# Тайник теней

Мария Грипе

Четвертая книга тетралогии знаменитой шведской писательницы Марии Гриппе («Тень на каменной скамейке», «… И белые тени плесу», «Дети теней», «Тайник теней») повествует о незаурядной девушке по имени Каролина, с которой было связано множество тайн в предыдущих книгах. Повествование ведется от лица героини, которая хочет проанализировать себя, свою жизнь и поступки, стремясь разглядеть в своей жизни нечто, что называют Судьбой.

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда я гастролировала с труппой Вилландера, мне часто приходилось ездить на поезде. Мы колесили по всей стране, и я всегда усаживалась в вагоне отдельно от остальной компании. Я делала вид, что погружена в книгу, но на самом деле не читала ни строчки. Все это время я размышляла о своей жизни, мысленно прокручивая ее перед собой, словно киноленту.

То же самое происходит со мной и по сей день. Стоит мне оказаться в поезде, как тут же в моей голове точно включается кинопроектор. Равномерное постукивание колес, пассажиры, сидящие по своим купе, мелькающие за окном разнообразные пейзажи, раскинувшееся до самого горизонта небо, целенаправленно мчащийся по рельсам поезд – все это наводит меня на размышления о собственном жизненном пути. Хотя поезд движется намного размереннее и спокойнее, чем мои мысли, и не может в любой момент остановиться и повернуть назад, как делаю это я, когда прокручиваю в голове всю свою жизнь.

В поезде моя жизнь представляется очень длинной. Мне и впрямь кажется, что я уже давно живу на свете. А это вовсе не так, если посмотреть на мои годы. Но моя жизнь всегда была насыщенной, хотя и довольно сумбурной и зачастую просто непостижимой.

Но вот однажды я начала различать в ней что-то похожее на узор. Приглядевшись, я поняла, что это, наверное, и есть моя Судьба. Открытие это чрезвычайно заинтриговало меня. Я ведь всегда хотела верить в Судьбу, но как-то не осмеливалась. Даже и сейчас не осмеливаюсь. Для этого необходимо мужество.

В то же время было бы намного проще, если бы Судьба действительно существовала. Хотя узор, который я начала различать в своей жизни, может оказаться просто миражом. Я уже давно хочу в этом разобраться, но до сих пор у меня не получалось.

Прежде всего я хотела бы знать, существует ли Провидение, и если существует, то как оно влияет на нас, людей. Я попытаюсь провести исследование. Отправной точкой послужит моя собственная жизнь. Но как это сделать?

С чего же начать?

Ни о какой автобиографии не может быть и речи. Ведь я еще очень молода, моя жизнь еще слишком коротка для этого. Но можно описать события, которые кажутся значительными, – те кусочки или осколки мозаики, из которых складывается неведомый орнамент.

Что-то вроде этого мне и хотелось бы осуществить, и писать я должна по-своему, то есть не уделяя большого внимания грамматике и прочей ерунде. Как получится, так и получится.

Постепенно я начну писать от третьего лица. Не сразу. А лишь тогда, когда немного разойдусь, когда возникнет необходимость взглянуть на себя со стороны и стать более объективной. Вот тогда-то мне и понадобится третье лицо. Да и вообще, видно, придется немало потрудиться, прежде чем я найду правильный тон. У меня трудный характер, мне и самой нелегко в себе разобраться. Придется бороться с собственной гордостью, тщеславием, высокомерием – со всем своим «я».

Не думаю, что я слишком самолюбива, эгоистична, но то, что я вечно занята собой, – это правда. Поэтому мне, наверное, будет нелегко выступить от третьего лица и спрятаться за таким скромным и коротеньким словечком, как «она».

Слово «я», конечно, тоже короткое, но оно намного более значительно, открыто, мощно и гораздо больше подходит для такой «выдающейся» личности, как я.

И это не хвастовство. Все, кто когда-либо сталкивался со мной, об этом знают.

Но «выдающиеся» черты характера придется ограничить, сгладить. Иначе они просто не поместятся на страницах книги. Поэтому я стану писать о себе в третьем лице, и это именно то, что мне нужно, так как я намереваюсь рассказать о себе объективно, не вмешиваясь в повествование больше, чем нужно. Задача не из легких, но интересная. Кто знает – а вдруг из этого выйдет настоящий роман! Тогда это будет правдивый роман, а не выдуманный.

В моей душе вряд ли таятся какие-то сокровища. Все благородное, ценное в себе я тотчас выставляла напоказ, на всеобщее обозрение. Все остальное, боюсь, просто ерунда, мусор, который я старалась замести подальше. А сейчас все это придется вытряхнуть наружу.

Словно разворошить мокрые камушки на морском берегу.

Нет, сейчас я, пожалуй, несколько преувеличиваю.

Я не ожидаю найти в себе ни скрытых сокровищ, ни противных черненьких моллюсков. Я просто притворяюсь, чтобы предстать более значительной, даже перед самой собой.

Одни находят меня ужасно «загадочной». Другие за это порицают.

«А какая ты на самом деле?»

«Тебя никогда не поймешь!»

«А что у таких, как ты, на уме?»

Подобные высказывания мне не раз приходилось слышать. Но раньше я не обращала на них внимания. Пусть думают, что хотят. И только теперь я начинаю задумываться о них. Это, конечно, связано с моей будущей профессией.

Дело в том, что я мечтаю стать актрисой. И хочу, чтобы меня понимали.

Но разве актрисе может помешать то, что ее считают загадочной? Скорее уж наоборот. Это делает ее еще более интересной!

Да, я знаю, люди часто рассуждают именно так. Но я далеко не уверена, что это верно. Загадочность сама по себе не представляет никакой самостоятельной ценности.

Во-первых, все зависит от того, на чем она основана. И глупые люди иногда могут казаться загадочными. Особенно, если у них хватает ума молчать.

Во-вторых, стоит человеку задаться вопросом, в чем, собственно, состоит эта загадочность, как она тут же исчезает. Она так же неуловима, как тонкий аромат духов.

В чем состоит моя собственная, всеми признаваемая загадочность, я и понятия не имею. Хотя, конечно, правда, что внешне я иногда действительно кажусь слишком привередливой и непонятной. Это связано с моим независимым характером. Я не хочу все время объяснять свои поступки. И мне порядком надоели все эти разговоры о моей загадочности. Ни один человек в душе не считает себя таким уж уникальным. Я не могу утверждать, что всегда понимаю себя, или сразу же вижу себя насквозь, когда совершаю какие-нибудь странные поступки, но постепенно я начинаю понимать, что собой представляю. Для того чтобы тебя могли понять другие, нужно, чтобы ты сам себя понимал. Вроде бы ясно как день, но не так-то просто.

Заглянуть в самого себя. Казалось бы, что может быть естественнее? Все люди время от времени это делают. Зажигают свечу, откидываются на спинку кресла и медленно погружаются в себя. Перед их внутренним взором предстает их душа, словно пещера, полная сокровищ. Нужно только вступить в эту святая святых, тщательно осмотреть все, что имеешь, осмыслить и порадоваться той красоте и утонченности, которые несешь в себе.

Так по моим представлениям выглядит душа других людей. Не всех, конечно, но многих. Например, душа Берты. Ей никогда не приходится сталкиваться с неприятными сюрпризами. Она полностью контролирует свою внутреннюю жизнь. А я нет. Поэтому для меня всегда существует риск очутиться в хаосе, беспомощно затеряться среди других людей.

Насколько я понимаю, я очень похожа на свою мать. Мы обе страдаем раздвоением личности. Иногда я думаю, что стоит мне немного разобраться в себе, как я смогу понять и ее. И наоборот. Но начинать свое исследование с анализа характера мамы было бы бессмысленно – ее я могу постичь только через саму себя. Сделать это будет нелегко, но мне иногда кажется, что ничего важнее этого для меня в жизни нет.

Хотя это, конечно, не так. Самое важное для меня – моя профессия. Овладеть ею и тем самым стать не только чем-то, но и КЕМ-ТО.

Для большинства людей существует только одно «я», которое они довольно хорошо изучили и знают, чего от него ожидать. А во мне живет огромное количество различных существ, которые могут возникнуть в любую минуту и испортить мне жизнь. Я похожа на русскую матрешку. Внутри одной куклы скрывается другая, и это одна из причин, по которой мне просто необходимо играть в театре: чтобы дать всем этим непрошеным гостям разные роли – вне себя.

И это еще не все. Наряду с этими неведомыми мучителями во мне живут две сильные личности.

Одну из них зовут Сага. Другую – Каролина.

И обе они постоянно борются за власть над моей несчастной душой.

Раньше, когда я была совсем маленькой, Каролина и Сага были для меня нераздельны. Между ними не было никакой разницы. В детстве меня нарекли Сага Каролина, и это же двойное имя я получила при крещении. Но моя мама никак не могла решить, каким из этих имен меня называть. Сначала она звала меня Сагой, потом – Каролиной, и с тех пор так и пошло – то я Сага, то Каролина.

На самом деле этому есть свое объяснение.

У моей мамы тоже было два имени.

Для меня она всегда была Идой. Но для двоих других своих детей – Лидией.

С ней все произошло несколько иначе. Имя Ида не было дано ей при крещении. Откуда оно взялось, я не знаю. По всей вероятности, Ида – уменьшительное от имени Лидия. Во всяком случае, эти имена олицетворяют для нее два совершенно различных мира.

И мои имена для меня тоже, но в моем случае это не доставляет мне страданий. Сага и Каролина никогда не отказываются друг от друга, а Лидия и Ида – отказываются. Сага и Каролина в глубине души уважают друг друга. Лидия и Ида вряд ли на это способны. Но все, что касается мамы, вообще так сложно и запутанно, что я не стану останавливаться на этом сейчас. Я вернусь к маме несколько позже. А сейчас, в самом начале, буду говорить лишь о себе.

У Саги, стало быть, свой мир, у Каролины – свой. Их воли устремлены в разные стороны, их мысли редко согласуются. Они прячутся друг от друга, и иногда я, словно ослик, разрываюсь между двумя охапками сена и не знаю, кто я – Сага или Каролина, Сага и Каролина или вообще ни та ни другая. Вот почему хорошо играть в театре, примеряя на себя другие роли. Но между тем я прекрасно понимаю, что не стану настоящей актрисой до тех пор, пока не научусь разделять эти два мира.

Как человеку познать самого себя?

Моя сводная сестра Берта – цельная натура – никогда не стала бы задаваться подобным вопросом. Она принадлежит к той категории людей, которые без всяких сомнений употребляют первое лицо, когда пишут о себе. Им незачем преуменьшать или преувеличивать свое «я» перед другими людьми. Ее «я» абсолютно, целостно и неделимо. Точно так же, как и ее душа. Короче говоря, Берта знает о себе все.

Моя же несчастная душа больше напоминает собой одну из электрических искр, вспыхивающих при сварке, искру, которая возомнила о себе слишком много. Или:

… искру из светящихся сфер, которая, блуждая в ночи жизни, все дальше и дальше удаляется от своего божественного начала, пока, заблудившись, не гаснет совсем.

Так говорит Берта. Это ее описание моего душевного состояния. Величественное и трагичное. Откуда она взяла эту цитату, я не знаю. Но Берта вообще очень начитанна. При случае я непременно спрошу ее об этом.

Стокгольм, август 1914 года

К. Я.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начну с письма Каролины к Саге, написанного в минуту беспросветного отчаяния.


«Дорогая Сага!

В последнее время мы с тобой мало общались, а строго говоря, совсем не общались. Я понимаю, ты уже вряд ли считаешься со мной. В таком случае тебе не мешает узнать, что я каждый день думаю о тебе. Я тебя не забыла. Ты мне очень нужна. В детстве мы с тобой всегда были неразлучны, просто-напросто неразделимы. Но, к сожалению, с годами мы отошли друг от друга, и иногда мне кажется, что ты мне становишься все более чужой, как, наверное, и я тебе.

Возможно, в этом есть моя вина.

Время от времени мне приходится слышать твое имя, как и тебе, наверное, мое – кстати, мое ты наверняка слышишь чаще. Какие чувства ты испытываешь при этом?

Лично меня охватывает тоска, когда кто-то называет меня Сагой. Теперь это случается не так уж часто, лишь иногда в письмах Хедда так обращается ко мне. Разумеется, с определенной целью. Она не хочет, чтобы я пренебрегала той частью моей души, которая принадлежит тебе. Очень важной частью. И я этого тоже не хочу.

Дело в том, что твое имя напоминает мне о чем-то, что я, к сожалению, постепенно начинаю утрачивать. Я точно не знаю, что это, но как раз теперь пытаюсь для себя выяснить. Потому что эта утрата становится для меня все более и более ощутимой.

Как ты думаешь, Сага, происходит ли это по той простой причине, что ты представляешь во мне ту часть моего «я», от которой мне со временем придется отказаться?

Как же в таком случае мы могли это допустить?

Или же это произошло потому, что ты не желаешь больше знаться со мной?

Я отказываюсь в это верить.

Мы с тобой, безусловно, очень разные, и на самом деле трудно понять, как мы вообще уживаемся в одной голове, но мы неразрывно связаны друг с другом. Кажется, между нами даже не происходило никаких серьезных разногласий? И это несмотря на то, что у меня, по выражению Берты, такой «бурный» темперамент. Ты намного спокойнее, серьезнее меня, или, как говорится, глубже. У тебя больше общего с Бертой, нашей сводной сестрой, поэтому мне так не хватает тебя, особенно когда я общаюсь с Бертой. Ты и представить себе не можешь, как часто я желала целиком и полностью быть такой, как ты.

Я даже пыталась оживить в себе твой кроткий образ, но тщетно.

Я есть та, кто я есть, и такою останусь.

На сцене, напротив, я могла бы отлично изобразить кроткую и смиренную натуру, как ты. Одно дело играть роль, другое переделать свой характер вне сцены – все мое существо восстает против этого. Я бы только озлобилась и отчаялась.

В какой-то степени меня это даже радует. Ведь это – свидетельство того, что я еще в состоянии отделить свой сценический образ от настоящего «я». Было бы гораздо хуже, если бы я вовсе не замечала, что в действительности начинаю корчить из себя неизвестно что. Но к счастью, я тут же это замечаю и начинаю тосковать по тебе.

А с тобой такого не бывает?

Да и как же может быть иначе? Ведь на самом деле ты так же остро нуждаешься во мне, как и я в тебе. Без меня ты – всего-навсего половинка. Неужели ты этого не чувствуешь, Сага? Так же как и я – всего лишь половинка без тебя. Тут уж ничего не поделаешь.

Хотя, впрочем, возможно, тебе втайне удалось сохранить связь со мной?

Может, поэтому я иногда чувствую себя какой-то необыкновенно мудрой. Не ты ли тогда проявляешь себя во мне?

Из нас двоих ты во многих отношениях сильнее меня. И это к счастью. Ведь ты – воплощение всего лучшего во мне, не так ли? Не то чтобы я хотела преуменьшить свои достоинства. Я не такой уж пустой сосуд. И не такой уж скверный человек. Просто мне очень недостает тебя, и я чувствую, что, будучи единым целым, мы могли бы стать почти что непобедимыми. Если бы только мы могли вновь соединиться.

Чем я могла бы быть в таком случае полезна? Тем, чего нет у тебя.

Своей неимоверной силой воли. Я всегда осуществляю все, что задумываю. Я бесстрашна, предприимчива, практична и живу в реальном мире.

Ты же чаще тревожишься, предаешься мечтам, у тебя богатое воображение. Твоя жизнь протекает как бы в иных сферах. В мире фантазий.

Я тоже не лишена воображения, но у меня это происходит совсем по-иному. В основном я даю волю своей фантазии на сцене, когда пытаюсь вжиться в роли, а также вне театра, когда изучаю людей. Но почти всегда я обеими ногами твердо стою на земле. У меня такое чувство, будто мое воображение более экстравертно, чем твое, твое же – больше направлено внутрь себя.

Конечно, мы очень разные, но неужели мы никогда не понимали друг друга?

Над этим стоит задуматься. Конечно, в детстве мы понимали друг друга, но тогда все было намного проще.

Можешь ли ты сказать, почему наш мир изменился?

Что же произошло?

Знаешь, как я думаю?

Не говори мне, что я пытаюсь уйти от ответственности, но мне кажется, что все началось с того дня, когда исчезла мама… После этого все как-то сломалось. Во всяком случае для меня. Это был страшный удар. Мой ум словно оцепенел. Я порвала со всеми глубокими привязанностями. Вот и на тебя у меня не хватало сил. Из нас двоих ты более глубокая и чувствительная личность. И я не могла вынести этого. Мне было слишком больно. Я чувствовала, что задыхаюсь, единственным моим желанием было вырваться из себя.

Может быть, подобные чувства испытывала и ты?

Я была слишком занята собой, озлобилась в своем горе, настолько измучила тебя своими вспышками гнева, что ты постепенно отдалилась от меня. Не так ли? Ведь наше решение порвать друг с другом было обоюдным. Не так ли? И мы пришли к этому одновременно. Но когда все это произошло, в глубине души и ты и я – то есть и Сага, и Каролина – были всего лишь одинокими, покинутыми детьми. Я до сих пор не избавилась от чувства, будто меня предали. И говорю себе, что кто-то должен ответить за то, что наша душа раскололась пополам, что ты стала тобой, а я – собой.

