают аутентичность этих фрагментов. Описания – неожиданно для Ибн Фадлана – расплывчаты, неточны, а в качестве фактического материала содержат в основном перечисление имен и титулов якобы встреченных им вождей и знатных представителей этого народа. Столь же нетипичны для Ибн Фадлана, известного своим любопытством и наблюдательностью, включенные в этот фрагмент суждения о том, что башкиры недостойны особого внимания и подробного описания как с точки зрения их быта, так и нравов.

После этого мы покинули земли башкир и переправились через реку Герсман, затем через Урн, Урм, Втиг, Нбасн и Гавсин. Расстояние между перечисленными реками соответствует в каждом случае двум, трем или четырем дням пути.

И наконец мы прибыли в земли булгар, которые начинаются на берегу реки Волги.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С НОРМАННАМИ

Я видел своими глазами, как на берег Волги высадился и разбил лагерь отряд норманнов[3]. Раньше мне не доводилось видеть такого количества великанов одновременно: все они ростом с пальмовые деревья и при этом обладают на редкость здоровым цветом лица: румянец просто не сходит с их щек. Они не носят ни камзолов, ни кафтанов, а мужской одеждой у их народа является некое подобие рубахи из грубой ткани, не зашитой с одного бока, так что одна рука остается полностью свободной.

У каждого из норманнов всегда при себе топор, кинжал и меч, и без этого оружия они никогда не появляются. Клинки их мечей широкие и при этом имеют волнистое лезвие. Такое оружие традиционно производится в землях франков. От кончиков пальцев и до самой шеи каждый мужчина покрыт татуировкой с изображениями деревьев, животных и разных предметов.

Их женщины носят свисающие на грудь шкатулки из железа, меди, серебра или золота – в зависимости от богатства и удачи в военных набегах их мужей. К шкатулке прикреплено кольцо, в него вдет кинжал, и все это покоится на груди. На шеях они носят золотые и серебряные цепочки.

Этот народ, пожалуй, можно назвать самым грязным из всех, созданных Господом Богом. Они даже не подтираются после того, как справят большую нужду, не подмываются после ночных поллюций и вообще в отношении чистоты больше всего похожи на диких ослов.

Они приплывают из своей страны вниз по Волге, которая является огромной рекой, и строят большие деревянные дома на ее берегах. В каждом таком доме живет по десять-двадцать человек – иногда больше, иногда меньше. Каждому из мужчин выделяется в таком доме место, достаточное для довольно большого ложа, на котором он и держит привезенных на продажу красивых девушек-рабынь. Каждый из них может в любое время предаваться любовным утехам с любой из своих девушек прямо на глазах у товарищей. Подчас сразу несколько пар занимается этим одновременно в присутствии всех остальных без всякого стеснения.

То и дело в дом заходят приезжие купцы, желающие купить себе рабыню. Подчас покупатель обнаруживает, что именно та, которую он себе присмотрел, в данный момент находится в объятиях своего хозяина, и тот ни за что не отпустит девушку раньше, чем удовлетворит полностью свои желания; среди этих людей никто не видит в таком поведении ничего необычного.

Каждое утро одна из девушек-рабынь приносит в дом большой таз воды и ставит его перед хозяином. Тот приступает к утреннему омовению, заключающемуся в том, что он ополаскивает лицо и руки, а затем волосы, расчесывая их прямо над тазом. Более того, мужчина сморкается прямо в воду и даже сплевывает в тот же таз. Когда утренний туалет норманна завершен, девушка подносит этот же таз его соседу, который делает над этим сосудом то же самое. Так она продолжает переносить таз от одного к другому, и каждый из обитателей дома моется все в той же воде, расчесывает над ней волосы и сморкается и плюется в нее же.

Все это совершенно в порядке вещей для норманнов, и я видел это своими глазами. В то же время я могу засвидетельствовать, что в те дни, когда мы впервые встретились с ними, среди этих гигантов с Севера наблюдалось некоторое волнение, вызванное неопределенностью ситуации. Причиной же тому было следующее.

Их главный вождь и военачальник, воин по имени Виглиф, тяжело заболел. По обычаю своего народа, он был оставлен в шатре для больных, который установили в стороне от лагеря. Больному были оставлены хлеб и вода, но больше никакой заботы по отношению к своему предводителю никто не проявлял. Никто не заходил в его палатку и не говорил с ним в течение всего этого времени. Даже рабов не посылали проведать его и позаботиться о нем. Норманны твердо уверены, что человек должен излечиться от любой болезни лишь благодаря силам своего тела и собственной воле к жизни. Многие находившиеся в лагере на берегу Волги полагали, что Виглиф уже никогда не вернется к ним.

Таким образом, один молодой и знатный воин по имени Беовульф был избран новым предводителем этого отряда, но окончательно вступить в свои права он не мог до тех пор, пока был жив старый вождь. Вот почему весь лагерь викингов пребывал в беспокойстве и неуверенности в то время, когда мы прибыли туда. Однако среди людей, живших тогда на берегу Волги, мы не обнаружили ни намека на жалость или скорбь по отношению к бывшему вождю.

Норманны придают огромное значение понятию гостеприимства и принимают гостей тепло и радушно. Любой человек, оказавшийся их гостем, будет сытно накормлен и тепло одет. Порой возникает ощущение, что воины и вообще знатные люди соревнуются между собой за честь быть названным самым гостеприимным хозяином. Участники нашего путешествия были представлены Беовульфу, и в тот же день норманны закатили настоящий пир в нашу честь. Во главе стола на празднике восседал сам Беовульф. Я обратил внимание, что он высок ростом даже для викинга, физически силен, у него белая кожа и светлые волосы и борода. Все в его облике говорило, что этому человеку на роду написано быть предводителем.

Понимая, что пир дается в нашу честь, мы с моими товарищами по посольству отдали должное предложенным нам блюдам. Однако не могу не признать, что пища была грубой, а кроме того, застольный этикет – если такое слово вообще можно применить к викингам – не исключал швыряния в сотрапезников объедками и обливания их напитками. Подобные шутки встречались громким хохотом и всеобщим одобрением. Более того, никого из викингов, присутствовавших на этом варварском банкете, ничуть не смущало, что время от времени кто-нибудь из воинов развлекался с рабыней прямо на глазах у всей веселой компании.