И мне кажется, я знаю, кто…

В этом ведь не только моя вина?

Ты можешь не отвечать, если хочешь. Я не жду твоего ответа. Мне просто захотелось написать тебе это письмо, так как я собираюсь заняться исследованием самой себя – и нас обеих.

До свидания, Сага.

Твоя Каролина».


Она еще долго сидит, кончик карандаша застыл на поставленной после имени точке. Потом принимается перечитывать написанное. После первых же двух начальных фраз качает головой, вздыхает и отбрасывает письмо в сторону.

Затем встает со стула, выходит из-за письменного стола и подходит к комоду. Наклонясь к зеркалу, она долго изучает свое лицо, но, как обычно, старается не смотреть себе в глаза. Она боится своих глаз. Они так испытующе и критически смотрят.

В комнате много зеркал. Они нужны ей, когда она разучивает свои роли и переходит от одного зеркала к другому, разглядывая себя со всех сторон. Но всегда скользит взглядом мимо собственных глаз. Сейчас же она твердо решила не отводить взгляда и отважиться заглянуть себе в глаза.

В ту же минуту на зеркало падает солнечный луч и ослепляет ее. Разозлившись, она возвращается к письменному столу, хватает письмо, которое только что написала, и бросает в корзину для бумаг, но сразу же вынимает и кладет в ящик стола. И запирает его.

Несколько дней проходят в беспокойном ожидании. По правде говоря, она неважно себя чувствует. Только недавно она хвасталась своей силой воли, а теперь ее словно оглушили, лишили всякой способности к действию. Когда она садится писать, то чувствует себя потерянной, «неприкаянной душой», как однажды выразилась учительница в школе.

И ни на что другое у нее сил не остается.

Она старается встряхнуться, чувствует, что еще жива, поскольку изо всех сил сопротивляется. Точно капризный ребенок. Не хочу и все! Стало быть, воля в ней еще не сломлена, а лишь парализована.

Она не хочет ни с кем встречаться и разговаривать. Долой всех и вся!

Притворяется, будто больна, и в безделье валяется в постели, прислушиваясь к себе. Но ничего не происходит. Чаще всего она в конце концов засыпает и спит тяжелым сном. В довершение всего ей даже ничего не снится.

А в это трудное для нее время на углу возле дома под уличным фонарем чуть ли не сутки напролет болтается молодой человек, который утверждает, что любит ее. Он уверен, что она на него сердится. Молодые люди всегда думают так, когда возлюбленная не хочет встречаться и просит, чтобы ее оставили в покое. И никогда они не могут объяснить, с чего, по их мнению, ты на них рассердилась. Все это ужасно утомительно, но не стоит обращать внимания. Ей сейчас действительно совсем не до любви.

Ей жаль Давида – так зовут того молодого человека, – жаль, что он стоит у ее дома в любую погоду, не сводя глаз с ее окна. Они едва знакомы. Таким способом он пытается доказать ей свою любовь. А это мало того что грустно, но еще и абсолютно неуместно. И к тому же вредно для его здоровья. Особенно в такую мерзкую ноябрьскую погоду. Наверняка он небогат и не может купить себе хорошую, теплую обувь. Но он – актер, а потому не так легко простужается. Ведь актеры редко простужаются, – она, например, никогда, – потому что не так уж много ролей, которые можно играть с заложенным носом.

Проходит день за днем.

По окнам струится дождь. В свете лампы поблескивают капли.

Однажды в оконное стекло постучал листок каштана, а затем опустился на карниз, чтобы тихо умереть там. Она вздрагивает от испуга. На какой-то миг ей кажется, что это раненая птица. Вначале было очень похоже. Но это всего лишь опавший лист. Она выключает свет и вглядывается в темноту.

Давид, как обычно, под окном. Листья кружатся в осеннем вальсе.

Жаль, что он воображает, будто это любовь.

Она отходит от окна, зажигает на столе свечу, берет чистый листок бумаги и, прежде чем начать писать, долго рассматривает свое лицо в висящем над столом зеркале.

«Дорогая Сага!

Итак, ты не ответила на мое письмо!

Нет-нет, ничего другого я и не ожидала, так что не о чем и говорить.

Но я все равно буду писать тебе. Конечно, это труднее, когда не знаешь, о чем ты думаешь, – ведь, к сожалению, это означает, что я толком не знаю, о чем думаю сама. Как ты понимаешь, это несколько усложняет наше общение.

Мне тревожно на душе. В моей несчастной голове роятся тысячи мыслей. И я никак не могу от них отделаться…

Я беспрестанно думаю о том, что случилось с нашей мамой, о ее исчезновении. Но это всего лишь одна сторона медали.

Ведь у нас есть еще и отец! Не так ли?

Что ты о нем думаешь?

Твоя Каролина».


Дождь прекратился, стекло окна запотело. Она протирает его рукой, чтобы выглянуть на улицу. Взошла луна, и ветер играет ею, словно мячиком, между облаков. Давид еще на своем посту.

Звездное небо почти расчистилось.

«Придется мне спуститься к нему», – думает она и надевает пальто. Но не для того, чтобы его утешить: может, стоит дать ему понять, что сейчас пылает не только его бедное сердце – весь мир вот-вот будет охвачен пожаром.

«Долой войну!» – призывает Общество борьбы за мир и право на самоопределение в сегодняшнем номере газеты. Звучит несколько патетично, особенно если учесть, что на той же полосе напечатано:

«Колокол мобилизации зовет!»

И рядом еще одно объявление:

«На складе имеются воинские жетоны из чист. серебра».

Все это вселяет тревогу. Обстановка накалена. И это несмотря на то, что маленькая Швеция сделала все, что было в ее силах. Уже в самом начале февраля, то есть почти год тому назад, прошли демонстрации против «нагнетания военных настроений», но никто не пожелал прислушаться.

Сейчас, когда война между несколькими крупными державами уже разгорелась, шведское правительство приняло решение занять строгий нейтралитет. Другими словами, шведам вроде бы бояться нечего.

Даже если цены на хлеб подскочили на десять эре за килограмм, а некоторые продукты питания уже выдаются по карточкам, все равно тревожиться не стоит. Броненосец «Отважный», севший на мель прошлой зимой, уже возвратился в доки, а в Стокгольме недавно сформировано Женское стрелковое общество, подающее большие надежды. Вот что написано в сегодняшней газете.

Все это Каролина пересказывает Давиду. Надо же расширить его кругозор и разогнать мрачные мысли, сгустившиеся вокруг ее собственной персоны! Но он не слышит ее и продолжает петь свою «Песнь песней».


ОТВЕРГНУТЫЙ[1]


СЦЕНА ПЕРВАЯ

Двое молодых людей прогуливаются по парку в тревожном свете луны.

Он влюблен в нее. Она испытывает к нему жалость. Роли исполняют: Каролина Я. и Давид Л.

Д. (внезапно, пылко). Ты жестока. Ты только играешь мною.

К. Разумеется, играю. А почему бы и тебе не поиграть?

Д. (наставительно). Я не играю чувствами.

К. (слегка удивившись). Бедняга… Неужели ты и вправду такой зануда?

Д. (с надрывом). Ты не знаешь, что такое любовь.

К. (терпеливо). Ошибаешься, друг мой. Конечно же, знаю. (Улыбается ему.)

Д. (бросает на нее обеспокоенный взгляд). Ты лжешь!

К. (тем же тоном). Но у нас с тобой, по-видимому, разные представления о любви.

Д. Ты просто увиливаешь от ответа.

К. Я не совсем понимаю…

Д. Потому что не хочешь.

К. Что не хочу?

Д. (с горечью). Понять меня!

К. Ах вот как…


ПАУЗА.

Они продолжают брести по мокрому от дождя гравию, которым посыпаны дорожки парка. В тишине слышится только звук их шагов да шелест ветра в кронах деревьев. Время от времени из груди Давида вырываются сдавленные вздохи. У пруда, под ивой, с которой еще не облетела листва, Давид внезапно останавливается. Там стоит кованая скамейка, и он хочет, чтобы они присели на нее. Он проводит по ней рукой, проверяя, не мокрая ли она, и вытирает сиденье носовым платком.

К. (отрицательно качает головой и бредет дальше).

Д. (следует за ней, опустив голову и тяжело дыша). Ты боишься, что я попытаюсь поцеловать тебя, да? И поэтому не хочешь садиться?

К. Нет, мне это и в голову не приходило. (Смеется.) А ты и вправду хотел бы меня поцеловать?

Д. (останавливается, глубоко уязвленный). Разве в этом есть что-то смешное?

К. Нет, ну что ты…

Д. Тогда над чем же ты смеялась?

К. (мягко). Над тобой, понятное дело.

Д. Ты меня не любишь. В этом все дело.

К. (идет дальше, не отвечая).

Д. (кричит ей вслед). Иначе ты бы не смеялась!

Она останавливается и оборачивается. Их разделяют всего лишь несколько метров. Ветер ерошит им волосы. Его порыв отбрасывает назад ее пряди и обнажает лоб. Волосы Давида попадают ему на лицо, и он нетерпеливо от них отмахивается. Из облаков выплывает луна и освещает лицо Каролины: лоб, белый, словно алебастр, глаза, черные, как эбеновое дерево. Она приняла решение. Им нужно объясниться.

К. (собравшись с духом). Нет, ты действительно прав… Я…

Но он понимает, что за этим последует, бросается к ней, хватает за руку и восклицает:

Д. Нет! Нет! Не отвечай! Я не хочу этого знать.

Она пытается высвободиться. Между ними завязывается легкая борьба, прежде чем он отпускает ее. Пошатнувшись, она отступает назад.

К. (спокойно). Что ты не хочешь знать?

Д. То, что ты собираешься мне сказать.

К. Но не лучше ли… тебе… раз и навсегда…

Д. (с горячностью, почти что в панике). Нет, это погубит меня. Я не вынесу правды. (Убегает прочь.)

К. (рассерженно пожимает плечами, кричит ему вдогонку). Весело же мы, однако, проводим время, когда встречаемся. Ты так не считаешь?

Д. (продолжает бежать, не останавливаясь).

К. (снова кричит). Может, ты теперь, наконец, оставишь меня в покое?

Она отворачивается от него и собирается уходить. Тогда он останавливается, поворачивается и смотрит ей вслед. Судорожно стискивает руки.

Д. (отчаявшись, с бешенством в голосе). Садистка!

Она уходит, не оглядываясь.


ЗАНАВЕС!

(Конец первой сцены)


Вряд ли подходит для театра. Больше для кинематографа. Но в таком случае слишком много реплик. И много звуков, которые нельзя передать на кинопленке![2]

Фильм – особенно хороший – всегда сильно стилизован. В нем все строится на выражении лиц и жестах. Напоминает пантомиму. С этой точки зрения этюд больше подходит для сцены. Если он вообще для чего-нибудь подходит…

Место действия, напротив, чисто кинематографическое. Ни рыба ни мясо, другими словами. Ни театральная пьеса, ни фильм. Ослик, растерявшийся между двумя снопами сена. Как обычно.

Я сделала ошибку, выстраивая свой сценарий на основе реальной действительности. То есть на основе собственных переживаний. Ведь эта сцена целиком и полностью воспроизводит ночную прогулку с Давидом. Все реплики подлинные. У меня просто феноменальная память на реплики и интонации. Они долго звучат во мне. Целую вечность. Единственный способ избавиться от них – это записать.

(Ой! Совсем забыла, что должна писать от третьего лица! Перехожу на него в дальнейшем.)

Она заимствует подлинные реплики, конечно же, с целью изучения. Чтобы лучше понять, как люди общаются друг с другом. Как одно вытекает из другого. Как слова и фразы либо сцепляются, либо отталкиваются друг от друга. Людям только кажется, что они властвуют над своими мыслями. Мысли, принявшие четкую и ясную форму в уме, оказавшись на бумаге, выглядят совсем иначе.

У нее такое чувство, будто ее мысли протестуют против того, чтобы навсегда покинуть мозг и стать зримыми. Будто они видоизменяются на своем пути. То же самое происходит, когда она говорит, но становится особенно очевидным, когда она пишет. Пока ее мысли пребывают в мозговых извилинах, она еще хоть как-то может контролировать их, но стоит ей попытаться поймать их и превратить в слова и фразы, как они тут же ускользают.

Как будто мысли играют с ней в прятки!

Едва Каролина выпускает свои мысли на бумагу, она тотчас перестает их узнавать. И мало того, что они нескладно сформулированы – они к тому же настолько искажены, что выражают совсем другие и, к сожалению, гораздо более низкие идеи, чем те, которые родились в ее голове.

Интересно, всегда ли мысли с трудом воплощаются в словах?

Со всеми ли так бывает?

Если да, то это просто ужасно.

В чем же тогда можно быть уверенной?


«Дорогая Сага!

Сегодня нам с тобой пришли письма! Сразу два!

Одно от Берты, другое от мамы.

Письмо Берты адресовано мне, но мне кажется, что она в основном думает о тебе. Она предается философским рассуждениям о своей тихой, размеренной жизни. Очевидно, теперь, когда мы с тобой далеко от нее, у нее дома ничего не происходит. И, судя по всему, все там ужасно по нам тоскуют.

Берта пишет, что скучает по мне. А значит, в равной степени и по тебе. Ей нравится та часть моей души, которой являешься ты, я это знаю. Она все время обращается к Каролине, но знает, что внутри Каролины живет и Сага. Она же сама это и обнаружила. Я об этом ей и словом не обмолвилась, но вдруг однажды она пришла ко мне и сказала:

– В тебе живут два совершенно разных человека.

Я просто обомлела и тут же рассказала ей о тебе и обо мне. Вот что значит иметь два имени. Особенно два таких разных по характеру имени, как твое и мое. Сага – мягкое, романтичное. Каролина – мощное, энергичное.

Для маленького ребенка многое в жизни зависит от того, кто и как называет его имя. Когда один человек хочет, чтобы тебя называли Сагой, а другой – Каролиной, или когда один и тот же человек называет тебя то Сагой, то Каролиной, то кто же ты тогда на самом деле?

Непонятно.

Разрываешься между разными мирами. Все это я пыталась объяснить Берте, и она меня поняла. Ей это ничуточки не показалось странным. Потому-то я и люблю ее. Она – единственный человек, который знает и ценит нас обеих. И воспринимает нас как нечто единое целое, как две половинки одного существа. Хотя, может, и предпочитает ту, что более сдержана, не такая «смелая».

Сама она полностью лишена всякого притворства, поэтому я и опасалась, что она сочтет меня неискренним, ненадежным человеком. Но нет. Берта, может, и считает меня комедианткой, но, несмотря на это, все же понимает, что двум совершенно разным натурам все же возможно ужиться в одном и том же человеке.

А ведь этого не могла понять даже наша собственная мать, что, впрочем, меня несколько удивляет, ибо если уж кто и страдает раздвоением личности, так это она!

А я, судя по всему, уродилась в нее.

Об этом я нередко задумываюсь.

Кстати, интересно, простила ли она меня за то, что я выдавала себя за брата Берты и называла себя Карлом, когда была в Замке Роз?

Я могу понять, что она переживала из-за того, что Арильд влюбился в меня и одно время даже думал, что он малость сдвинулся.

Но мне и в голову не приходило, что Арильд относился ко мне на полном серьезе. Я бы никогда преднамеренно не заставила человека влюбиться в себя. Хотя я обожаю, когда мной восхищаются, и не могу удержаться от флирта. Но разве я думала, что он так серьезно все это воспримет? Он, возможно, ненавидит меня сейчас. Наверняка вконец отчаялся и погрузился в меланхолию.

Вероятно, поэтому мама и хочет, чтобы я держалась подальше от Замка Роз. Мне там больше не рады. Я уже давно это почувствовала. Мама, конечно, хочет защитить Арильда и Розильду от злостной искусительницы. Эти дети вообще для нее больше значат. Они и есть ее настоящие дети.

Арильд и Розильда.

Дети Лидии Фальк аф Стеншерна.

Рожденные в браке с Максимилиамом Фальк аф Стеншерна.

Между тем как я – всего лишь незаконная дочь Иды Якобссон – женщины, которая на самом деле никогда не существовала, и одного из двух мужчин, из которых один был ее возлюбленным, а другой – другом. Она утверждает, что не может с точностью сказать, кто из них отец ребенка. И клянется, что хотела иметь ребенка без отца.

В случае с Максимилиамом Стеншерна – ее супругом – было то же самое. Она, конечно, ничего не могла поделать с тем, что он отец ее детей, но разве она ценила его за это? Вовсе нет.

Довольно скоро она поняла, что не может его выносить.

Но Арильд и Розильда… Они – единственные, кто для нее что-то значит. Теперь я это поняла. И хотя это меня глубоко ранит, я не могу упрекать ее. Так как слишком хорошо понимаю, что она, должно быть, чувствует.

А ты, Сага, этого не понимаешь. Ко всему, что касается Иды Якобссон – нашей с тобой матери, ты относишься с еще большей непримиримостью, чем я. Но послушай, что я обо всем этом думаю.

Для Иды Сага Каролина всегда была не чем иным, как результатом временного заблуждения. Мое существование причиняло ей немало страданий, хотя сама она этого не осознавала. Стремясь всегда и во всем оправдать свои поступки, она, разумеется, не могла признаться себе в этом.

Вместо этого она лгала самой себе, клянясь и заверяя себя в том, что я – самое дорогое для нее существо на свете. Может, в какой-то степени так оно и было. Хотя бы какое-то время. В младенческом возрасте я наверняка была для нее важнее, чем Арильд и Розильда. В то время ей приходилось открещиваться от них, пренебрегать ими.

В какой ужасной ситуации она оказалась!

Конечно, легко осуждать ее сейчас, по прошествии многих лет, но ей наверняка пришлось нелегко, и что бы там ни говорили, она – Ида – Лидия – изо всех сил старалась играть роль матери, которая всем готова пожертвовать ради своих детей. Какое-то время ей это неплохо удавалось, но потом она вдруг не выдержала и сбежала. Не могла, по-видимому, продолжать дольше обманывать себя. Почувствовала неодолимое желание бесследно исчезнуть. И в панике бежала, обставив все так, чтобы все поверили, будто она умерла.

Ей не хотелось, чтобы кто-то стал разыскивать ее – во всяком случае, среди живых.

Так она рассуждала. Так все и произошло. Вот что я думаю.

Она бросила своих детей. Всех – меня, Арильда, Розильду. Но все это время у нее имелись на это веские причины. Во всяком случае, она сама так считала.

Пока она была Идой, она отказывалась от Арильда и Розильды. Ради моего благополучия – чтобы полностью посвятить себя моему воспитанию.

Теперь же, когда она вновь стала Лидией, ей стало необходимо избавиться от ребенка Иды – то есть от меня. Ради Арильда и Розильды.

Она – самый удивительный человек из всех, кого я знаю.

Ее письма полны нежности и любви: она «тоскует», «скучает», она «обещает» вскоре приехать и бог знает что еще…

Но я чувствую, как пусты ее обещания. Меня ей не обмануть. Может, потому, что мы слеплены из одного теста. К сожалению. Но она – моя мать, и от этого никуда не денешься,

Мама верна своему слову, она всегда сдерживает свои обещания. Рано или поздно она сюда обязательно приедет – я в этом ни на минуту не сомневаюсь. Хотя в глубине души ей не хочется приезжать.

Ведь она сейчас Лидия – до мозга костей. А Лидия должна жить в Замке Роз. Со своими настоящими детьми. Среди роз и красивых воспоминаний.

Но, к сожалению, ее мучат угрызения совести. Поэтому она должна вернуться сюда. Когда-нибудь. Исключительно из чувства долга.

Но я не собираюсь облегчать ее пребывание здесь.

Не хочу больше мириться с тем, что она от меня что-то скрывает.

Я заставлю ее говорить правду. Чтобы самой в конце концов суметь высказать ей все, что я о ней думаю.

Нам обеим – и мне, и маме – нужно узнать всю правду.

Она ведь ничего не знает обо мне. И о тебе, Сага. Никогда и не старалась узнать.

Она, пожалуй, и о себе-то толком ничего не знает. Ни в обличье Иды, ни в обличье Лидии.

И я мало что знаю о себе. По я хотя бы осознаю это. Что вряд ли можно сказать о ней.

Впрочем, из нас двоих я – лучшая актриса.

Прощай, Сага, гордая душа!

Твоя К.»

## ГЛАВА ВТОРАЯ

Каролина просыпается, спускает ноги с кровати на пол, но тут же подтягивает назад. Брр!

Отчего в квартире такой холод? Как в погребе! Она залезает с головой под одеяло. Но тут же вскакивает.

Сегодня она будет отмечать свой день рождения!

Хотя это не настоящий день ее рождения – до него еще несколько месяцев, – но если человеку не дано самому решать, когда ему родиться, в свое время или, если уж на то пошло, желает ли он вообще появиться на свет, то пусть хотя бы решает, в какой день он хочет или не хочет отмечать свой день рождения.

Вообще-то нужно не только отмечать свое появление на свет – в этом процессе ведь не принимаешь большого участия.

Нужно еще и совершить что-то, достойное того, чтобы это отмечать. Что-то, направленное в будущее! И она уже кое-что сделала. Не так много, но все же.

В последнее время в театре у нее не ладилось. Она нередко чувствовала себя бесталанной, сомневалась в своих способностях, сама не знала, чего хочет. Хуже всего было тогда, когда она вдруг возненавидела свой собственный голос. Он изменил ей, стал срываться и звучать глухо, натужно, скрипуче. А иногда просто фальшиво. Она – всегда обладавшая чистым, звонким голосом – стала вдруг бояться, что совсем потеряет его.

Особенно голос ослаб после того, как уехала мама, и Каролине не с кем стало разговаривать. С каждым днем он как будто все больше и больше терял свою силу. И постепенно пропал.

А рядом не было ни души, и не к кому было обратиться за советом.

Поэтому однажды она набралась смелости и обратилась к двум старым актерам, сначала к мужчине, а потом к женщине. И выложила им все начистоту, сказав, что чувствует себя потерянной. Они терпеливо выслушали ее; одному она затем прочла стихотворение Виктора Рюдберга, которое никогда прежде со сцены не читала, а другой – небольшой монолог о верности из какой-то старой, позабытой театральной пьесы. Все, конечно, было, как она и ожидала. Ее голос звучал неестественно, каждое слово казалось фальшивым.

В обоих случаях после ее выступления воцарялось неловкое молчание. Старые актеры лишь молча смотрели на нее. Он – снисходительно, она – с грустью. А потом пускались в долгие и доброжелательные рассуждения о том, на какие жертвы приходится идти, чтобы стать настоящей актрисой, о том, что на свете много людей, которые чувствуют в себе призвание, но далеко не все оказываются среди избранных. Необходимо верить в себя, ибо без этого нет смысла и продолжать. Нужно бороться, учиться переносить трудности и так далее и тому подобное. Другими словами, все то, что ей уже тысячу раз приходилось слышать.

«А что у меня с голосом?» – наконец выдавливала она из себя.

Ведь именно ради этого она и пришла. Чтобы узнать, стоит ли с таким голосом продолжать учиться на актрису.

Ах нет, с голосом у нее все в порядке. Он у нее звучный, единодушно считали оба, но она им не верила. Полагая, что старички просто жалеют ее.

И вот теперь все изменилось!

Театральная школа, где училась Каролина, давала небольшое представление для работников театра. Каролина должна была играть роль Шарлотты из пьесы Эжена Бриё «Майские жуки». Шарлотта – молодая девушка из нищих кварталов Парижа, внешне – очаровательнейшее существо, на самом деле – настоящий вампир.

Каролина сразу же почувствовала, что эта роль для нее. Во время репетиций она дрожала как осиновый лист, не говоря уже о том, что пережила перед самим началом спектакля; но что удивительно: как только она вышла на сцену, все ее сомнения и страхи тут же исчезли. Будто Каролина растворилась, и верх взяла Шарлотта.

Критика отнеслась к спектаклю, мягко сказать, благосклонно. Говорили о «тщательно проработанной роли Шарлотты», о ее «ярком темпераменте», о «горько-юмористической и глубоко психологической трактовке характера» и даже о «мощном звучании голоса». Так и было написано в газете.

Каролина не верила своим глазам.

Но тогда она еще не поняла, насколько хорошо сыграла. Все вокруг поздравляли ее, но ей почему-то казалось, что поздравления относились не к ней, а к кому-то другому. Все представлялось ей настолько нереальным, что она не могла в это поверить.

И только теперь, спустя несколько дней, она вдруг по-настоящему осознала, что на самом деле произошло. Она добилась признания! Миновала важную веху. Она на правильном пути! И это нужно отметить!

Но как же холодно! И как только она могла раньше выносить этакую холодину?

Видимо, она настолько увлеклась работой над ролью, что ничего вокруг себя не замечала. Все, что не имело прямого отношения к пьесе, ее не касалось. Она даже не обращала внимания на то, тепло ли в комнате. Работа над ролью Шарлотты согревала ее. В ее душе все время пылал огонь, хотя в доме царил собачий холод.

Но сейчас она совершенно замерзла. Холод пробрал ее до костей.

Так бывает всегда, когда возвращаешься к действительности.

Поэтому нужно срочно превратить будни в праздник! Пригласить к себе парочку других одиноких душ! И немного встряхнуться!

Но сначала нужно принести дров и развести огонь в печке, чтобы в комнате стало тепло и гости не окоченели от холода.

Но кого же пригласить? И как все устроить?

В нескольких кварталах отсюда, в квартире ее мамы, есть телефон. У нее самой телефона нет. Но у нее есть ключ от маминой квартиры, хотя Каролина и не любит туда ходить. Уезжая, мама предлагала ей поселиться в ее квартире, но Каролина не могла себе этого даже представить.

Мамина квартира находится на улице Сведенборга – из всех-то улиц в городе!

Каролина не раз задумывалась над тем, почему мама выбрала квартиру именно там. Вряд ли это было простой случайностью. Они никогда не обсуждали это, но папа всю жизнь занимался Сведенборгом. Поэтому, когда мама сняла эту квартиру, Каролина увидела в этом знамение судьбы. Ей это ужасно понравилось. В голове у нее тут же мелькнула наивная мысль о том, что какая-то часть папиной души живет здесь с ними рядом. Таким образом они становились ближе друг другу. Втайне она представляла себе, что они живут единой семьей. Что папа всего лишь ненадолго в отъезде. И скоро вернется. Да, ей нравилось жить на улице Сведенборга.

Поэтому жить там одной было для нее совершенно немыслимо.

Каролина до сих нор помнит, как они были счастливы, когда обставляли квартиру маминой мебелью из ее старых покоев в Замке Роз. Они вместе отобрали все вещи, и она помнит, как было весело, когда к их дому на улице Сведенборга подкатил мебельный фургон.

Все это было прошлой зимой.

Тогда Ида все еще была убеждена в том, что это с ней – со своей младшей дочерью Каролиной – она останется жить. И вовсе не считала, что таким образом пренебрегает Арильдом и Розильдой. Они будут приезжать к ней. В любое время, когда захотят. Квартира просторная – пять больших комнат и огромная кухня – места всем хватит.

Вроде бы все устроилось как нельзя лучше.

Ида и Каролина вместе ходили в театр. Ида всячески поощряла ее и помогала в работе. И Каролина чувствовала себя цельной и гармоничной личностью, как никогда прежде. Она и Сага вновь обрели друг друга и слились воедино.

И вдруг их счастью пришел конец.

Ида покинула ее.

Совершенно неожиданно. Оказалось, она с самого начала намеревалась только помочь Каролине обустроиться в квартире и на первых порах наладить быт. Но все время думала о предстоящем отъезде. Она считала, что Каролина это хорошо понимает.

Но на самом деле Ида и словом не обмолвилась, что ее переезд был только временным и что она собирается снова вернуться в Замок Роз. Для Каролины это было настоящим потрясением.

Никаких объяснений своему поступку мама также не дала, но то, что Арильд и Розильда не были тому причиной, это Каролина знала наверняка. Они не имели ничего против того, чтобы мама жила в Стокгольме. Даже старая Амалия не возражала. Они понимали, что Лидия не была счастлива в Замке Роз. Она никогда не пыталась этого скрывать. Нет, никто не мог понять, зачем ей снова понадобилось возвращаться туда. Но тем не менее это произошло. Ида уехала и оставила Каролину в квартире одну.

И Каролина не захотела жить на улице Сведенборга.

Она сразу же принялась подыскивать себе новое жилье: обошла все старые, ветхие дома в городе, пока наконец не нашла то, что искала. Две комнатушки и кухню в чердачной мансарде. На углу улицы, где стоял фонарь. Рядом с кладбищем. Так что можно было слышать звон церковных колоколов. Каролина всегда мечтала о том, чтобы можно было бродить по старому кладбищу, когда она нуждалась в утешении. Многим, вероятно, это покажется странным – искать утешения на кладбище, но ей, с ее склонностью к драматизму, это как раз то, что надо.

В субботу первого августа Каролина переехала в собственную квартиру. В тот же день Германия объявила войну России, а вскоре в конфликт втянулись и другие державы. Началась мировая война.

Жизнь в Стокгольме изменилась. Люди словно с ума посходили. С утра до вечера они толпились в продовольственных магазинах, отстаивая длинные очереди за продуктами, а по ночам без цели и смысла слонялись по улицам.

И только на кладбище было тихо и спокойно. Ни души. Лишь изредка во время прогулок Каролина встречала одинокого молодого человека, видимо, также ищущего уединения. Всякий раз при встрече с ней он бросал на нее быстрый взгляд, но, казалось, не узнавал, хотя встречались они ежедневно. Она обратила внимание на его необыкновенно выразительные глаза – больше она ничего не успела рассмотреть. Но такие глаза трудно было не заметить.

Чаще всего она часами бродила одна. Откуда-то с улицы издалека доносился суетный шум, но здесь, на кладбище, царили тишина и спокойствие.

Несмотря на слухи, Каролина никогда не верила, что начнется война. У нее было полно собственных забот: мама, которая бросила ее, новая квартира. Конечно, Каролина читала газеты, но жирные черные заголовки, как ни странно, совершенно не трогали ее. Даже выстрел в Сараево. Все это, конечно, ужасно, но при чем здесь Швеция?

И вдруг война подошла совсем близко. В любую минуту Швеция могла оказаться втянутой в конфликт. Здесь уже более ста лет не было войны, а сейчас она вдруг стала казаться неотвратимой. Все привычные представления перевернулись с ног на голову. Как же можно предаваться игре в театре, когда война уже на пороге?! Так считали все в театральной школе.

Какое-то время Каролина чувствовала себя по-настоящему потерянной. Гуляя в одиночестве по кладбищу, она начала уже было завидовать тем, кто мирно покоился в сырой земле. Они уже прожили свою жизнь. Счастливчики!

Каролина даже чуточку всплакнула – из жалости к самой себе и из-за войны, которая началась как раз теперь, когда в ее жизни все начало понемногу устраиваться – квартира, занятия в театральной школе.

А теперь она даже не знает, сколько лет ей вообще осталось.

Как все-таки жестока жизнь!

И в то же время она никак не нарадуется новым туфлям, которые выглядывают из-под юбки. И из-за этого ей становится стыдно еще больше. Разве можно сейчас думать о таких вещах! Что за ветреность! Когда весь мир охвачен пожаром войны!

Эти туфли незадолго до своего отъезда ей подарила Ида. На них невозможно налюбоваться. Лакированные с золотыми пряжками. Очень красивые!

Когда Каролина проходит мимо свечки на какой-нибудь могиле, огонек отражается на носках ее туфель.

Нет, хватит грустить!

Слезы на глазах высыхают сами собой.

К тому же совсем не ее нужно жалеть. У нее-то все хорошо. Как прекрасно, когда у тебя впереди целая жизнь, какой бы короткой она ни была.

Впрочем, короткой или длинной – кому это ведомо? Никому.

Ни в мирное, ни в военное время человек не знает, как долго он проживет.

Но именно сейчас, в данный момент, она знает, что проживает свою единственную жизнь на земле. Это сильное, ни с чем не сравнимое чувство, которое никто не может у нее отнять. И она будет бороться за свою жизнь. Она не сдастся.

Не заботься о дне грядущем. Но день нынешний принадлежит ей.

Вот снова блеснул огонек на носках ее туфель!

Ее ждет новая квартира, которую нужно обставить.

И вообще больше нет времени здесь гулять. Нужно идти домой и повесить занавески.

В тот раз по улице навстречу ей шел Давид. Он не знал, что Каролина переехала, и встретился с ней случайно. Впервые вне стен театральной школы. Давид учится на последнем курсе и считается одним из самых одаренных студентов. Каролина спрашивает, не хочет ли он подняться к ней и помочь повесить занавески. Он соглашается – именно с этого все и началось.

Он не на шутку влюбился.

В те дни и в первые последовавшие за ними недели ей были приятны его ухаживания. Не то чтобы она питала к нему нежные чувства, вовсе нет, но это помогало ей не так остро ощущать свое одиночество и не так сильно скучать по Иде.

Но Давид, к сожалению, не унимался. Вскоре он надоел ей донельзя, и пришлось от него бегать. Так все и тянется до сих пор.

Поэтому на празднование своего дня рождения она не станет приглашать Давида. Но есть риск, что он все равно явится, когда услышит о том, что намечается.

Больше всего ей хотелось бы пригласить кого-то, кого она совсем не знает. Или знает мало. Всегда интересно знакомиться с новыми людьми. Пройти все стадии знакомства, прежде чем узнаешь все друг о друге. Поиграть немного в самом начале, когда еще понятия не имеешь, что за птица твой новый знакомый. Это медленное, осторожное узнавание другого Каролина считала самым увлекательным в жизни, настоящим приключением. Конечно, при условии, что твой новый знакомый – интересная личность.

В таком случае и одного гостя было бы вполне достаточно. Но кто бы это мог быть?

Ингеборг наверняка достойна того, чтобы ее пригласили. Она миловидна и молчалива. Блондинка с голубыми глазами. Не кичится перед другими, но все равно одаренная личность. Почему бы не познакомиться с ней поближе?

Каролина выпрыгивает из постели, чтобы написать записку Ингеборг. Если отправить письмо с утренней почтой, то Ингеборг может получить его уже днем и прийти сюда к двум часам. Прекрасно. К тому времени она успеет натопить в комнате и, возможно, даже испечь бисквит. Если, конечно, ей удастся купить яйца. К полудню все магазины обычно уже бывают пусты.