Я же, оказавшись свидетелем этого, мог только отвернуться и произнести: «Прости меня, Аллах милосердный», а норманны громко расхохотались над моей неловкостью. Один из них сказал мне через переводчика, что они верят в благосклонное отношение Бога к таким открытым мирским удовольствиям. Он заметил мне:

– Вы, арабы, вроде старух: дрожите при каждом проявлении настоящей жизни.

На это я ответил:

– Здесь среди вас я лишь гость, и Аллах направит меня на путь истинный.

Мои слова были встречены новым взрывом хохота, хотя мне и по сей день непонятно, что смешного нашли в них викинги.

Традиции и весь уклад жизни норманнов требуют от них постоянного существования в образе воинов. И действительно, эти громадные люди всю жизнь воюют; они не знают покоя и мира. Если нет войны с внешним противником, то они затевают междоусобицы или просто-напросто устраивают драки и поножовщину в собственном племени. Все их песни посвящены воинским подвигам и храбрости, и они твердо верят, что смерть в бою – это величайшая честь для любого мужчины.

Во время пира, устроенного Беовульфом в нашу честь, один из воинов его отряда спел песню об отваге и битвах, которую все очень хорошо приняли, хотя и не слишком внимательно слушали. Крепкий пьянящий напиток, который норманны потребляют сверх всякой меры, довольно быстро превращает их в настоящих животных: прямо во время исполнения песни у одного из них случилось семяизвержение, а двое других затеяли пьяную драку не на жизнь, а на смерть. Исполнявший песню не прервал своего выступления ни на миг; казалось, все эти события, да и ничто другое не способно вывести его из душевного равновесия. Я видел своими глазами, как кровь одного из драчунов брызнула певцу в лицо, но тот лишь вытерся рукавом и продолжал петь, ни на мгновение не сбившись.

Эта картина произвела на меня сильное впечатление.

Затем случилось так, что этот самый Беовульф, который, кстати, напился ничуть не меньше остальных, потребовал, чтобы теперь я спел песню для его соплеменников. Эта мысль пришла ему в голову неожиданно, и он ни за что не хотел от нее отступать. Не желая разгневать его, я счел за благо повиноваться и нараспев прочел несколько сур из Корана, а переводчик повторял мои слова на норманнском языке. Надо сказать, что слушатели внимали мне не больше, чем собственному певцу, и, когда все закончилось, мне оставалось только попросить прощения у Аллаха за профанацию Его священных слов, равно как и за перевод

[4], который, как я могу себе представить, являлся бессмысленным набором слов, поскольку взявший на себя столь большую ответственность толмач сам был пьян не меньше всех остальных.

По соседству с лагерем норманнов мы провели два дня, и в то утро, когда наш караван собирался в путь, нам через переводчика сообщили, что вождь Виглиф скончался. Я решил своими глазами увидеть их похоронный обряд, а заодно и выяснить, что они будут делать дальше после смерти своего предводителя.

В первую очередь покойника положили в могилу, над которой возвели крепкую крышу.

В этом временном склепе он должен был пролежать десять дней[5], пока не будут скроены и сшиты погребальные одежды. Кроме того, соплеменники умершего вождя собрали все его вещи и разделили их на три части. Первая часть предназначалась его семье; второй рассчитались за сшитое посмертное одеяние; третью же часть продали и купили крепкого пьянящего напитка, который предстояло выпить, когда одна из рабынь добровольно решит принять смерть и будет сожжена вместе с покойным хозяином.

Что касается употребления вина, то, по моим наблюдениям, викинги совершенно не знают в этом меры, пить они готовы день и ночь, как я уже упоминал. Нередки случаи, когда после чересчур обильных возлияний кто-то умирает прямо с кубком в руке.

Родственники Виглифа спросили у всех его рабынь и служанок: «Кто из вас желает умереть вместе с ним?» Одна из них ответила: «Я». После того как она произнесла это, она уже не принадлежала сама себе; если бы она захотела изменить свое решение, ей бы уже не позволили этого сделать.

Девушка, которая выразила согласие последовать за хозяином в загробный мир, была передана на попечение двух других, которым надлежало присматривать за ней, не спуская глаз, и сопровождать ее повсюду, куда бы она ни направилась. Более того, эти девушки должны были во всем угождать ей и при необходимости даже омывать ей ноги. Другие члены отряда занялись подготовкой к похоронам – изготовлением погребального одеяния и сбором всего необходимого для исполнения ритуала. В течение всего этого времени обреченная на смерть девушка пила вино и пела песни, была беззаботна и весела.

Тем временем у Беовульфа, того самого благородного воина, которому вскоре предстояло стать кем-то вроде короля или вождя, обнаружился соперник, имя которому было Торкель. Лично я с ним знаком не был, но видел его среди других викингов: некрасивый, даже довольно уродливый человек, чье смуглое лицо и темные волосы выделялись среди всей этой румяной породы людей. Он затеял некий заговор с целью занять место вождя. Обо всем этом я узнал от своего переводчика, потому что со стороны незнакомцу невозможно было даже предположить, что в процессе подготовки к похоронам происходит нечто необычное.

Сам Беовульф не руководил этой подготовкой, так как не принадлежал к роду Виглифа, а по закону усопшего готовят к погребению члены его семьи. Беовульф присоединился к общему веселью и бесконечным возлияниям. Ничто в его поведении не выдавало изменений в статусе: разве что во время ежевечерних трапез он с общего согласия занимал во главе стола место, предназначавшееся для короля.

Примечательным является тот факт, как именно он занимал это место: когда норманн является полновластным королем, он восседает во главе стола в большом каменном кресле с каменными же подлокотниками. Такое кресло имелось у Виглифа, но Беовульф не садился в него так, как сел бы нормальный человек. Он лишь присаживался на один из подлокотников, занимая не слишком устойчивое положение, из-за чего не раз падал на пол, когда излишне напивался или чересчур громко хохотал над какой-нибудь грубой шуткой. Тем не менее, согласно обычаю, он не мог сесть в кресло-трон как полноправный вождь, пока не похоронен Виглиф.

Все это время Торкель плел свой заговор и перешептывался о чем-то с другими воинами. К большому моему огорчению, я узнал, что Торкель заподозрил меня в том, что я не то колдун, не то какой-то шаман. Переводчик, который, на мое счастье, не поверил в эти сказки, поведал мне, что Торкель распространяет слухи, будто это я способствовал своими чарами смерти Виглифа и возвышению Беовульфа; само собой, я не имел к этому ни малейшего отношения.