Как же все-таки холодно!

Каролина натягивает на себя халат и садится за письменный стол. Достает бумагу и ручку. Но пока она обдумывает текст своего приглашения Ингеборг, перо в ее руке начинает само скользить по бумаге и с невероятной скоростью что-то царапать. Ошеломленная, Каролина читает:

«Дорогая Каролина!

Прежде чем ты начнешь писать письмо Ингеборг, о которой ты ровно ничего не знаешь, мне хотелось бы тебя кое о чем спросить.

Знаешь ли ты, что такое тайник теней?

Это зеркало.

В прежние времена, много сотен лет тому назад, когда люди во многих отношениях были мудрее теперешних и больше нашего знали о тайной сути вещей и человеческой души, они называли зеркала тайниками теней.

Знаешь, почему?

Потому что в них мы собираем свои тени.

Ведь что, собственно говоря, мы видим в зеркалах? Ты когда-нибудь об этом задумывалась?

Может статься, свое подлинное «я»?

Вовсе нет. Нам никогда не узнать, как мы выглядим. Мы только думаем, что видим в зеркале свое лицо, но это лишь отблеск нас самих, искаженное, кажущееся изображение наших лиц – лиц, которые мы иногда украшаем, а иногда кривим. Любим их или ненавидим.

Но мы не хотим признаться, что никогда не видели самих себя, своего настоящего лица. Мысль об этом глубоко неприятна нам. Поэтому мы предпочитаем верить отражению в зеркалах.

Не правда ли? В зеркале ты встречаешь свой собственный взгляд и убеждаешь свои глаза видеть то, что тебе хочется видеть. И зеркало послушно отражает все изменчивые чувства, каждое мельчайшее движение твоего лица, выражение глаз. Ты внимательно изучаешь все, что происходит там внутри, переходишь от зеркала к зеркалу, в беспокойной погоне за своей собственной бессмертной душой, в поисках новых выразительных средств, более тонких нюансов.

Кем бы ты была без своих зеркал?

Подумай о том, что это не свое лицо ты видишь в них. Это не твоя бессмертная душа светится из темной глубины твоих глаз. Это тени, всего лишь тени.

Твои отражения в зеркалах – это тайники теней.

Я подумала, что если ты этого не знаешь, то я обязана тебе об этом сообщить.

Твоя Сага».


Каролина так и остается сидеть с письмом в руке. Она не знает, что испытывает – радость или огорчение. Не такого письма она ожидала от Саги – теперь, когда она наконец дала о себе знать. Но, может, это означает, что лед между ними тронулся?

Хотя что ей на это ответить?

Да, конечно, она знает о том, что древние викинги называли зеркала тайниками теней. Но нельзя же воспринимать это так буквально и наделять зеркала такими глубокими свойствами.

Каролина вдруг рассердилась.

Она достала чистый лист бумаги и несколько минут сидела, уставившись на него.

Затем схватила ручку, обмакнула перо в чернильницу и крупными буквами сердито вывела посреди листа:

«Ваше Самодовольствие!

Если бы мне в настоящий момент пришлось отвечать на Ваше достопочтенное письмо, то мой ответ совсем невозможно было бы прочесть, ибо в этом случае я была бы вынуждена заставить себя писать наимельчайшим почерком, на который только способна, – отчасти потому, что понимаю: нельзя задирать нос только для того, чтобы подчеркнуть всю бессмысленность нашей переписки.

Тебе, Сага, совершенно безразлично все, о чем я тебе пишу. Ты не желаешь слушать меня. Вместо этого ты пытаешься напустить туману и заставить меня сомневаться в самой себе. Но знай же, на меня это не действует. Это так же бесполезно, как и все мои попытки докричаться до тебя. Поэтому я не собираюсь тебе отвечать!

Другими словами, я страшно разочарована в тебе. И рассержена.

Ты слишком все усложняешь, Сага!!!

Но, во всяком случае, благодарю за напоминание! Это, конечно, я создаю все тени – от тебя же исходит только свет. Но нет тени без света.

Так же как и наоборот – нет света без тени. Подумай об этом!

Твоя К.

Р.S. Ты, как я понимаю, из тех, кто собирает книжные закладки с ангелами? Посылаю тебе одну из них. Какую ты хочешь – розовую или голубую?

К.»


Как же глупо!

На самом деле она собиралась написать совсем другое, но Сага сама виновата. Напросилась своими предсказаниями.

К тому же она собиралась писать не ей, а Ингеборг. Но, видимо, придется отказаться от этой затеи. И от празднования дня рождения тоже. Пропало всякое желание. Каролина мрачно оглядывает комнату. Всю радость как ветром сдуло.

Здесь нужно убраться, вдруг замечает она.

Давно она не испытывала потребности в уборке. С тех самых пор, как переехала. Тогда она, конечно, навела порядок, но это было совсем другое дело. Сейчас уборка кажется ей нелепым занятием.

И это, конечно, дерзкое влияние Саги.

Каролина вдруг чувствует, что не может не прибрать в доме, мысли навязчиво закружились у нее в голове:

«Если я не уберусь, то не смогу писать. Я люблю, чтобы вокруг меня было чисто, когда я пишу. Но если я буду убираться, то тогда тоже не смогу писать, так как сильно устану. Но если я не могу убираться, значит, не могу и писать, поэтому если я не уберусь, то ничего и не напишу, а если я ничего не напишу…» – и так далее и тому подобное… до бесконечности.

Не это ли называется замкнутым кругом?

В таком случае как раз туда она и попала.

Или просто она не хочет писать?

Как бы то ни было, ничем полезным она еще долго не сможет заняться. А сможет только сидеть и с отвращением глядеть на все вокруг.

Брр! Здесь действительно жутко холодно. Кухонная плита совсем остыла, кафельная печь в комнате, как ледяная статуя.

Каролина разглядывает свои босые ноги. Пальцы на них посинели от холода. Не станет же она запихивать их в жесткие, холодные туфли только ради того, чтобы выйти на улицу и опустить в ящик письмо – письмо, которое она к тому же еще не написала. Нет, такое невозможно себе даже представить.

И прибирать она не может. И писать. И разводить огонь в печи. И думать.

Между прочим, все, что утверждает Сага, это неправда: будто она бегает от зеркала к зеркалу, заглядывает себе в глаза и заставляет их видеть в отражении только лестное для себя.

Зеркала ей нужны для работы – только и всего.

Но она понимает, что у Саги есть особое мнение на этот счет. Не только по поводу зеркал, но также и, может, даже прежде всего, по поводу игры Каролины в театре. Сага представляет в ней глас совести – той, к которой люди в наше время чаще всего взывают понапрасну.

С самого младенчества эта Сага могла по поводу и без повода ворваться к Каролине, укоризненно размахивая у нее перед носом указательным пальцем.

Это, однако, было не так заметно, пока рядом была мама, и они были единым целым – Сагой и Каролиной. Хотя Сага, пожалуй, всегда имела склонность губить всякую радость. И умела напомнить о себе…

Как, например, в детстве, когда Каролина в самом разгаре увлекательной игры вдруг хватала веник и принималась подметать полы – и все потому, что в ней проявлялась Сага и напоминала ей о том, что за собой нужно убирать.

Каролина подчинялась, и мама всегда хвалила ее. И Каролина подметала и подметала – в комнатах и на улице, – пока руки не начинали ныть. У нее были маленькие ручонки – ей тогда было всего пять лет. В то время силенок еще не хватало. Но Сагу это, видимо, мало волновало.

А теперь вот ей удалось испортить Каролине праздник.

Каролина скоро с ума сойдет от всех этих вечных копаний в себе, которым она постоянно себя подвергает.

Саге нечего вмешиваться в ее дела.

Каролина ведь не вмешивается в ее.

Ни одна душа не подозревает о том, какая между ними может завязаться борьба. Кроме Берты. Берта – та знает. Но от всех других Каролина тщательно скрывает существование Саги. Иначе люди могут подумать, что она не в своем уме. На языке психологов это называется «раздвоением личности». Но у Каролины другое. Она читала книгу о внутренней жизни человека – там не было ничего похожего на ее переживания.

Положим, она и без книг это знала, но всегда нужно проверить, если хочешь докопаться до сути. Она все время присматривается к людям, которые встречаются на ее пути, слушает и читает, что пишут другие – как классики, так и современные писатели, – в надежде найти хотя бы одного живого человека, который хоть в чем-то был похож на нее.

Ей бы очень хотелось уяснить одну вещь, а именно: почему одна половина в ней постоянно воюет с другой? Вот как сейчас, например. Ей даже кажется, будто она завидует своему же собственному ничтожному успеху в театре.

Поэтому Каролина снова пишет Саге:


«Дорогая Извечная Зануда!

Чего ты, собственно говоря, добиваешься?

Разве ты мне враг? Иногда мне и впрямь так кажется. Стоило Иде исчезнуть, как тебя словно подменили. Когда она жила с нами, ты была сама кротость.

Тогда мы во всем помогали друг другу.

Теперь же, когда я действительно нуждаюсь в тебе, ты меня покинула. То ты полностью отсутствуешь, то выступаешь в роли оракула. Мне это совсем не нравится. Я не позволю тебе тайком бороться со мной. Как ты можешь завидовать моему успеху?

Или ты ненавидишь театр?

Считаешь его мирской забавой?

В таком случае знай, что мне безразлично, что ты об этом думаешь. Я приняла твердое решение.

Я стану актрисой.

И никто не может помешать мне в этом.

Я знаю, у меня есть свои пороки и недостатки. Моя эгоцентричность, например.

Но это, если хочешь знать, не имеет никакого отношения к театру.

Скорее наоборот. Из-за того, что актер все время стремится проникнуть в мысли и чувства других людей, вжиться в свои роли, он забывает о себе. Во всяком случае, если он серьезно относится к своей профессии. А я к ней отношусь серьезно.

Ты могла бы оказать мне неоценимую помощь, если бы, вместо того чтобы понапрасну пинать меня, появлялась тогда, когда я действительно в тебе нуждаюсь. Как недавно в случае с мамой. Тогда тебе нужно было вмешаться.

Я во всем обвиняю маму. Ты это заметила? Я, к своему собственному прискорбию, не могу простить ее за то, что она бросила меня одну. Я вижу в ней только недостатки. И никаких достоинств. Я полна ненависти и ужасно несправедлива к ней.

Если уж быть до конца честной, то последние месяцы вся наша жизнь только и вертелась вокруг меня да моих проблем. Вокруг театра и актерского мастерства. Ни о чем другом мы не говорили. Я никогда не интересовалась ее проблемами. Не спрашивала, о чем она думает и чего хочет. А только и талдычила, что о своем театре.

И слишком надоела маме. Теперь я это понимаю. В том, что мама оставила нас, виновата только я. Она просто-напросто больше не смогла выносить меня.

Мама желала мне добра. И делала все для того, чтобы помочь мне. Я же принимала это за подлинный интерес к моему делу.

Но теперь я понимаю, что ошибалась. Мама никогда не интересовалась театром. Она только делала вид, что интересуется.

Другими словами, жертвовала собой ради меня. Может, для того, чтобы искупить свою вину передо мной. Но я не унималась, и она не выдержала. По-видимому, так оно и было. Иначе я никак не могу объяснить ее бегство.

А это и было настоящее бегство! По-другому и не назовешь ее поспешный отъезд.

Сейчас она наверняка раскаивается, мучается угрызениями совести и считает это своим очередным падением. Мне жаль ее.

Поэтому мой успех в театре так важен. Не только для меня. Мамино самопожертвование не должно оказаться напрасным.

Может, послать ей газетную рецензию? Думаешь, она обрадуется? Или сочтет это хвастовством? Желанием доказать свою правоту?

Ведь она сейчас – «Лидия Стеншерна». Мне не следует этого забывать.

Как бы то ни было, мы решили продолжать наши занятия в театральной школе. Несмотря на войну. Все студенты в этом единодушны. Нам нечего стыдиться. Мы тоже необходимы. Наша профессия вовсе не так маловажна. Поэтому ничто не сможет помешать мне!

Особенно ты, Сага! И особенно я сама.

Твоя К.»


Нет, так не пойдет. В доме нужно срочно натопить. Дрова в подвале. Надо только подняться с ними по лестнице.

Каролина подходит к окну. Может, Давид… Но его уже нет. Как это на него похоже – именно тогда, когда он наконец-то понадобился…

Придется спуститься самой. Не так уж это и трудно.

Ну вот, теперь лучше. Стоит только взяться за дело…

Но никаких гостей сегодня не будет. День рождения она отметит в одиночестве.

На раскаленной печи зашумел чайник.

Как здесь стало тепло и уютно!

В комнате в кафельной печи жарко горит огонь.

Каролина бросает на пол подушку и, сев перед огнем, протягивает к нему ноги, шевелит пальцами, которые тут же розовеют от тепла.

Просто замечательно!

В кои-то веки внутри нее тишина и свобода.

Ни слов. Ни мыслей.

Только тишина…

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Давид, кажется, вконец отчаялся. Его ухаживания поистине действуют Каролине на нервы. Он перестал торчать на улице под ее окнами. Видимо, понял, что это ни к чему не приведет. Но он принялся шпионить за ней, а это ничуть не лучше!

Когда он стоял там, на углу улицы, Каролина хотя бы знала, где он находится, и могла избежать встречи с ним. Из ее дома можно выйти на прилегающую улицу, если пересечь двор, пройти через домик во дворе и через задний двор.

К несчастью, Давид скоро это обнаружил и теперь появляется где угодно. И когда угодно. Она просто не может никуда пойти, не встретив его.

Как это ему удается, она не в силах понять. Можно подумать, что он вездесущ.


ОТВЕРГНУТЫЙ[3]


СЦЕНА ВТОРАЯ

Пустынная улица. На одной стороне – высокие ворота с чугунной калиткой. Калитка распахнута, за ней виднеется задний двор.

Спускаются сумерки. В окнах домов загораются огни. И на улицах тоже. Фонарщик, одетый в черное, идет зигзагом от фонаря к фонарю, зажигая их. Тихо падает легкий снежок.

На втором этаже в темном окне парадного мелькает бледное лицо. Это Давид.

В то же мгновение, когда его лицо проступает из темноты, через двор к воротам быстро пробегает девушка – Каролина. Под снегом – корка льда. Каролина беспокойно оглядывается и, поскользнувшись, едва не падает, но удерживается на ногах. У ворот она замедляет шаг и, крадучись, осторожно пробирается вперед. Очевидно, она не хочет быть замеченной.

По обе стороны ворот расположены двери жилого дома. Когда Каролина проходит мимо, одна из дверей открывается, и оттуда выходит Давид. Каролина вздрагивает, на минуту останавливается, затем пытается пройти мимо.

Но Давид преграждает ей путь. Разыгрывается немая сцена, в которой Каролина отступает то в одну, то в другую сторону, но Давид предугадывает каждое ее движение и не дает пройти. Терпению Каролины приходит конец.

К. (решительно). Пусти! Мне это начинает надоедать.

Д. (умоляюще). Ты можешь меня выслушать?

К. Нет, не могу.

Д. Только одну секунду?

К. Ты что, не понимаешь, что ведешь себя глупо? Дай пройти.

Д. Если я выгляжу глупо в твоих глазах, то в этом не моя вина.

К. (недовольно). Неужели? А чья? Не моя же!

Д. Ты ведь не знаешь, что я хочу тебе сказать.

К. И знать не хочу. Я уже все от тебя слышала! Понял? Давным-давно!

Каролина нетерпеливо переступает с ноги на ногу, оглядывается по сторонам в поисках возможности улизнуть. Но Давид не спускает с нее глаз.

Д. (печально, с укоризной). Как ты можешь говорить, что все слышала от кого-то? Ведь это невозможно?

К. Еще как возможно, особенно когда тебя преследуют, все время шпионят за тобой – в конце концов теряешь терпение.

Д. (глубоко уязвленный). Разве я когда-нибудь шпионил за тобой?

К. А что же ты тогда делал?

Д. Когда? Не понимаю, о чем ты.

К. О том, что мы постоянно будто бы невзначай с тобой встречаемся. Ведь это не случайно, правда? Я все время чувствую за собой слежку.

Д. В таком случае, мне очень жаль. Прошу прощения. Но я и не думал шпионить.

К. А что же ты тогда делал, позволь спросить?

Д. (глубокий вздох, короткая пауза, затем тихим, напряженным голосом). Знаю только, что я постоянно думаю о тебе, поэтому, наверное, нет ничего удивительного в том, что интуиция приводит меня к тебе.

К. (разражается хохотом). И ты хочешь, чтобы я в это поверила? Это звучит несерьезно.

Д. Хочешь верь, хочешь нет. Разве человек властен над своими чувствами?

К. (четко, с плохо скрываемым гневом). Если все обстоит именно так, как ты говоришь, и это не по твоей вине мы вечно сталкиваемся на улице, то мне бы хотелось, чтобы в следующий раз, когда это случится, ты сразу свернул бы в сторону и незаметно исчез. Короче говоря, стал бы по возможности невидимым. А самое главное, не преграждал бы мне путь, как ты это делаешь сейчас!

Д. (умоляюще). А если мне нужно сказать тебе что-то важное? И я подумал, что раз уж мы встретились, то я мог бы сказать тебе это прямо сейчас.

К. (вздыхает, затем подчеркнуто терпеливо). Ну, ладно! Говори! Я слушаю.