Узнав о том, что меня пытаются каким-то образом вовлечь в местные политические интриги, я через несколько дней решил отправиться в дальнейший путь вместе со своим караваном и в сопровождении ибн-Басту, Такина и Барса. Однако норманны не позволили нам уехать, потребовав, чтобы мы остались с ними до дня похорон. Свои просьбы они подкрепили, красноречиво взявшись за рукоятки кинжалов. Таким образом, нам ничего не оставалось, как внять здравому смыслу и остаться.

Наконец настал день, когда Виглифу и девушке, согласившейся умереть вместе с ним, предстояло оказаться в огне погребального костра. Ладья покойного была вытащена на берег. Вокруг были установлены четыре бревна из березы и других деревьев, а также вырезанные из дерева большие статуи, условно изображающие человеческие фигуры.

Все это время мимо меня ходили взад-вперед люди, бормотавшие слова на непонятном мне языке. Сам язык норманнов некрасив на слух и труден для понимания. Тем временем покойный вождь был извлечен из своей временной могилы и положен на землю рядом с нею. Затем на дно ладьи была водружена деревянная кровать, покрытая греческой тканью золотистого цвета. По углам кровати были разложены подушки из того же материала. Потом откуда-то привели древнюю старуху, которую викинги на своем языке называют ангелом смерти, и она швырнула на кровать какие-то предметы, как я понял, предназначавшиеся для гадания. Эта старуха в течение всех последних дней следила за тем, чтобы погребальный убор был сшит по всем правилам и чтобы обряд был исполнен во всех деталях. Как выяснилось, именно ей предстояло убить и согласившуюся на смерть девушку. Я видел своими глазами эту старуху. Она была потемневшей от возраста, довольно крепко сложенной, с мрачным выражением морщинистого лица.

Подойдя к могиле, родственники усопшего сняли с нее деревянную крышу и вынесли мертвеца. Я увидел, что за прошедшие дни он лишь почернел, но в остальном с его телом не произошло никаких изменений – благодаря здешнему холодному климату. Вместе с покойным в могиле находились кубки с крепкими напитками, фрукты и музыкальный инструмент, напоминающий лютню; все это тоже извлекли. Еще раз добавлю, что за исключением цвета кожи мертвый Виглиф почти не изменился.

Теперь я увидел, что Беовульф и Торкель стоят бок о бок, старательно демонстрируя во время погребальной церемонии свою дружбу, но было очевидно, что эта демонстрация насквозь фальшива.

Покойный король Виглиф был облачен в подштанники и штаны, сапоги, кафтан из золотой парчи, а на голову ему надели шапку из такой же парчи, отороченную собольим мехом. Затем усопшего перенесли на ладью под навес; его усадили на парчовую постель, обложили со всех сторон подушками, которые поддерживали тело и придавали ему устойчивость, и поставили перед ним взятые из могилы кубки с напитками, фрукты и овечьи шкуры.

Затем привели собаку, которую тотчас же разрубили пополам и бросили в ладью. Туда же положили все оружие покойного, а потом привели двух коней, которых перед этим загнали так, что взмыленные скакуны едва плелись к месту жертвоприношения. Одного из жеребцов убил своим мечом Беовульф, а другого – Торкель. Затем оба воина разрубили туши животных на куски, которые также были помещены в ладью. Беовульф убил жеребца чуть менее проворно, чем Торкель, и мне показалось, что это имело какое-то значение для наблюдателей. Впрочем, какое именно – мне так и осталось неведомо.

Потом к месту жертвоприношения были приведены два быка, которых также закололи и, разрубив на части, перебросили окровавленные куски через борт ладьи. Наконец принесли петуха с курицей, которых также убили и швырнули в лодку.

Тем временем девушка, вызвавшаяся покинуть этот мир вместе с вождем, ходила взад-вперед по берегу, заходя поочередно в расставленные шатры. Воины, находившиеся в этих шатрах, вступали с ней в близость, говоря при этом: «Передай своему хозяину, что я сделал это только из любви к нему».

День уже клонился к вечеру. Девушку подвели к возведенной на берегу деревянной конструкции, выглядевшей как дверной проем. Девушка встала обеими ногами на руки двоих мужчин, которые легко подняли ее вверх и пронесли над верхней перекладиной деревянной рамы. Она прокричала что-то на своем родном языке, и ее опустили вниз. Потом снова подняли, и все повторилось. В общей сложности ее так переносили над перекладиной трижды, затем ей дали в руки живую курицу, которую она мгновенно обезглавила и отбросила прочь.

Я поинтересовался у переводчика, в чем состоит смысл этой части обряда. На это он ответил: «Когда ее пронесли над вратами в первый раз она сказала: „Смотрите, я вижу здесь своих отца с матерью», во второй раз: „Смотрите, теперь я вижу, что здесь сидят все мои усопшие родственники», и в третий раз: „Смотрите, вот мой повелитель, он восседает в раю. Рай такой красивый, такой зеленый. С моим повелителем его боевые товарищи и другие храбрые воины. Он зовет меня, так несите же меня к нему»».

Затем девушку повели к ладье. Там она сняла с рук два браслета и отдала их старухе, которую называют ангелом смерти и которой предстояло убить ее. Потом она сняла два браслета с лодыжек и отдала их двум своим временным прислужницам – как я понял, они были дочерьми ангела смерти. Девушку подняли на борт ладьи, но не стали заводить ее под навес.

На борт взошли двое мужчин со щитами и посохами, и каждый протянул ей кубок с крепким пьянящим напитком. Взяв один из них, она что-то пропела над ним и опустошила кубок. Переводчик сказал мне, что ее слова были: «С каждым глотком я ухожу все дальше от тех, кто был мне дорог в этом мире». Потом ей протянули второй кубок, который она также взяла в руки и запела более длинную песню. Старуха следила за тем, чтобы пьянящий напиток был выпит до последней капли, а затем, не мешкая, повела девушку за собой под навес, установленный в ладье.

К этому моменту, как мне показалось, сознание девушки было вконец одурманено[6]. Она неуверенным шагом направилась к навесу, и, словно заподозрив неладное, старая колдунья схватила ее за волосы и потащила под полог. С этого момента мужчины, находившиеся в ладье, начали колотить своими посохами по щитам, по всей видимости, желая заглушить возможные предсмертные крики приносимой в жертву девушки, которые могли бы напугать других и в будущем отвратить от столь естественной, с их точки зрения, мысли умереть вместе с хозяином.

За девушкой под полог проследовали шестеро воинов, каждый из которых совокупился с обреченной. Затем они положили ее на помост у ног повелителя, причем двое мужчин держали ее за ноги, а двое за руки. Старуха, называемая ангелом смерти, накинула ей на глею веревочную петлю и протянула концы веревки двум стоявшим по обе стороны от девушки мужчинам. Потом она вонзила в грудь жертвы кинжал с широким клинком, по-видимому, специально предназначенный для ритуальных убийств, а державшие концы веревки мужчины затягивали петлю на шее несчастной, пока та не умерла.

После жертвоприношения на ладью были допущены родственники покойного Виглифа. Каждый из них, раздевшись донага, прошел мимо костра, зажженного на берегу, взял в руки приготовленный заранее факел, и с ним обошел ладью. Корабль был подожжен с нескольких сторон одновременно, причем родственники покойного не смотрели на взметнувшийся к небу погребальный костер. Сухое, быть может, специально пропитанное смолой дерево горело очень быстро. Не прошло и минуты, как ладья, шатер, покойный вождь и девушка, равно как и все находившиеся на палубе вещи, скрылись за стеной пламени.

Один из норманнов, стоявший недалеко от меня, обратился к моему переводчику. Я спросил того, что ему сказали, и получил следующий ответ: «Вы, арабы, – заявил он, – наверное, самый глупый народ. Когда умирают люди, которых вы больше всего любите и уважаете, вы закапываете их в землю, чтобы их тела были съедены червями и всякой подземной нечистью. Мы же поступаем мудро, сжигая усопших, обращая их земные тела в прах, чтобы ничто не мешало им мгновенно покинуть этот мир и перенестись в рай».

И действительно, не прошло и часа, как ладья, деревянные бревна и фигуры, убитая девушка – все обратилось в пепел вместе с умершим вождем.

ПОСЛЕ ПОХОРОН ВОЖДЯ НОРМАННОВ

Эти скандинавы не видят в смерти любого из людей повода для печали или скорби. Как не имеет для них ценности жизнь простолюдина или раба, так даже смерть вождя не вызывает ни печали, ни слез. Вечером того самого дня, когда был погребен вождь по имени Виглиф, в норманнском лагере было устроено большое пиршество.

Тем временем я заметил, что не все спокойно в стане этих варваров. Разыскав своего переводчика, я решил с ним посоветоваться. В ответ на высказанные мной опасения он заявил: «Торкель замыслил убить тебя и свергнуть Беовульфа. Торкелю удалось переманить на свою сторону нескольких воинов, но в каждом доме и в каждом углу по-прежнему идут споры о том, как быть дальше».

Чрезвычайно расстроенный, я сказал: «У меня нет ни малейшего желания участвовать во всем этом. Как, по-твоему, мне лучше поступить?»

Переводчик спокойно ответил, что я, конечно, могу попытаться бежать, но если меня схватят, попытка побега будет в глазах викингов несомненным доказательством вины, и со мной обойдутся как с вором. А с ворами норманны поступают следующим образом: подводят к толстому дереву, обвязывают толстой веревкой, перекидывают ее через толстый сук и, вздернув виновного, оставляют его висеть между небом и землей не просто до смерти, а до тех пор, пока его разложившийся труп не развалится на части под напором стихий – ветра и дождя.

Вспомнив, как мне удалось избежать верной смерти в стойбище ибн-аль-Катагана, я поборол искушение скрыться от этих варваров и решил для себя, что буду действовать по-прежнему: останусь среди норманнов до тех пор, пока мне не предоставят права свободно покинуть их лагерь и продолжить мое путешествие.

На всякий случай я поинтересовался у переводчика, стоит ли мне преподнести Беовульфу и одновременно, разумеется, Торкелю какие-либо подарки с тем, чтобы склонить их предоставить мне свободу передвижения. На это мне был дан ответ, что подносить дары одновременно двум претендентам на звание вождя ни в коем случае не следует. Слишком уж неустойчивое сейчас положение, и непонятно, кто из них встанет во главе отряда в самое ближайшее время. Он пояснил, что это будет известно в течение буквально ближайших суток.

Насколько мне стало понятно, проблема заключалась в том, что у норманнов нет твердо установленных правил и обычаев по выборам нового вождя, когда старый умирает. Сила рук, несомненно, считается для претендента важным достоинством, но не меньше ценится и отношение к нему большинства воинов и знати. Иногда трудно определить единственного признаваемого всеми наследника власти, и в данном случае сложилась как раз такая ситуация. Переводчик сказал, что мне остается только ждать, терпеть и, разумеется, молиться. Что я и делал.

Довольно неожиданно на Волге и ее берегах разыгралась сильная буря, которая продолжалась, два дня напролет. С неба низвергались потоки воды, и наши палатки едва могли устоять под порывами ветра. Когда буря стихла, на землю опустился густой холодный туман. Он был такой плотный и белесый, что за десять шагов ничего нельзя было разглядеть.

Как выяснилось, эти норманнские воины-гиганты, известные своей невероятной храбростью и жестокостью, те самые воины, которые благодаря своей силе могут презирать любой страх, свойственный всякому смертному, испытывают какой-то мистический ужас перед туманами, что приносят с собой шторма и бури.

Люди их народа стараются тщательно скрывать свой страх даже друг от друга; воины-викинги преувеличенно весело смеются, шутят и всячески демонстрируют беззаботное настроение и полное душевное спокойствие. Но как они ни стараются, результат получается обратный. Да и, по правде говоря, их попытки перехитрить друг друга и самих себя представляются мне какими-то наивно-детскими: они так явственно стараются не глядеть в глаза правде, не видеть истинного положения вещей, что даже постороннему наблюдателю становится очевидна причина их преувеличенного веселья. Проходя в такой туманный день по их лагерю, можно тут и там увидеть кого-либо из воинов, приносящего в жертву петуха или курицу, и на вопрос о цели жертвоприношения он отвечает что-то вроде: «Эту жертву я приношу ради благополучия оставшихся дома родственников»; или, например: «Это жертва ради моих успехов в торговле»; или: «Это жертва в память одного недавно скончавшегося члена моей семьи»; могут быть названы и многие другие причины, но в любом случае простодушный, пусть и строящий из себя мудреца викинг добавит: «Ну, и конечно, чтобы туман поскорее рассеялся».

Лично мне казался странным тот факт, что такие сильные и воинственные люди боятся вообще чего бы то ни было, хотя претендуют на бесстрашие и всячески демонстрируют его; а страх, вызываемый вечерним туманом, представлялся мне в высшей степени необъяснимым.