ПАУЗА.

Давид смотрит на нее умоляющим взглядом, тяжело дышит, улыбается вымученной улыбкой – весь его вид свидетельствует о сильных душевных переживаниях.

К. (по-прежнему терпеливо). Ну! Что ты хотел мне сказать? Я жду, как видишь! Или тебе сказать нечего?

Д. (с надеждой в голосе). Может, пройдемся немного по парку?

К. (вздыхает). Нет. Говори, что хотел.

Д. (беспокойно оглядываясь). Не здесь же, в проходе… Это… это…

К. Я очень спешу!

Д. (в полном отчаянии, хватается за голову). Ты что, совсем ничего не понимаешь?

К. (качает головой, устало вздыхает). Нет.

Д. Но здесь невозможно… Я же не могу… Сюда может в любой момент прийти кто угодно…

К. (обессилено). Это бесполезно, Давид. Что тебе надо? Выкладывай. У меня больше нет времени.

Д. (отчаявшись). Ты в самом деле считаешь, что это подходящее место?..

К. (безжалостно). Не я его выбирала. Так что пеняй на себя!

Д. У тебя нет сердца.

К. (жестко). Возможно! Ну! Будешь ты наконец говорить?

Д. (окончательно упав духом). Нет, не сейчас. Я не из тех, кто по одному твоему приказу…

К. (возмущенно). По моему приказу! Я тебе ничего не приказывала. Наоборот… Хотя, знаешь что? Это уже заходит слишком далеко. Пусти меня!

Разгневанной Каролине удается быстро проскользнуть мимо Давида. Она убегает. Давид, застигнутый врасплох, бежит следом.

Д. Стой, подожди!

Каролина без оглядки мчится вперед, но под ногами оказывается лед, она поскальзывается и падает. Это еще больше злит ее. Она пытается встать на ноги. Давид понимает, что это его шанс, спешит на помощь и страстно обхватывает ее.

Д. (с нежностью в голосе). Любимая… Ты не очень ушиблась?

К. (в бешенстве). Убирайся к черту! Пошел прочь!

Д. (жалобным голосом). Я же не виноват…

К. Прочь!


ЗАНАВЕС


Итак, Каролина так и не узнала, что наболело на сердце у Давида.

Но об этом, в общем-то, не так уж трудно догадаться.

Подобные сцены с различными вариациями разыгрываются между ними чуть ли не каждый день. Они никогда ни к чему не приводят, но невероятно раздражают Каролину, поскольку отнимают слишком много времени и сил. Она чувствует себя связанной по рукам и ногам. Как будто они с Давидом в свое время пережили сложный и долгий роман, а ведь ничего подобного не было.

Давид – одаренный юноша, во всяком случае, далеко не глупый. Почему же тогда он так по-идиотски ведет себя в ее обществе и становится намного глупее, чем он есть на самом деле?

В сущности, это очень грустно.

К тому же он пишет ей письма. После каждого подобного столкновения она получает длинные любовные послания – полные то отчаяния, то укоризны – с многочисленными заумными объяснениями того, что произошло между ними. Что она сказала… что, по его мнению, она имела в виду под тем или под этим… что он сам имел в виду. Что он хотел сказать и что на самом деле сказал, но был неправильно понят, и что он вместо этого должен был сказать. Что она никогда не говорила и что ей следовало бы сказать… что она подумала и что она в первую очередь должна была понять.

Читать такие письма утомительно, на это уходит много времени, они вызывают у нее только головную боль. Но, несмотря на все слова, высказанные или подразумеваемые, несмотря на все объяснения, ей так и не удалось понять, что он на самом деле хочет сказать. Кроме того, что он, разумеется, любит ее. Но в этом нет для нее ничего нового.

Обычно Каролина не отвечает на его письма. Это только бы больше подстегнуло Давида, поэтому она не рискует.

Но его письма наверняка не такие уж безумные, какими она их считает. Если бы они были написаны кому-то другому, если бы она не знала того, кто их писал, а прочла бы их, например, в какой-нибудь книге, то совершенно по-другому восприняла бы их и, возможно, больше прониклась бы их содержанием. Но сейчас она находит их совершенно неинтересными. И глупыми. У нее просто-напросто больше нет сил их читать.

Потому что ей не нужна любовь Давида.

Если бы он только мог это понять! Она не хочет испытывать вечные угрызения совести из-за того, что не может разделить его чувства. Она не хочет причинять ему боль. И прежде всего она не хочет видеть, как он мучает себя.

Потому она пишет ему коротенькую записку. Не в ответ на какое-либо из его посланий. Она задаст всего лишь один вопрос, а именно:

Почему он так странно ведет себя и пытается предстать перед ней намного глупее, чем он есть? Ведь на самом деле он – совсем другой человек и мог бы показать ей это. Она ведь хорошо понимает, что это так.

Ее записка очень искренняя. В ней чувствуется неподдельное изумление. Каролина действительно хочет понять, в чем дело. Потому что в глубине души желает Давиду добра.

Давид это наверняка заметил. Он отвечает сразу – и, как ни странно, на сей раз без всяких заумных объяснений и рассуждений. В отличие от других своих писем он пишет без разных ненужных завитушек, а прямо и по делу.

Всего несколько строк:

«Мадемуазель!

Вы ничего не понимаете. По крайней мере в том, что касается моей разнесчастной персоны!

А еще мечтаете стать актрисой!

Подумайте как следует! Ведь это может пагубно сказаться на Вас.

Но короткий вопрос требует короткого ответа. Поэтому перехожу к делу!

Знаете ли Вы, что творческая личность не должна оберегать себя от страданий? Напротив, они ей необходимы. Однако не всякие, а только те, которые не приводят к разрушению личности. Страдание должно быть красиво и поучительно. Как моя любовь к Вам.

То, что моя любовь безответна и навсегда останется таковой, причиняет мне, как Вы сами понимаете, безмерное страдание.

Теперь же о главном.

Даже если я знаю, что всегда могу добиться ответных чувств у других особ, я все равно предпочитаю безнадежную любовь к Вашей гордой персоне. Унижаясь и выставляя себя на посмешище перед Вами – светочем сердца моего – я, таким образом, усугубляю добровольно взятые на себя страдания. Поэтому, как Вы заметили, Вас я ни в чем не упрекаю.

Но зачем же я так себя мучаю?

Я ведь не мазохист.

Конечно, нет. Но, как бы парадоксально это ни казалось, мои мучения отчасти связаны с моим стремлением к свободе.

Один великий русский – возможно, это был Достоевский – где-то сказал, что он всегда предпочитает добровольно избранное страдание счастью по принуждению.

Мадемуазель, я придерживаюсь того же мнения.

Я выбираю страдание. Сладостное страдание из-за Вас.

Воспользуйтесь же случаем, красавица моя, – неизвестно, встретимся ли мы в следующей пьесе! Всем сердцем преданный Вам Давид Л.»

Р.S. Хочу только добавить: что бы ни случилось, я твердо убежден, что в Вас есть задатки великой актрисы – что, как Вы сами понимаете, придает моим страданиям еще больший смысл. Не отказывайте же мне в праве на страдание! Умоляю Вас, мадемуазель!

Д. Л.»


Письмо пришло не по почте. Давид передал его через посыльного – маленького ребенка. Каролина догадалась, что посыльный – мальчуган в тонкой, заношенной курточке – получил за услугу монетку, которую крепко сжимал сейчас в кулаке. Видимо, он бежал всю дорогу, потому что теперь стоял перед ней потный, с трудом переводя дыхание.

Каролина предложила ему стакан молока с сухарями. Мальчик не отказался, но проглотил еду быстро, не выпуская из руки монетку, и заторопился назад. Ему было велено «не досаждать ей», пояснил он, «дядя» настоятельно просил его об этом.

«Дядя» хотел, чтобы «фрекен» как можно скорее получила его письмо. Но как только письмо окажется в руках у «фрекен», мальчику необходимо тотчас уйти. И он это обещал.

Так что на самом деле ему даже нельзя было пить молоко с сухарями, виновато поясняет он.

– А вот и можно! И даже нужно! Здесь я хозяйка, а не тот дядя! – восклицает Каролина.

Она знает этого мальчугана – он живет в одном из домов неподалеку. А Давид на другом конце города.

Сначала Давид, видимо, сам собирался опустить письмо в ящик, но не решился зайти в ее дом. Она ведь в любую минуту могла бы застигнуть его, и письмо не оказало бы должного эффекта, если бы она заметила, как Давид с ним крадется. Поэтому, столкнувшись на улице с мальчиком, он попросил его передать письмо. Наверняка так оно и было.

– А я тебя знаю. Тебя зовут Оке. Да? – спрашивает Каролина.

Мальчик кивает в знак согласия.

– Дядя ждет тебя на улице?

Оке снова кивает. Вот поэтому ему и нужно срочно бежать. Он обещал рассказать дяде, обрадовалась ли «фрекен» его письму.

– Вот как? Но я же его еще не прочла?

– Тогда читайте! – говорит мальчуган. – А то я не буду знать, что сказать дяде.

Но Каролина не испытывает ни малейшего желания читать письмо. Она прочтет его после, когда останется одна, говорит она мальчику. И тот в нерешительности топчется на пороге.

– Вы прочтете письмо, когда я уйду? – верный своему долгу, спрашивает он.

Каролина обещает, что обязательно прочтет, когда сможет. И Оке уходит.

Тогда она начитает читать – читает один раз, другой, – давится от смеха, но письмо все более и более интересует ее. Потом, задумавшись, она долго сидит с письмом в руке. И наконец улыбается.

«Ах, вот оно как!»

«Вот, значит, как обстоят дела, мой дорогой Давид», – думает она.

В глубине души она и подозревала как раз что-то в этом роде.

Конечно, все это не лишено оригинальности и в то же время не так уж невероятно. Где-то она даже может это понять.

Каролина читает письмо в третий раз и одобрительно улыбается. Ну и плутишка! Вот это игра!

Однако у него хватило смелости признаться в этом.

Прекрасно! Теперь она хотя бы знает, какую роль ей уготовил Давид. К реальной действительности это, стало быть, не имеет никакого отношения. Нужно только играть свою роль.

«В таком случае можно еще немного потерпеть», – решает она.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Дорогая Сага!

Не правда ли, он не лишен фантазии, наш добрый Давид?

Вот, оказывается, в чем причина!

Хотя, конечно, я не могу не задаться вопросом: действительно ли он влюблен в меня, в Каролину? Скорее думаю, что он увидел тебя, Сага. Дело в том, что иногда в театре, работая над характерами своих героинь, я пользуюсь тобой и твоей внутренней жизнью. А Давид очень наблюдателен. Он, конечно, сразу же «заприметил» во мне тебя и мгновенно влюбился. По всей вероятности, так оно и было. Не могу же я, Каролина, быть его «светочем»! В этом-то ты должна со мной согласиться.

Ну да бог с ним. Оставим Давида.

Всякий раз, когда я размышляю о нас с тобой… или об Иде и о Лидии… о сходствах и различиях между нами, я думаю вот о чем.

Может, просто все дело в том, что между Лидией и Сагой есть много схожих черт?

Так же как между Идой и Каролиной? Или все мы четверо – какая-то странная смесь?

В чем же тут дело?

Лично я, Каролина, готова принять тебя, Сага. Но можешь ли ты, Сага, принять меня, Каролину? Вот в чем вопрос.

Как Ида относится к Лидии? И наоборот?

Если я говорю, что я похожа на маму, то это означает, что сама каким-то образом отвечаю за это сходство.

А если я говорю, что мама похожа на меня, тогда ответственность за это ложится на нее.

Если же я говорю, что мы с мамой похожи друг на друга – и это лучший из всех вариантов, – то тогда мы разделяем эту ответственность, несем ее обе. Понимаешь, что я хочу этим сказать? В таком случае мы вместе можем развивать и облагораживать свои лучшие качества.

Свою ответственность я затем разделяю с тобой – моим невидимым вторым «я», моей тайной спутницей жизни. Подобно тому как Лидия разделяет свою ответственность с бедной, несуществующей Идой.

Кстати, почему я всегда употребляю слово «бедная», когда говорю или думаю об Иде?

Не потому ли, что нашей маме пришлось страдать больше всех?

Думаешь, ей когда-нибудь приходилось чувствовать, что она имеет право на собственную жизнь, на полноценное существование? Я не думаю.

Она, видимо, все время считала себя узурпаторшей.

Ведь подумай сама: Ида появилась на свет, можно сказать, из обломков Лидии. Лидия собиралась наложить на себя руки, но потерпела неудачу, или, возможно, передумала. Она начинает новую жизнь – под именем Иды – намереваясь при этом жить скрытно, неприметно. Но тут она встречается с папой, и тогда природа берет свое – она влюбляется и рожает ребенка. И вот на свет появляюсь я.

Я много раз спрашивала себя: почему Ида не вернулась к своей прежней жизни как Лидия Стеншерна? Почему захотела жить почти что на грани? Ведь объявление о смерти Лидии лишало права на жизнь и Иду. Она ни замуж не могла выйти, ни дать своему ребенку настоящего отца. Не разоблачив при этом саму себя. Ида утверждала, что любила отца своего ребенка, но ничего не сделала для того, чтобы удержать этого мужчину.

Вместо этого она предпочла вновь исчезнуть. Оставив ребенка на попечение приемного отца, которого она вряд ли хорошо знала.

На сей раз она не стала разыгрывать самоубийства, но все равно заставила окружающих поверить в свою смерть. Во всяком случае, меня заверили в том, что моя мама умерла.

Так было проще всего…

Но для меня ее смерть была совершенно непостижимой. Просто ужасной. Между прочим, поэтому я тогда и стала откровенничать с тобой, Сага.

Ведь никого другого у меня не было, а мне так хотелось с кем-то поговорить.

Я была лишена и отца, и матери. Мне всегда хотелось иметь маленькую сестренку, но откуда бы она взялась? Мне пришлось отыскать ее в самой себе. Стать самому себе родителем нельзя, а вот сестрой можно – если уж настоящей сестры нет.

Найти тебя оказалось совсем нетрудно – я уже давно замечала, что во мне живет еще кто-то. Я всегда ощущала в себе присутствие упрямой озорницы, которая никогда ни с чем не соглашается и редко делает так, как я того хочу.

А впоследствии оказалось, что у меня есть сводные братья и сестры.

Хоть и не родные, но все же. Кстати, Берта, когда узнала, что я ее сводная сестра, сказала вот что: «Нет, Каролина, ты мне не сводная сестра. Или целиком и полностью родная, или вообще никакая».

Так заявила она мне, хотя довольно долго после того сомневалась во мне и думала, что я ее обманываю. Но ей, конечно, пришлось нелегко.

Ей приходилось заботиться о своих брате и сестре. А я запретила ей говорить им, кто я на самом деле, взяла с нее обещание молчать, и ей пришлось горячо поклясться, что она никому об этом не расскажет.

Я понимала, что Берта хочет и в то же время не хочет быть моей сестрой. Поэтому я подвергла ее серьезному испытанию. Я хотела удостовериться, что она действительно достойна меня.

Даже если она могла страшно рассердиться на меня за то, что я иногда непочтительно отзывалась о ее родителях, особенно о ее – или, скорее, о нашем – папе, она никогда не допускала, чтобы эти ссоры каким-то образом сказывались на наших отношениях. Она выслушивала меня и парировала удары.

Но как бы бурно мы ни ссорились, мы никогда не теряли доверия друг к другу. Несмотря на все глупости и колкости, которые я изрекала, она продолжала доверять мне и всегда давала понять, что в глубине души мы по-прежнему остаемся друзьями.

И все же ей, наверное, не раз приходилось испытывать адские мучения. Ведь Берта любит своего отца. В то же время я действительно ненавидела его.

Сначала я твердо была уверена в том, что он действительно и мой отец тоже. Вот почему я так загорелась идеей получить место горничной в их доме. Но со временем я стала все больше сомневаться. Особенно когда, заручившись обещанием Берты молчать, я рассказала ей обо всем. Меня тотчас стали терзать самые что ни на есть страшные сомнения. Одно время я совершенно потеряла веру в то, что он является моим отцом. Это было ужасно. Хотя, разумеется, я тщательно скрывала свои сомнения от Берты. Перед ней я всегда была твердо уверена.

Да, это было по-настоящему трудное для меня время. Иногда я чувствовала себя преступницей.

Самой последней обманщицей. В какой-то степени я и была ею. Но работа горничной в их доме была для меня единственной возможностью жить подле предполагаемого отца. И мне так нужно было с кем-то поговорить. Мне просто необходимо добиться ясности в этом вопросе. Я должна узнать всю правду. А Берта так умна… Я нуждалась в ней и всякий раз, причинив ей боль, тоже сильно переживала.

С самого раннего детства я охотилась за своим отцом. Сначала, обретя приемного отца, я на какое-то время немного успокоилась. Но потом, когда тот женился, я возобновила поиски. Продолжила свою охоту. До тех пор, пока в один прекрасный день не увидела фотографию отца Берты и сразу же не узнала его. Я поняла, что встречала этого мужчину и раньше, когда была совсем маленькой, и тут же предположила, что он – мой настоящий отец.

С этим убеждением я и пришла в дом Берты. Я была полна самых невероятных ожиданий, буквально видела перед собой, как мы с папой бросимся в объятия друг другу. Между прочим, подобные фантазии и по сей день приходят мне в голову, в минуты, свободные от сомнений.

Но действительность не имела ничего общего с моими мечтаниями. Отец меня едва замечал. Он расхаживал по дому в домашних тапочках, добрый и внимательный, поглощенный мыслями о своей научной работе об Эммануиле Сведенборге. В его глазах я была самой обычной прислугой. Неудивительно, что во мне тогда зародились сомнения.

Но в то же время я знала, что никогда не смогу отделаться от своей убежденности. Ко всему прочему мне казалось, что бабушка Берты, которая в таком случае могла бы стать и моей бабушкой, втайне считала так же.

Поэтому мне было необходимо бросить вызов судьбе и узнать наконец всю правду.

Мама же до сих пор утверждает, что не знает, кто на самом деле мой отец.

Она говорит, что это с таким же успехом мог бы быть и Аксель Торсон, управляющий Замка Роз, и вполне возможно, что она и сама так думает.

Я ничего не имею против Акселя Торсона, я охотно считала бы его своим отцом. Но я чувствую, что это не он. Между нами нет ничего общего. Для меня он просто умный и дружелюбно настроенный чужой человек. Мне он нравится, но он не мог быть моим отцом! Это просто-напросто невозможно себе представить.

В то же время отец Берты… Почему я так уверена в том, что это он? Не знаю… Я просто всегда это чувствовала.

Всякий раз, когда я видела его в их доме, когда работала там служанкой, у меня по спине словно пробегал электрический разряд. Я просто не могла понять, как он не ощущал того же, что и я.

А если и ощущал, то во всяком случае никогда не показывал. Впрочем, как и я. Иногда его безразличие становилось для меня просто невыносимым, но мне всегда удавалось совладать с собой. Ведь я же актриса. Но он-то нет. Так что когда-нибудь он обязательно должен выдать себя…

Иной раз мне казалось, что папа смотрел на меня каким-то вопрошающим и испытующим взглядом. Хотя, наверное, это игра моего воображения.

Точно не знаю почему, но я никогда не говорила с ним об этом откровенно, с глазу на глаз. Этот разговор нам еще предстоит.

Свой актерский талант я, разумеется, унаследовала от мамы. Сама она вряд ли подозревала об этом, но в ней всегда были задатки настоящей актрисы. Ведь как иначе она в течение такого длительного времени могла совмещать в себе и Лидию Стеншерна, и Иду Якобссон?

Между прочим, мне кажется, что я знаю, как на самом деле обстояли дела с Акселем Торсоном. В этом вопросе мама не была со мной до конца откровенна. Но в разговоре с Бертой она как-то раз упомянула об одном весьма любопытном факте.

Аксель Торсон был маме другом. Но она была для него больше чем другом – он любил ее тогда и любит по сей день. Но в то же время он был предан Максимилиаму, ее мужу.

Невольно втянутый в историю с таинственным исчезновением Лидии, когда та, оказавшись в затруднительном положении, доверилась ему, Аксель тут же предложил ей любую помощь. Он был единственным, кто знал, что Лидия жива, и помог ей устроить свою жизнь под именем Иды. В то время он еще не был женат.

Затем, когда мама стала встречаться с другим мужчиной и начала подозревать, что беременна, ее, по всей вероятности, охватила паника. Наверняка есть доля правды в ее утверждениях, будто она не хотела связывать себя с каким-то определенным мужчиной, в особенности с тем, кто был несвободен и помолвлен с совсем другой женщиной. Таким образом, она очень хотела иметь ребенка, но не желала думать о том, кто его отец.

Поэтому действовать нужно было быстро и решительно!

Прежде чем она окончательно убедилась в том, что беременна, она вступила в связь с Акселем Торсоном, и поэтому он тоже мог стать отцом возможного ребенка.

Это она рассказала Берте.

Мне она рассказала то же самое, но несколько иначе. Она особо подчеркивала, что вновь столкнулась с Акселем Торсоном по чистой случайности. И ни словом не обмолвилась о том, что сама искала этой встречи. Она также говорила, что чувствовала себя подавленной и несчастной. Она нуждалась в любви. Поэтому все так и случилось. Она не была влюблена в Акселя, но испытывала к нему нежную преданность. Он же, напротив, был влюблен в нее по-настоящему.

Таким образом, в маминой встрече с Акселем не было никакого расчета – они сошлись якобы совершенно случайно. Сама она не искала этой встречи.

Но я все-таки больше верю в версию Берты.

Мне кажется, мама поступила так умышленно.

Как бы то ни было, она наверняка испытывает теперь угрызения совести.

Я думаю, она пыталась оправдать себя тем, что ребенок целиком и полностью принадлежал ей, и только ей. Она не хотела позволить ни одному из своих любовников считать себя отцом ее ребенка. Поэтому им незачем было и заниматься им. Или вообще знать о его существовании. Она не желала причинять никому вреда. Кому какое дело?

Казалось бы, в ее рассказе придраться не к чему, но на самом деле мама поступила так только ради самой себя, чтобы иметь возможность утверждать, что она не знает, кто отец ее ребенка, и тем самым освободить себя от лишних притязаний и обязанностей. Я не считаю это благородством, но могу понять ее, так как сама, возможно, могла бы совершить нечто подобное. Если бы никогда не знала того, что знаю сейчас: с детьми так поступать нельзя. За это грозит кара.

Сама я вряд ли когда-нибудь выйду замуж – я тоже не хочу себя ничем связывать. В этом я могу понять маму. Но я постараюсь не втягивать во все это невинных детей. Я не хочу обременять свою совесть мыслью, что сделала жизнь своего ребенка несчастной. А именно это и сделала моя мама. Сейчас я могу ее простить, но не хочу закрывать глаза на то, что она совершила. Иногда я чувствую, что все мои силы уходят на размышления о ней. И о себе, конечно, – над вечным вопросом о том, почему я стала той, кто я есть.

Я не могу не сочувствовать тем чертам моей мамы, которые присущи Иде. Но едва ли я сочувствую Лидии. Несмотря на то – а может, как раз потому – что чувствую в себе присутствие схожих с ней черт. Мне трудно простить Лидию. Иногда мне кажется, что я почти ненавижу ее.

Не она ли корень всего зла, которое произошло со всеми нами?

Включая Арильда и Розильду – тоже ее детей.

Но когда я прихожу к размышлениям о том, что в ней есть сходство и с тобой, моя дорогая Сага, то немного смягчаюсь.

Мы должны как можно скорее с тобой помириться. Иначе я никогда не смогу примириться с собой. Это первое условие, и ты это знаешь.

Подумать только, как сложно все устроено в жизни – даже если с самого начала все было просто, то мне обязательно нужно все усложнить.

Кстати, почему ты мне не пишешь?

То письмо о тайниках теней я не беру в расчет. Ты прекрасно знаешь, для чего мне нужны мои зеркала. Между прочим, мне кажется, что изредка в них мелькает и твое отражение.

Случалось, что, глядя в зеркало, в полной уверенности, что вижу свое лицо, я вдруг совершенно неожиданно видела в нем тот самый «светоч», о котором твердил Давид. Этот образ приводил меня в замешательство. Он не мог быть моим отражением. Значит, это была ты. Так что я видела тебя в зеркале мельком, хоть ты и думаешь, что невидима.

И долго ты еще собираешься играть со мной в прятки?

Твоя К.»

## ГЛАВА ПЯТАЯ

Приближается Рождество, вся страна в предвкушении праздника. Несмотря на то, что в мире бушует война, все идет своим чередом. Люди зажигают свечи Адвента и отмечают праздник святой Люсии[4]. А после него уже и до сочельника совсем недалеко.

Нельзя сказать, что Каролина с нетерпением ждет Рождества. Во-первых, она не знает, где будет его справлять. Во-вторых, у нее туго с деньгами.

Она, конечно, получила приглашения из разных мест. Пришли письма и от Лидии, и от Розильды. Обе хотят, чтобы она приехала погостить на Рождество к ним. От Берты тоже пришло приглашение. Ей и там будут рады.

Все как один заверяют, что соскучились.

И в семье Берты, и в замке она, стало быть, желанная гостья.

А Лидия даже написала: «Добро пожаловать домой!»

Хотя Замок Роз совсем не ее дом. Он давно перестал им быть. Но когда она впервые вступила туда, когда за ней закрылись ворота, она тотчас почувствовала, что это и есть ее настоящий дом. Она была так молода, ее, конечно, пленил этот романтический старый замок, и она с трудом могла представить себе другое место, где бы ей хотелось провести остаток своей жизни. Берта же – как человек с трезвым взглядом на вещи – считала, что Каролина сильно изменилась, когда приехала в Замок Роз, и что она вела себя «точно завороженная».

Берта была права. В то время Каролина, наверное, тотчас умерла бы, если бы ей вдруг пришлось покинуть Замок Роз. Она была твердо убеждена, что замок и был ее местом на земле, хотя тогда она и понятия не имела о том, что Арильд и Розильда – эти загадочные близнецы – на самом деле ее сводные брат и сестра.

Но каким-то мистическим образом она с самого начала почувствовала, что их встреча была роковой. И отношения между ними сложились мнимые. Может быть, потому, что все трое ощущали эту невидимую родственную связь?

Сейчас, когда она вспоминает о том времени, ей кажется, что все они двигались точно марионетки в каком-то сумбурном сне или в какой-то старой сказке. Что совсем немудрено в такой обстановке! Замок окружен лиственничным лесом. Сад с белыми розами. Одиночество. Оторванность от мира.

И в то же время ей вовсе не хотелось бы очнуться и навек сбросить с себя чары Замка Роз. Конечно, всегда можно прислушаться к разуму и сказать себе: «Все это чистое безумие. Я действительно будто с ума сошла».

Но к чему морализировать? Содеянного все равно не воротишь. Зачем же тогда портить воспоминание о пусть немного сумасбродном, но все же таком чудесном приключении? Почему бы не продолжать считать его сном, чем оно и было? Красивым сном…

Они и впрямь жили как будто во сне. Но в этом-то как раз и заключалось все очарование.

Если бы только она не была такой тщеславной… И властолюбивой. Она непростительно вела себя в Замке Роз. Сейчас она понимает это, но тогда ничего не понимала. Когда Арильд и Розильда влюбились в нее, она не стала ничего предпринимать, а продолжала кокетничать, строить из себя невинность, подыгрывать им. И, вопреки всем предупреждениям Берты, продолжала эту игру, отказываясь понимать, что она становится слишком серьезной для Арильда.

Она вела себя глупо, как ребенок. Все в ее глазах было романтическим и чудесным.

И ей пришлось за это поплатиться.

Она чуть было не лишилась дружбы Арильда и Розильды. До сих пор отношения между ними остаются невыясненными. Хотя Лидия и пишет, что они соскучились по ней, – что, конечно же, правда. Каролина сама иногда до боли тоскует по ним, однако чувствует, что встречаться с ними ей еще рановато.

Сейчас в ее душе так много всего происходит.

С каждым днем она все более совершенствуется в своей профессии, чувствует, что развивается – и как актриса, и как личность. Она, кажется, обрела новый голос. По-настоящему звучный, не срывающийся. Теперь она спокойна. Когда она слышит свой голос на сцене, у нее словно крылья вырастают. И это чудесным образом влияет на всех ее товарищей – они тоже чувствуют прилив вдохновения. Это приятно. При одной мысли об этом у нее начинает сильнее биться сердце. Так что в театре сейчас приподнятая атмосфера. Лучше и быть не может.

Поэтому рождественские каникулы оказываются совсем некстати.

Каролина вообще предпочла бы никуда не ехать. В настоящий момент ее интересует только работа. Она слишком хорошо знает, чем может закончиться эта поездка в Замок Роз. Не тем, что она вновь рискует попасть под влияние «чар». Просто вольно или невольно не сможет остаться безучастной. Ведь, зная о существующих там проблемах, невозможно держаться в стороне. Да она этого и не хочет. Как-никак, а дело все же касается самых близких ей людей.

А также ее собственного будущего. Работа в театре от этого безусловно пострадает. Это неизбежно. Ее собственные интересы отодвинутся на второй план, станут менее важными. Поэтому сейчас ей лучше и вовсе не думать о Замке Роз. К тому же она все еще не чувствует в себе достаточно сил для встречи с Арильдом и Розильдой.

И особенно для встречи с мамой, которая в Замке Роз становится не ее мамой Идой, а Лидией – мамой Арильда и Розильды. А это большая разница. Всякий раз ей одинаково трудно свыкнуться с этим. Ей не хочется понапрасну подвергать себя этому испытанию.

Но вот что особенно прискорбно: ей почти так же нелегко ехать в гости к Берте и ее семье. Там ждут другие проблемы…

Встреча с самой Бертой нимало ее не тревожит. Относительно Берты у нее нет сомнений. То же самое можно сказать о Наде и Роланде.

Те пока ничего не знают о том, что она приходится им сводной сестрой, и вряд ли когда-нибудь узнают. С ними у нее сложились довольно непринужденные отношения. Но это только пока. До сих пор они были друзьями, но останутся ли таковыми и в дальнейшем?

Но ведь там еще и ПАПА!.. Но для встречи с ним она пока еще не созрела.

А значит, вынуждена ответить отказом и на приглашение Берты.

Получается, Каролина понятия не имеет о том, что будет делать на Рождество. Не так уж это и важно – ей не привыкать быть одной, – но все же немного странно. Все вокруг заняты приготовлениями к Рождеству. Все куда-то едут – домой или в гости.

Похоже, никто не собирается оставаться в городе.

Давид наверняка бы остался, если бы узнал о том, что она никуда не едет, но ему она не скажет. Иначе только испортит себе весь праздник. Поэтому в школе она всем говорит, что собирается уезжать.

Давид родом из Норрланда – а значит, проведет праздники на почтенном от нее расстоянии.

Ей наверняка будет очень одиноко. Но ничего не поделаешь. У нее все равно нет денег на рождественские подарки, и даже хорошо остаться дома одной.

Поэтому Каролина сначала пишет письмо в Замок Роз и говорит, что ее пригласили погостить к Берте. Это хорошая причина для отказа, они ее наверняка поймут. Но ничего не пишет о том, как решила поступить – примет или не примет приглашение. Весьма дипломатично.

Потом она несколько дней пережидает, прежде чем написать Берте. Ее задумка все та же: объяснить свой отказ тем, что получила приглашение из Замка Роз, но не писать, поедет туда или нет. Внезапно Каролина осознает, что ей совсем не хочется обманывать Берту, и она пишет все как есть: ей просто необходимо побыть одной.

Поскольку Каролина знает, что все они, особенно Надя, станут ее жалеть, она рассказывает, что получила приглашение и из Замка Роз, но отказалась по той же причине. Тогда они поймут, что жалеть ее нечего. Просто ей действительно хочется побыть одной.

Но когда, выйдя на темную улицу, чтобы опустить письмо, Каролина возвратилась в свое холодное жилище, на нее вдруг с такой силой нахлынуло одиночество, что она тут же обо всем пожалела.


«Дорогая Сага!

Вот сижу здесь и реву… Просто ужас какой-то.

Когда я опустила в ящик письмо Берте, меня чуть ли не паника охватила. Как будто я навсегда разорвала связи с дорогими мне людьми. И тем самым осудила себя на вечное одиночество.

Я, разумеется, несколько преувеличиваю, но примерно такие чувства переполнили мою душу.

От приглашения в Замок Роз было не так уж трудно отказаться. Я все же немного побаиваюсь справлять там Рождество. Но дома у Берты это было бы просто замечательно. К тому же там будет их бабушка.

Заметь, я пишу «их» бабушка. Хотя она и моя бабушка тоже. Фу, опять распускаю нюни… До чего же я, однако, жалкая!

Не в моих правилах вести себя подобным образом. И дело здесь, понятно, не только в Рождестве… Просто в это время все становится очевидным… Ощутимым. Может, это ты, Сага, грустишь во мне?

Ты ведь всегда была намного чувствительнее меня. И слезы у тебя всегда близко.

Тогда возьми себя в руки.

Умнее всего было бы остаться дома и никуда не ехать. Я знаю, что делаю.

К тому же сейчас я занята по горло.

Я буду читать пьесы и разучивать роли.

Буду бродить по улицам и площадям, заглядывать в магазины. Изучать людей, читать выражения их лиц, анализировать их улыбки, мимику, взгляды, жесты. Запоминать, как они ведут себя в различных обстоятельствах. Наблюдать за их движениями, походкой. А затем сыграю все, что видела, перед своими зеркалами – этими тайниками теней. Так что мне есть чем заняться!

И в театрах сейчас идет много новых пьес! У меня все же достаточно средств, чтобы иногда позволить себе посмотреть тот или иной спектакль. Совсем ведь необязательно ходить на премьеры.

Кстати, Ингеборг сегодня исполняла роль Пичужки; пришла ее очередь показать, на что она способна. И она была просто великолепна. Эта роль сама по себе ничем не примечательна, но ее очень трудно играть. Прежде всего требуется наличие подлинной наивности. Ты, Сага, верно, смогла бы сыграть эту роль. Но я – никогда. Мне кажется, в тебе есть невинность, которая отсутствует во мне.

Роль Пичужки действительно не для меня.

А Ингеборг она подходит. Ей и в самом деле удалось изобразить наивную хитрость – я, признаться, даже не ожидала от нее такой игры. К своему стыду я никогда не видела в ней задатков настоящей актрисы.