Поразмыслив над этим, я попытался поговорить на эту тему с переводчиком: я сказал, что человек может бояться опасной стихии, например ураганного ветра, или песчаной бури, или наводнения, или землетрясения, или, наконец, грома и молнии, потому что все эти природные явления таят в себе реальную угрозу – они могут покалечить и даже убить человека либо разрушить его жилище. Но туман, мгла, дымка, по моему мнению, не содержат никакой опасности; это вообще одно из самых безобидных проявлений природных стихий.

На это переводчик ответил, что я не знаком с суевериями моряков. Он сказал, что многие арабские мореплаватели согласны с норманнами в том, что, когда корабль попадает в туман, все находящиеся на его борту испытывают безотчетное беспокойство[7]; кроме того, сказал он, все моряки с опаской относятся к туманам и мгле, потому что эти явления погоды сильно увеличивают опасность мореплавания.

Я заметил, что это рассуждение бесспорно здравое по отношению к морским плаваниям, но не имеет никакого смысла, когда речь идет о тумане, расстилающемся над сушей. Причины страха перед туманом, испытываемого на земле, мне непонятны. На это переводчик ответил: «Тумана боятся все и повсюду, неважно, откуда он пришел и накрыл ли он сушу или море». Судя по всему, с точки зрения норманнов, так оно и есть, и тумана они действительно боятся всегда и везде.

Переводчик тут же добавил, что на самом деле норманны не так уж сильно боятся тумана. Во всяком случае, он, как настоящий мужчина, тумана вовсе не боится. Он заявил, что речь вообще идет лишь о некоторых незначительных неудобствах, на которые истинным воинам не пристало обращать внимание. Он даже сказал: «Просто туман приносит с собой сырость, а у людей, которые много странствовали и воевали, с возрастом начинают от сырости болеть суставы. Это неприятно, но ничего более страшного мы в тумане не видим».

По этим словам своего переводчика я понял, что он, как и другие викинги, готов на словах всячески отрицать безотчетный страх перед туманом и изображать полное безразличие к нему.

Получилось так, что наутро туман не растаял, а лишь слегка рассеялся. Хотя видимость немного улучшилась, но все равно все окружающие предметы виделись словно сквозь дымку; даже солнце, появившееся на небе, с таким трудом пробивалось сквозь эту пелену, что на него можно было смотреть, не прищуривая глаз.

В это самое время к берегу рядом с лагерем норманнов подплыла еще одна ладья, на которой прибыл знатный представитель их народа. Он был молод, с редкой еще бородой, и путешествовал лишь с небольшим отрядом слуг и рабов, а женщин с ними не было вовсе. Из этого я сделал вывод, что прибыл он сюда не для торговли, потому что в этих землях норманны занимаются в основном торговлей женщинами.

Вновь прибывший вместе со слугами затащил нос ладьи на берег, но не сделал и шага по направлению к нашему лагерю. До самого вечера он оставался у носа своего судна, и никто не подошел и не поприветствовал его, хотя все обитатели лагеря прекрасно его видели. Как я выяснил, они даже знали, кто такой этот юноша. Мой переводчик сказал:

– Он из того же рода, что и Беовульф, и на вечернем пиру ему окажут подобающие почести.

– А почему же он стоит возле своей ладьи и не подходит? – спросил я, удивленный.

– Потому что туман, – ответил переводчик. – Наш гость благоразумно придерживается старинного обычая, согласно которому в такую погоду он должен несколько часов простоять на виду у тех, к кому прибыл, чтобы все могли разглядеть его и убедиться, что это не враг, пришедший из тумана. – Переводчик сказал это совершенно серьезно и ни на мгновение не задумался, давая мне такое разъяснение, из чего я сделал вывод, что он не сочинил его специально для меня.

Во время вечернего пира я наконец увидел, как молодой человек входит в зал. Его тепло и радушно приветствовали, и все, в особенности Беовульф, проявляли при этом такую радость и удивление, будто он появился перед викингами только сию минуту, а не простоял несколько часов возле своей ладьи.

Коротко ответив на приветствия, юноша произнес взволнованную речь, которую Беовульф выслушал с не свойственным ему интересом и вниманием: он не пил и не отвлекался на девушек-рабынь; наоборот, он, как и все присутствующие, в молчании выслушал юного гостя, который говорил высоким и срывающимся от волнения голосом. К концу повествования юноша, как мне показалось, был готов расплакаться, и когда он замолчал, ему сразу же поднесли большой кубок вина.

Я осведомился у толмача, что же сказал гость. Вот какой мне был дан ответ:

– Это Вульфгар, сын Ротгара, одного из великих королей Севера. Он принадлежит к тому же роду, что и Беовульф, и приехал сюда попросить его помощи и поддержки в одной миссии, достойной настоящего героя. Вульфгар говорит, что далекая страна, где правит его отец, находится в страшной опасности: ужасная, неведомая сила безжалостно истребляет его народ, и никто не может противостоять ей. Он просит Беовульфа как можно скорее прибыть в его далекую страну и спасти народ и королевство его отца Ротгара.

Я спросил переводчика, какова природа страшной напасти, обрушившейся на северное королевство. На это он сказал:

– У этого зла нет имени, которое я мог бы тебе назвать[8].

Переводчика, равно как и многих других норманнов, слова Вульфгара взволновали не на шутку. Более того, я заметил, что и сам Беовульф как-то помрачнел и о чем-то всерьез задумался. Я все же поинтересовался у переводчика, как хотя бы в общих чертах можно описать нависшую над северным королевством опасность. Он ответил:

– Нельзя произносить эти слова, ибо названы они запретными. Одно лишь упоминание названия может вызвать демонов и обрушить на нас всю их силу. – Судя по его голосу и выражению лица, я понял, что мой переводчик боится даже намеками говорить на эту тему и даже лишний раз коснуться ее хотя бы мысленно. В момент нашего разговора он даже побледнел, поэтому я решил не упорствовать и прекратил свои расспросы.

Беовульф, сидевший на высоком каменном троне, хранил молчание. Более того, все собравшиеся в доме воины, вассалы, рабы и слуги также молчали. Сам же посланник Вульфгар стоял посреди зала с опущенной головой в ожидании какого-либо ответа. Никогда еще мне не приходилось видеть всегда веселых и жизнерадостных норманнов такими мрачными и подавленными.