Недурна собой, довольно интересна как личность, но лишена всякого драматизма как тип – если ты понимаешь, что я имею в виду.

Но, стало быть, я ошибалась. Ингеборг обладает неожиданными внутренними ресурсами. Если сравнить ее сегодняшнее выступление с ролью Орлеанской девы, которую она играла всего лишь месяц тому назад, то можно понять, сколь широки ее возможности. Я, по правде говоря, никогда не считала, что Орлеанская дева ей удалась – она произносила свои реплики, словно проповедь с кафедры, и это в конце концов вывело меня из себя. Но теперь, увидев ее в роли Пичужки, я подумала, что, возможно, тогда Ингеборг была не так уж плоха в роли Орлеанской девы.

Или, может, я просто не захотела признать ее успеха.

Существует же такое понятие, как зависть.

В театральном мире, пожалуй, трудно найти человека, целиком и полностью свободного от этого недуга. Об этом надо помнить. Но от зависти актеру необходимо избавляться в первую очередь. Иначе он вряд ли достигнет высот. Я постоянно борюсь с ней – беспощадно и довольно успешно, если можно так выразиться. Это совершенно необходимо. Даже просто из инстинкта самосохранения. Дай я волю своей зависти, я тут же ослепла бы на оба глаза, полностью оглохла и напрочь потеряла бы всякую способность здраво рассуждать.

Берта где-то отыскала одну цитату из Гёте, которую я тотчас записала и прикрепила ко всем своим зеркалам. Вот она:

Любовь – единственное спасение, когда мы видим достоинства, превосходящие наши, в ближнем нашем.

Хотя я и заучила эти слова наизусть, каждый день вновь и вновь перечитываю их. Недостаточно просто думать о них или держать их в памяти, важно всегда иметь их у себя перед глазами, постоянно видеть их, запечатлеть в уме каждую букву – только тогда можно по-настоящему проникнуться ими… и жить в соответствии с ними.

Единственное спасение – вот именно! Я знаю, это сущая правда.

Эти слова сохраняют свою силу при всех жизненных обстоятельствах, это слова, которые, пройдя через мозг великого Гёте и очутившись на бумаге, не исказились, не потеряли своего изначального смысла.

И пребудут такими же истинными и неоспоримыми во все времена.

Этого, к сожалению, нельзя сказать о моих собственных более или менее продуманных изречениях. Они редко доживают до того, чтобы быть изложенными на бумаге. А если вдруг и оказываются на ней, то превращаются в не что иное, как в умничанье. И к тому же весьма недолговечны.

Все это, видимо, означает, что я глубоко завидую Ингеборг, но спасаюсь от этого любовью. Любовью к профессии и к самой виновнице моей зависти, то есть в данном случае к Ингеборг.

Я не пытаюсь скромничать, у меня, бесспорно, тоже есть дарование. Но мне этого мало – я хочу иметь талант Ингеборг! Я не могу довольствоваться только собственными успехами! Я хочу иметь ВСЕ! И твой талант, и мой, и ВСЕХ ДРУГИХ людей!

Так что теперь ты это знаешь, Сага!

Кстати, мне все больше и больше нравится Ингеборг – и как личность тоже. В ней есть то, что по-настоящему интересует меня. Когда-нибудь я все-таки обязательно приглашу ее на день рождения.

Но сейчас на носу Рождество. Которое нам нужно каким-то образом пережить.

Как ты считаешь, Сага? Может, нам все-таки передумать?

И поехать в Замок Роз? К маме?

Или лучше навестить папу?

Нет, это, пожалуй, будет еще труднее.

Проблемы с мамой хотя бы ясны. О них я уже говорила. Но вот с папой… Нет, я не решаюсь… Я ведь его почти не знаю.

Останемся же подобру-поздорову дома. Так будет лучше.

Кстати, мы с тобой еще не были в Театре драмы и не видели постановку «Гамлета».

С Андерсом де Валем в главной роли. И Марией Скилдкнехт в роли Офелии.

Или пойдем лучше в Шведский театр на «Белую лебедь»!

С Турой Юханссон, которая кажется мне очень одаренной актрисой. Кстати, она переменила фамилию, теперь ее зовут Тейе. Тура Тейе – не правда ли, звучно?

Говорят, она просто обворожительна в этой роли.

Кстати, а как мне назвать себя? Каролина Якобссон – не слишком запоминающееся имя. Не знаю, откуда Ида взяла его. Впрочем, кажется, ее отца звали Якобом? Да, кажется, так. Совершенно точно, его звали Якоб де Лето.

Мамина девичья фамилия была де Лето.

Каролина де Лето… Нет, никогда в жизни! Тогда уж лучше оставить фамилию Якобссон.

Так что нас с тобой, Сага, ждет театральное Рождество!

Не беспокойся. Мы найдем, чем себя утешить.

Твоя К.»


Но приходят все новые письма. Лидии очень хочется собрать всех детей в Замке Роз. Она умоляет Каролину приехать. Все-таки Рождество. Они так расстроились, когда получили ее письмо. Может, Каролина передумает?

Нет. Ни за что. Она уже твердо решила. И не собирается отказываться от своих планов.

Берта тоже прислала ответ; она тоже разочарована, но не выказывает своих чувств. Она понимает, что человеку иногда необходимо побыть одному, даже если на дворе Рождество. Берта пишет, что к ним обязательно приедет бабушка, и Каролина чувствует, что это приманка.

Но будет твердо стоять на своем.

Она уже начала готовиться к Рождеству в одиночестве.

Поняв, что Каролина не собирается менять свое решение, Лидия снова пишет ей и настойчиво просит справлять Рождество в квартире на улице Сведенборга, а не в ее маленьком «закутке», как она называет квартирку Каролины. Дома у Лидии намного удобнее, в подвале полно дров, в кладовке – муки и сахара, чая, кофе и прочих деликатесов, которых к Рождеству вполне может не оказаться на прилавках. Каролина может взять все, что хочет. Лидия умоляет ее перебраться туда, чтобы ей не пришлось волноваться о том, что дочери будет чего-то недоставать.

Но Каролина собирается остаться в своем «закутке». Она лишь почувствует себя еще более одинокой, если будет справлять Рождество в огромной и пустой маминой квартире.

Она не имеет ничего против того, чтобы взять там немного чая, но больше всего ей нужны стеариновые свечи. Она знает, что мама запаслась ими в большом количестве прошлой весной. Те свечи, которые Каролина на днях купила, очень быстро сгорают.

В маминой квартире Каролина не была с тех пор, как переехала. И она отправляется туда – но как только вставляет ключ в замок, ее охватывает тяжелая тоска по прошлому. Она чувствует, как сердце буквально сжимается.

В квартире холодно. Когда Каролина открывает входную дверь, холодный воздух бьет ей в лицо. Шторы на окнах плотно задернуты, в доме царит полумрак. Она вспоминает покои Лидии в Замке Роз. В них тоже всегда была полутьма. Поначалу они были заперты, и никто, кроме Акселя Торсона, не имел к ним доступа. Но однажды Берта побывала там вместе с Розильдой без разрешения. Много позже она рассказала об этом Каролине. Аксель Торсон тогда случайно застал их там, за что очень на них рассердился.

Сама Каролина, как ни странно, никогда не пыталась туда проникнуть. Она держалась подальше от запертых комнат. И только после пожара, когда Лидия наконец появилась перед своими близкими и покои вновь были открыты, Каролина впервые зашла туда. В них царила пустынная, неприютная атмосфера. Как в могильном склепе. Каролина прекрасно поняла Лидию, которая не захотела там жить и переехала к Амалии, своей старой няньке.

Все же довольно странно, что мама вообще пожелала взять с собой хоть что-то из своего мрачного жилища. Блуждая в одиночестве по холодным комнатам, Каролина чувствует, что страданием здесь пропитана каждая вещь. Она будто ощущает какую-то неясную угрозу и прибавляет шагу в поисках того, за чем пришла.

Чай и кофе хранятся в кладовке на кухне. Она думала, что и свечи там же, но их нет, и Каролина нигде не может их найти. Она покупала их вместе с мамой, но никак не может вспомнить, куда они их потом положили. Она ищет повсюду: в кухонных шкафах, в буфетной, в сервантах в столовой. И все напрасно. Свечей нигде нет.

В прихожей стоит старый сундук. Он не заперт, в замке торчит ключ. Каролина открывает крышку: не потому, что надеется найти там свечи, а потому, что не знает, где еще искать.

Разумеется, никаких свечей там нет и быть не могло. Сундук почти пуст, если не считать нескольких книг и старых газет, которые в беспорядке разбросаны на дне. Но поверх них – небольшая коробка со старыми письмами и фотографиями. Крышка от коробки лежит рядом, на книгах.

Каролина испуганно вздрагивает. С одной почти совсем поблекшей фотографии на нее смотрит пара встревоженных глаз. Женское лицо крупным планом. Довольно молодая женщина с подчеркнуто дисгармоничными чертами лица.

Сердце Каролины начинает бешено колотиться. Она холодеет, тело охватывает дрожь. В этом лице она видит знакомые, даже очень знакомые черты. Будто перед ней предстал призрак. Каролина не хочет верить своим глазам.

Кто эта женщина?

Сначала Каролина думает, что это Лидия в молодости, но потом понимает, что вряд ли. Конечно, в обеих женщинах есть некоторое сходство, совершенно очевидно, что они связаны узами родства, но это не может быть Лидия. Судя по одежде женщины, фотография очень старая,

Каролина лихорадочно перебирает снимки, чтобы понять, кем может быть эта женщина. Все содержимое коробки – в основном фотографии, где она снята либо одна, либо вместе с кем-то.

Есть снимки, на которых она изображена с Лидией. С Лидией разных возрастов: с Лидией – маленькой девочкой, молодой девушкой, взрослой женщиной. Та, другая женщина, почти одинаково выглядит на всех фотографиях. Время не оставляет на ней следов, меняются ее одежда и прически, но лицо остается таким же молодым. И таким же отталкивающим. На одной из ранних фотографий – снятой, должно быть, в ранней юности – у женщины на шее висит ожерелье из горного хрусталя, которое Каролине очень знакомо. Это ожерелье принадлежит теперь ей, но она его никогда не надевает. Когда-то она получила его в подарок от Лидии, которая в свою очередь получила его от своей матери в день конфирмации.

На некоторых снимках рядом с женщиной молодой мужчина. На нескольких из них присутствует и новорожденный ребенок – это, должно быть, Лидия. Молодой мужчина держит на руках младенца. На обороте некоторых фотографий встречаются надписи о том, когда сделан снимок и кто на нем изображен.

Постепенно до Каролины доходит, что женщина, которая кажется ей такой знакомой – и в этом она чувствует для себя какую-то угрозу, – это мать Лидии – Клара де Лето.

Бабушка Каролины по матери.

Женщина, о которой она не слышала ни одного доброго слова. Мама никогда не рассказывала о ней Каролине. Но Каролина все равно кое-что знает – отчасти из рассказов Амалии, но в первую очередь из рассказов Берты. Знает, что судьба ее была трагичной, а сама она беззастенчивой и несчастной эгоисткой.

Так вот она, бабушка!

Эта женщина с неприкаянной душой, причинившая всем столько страданий!

Каролина даже не пыталась заглядывать в далекое прошлое. Все равно его не узреть. Ида никогда ничего ей о себе не рассказывала. Не хотела посвящать ребенка в свое мрачное прошлое. А Каролина никогда не размышляла о своих корнях. Для нее было достаточно того, чтобы разобраться в том, кто ее родители. Братья и сестры. Дальше этого она и не задумывалась. Во всяком случае, по линии матери. На маме генеалогическое древо заканчивалось. Ида – или Лидия – заслоняла собой все прошлое.

И вот Каролина стоит с фотографией бабушки в руках. Она с тревогой всматривается в бабушкино лицо. С годами фотография сильно потускнела, но черты видны довольно ясно. Особенно взгляд бабушкиных глаз.

Каролина осторожно подходит к зеркалу в прихожей, держа фотографию на уровне лица. Широко раскрыв глаза, пристально всматривается то в фотографию, то в свое лицо. И в ужасе закрывает рукой глаза.

Какое страшное открытие!

На фотографии могла бы быть изображена сама Каролина.

Клара де Лето считалась красавицей. Вполне возможно, так оно и было, Каролине сложно об этом судить. Сама она вовсе не красавица, но дело не в этом. Красивый и некрасивый человек могут как две капли воды быть похожими друг на друга.

Каролина не считает себя ни красавицей, ни дурнушкой, но сходство с Кларой де Лето несомненно. Она видит это собственными глазами. От этого никуда не денешься, и это невозможно отрицать. Как бы ей того ни хотелось!

Странно, что никто не обратил на это внимания в Замке Роз! Как они могли не заметить этого рокового сходства?

Конечно, Арильд и Розильда были слишком малы, когда умерла их бабушка. Они вряд ли ее помнили. Но Амалия? Которая видела Клару де Лето еще юной? И сама Лидия? Чья судьба так неразрывно связана с ее злосчастной матерью?

Лидия должна была заметить, как они похожи!

Или тогда это сходство не было столь очевидным?

Может, Каролина так стала похожа на свою бабушку только в последнее время? Сама она не в состоянии об этом судить.

Может быть, поэтому мама и покинула ее? Не смогла больше видеть ее лицо, которое с каждым днем становилось все больше и больше похожим на лицо Клары?

Каролина пристально и серьезно всматривается в свои глаза. С очень серьезным видом. К такому она совсем не готова. Не могла и предполагать такое. Открытие потрясло ее до глубины души.

Она поворачивает голову и подробно изучает свой профиль.

Нет ли на нем следов той же неприкаянной души, как у бабушки?

Сложно сказать.

Можно только утверждать очевидное.

В зеркале перед собой Каролина видит отражение Клары де Лето. Каролина приходит в отчаяние. Она слишком хорошо понимает, какое будущее может быть ей уготовано.

Какая ужасная у нее наследственность!

Еще один призрак, еще одна тень, с которой придется бороться!

Каролина кладет фотографию обратно в сундук и запирает его на ключ.

Хорошо, что она отказалась погостить в Замке Роз. С таким лицом ехать туда невозможно!

В квартире ледяной холод. Каролина мерзнет, дрожит и быстро уходит. Так и не найдя свечей.

## ГЛАВА ШЕСТАЯ

Потребность во сне через равные промежутки времени – большой человеческий недостаток. Сон – пустая трата времени, Каролина всегда так считала, поэтому обычно старается спать как можно меньше.

Как правило, когда она не мерзнет.

Пока идут занятия в театральной школе, она никогда не думает о том, холодно или тепло в квартире. Она бодро и весело вскакивает с постели, чаще всего ни свет ни заря. Еще уйма времени до выхода на улицу. Ну и что? Ей всегда есть чем заняться.

Но сейчас у нее рождественские каникулы, и она постоянно хочет спать. Неожиданно начинает все время мерзнуть. Почему по ночам в квартире так холодно? Ничего не помогает, как бы поздно вечером она ни топила. К утру дом все равно вымерзает. Может, виноваты стены, которые не удерживают тепло? Или плохая кафельная печь? Наверное, и то и другое.

Скорее всею дело еще и в окнах. Каролина тщательно заткнула все щели паклей, вставила зимние рамы, но с улицы все равно дует.

Вставать по утрам – чистое мучение. Больше всего ей хотелось бы целый день провести в постели, но в этом нет никакого смысла – она все равно не может спать: для этого у нее нет ни времени, ни душевного покоя. Впрочем, и по вечерам ей трудно ложиться. Когда в квартире тепло и уютно, в печи потрескивает огонь, зажжены все лампы и свечи! Кто же станет тогда ложиться спать?!

Хорошо было бы поменять местами день и ночь. Спать днем и бодрствовать по ночам. В такое время года это было бы лучше всего. Раз уж спать необходимо! Часто Каролина старается следовать этому, но в некоторые дни у нее ничего не получается. Многое зависит от того, какая на улице погода. Каролина просто жить не может без солнца. Ей хочется видеть хоть чуточку солнца каждый день. Но часто ли человек в этих широтах имеет такую возможность? Самое лучшее было бы спать сутки напролет. Впасть в зимнюю спячку.

Но какое-то внутреннее беспокойство чуть свет поднимает ее с постели. Даже в рождественские каникулы. И независимо от того, какая на улице погода. Казалось бы, ничего не случилось, но Каролину гложет тревога. Это очень острое чувство. Ее чуть ли не паника охватывает при мысли о том, как стремительно и бессмысленно бежит время. И все же она пытается делать то, что задумала, не сидеть сложа руки. Все, что наметила. С неутомимым упорством.

Каждый божий день, облившись ледяной водой и одевшись, она выходит на улицу, чтобы наблюдать за людьми, за их поведением в рождественской суматохе. Но толи она невнимательна, толи люди попадаются не те, ничего интересного она не замечает. Все только суетятся вокруг. Пустые глаза, одинаковые движения. Впрочем, и это тоже может пригодиться.

Рождество украсило весь город. Но рождественского настроения нигде не чувствуется.

И только на церковном кладбище царят тишина и спокойствие. Приятно бродить там в снежных сумерках. На фоне мягкой белизны чернеют стволы старых деревьев. Их кроны припорошены снегом; холмики могил под толстым снежным покровом едва заметны, но каменные плиты видны отчетливо. Как и черные чугунные кресты. Кое-где мелькают огоньки свечей.