В это время в зал вошла сгорбленная старуха, именуемая ангелом смерти, и уселась рядом с Беовульфом. Из принесенного с собой кожаного мешочка она вынула несколько костей – были ли это кости человека или животного, я не знаю – и бросила эти кости на землю. Произнося заклинания, старуха несколько раз провела рукой над лежащими на полу костями.

Неоднократно кости были подняты с земли, а потом опять брошены, и этот ритуал сопровождался все новыми и новыми заклинаниями, читаемыми нараспев. Наконец гадание было окончено, и старуха заговорила, обращаясь к Беовульфу.

Я шепотом попросил толмача, чтобы он хотя бы в общих чертах рассказал, о чем она говорит, но он, к моему удивлению, не обратил на мою просьбу никакого внимания. Ему в эти минуты было совсем не до меня.

Затем Беовульф встал, поднял кубок и обратился к собравшимся ратникам и воинам с довольно продолжительной речью. После паузы он стал называть одно за другим имена воинов, которые вставали со своих мест, подходили к Беовульфу и занимали места рядом с ним. Не все имена были названы Беовульфом; я насчитал одиннадцать, а затем он выкрикнул и собственное имя.

Заметил я и то, что такой ход событий изрядно обрадовал Торкеля, который даже сразу стал вести себя как-то по-королевски. Беовульф же не обращал на него внимания и не выказывал в его адрес ни злобы, ни раздражения. Торкель явно потерял для него какое-либо значение и интерес, и это при том, что всего несколько минут назад напряженная враждебность, возникшая между ними, буквально висела в воздухе и была очевидна даже мне.

Затем, к моему изумлению, все та же старуха – так называемый ангел смерти – ткнула в мою сторону корявым пальцем, произнесла какие-то заклинания и после этого без дальнейших слов покинула зал. Только теперь наконец заговорил мой переводчик. Вот что он мне сказал:

– Беовульф призван богами уехать отсюда, причем немедленно, забыв обо всех своих делах и заботах. Ему предназначено стать героем, который, если будет на то воля богов, отведет смертельную угрозу от северного королевства. Это уже решено, как решено и то, что он берет с собой одиннадцать храбрых воинов. А еще он должен взять с собой тебя.

Все еще не понимая, насколько серьезно изменилось мое положение, я попытался возразить и объяснить через переводчика, что у меня есть поручение от моего повелителя – халифа и что я должен следовать в царство булгар, не задерживаясь по дороге.

– Все сказано ангелом смерти, – спокойно произнес переводчик. – В отряде Беовульфа должно быть тринадцать человек, и один из них должен быть иноземцем, а не норманном, так что тебе и суждено стать этим тринадцатым.

Я возразил, что я на самом деле вообще никакой не воин. Я привел все доводы и аргументы, которые, с моей точки зрения, могли быть поняты и приняты во внимание этими грубыми дикарями. Я потребовал, чтобы толмач передал мои слова Беовульфу, но он в ответ просто отвернулся и вышел из зала, бросив мне напоследок через плечо:

– Собирайся в дорогу и не мешкай. Вы отправляетесь в путь завтра на рассвете.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ДАЛЕКУЮ СТРАНУ

Вот таким образом, не по моей воле, было прервано мое путешествие в царство Йилтавара, правителя Сакалибы, и вот почему я не смог оправдать доверие аль-Муктадира, повелителя правоверных и халифа Города Мира. Я дал все возможные в моем положении объяснения и указания Дадиру аль-Хурами, а также посланнику Абдалле ибн-Басту аль-Хазари и, конечно, придворным Такину и Барсу. Затем я был вынужден расстаться с ними, и какова была их дальнейшая судьба и увенчалось ли успехом их посольство, мне так и осталось неведомо.

Что касается меня самого, то я считал в тот день, что могу смело записывать себя в покойники. Словно в могилу, ступил я на палубу одного из норманнских кораблей, который поднял парус и направился вверх по реке Волге – в далекий путь на север, с двенадцатью викингами на борту. Вот как звали их:

Беовульф, вождь и командир; его заместитель, или капитан, Эхтгов; его воины и представители знатных родов – Хиглак, Скельд, Вит, Ронет, Хальга; его храбрые ратники и бойцы – Хельфдан, Эдгто, Ретел, Хальтаф и Хергер[9]. Был среди них и я – не владеющий их языком и лишенный возможности понимать их и вообще все происходящее, поскольку человек, который до того был моим переводчиком, остался в лагере на берегу Волги. Редким везением или же особой милостью Аллаха можно объяснить то, что среди отправившихся в путь викингов был один воин, по имени Хергер, отличавшийся от всех остальных любознательностью и некоторой образованностью: на мое счастье, он довольно сносно изъяснялся на латыни. С его помощью я мог общаться с остальными викингами, его же спрашивал и обо всем, что мне было непонятно в их поведении и поступках. Хергер был еще молод и отличался на редкость веселым нравом; он находил смешную сторону буквально во всем, что происходило с нами, и считал своим долгом шутить по каждому поводу. Особенно сильный приступ веселья вызвало у него мое мрачное настроение в первый день путешествия.

Сами норманны считают себя лучшими мореплавателями в мире, и в их речах и сказаниях я действительно не раз замечал большую любовь к океану и морским путешествиям. Что касается нашего корабля, то выглядел он так: в длину достигал двадцати пяти шагов, а в ширину – чуть более восьми. Построен он был на редкость грамотно и надежно. Основным материалом служила древесина дуба. Вся ладья была выкрашена в черный цвет. На мачте закреплялся прямой квадратный парус из плотной ткани, а в качестве снастей викинги использовали кожаные канаты, сделанные из тюленьих шкур[10]. Рулевой нес вахту на небольшой платформе у кормы и работал веслом, закрепленным в борту ладьи – так, как это было заведено у римлян. На судне были установлены скамьи для гребцов, но я ни разу не видел, чтобы мои спутники брались за весла; все время пути мы продвигались вперед, искусно маневрируя под парусом. На носу корабля находилась вырезанная из дерева голова какого-то морского чудовища, как это нередко можно увидеть на норманнских судах; соответственно, корма была украшена хвостом этого неведомого зверя. Ладья была на редкость устойчива на воде и достаточно удобна для длительного плавания. Уверенность моих попутчиков в своем судне воодушевила и меня.

Рядом с площадкой рулевого было устроено некое подобие подвесной кровати: груда шкур на куске растянутой над палубой сети. Это была, если так можно выразиться, постель, предназначенная Беовульфу; остальные воины спали где придется, лишь заворачиваясь в теплые шкуры, и так же был вынужден поступать я.

Три дня мы плыли вверх по реке, миновав при этом много мелких поселений и временных лагерей у кромки воды. Ни разу за эти дни мы не причалили к берегу. Затем мы поравнялись с большим поселением, находившимся в том вместе, где русло Волги делает крутой изгиб. По моим приблизительным подсчетам, здесь жила не одна сотня, а может быть, и тысяча человек, и город имел большие размеры, а находившаяся в центре его, на холме, крепость – называемая на местном языке кремль – с земляными стенами-валами и частоколом внушала уважение своей мощью. Я спросил у Хергера, что это за место. Вот что он мне сказал:

– Это город Булгар, столица царства народа Сакалибы. А крепость – это кремль Йилтавара, царя Сакалибы.

Услышав это, я воскликнул:

– Так это же тот самый город и тот самый царь, к которому я был направлен в качестве посланника моим халифом!

Со всем доступным мне красноречием, подтвержденным жестами и умоляющим выражением лица, я попытался убедить своих попутчиков в том, чтобы они позволили мне сойти на берег и исполнить миссию, возложенную на меня халифом; не найдя отклика своим просьбам, я сменил их настойчивыми требованиями и даже продемонстрировал гнев – разумеется, в той мере, в какой осмелился на это, находясь в обществе дюжины отчаянных, безжалостных головорезов.

Как и следовало ожидать, норманны не обратили на мои слова никакого внимания. Хергер не отвечал на мои просьбы и не реагировал на мои требования. В конце концов он просто рассмеялся мне в лицо и продолжал заниматься своим делом – управлять парусом при помощи кожаных канатов. В итоге норманнская ладья проплыла мимо Булгара, столицы Сакалибы, так близко к берегу, что я слышал крики купцов на пристанях и блеянее продаваемых овец. Тем не менее я был бессилен что-либо сделать и лишь провожал глазами оставшийся позади город. Не прошло и часа, как и созерцание Булгара оказалось мне недоступно: столица Сакалибы, как я уже упоминал, стоит в излучине Волги, и, двигаясь вверх по течению реки, мы очень скоро потеряли город из виду за поворотом русла. Вот так я попал в Булгарию и покинул ее, даже не сойдя на ее берега.

Вполне вероятно, что читатель иже запутался в географических названиях и оказался сбит с толку. Современная Болгария – это одна из балканских стран; она граничит с Грецией, Югославией, Румынией и Турцией. Но в период с девятого по пятнадцатый век на берегах реки Волги существовало другое государство со сходно звучавшим названием – Булгария. Она находилась примерно в 600 милях к востоку от современной Москвы, и именно туда был направлен Ибн Фадлан. Булгария на Волге представляла собой не слишком структурированное государство, обладавшее тем не менее в ту эпоху определенным политическим весом. К тому моменту, как его столица Булгар была взята монголами (это случилось в 1237 году), это был богатый город на оживленном перекрестке торговых путей. Принято считать, что поволжскую Булгарию и балканскую Болгарию населяли близкородственные народы, потомки этнической группы, мигрировавшей по двум направлениям с побережья Черного моря в период 400-600 гг. нашей эры, но исследователи не обладают достаточными свидетельствами, чтобы делать какие-то определенные выводы по этому вопросу. Считается, что древний Булгар находился примерно в районе современного города Казань.

Еще восемь дней мы плыли по реке Волге, берега которой становились все более высокими – со скалами и утесами, подходившими вплотную к воде. Затем мы подошли к тому месту, где в Волгу впадает другая река, которую норманны называют Окер. Сюда, в этот левый приток, мы и направили нашу ладью. От места слияния двух рек мы плыли вверх по течению еще десять дней. Здесь было очень холодно, дули сильные ветры, а во многих местах еще лежал снег. Эту землю, большая часть которой покрыта густыми лесами, норманны называют Вада.

Затем мы прибыли в поселение норманнов, именуемое Массборг. Это не столько город, сколько временный лагерь, застроенный небольшим количеством деревянных домов норманнского образца; поселение существует благодаря тому, что проезжие купцы приобретают у местных жителей запасы провизии на дальнейшую дорогу. Здесь, в Массборге, мы оставили нашу ладью и пересели на лошадей. Следующие восемнадцать дней мы ехали верхом. Мы продвигались по сильно пересеченной, а попросту говоря, гористой местности, погода стояла чрезвычайно холодная, и все эти трудности и лишения дальнего путешествия изрядно подточили мои силы. Обычно северяне стараются не совершать переходов по ночам, а двигаются лишь в светлое время суток. По большей части на веслах или под парусом они также плавают при свете дня, предпочитая каждый вечер высаживаться на берег и коротать ночь у костра в ожидании рассвета, чтобы отправиться дальше.

Но этот обычай нисколько не облегчил моих мучений: к моему удивлению, в это время года ночи здесь, на Севере, становятся настолько короткими, что едва можно успеть сварить мясную похлебку на ужин. Не раз и не два, стоило мне только погрузиться в сон, как кто-либо из норманнов будил меня со словами: «Вставай, уже рассвело. Мы должны ехать дальше». Впрочем, в таких холодных краях сон прямо на земле тоже не способствовал отдыху и восстановлению сил.

Хергер объяснил мне, что в этой северной стране летом дни очень длинны, а ночи коротки, зимой же, напротив, ночи чрезвычайно длинны, и лишь в течение небольшого периода в году день и ночь примерно равны по длительности. Затем он предложил понаблюдать за ночным небом и посмотреть на небесный занавес; в один вечер я не стал ложиться спать и действительно увидел, как на небосводе засверкали бледные огни: эти сполохи были зеленого и желтого, а иногда синего цвета и напоминали занавес, сотканный из света и подвешенный высоко в воздухе. Я был потрясен этим зрелищем, но норманны, как видно, привыкли к нему и не находят в нем ничего особенного.

Еще пять дней мы ехали по горам и затем оказались в дремучих лесах. Вообще леса на Севере поражают холодным климатом, гигантскими размерами деревьев и густотой подлеска. В некоторых местах этой сырой и холодной страны пейзаж настолько сочного зеленого цвета, что от этой яркости начинают с непривычки болеть глаза; впрочем, в других местах цвет леса становится бурым и даже почти черным, отчего сам лес приобретает зловещий вид.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По ходу повествования Ибн Фадлан многократно упоминает сопровождавших его в пути людей. При этом всякий раз их количество оказывается у него разным. Ни общая численность участников посольства, ни состав каравана не являются у него величинами постоянными. Для нас так и остается неясным, происходит ли подобная неточность из того, что читатель должен быть знаком с принципами организации и численностью подобного каравана, либо объяснения неожиданных изменений количества сопровождавших посланника придворных давались в утраченных фрагментах текста. Нельзя забывать и о возможном влиянии некоторых социальных факторов. Например, Ибн Фадлан на протяжении всего текста упоминает, что его в качестве посланника сопровождают всего несколько человек, в то время как на самом деле в караване было по меньшей мере около ста человек и, соответственно, вдвое больше лошадей и верблюдов. При этом Ибн Фадлан не считает (в буквальном смысле слова) рабов, слуг, охранников и прочих сопровождающих невысокого ранга. – Здесь и далее прим. автора.

Вернуться

2

Фарзан, верный почитатель Ибн Фадлана, уверен, что данный фрагмент обнаруживает в личности автора «чутье и понимание предмета, свойственное современному антропологу, поскольку он записывает и сообщает читателю не только информацию о самих традициях того или иного народа, но и о механизмах, которые обеспечивают сохранение этих традиций. С точки зрения экономической целесообразности забой лошадей, принадлежавших вождю кочевого племени, в некотором смысле соответствует современному налогу на наследство: в той или иной степени и та и другая норма замедляют процесс аккумулирования богатства всей общественной группы в руках одной семьи. Несмотря на то, что данное требование было освящено религиозными верованиями и убеждениями, вряд ли оно выполнялось древними кочевниками с большей охотой, чем уплачиваются сегодня столь значительные суммы налогов на наследство. Ибн Фадлан со свойственной ему наблюдательностью показывает нам, как к исполнению этой нормы принуждают тех, кто сомневается в ее целесообразности».

Вернуться

3

На самом деле в этом месте своей книги Ибн Фадлан употребляет термин «русы» – название конкретного норманнского племени. Далее в тексте он именует их либо скандинавами, в соответствии с географическим названием их земель и общим наименованием народа, либо варягами в качестве общего родового термина. В современной исторической науке варягами принято называть скандинавских наемников, состоявших на службе в Византийской империи. Во избежание употребления неверных терминов и ошибок в понимании в данном переводе повсеместно используются термины «викинги» и «норманны».

Вернуться

4

Арабы всегда ревностно относились к переводам Корана. Шейхи древности вообще заявляли, что священная книга не может быть переведена. Это положение, по всей видимости, основывалось на религиозных рассуждениях и постулатах. Тем не менее все те, кто пытался создать очередной вариант перевода, сходятся во мнении, что проблемы, возникающие при переводе, носят сугубо мирской, земной характер: арабский язык по самой своей природе очень лаконичен. Коран же, организованный как поэтический текст, еще больше концентрирует изложенную в нем информацию. Трудность передачи буквального смысла – не говоря уже о том, чтобы передать изящество и стилистику оригинального арабского текста, – приводила к тому, что переводчики предваряли свои работы пространными и взывающими к снисходительности читателя предисловиями.

В то же время ислам является активным, экспансивным мировоззрением, и десятый век считается одним из пиков в его распространении по различным территориям. Такое географическое расширение религиозного ареала неизбежно требовало создания все новых переводов с целью обращения в ислам новых верующих, и таковые переводы появлялись один за другим. Впрочем, с точки зрения арабов, ни один из них нельзя было назвать удачным и хоть в какой-то мере представляющим достойный эквивалент оригинального текста.

Вернуться

5

Одно это уже казалось поразительным для привыкшего к жаркому климату наблюдателя-араба. Мусульманская традиция предписывает хоронить умерших как можно скорее, по возможности прямо в день смерти, после короткой церемонии, ритуала омовения и молитвы.

Вернуться

6

Либо, возможно, «затуманено». В латинских переводах использовано слово cerritus, но в арабском тексте Яката стоит слово, означающее «одурманенный» или даже «ослепленный».

Вернуться

7

Интересно, что как в арабском, так и в латинском переводах здесь использовано слово, буквально означающее «болезнь», «болезненное состояние».

Вернуться

8

Эта фраза является ярким примером тех трудностей, которые возникают при переводе данного текста. В оригинальном арабском тексте рукописи Яката соответствующий фрагмент буквально означает: «Нету него имени, которое я могу произнести». Ксимосский манускрипт содержит в этом месте латинский глагол dareсо значением «Я не могу дать ему имени». Это подразумевает, что переводчик не знает подходящего слова, которым можно было бы назвать это не на языке норманнов. Рукопись Рази, в которой слова толмача также переводятся во всех подробностях, содержит в этом месте глагол edere, придающий той же фразе следующий смысл: «У него нет имени, которое я могу сделать известным {тебе}». Этот перевод представляется наиболее точным. Судя по всему, норманн действительно боится произнести это слово, чтобы само его звучание не привлекло обозначаемых им демонов. На латыни глагол edereимеет как значение «производить на свет», «взывать», так и буквальное значение, соответствующее по смыслу выражению «выпускать {на свободу}», «отправлять куда-либо». Дальнейшее повествование подтверждает правоту такого перевода и толкование этого фрагмента.

Вернуться

9

Юный Вульфгар остался в лагере викингов на Волге. Йенсен считает, что у норманнов было принято задерживать вестника в качестве своего рода заложника. По этой причине, как он пишет, «для передачи важных вестей в посланники назначались королевские сыновья, представители самых знатных родов или другие люди, в любом случае представляющие ценность для того, кто отправил их с посольством, что делало их ценными заложниками». Олаф Йоргенсен, полемизируя с Йенсеном, утверждает, будто Вульфгар остался в лагере по той простой причине, что боялся возвращаться обратно.

Вернуться

10

Некоторые ранние исследователи, получив в свои руки неточный перевод, сделали предположение, что паруса на ладьях викингов были обшиты по краям полосами тюленьей кожи; существуют рисунки восемнадцатого века, изображающие суда норманнов, плывущие под окантованными темной полосой парусами. На самом же деле нет никаких свидетельств тому, что так оно и было на самом деле. При прочтении правильного перевода становится ясно, что Ибн Фадлан имел в виду использование длинных кожаных веревок в качестве снастей, то есть для установки паруса в то положение, при котором он лучше всего ловит ветер.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

21 июня 921 года

Вернуться

2

Багдад

Вернуться

3

ноябрь

Вернуться

4

февраля 922

Вернуться

5

3 марта 922

Вернуться

Вернуться