Здесь, на кладбище, гораздо больше ощущается приближение Рождества, чем на улицах. Кругом тишина, и в душе Каролины звучат мелодии рождественских песен: «Ночь тиха…», «Мигай, моя звездочка…»

Сам воздух здесь наполнен тихим ожиданием.

По следам на снегу видно, какие могилы только что навещали родственники. А какие нет – и, возможно, никогда не навещают…

Жаль, что она так и не нашла свечей! Может, вернуться в мамину квартиру и еще раз как следует поискать? Ей совсем не хочется опять туда идти, но должны же и на этих заброшенных могилках гореть свечи. Хотя бы в сочельник.


«Дорогая Сага!

Если бы я могла вспомнить, куда мама положила свечи! А я ведь была рядом с ней и в магазине, и дома, когда мы выкладывали покупки! Но у меня это напрочь выпало из памяти.

Ты, Сага, наверняка знаешь, где они лежат. Не могла бы ты мне помочь?

Показать во сне, что ли?

Или направить меня, когда я вновь буду в квартире мамы. Чтобы мне не пришлось искать слишком долго. У меня нет никакого желания туда идти.

Я до сих пор не могу забыть ее глаза. Глаза Клары де Лето. Мне кажется, в них затаилась бездонная тоска, и они словно преследуют меня повсюду.

Никогда не думала, что старая фотография может так на меня подействовать! Сделать по-настоящему несчастной! А ведь я так люблю фотографии. Почти всегда они пробуждают во мне интересные мысли. Начинаешь размышлять о том, кто их снимал, что скрывается на заднем плане, почему изображенные на них люди стоят так, а не иначе, какие их связывали отношения. Почему они улыбаются или не улыбаются. Сделан ли снимок с любовью или просто так…

На фотографиях можно заметить тысячу удивительных деталей. Я всегда находила забавной эту ролевую игру перед объективом.

Но те фотографии так странно подействовали на меня – в голове стало только пусто. Сердце похолодело, все мысли точно умерли. Редко я чувствовала себя до такой степени выбитой из колеи.

Как ты знаешь, глядя в зеркало, я обычно старалась избегать своего взгляда.

Может, потому, что видела у себя такой же безумный взгляд?

Не знаю. Раньше мне и в голову такое не приходило. Я никогда не замечала ничего особенного в своих глазах. Но будь у меня действительно такой взгляд, я наверняка не смогла бы избежать его.

Одно из моих зеркал – из Замка Роз. Оно очень большое и тяжелое, в белой раме с позолотой. Мне подарила его мама, когда мы переехали на улицу Сведенборга. Оно висело в моей комнате. Сначала я не хотела его брать: слишком уж оно напоминало мне о Замке Роз и обо всем, что там произошло. Но потом передумала – именно из этих же соображений. Поэтому, переезжая сюда, взяла его с собой.

Придя домой из маминой квартиры, я первым делом достала свою фотографию, встала перед этим зеркалом и заставила себя заглянуть себе прямо в глаза. Так я простояла довольно долго. Не позволяя себе отойти от зеркала до тех пор, пока не погрузилась в глубину своих глаз и не прочла в них все, что хотела знать.

Это было тяжкое испытание! Но после этого я успокоилась.

Затем я еще несколько раз проделывала тот же эксперимент. Не знаю – оттого ли, что я принимала желаемое за действительное, или оттого, что мне не хочется смотреть правде в лицо, – но я думаю, что мой взгляд может быть несчастным и испуганным, однако не более чем у других людей.

Чего не скажешь о взгляде Клары де Лето.

В нем есть отчаяние, и это отчаяние другого, рокового свойства.

Что меня больше всего поразило в ее глазах, это то, что они будто вбирают в себя все вокруг. Это невозможно описать словами. Ее необычайно большие зрачки устремлены в пустое пространство, что усиливает выражение глаз. В них бездонный, непреодолимый страх и отчаяние. Стоит раз встретиться с ее взглядом, и он еще долго будет преследовать тебя.

Мне отвратительны ее глаза. Они действуют на меня, как смертельный яд. Такие глаза опустошают, мне начинает казаться, будто они предвещают беду.

Скажи мне, Сага, неужели у меня и в правду такие глаза, как у Клары де Лето?

Неужели у меня такой же нрав? Сейчас я пытаюсь получить профессию, которая, как я знаю, очень мне подходит. Я уже добилась некоторого успеха и готова вложить в него все свои силы. Говоря без всякой заносчивости, я верю, что, играя на сцене, могла бы сказать людям нечто нужное и важное.

Я желаю всем своим ближним добра, хотя это, вероятно, незаметно, поскольку мне бывает трудно выразить это в реальной действительности. Поэтому театр для меня – единственное средство выражения того, что я чувствую.

Насколько мне известно, Клара де Лето не совершила в своей жизни ничего замечательного. Ни для себя, ни для других. Она всегда жила за счет ближних, высасывая кровь из людей своего окружения, и в первую очередь из своей бедной дочери. Она все время использовала в своих целях преданность Лидии. По никогда ничего не давала взамен. Не сумев устроить свою жизнь, она всеми силами старалась отравить существование своих близких.

Иногда она притворялась любящей, но, как я поняла из слов Амалии, делала это лишь ради собственной выгоды. Без сомнения, она обладала актерским дарованием, которое использовала исключительно в своих интересах, а в таких случаях талант пропадает даром.

Я понимаю, что сейчас говорю, словно старый проповедник, и все же…

Если злоупотреблять своими чувствами, как делала Клара, это непременно приведет к тяжелым последствиям. Я это знаю по себе, поскольку, к сожалению, сама этим грешила и чуть было не лишилась своего голоса. Он вдруг превратился в пустое эхо, и я перестала его слышать. Но только когда я поняла, почему мой голос перестал мне повиноваться и стал звучать пронзительно и фальшиво, я увидела, что со мной творится что-то неладное, и постепенно осознала, что так продолжаться больше не может.

В этом, разумеется, была не только моя заслуга. Мне помогли в этом другие люди, в особенности Берта. Не знаю, как бы я в одиночку справилась с этим. В Замке Роз жили Амалия и Вещая Сигрид, которые помогли мне раскрыть глаза, просто оставаясь самими собой. Конечно, это случилось не сразу. Прошло немало времени.

Вернуть себе свои истинные чувства – задача непростая, и мне предстояло ее выполнить. Потребовалось время, которое оказалось для меня мучительным. Только теперь я начинаю замечать, что потихоньку снова становлюсь самой собой.

Клара де Лето, надо думать, никогда не пыталась изменить свою жизнь. Ей никогда не удавалось даже приблизиться к самой себе.

Но нельзя судить ее слишком строго. Она жила в другое время. В другом мире. У нее, наверно, никогда не было таких возможностей, как у меня. Ужасная мысль, не правда ли? Что сталось бы со мной, живи я в то время?

Нет!!! Нельзя так рассуждать. Нельзя оправдываться этим. У каждой эпохи – свои беды. Человек сам несет ответственность за свою судьбу, верно? А у меня есть ты, Сага. Ты обитаешь во мне, и даже если ты отказываешься разговаривать со мной и отвечать на мои письма, я все равно постоянно ощущаю твое присутствие.

Клара де Лето, надо полагать, была лишена общения с родной душой, вроде тебя, Сага. Этим, вероятно, объясняется то, как неудачно сложилась ее жизнь. Со мной такого не может произойти. И все благодаря тебе.

Ну а теперь, моя дорогая, будем вместе праздновать Рождество!

Счастливого тебе Рождества, Сага.

Твоя К.»


За окном тихо падает легкий снежок. В печи пылает яркий огонь.

На дворе сочельник.

Если уж искать свечи в маминой квартире, то это нужно делать сегодня.

Дождавшись, пока огонь в печи прогорит, Каролина выходит из дома. Она прихватила с собой лупу, поскольку предчувствует, что все равно не сможет устоять перед искушением еще раз взглянуть на фотографии. Но, может быть, именно из-за фотографий ей так хочется снова вернуться в мамину квартиру? Несмотря ни на что. Может, свечи – всего лишь предлог?

Как ни странно, на этот раз Каролина сразу же их находит.

Свечи лежат, разумеется, там, где им и положено лежать – в одном из кухонных шкафов. Каролина наверняка в прошлый раз заглядывала в этот шкаф, но никаких свечей там не нашла! Провидению, видимо, было угодно, чтобы она заглянула и в сундук…

Выбрав свечи разных размеров, Каролина выходит в прихожую и приподнимает крышку сундука. Фотография Клары де Лето по-прежнему белеет на дне. Каролина решительно ее отбрасывает.

Вовсе не эту фотографию она сейчас собирается изучать. С ней все ясно, по крайней мере в данный момент. Но на некоторых других был изображен мужчина.

Отец Лидии. А значит, ее, Каролины, дедушка, В прошлый раз все ее мысли были настолько поглощены Кларой де Лето, что ей было не до него. Но дедушка не менее важен.

К сожалению, настоящего портрета так и не удается найти, только несколько любительских снимков, на которых он изображен один или вместе с женой и дочерью. На всех фотографиях всегда он, а не мать, держит маленькую Лидию на руках.

Дедушка умер совсем молодым.

Вот он здесь, на этой фотографии! И на той! Каролина собирает все снимки и подходит с ними поближе к окну, подносит к ним лупу, внимательно изучает дедушкино лицо то на одной фотографии, то на другой.

И на душе у нее теплеет.

Дедушка!

Вот он – папа, о котором она мечтала всю жизнь! Это лицо любящего отца…

Да, именно таким он и должен быть! Настоящим отцом. Только теперь она поняла это. Образы всех других мужчин, которых она считала своими отцами, стираются и постепенно блекнут.

Каролина не может оторваться от фотографий, тщательно изучает каждую деталь, даже на самых маленьких и потускневших от времени снимках. Старается различить черты лица дедушки и других людей, стоящих рядом с ним, – людей, которых он знал. Они тоже интересны. Она пытается угадать их возраст, подсчитать, сколько им теперь может быть лет. Но большинства из них, пожалуй, уже нет в живых. Они давно умерли.

Дедушку звали Якобом. Так она и думала. На обороте одной из фотографий написано: Лидия, Якоб, Клара. Дедушка сидит на ступеньках с Лидией, уютно устроившейся у него на коленях. Ее головка покоится у него на груди. Он смотрит на дочь. Несколькими ступеньками выше сидит Клара, устремив глаза в объектив.

Сквозь луну Каролина отчетливо видит его выразительные руки, которыми он бережно держит девочку. Сильные пальцы, с округленными кончиками. Точь-в-точь как у нее. Она унаследовала дедушкины руки!

Якоба де Лето.

Он давно умер и никогда уже не сможет ей помочь ни как отец, ни как дедушка. Так было с самого ее рождения и так будет всегда. Он даже не узнал о своей внучке, поскольку умер задолго до ее появления на свет.

Но руки его продолжают жить. Он сам продолжает жить в ее руках – руках, которые она всегда находила слишком большими.

На фотографии Каролина может различить и руки Клары. Худые и беспомощные. С крошечными, заостренными пальцами. Бесхарактерные. Разумеется, украшенные кольцами. Слава богу, совершенно не такие, как руки Каролины.

Каролина внимательно рассматривает каждую деталь на фотографии, где изображен дедушка, ничего нельзя упустить. Пересчитывает даже пуговицы на его жилете.

Цвет его волос, конечно, трудно определить, но он вполне мог бы походить на ее собственный. На фотографиях ее волосы обычно приобретают похожий оттенок.

Каролина всматривается в его глаза. На этой фотографии их почти не разглядеть, но, перебрав все снимки, Каролина все-таки смогла уловить выражение дедушкиного взгляда. Спокойного, но одинокого – Каролина это явственно видит.

Цвет глаз тоже ее интересует. Похоже, они темные. Возможно, карие. Вряд ли голубые… Но сказать точно трудно.

Каролина пытается припомнить все то немногое, что ей приходилось слышать о дедушке.

Она, например, не знает, чем он занимался. Кажется, у него было свое поместье. Возможно, ему этого хватало. Говорят, он был скромен и непритязателен.

Лидии было всего четыре года, когда ее отец умер от какой-то тяжелой болезни. Клара, пораженная горем, сначала восприняла его смерть как предательство, но вскоре перестала думать о нем и сделала все, чтобы и Лидия его забыла.

Потеряв отца, Лидия изо всех сил старалась привлечь к себе внимание матери, но та все меньше и меньше занималась дочерью. Клара принялась искать утешения на стороне и дома бывала редко. И вместо того чтобы скорбеть об отце, Лидия постоянно тосковала по матери. Ей всегда приходилось быть начеку и делать все, чтобы мать не утратила к ней интереса и не бросила ее.

Это примерно все, что Каролина знает о дедушке и бабушке, большее ей вряд ли удастся разузнать. Дедушка жил замкнутой, уединенной жизнью. Сегодня мало кто его помнит.

Эта ласковая, сердечная улыбка – как Лидия могла забыть ее?

Она не заслужила такого отца.

Каролина решает взять одну из фотографий и увеличить се, чтобы иметь дедушкин портрет.

Она стоит у подоконника с разбросанными в беспорядке фотографиями и лупой в руке, спина затекла и ноет, но Каролина продолжает искать самую лучшую и четкую фотографию дедушки до тех пор, пока не опускаются сумерки и не становится совсем темно.

Возвращаясь домой, Каролина идет через кладбище.

С неба все еще сыплют снежинки, плотным ковром укутывая землю.

Под пальто Каролина крепко прижимает к груди фотографию дедушки.

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЛЮБЯЩЕЕ ЛИЦО[5]


Песчаный берег. Прозрачное голубое небо. Бескрайнее море.

Крики морских птиц. Плеск волн. Тишина. Кругом ни души.

У береговой кромки плещется небольшая белая шлюпка, пришвартованная к накренившейся свае. На скамье в лодке лежат широкополая шляпа со светлым кисейным шарфом и пара женских туфель, тоже белых.

На берег выбегает босоногая девушка. На ней светлое платье, ее распущенные волосы развеваются на ветру. Девушка подбегает к лодке и, отвязав от сваи, ступает в нее. Надевает шляпу, завязывает под подбородком шарф и, тихонько напевая, начинает грести от берега. Ее грустная песня постепенно затихает в шуме ветра и морского прибоя. Лишь временами ветер уносит ее голос.

Внезапно темнеет. Небо становится тяжелым. Море – черным. Но маленькая белая шлюпка все еще виднеется вдалеке. Она опасно покачивается на волнах. Пронзительно кричат чайки.

Неожиданно лодка опрокидывается. Девушка отчаянно зовет на помощь. Но ее никто не слышит. Крик медленно замирает вдали. Маленькая лодка исчезает в морской пучине. И увлекает за собой девушку.

Но вот из волн, как раз оттуда, где только что исчезла лодка, из темной воды, словно светлый мираж, поднимается зеленый остров.

На трапе сидит мужчина в белых одеждах, сидит, не шевелясь, с напряженным выражением лица, словно к чему-то прислушиваясь. Чайки затихают. Волны тоже. Снова тишина.

Откуда-то вновь слышится грустный напев. Это поет девушка, хотя ее нигде не видно. Песня как будто исходит из моря.

Мужчина слышит ее, встает и идет к воде. Он протягивает вперед руки, точно во сне, и постепенно скрывается в волнах.

Тихая музыка. Море мало-помалу светлеет. Небо тоже.

Немного погодя из воды выходят девушка и мужчина. Он держит ее за руку. Не переставая улыбаться, они смотрят друг на друга.

С их одежды льется вода. Девушка снимает шляпу. Выйдя на берег острова, они садятся на траву, и девушка доверчиво склоняет голову к его плечу. Он обнимает ее, берет ее руку в свою, и она успокаивается в его объятиях.

ДЕВУШКА. Неужели я действительно жива?

МУЖЧИНА (улыбаясь, кивает). Конечно, жива.

ДЕВУШКА. Но ведь я не на Земле?

МУЖЧИНА. А где же еще?

ДЕВУШКА. Я думала, мы в раю.

МУЖЧИНА. Нет, ты на Земле.

ДЕВУШКА (задержав дыхание). А ты? Ты ведь тоже жив?

Она вопросительно смотрит ему в лицо. Ищет его взгляд, но он отводит глаза.

ДЕВУШКА (с возрастающим отчаянием). Посмотри на меня! Папа! Посмотри на меня! Где ты?..

Где ты?

Постепенно сцена меняется. Небо и море светлеют, становятся почти прозрачными. Зеленеющий остров растворяется в ослепительном свете. Крик девушки затихает. Слышен лишь шум ветра.

Снова показывается белая лодка, медленно покачивающаяся на волнах.

Девушка снова одна за веслами. На голове у нее шляпа, она вытягивает шею и держит голову так, будто к чему-то прислушивается. Ветер доносит голос мужчины.

МУЖЧИНА. Ты ведь знаешь, дитя мое, что я жил на свете много лет тому назад.

ДЕВУШКА. Но я же видела тебя. Мы же вместе сидели на траве? Или это был сон?

МУЖЧИНА. Нет, это был не сон. Всякий раз, когда я тебе нужен, моя милая, я прихожу к тебе. Не забывай об этом. Я живу в тебе. Я жив благодаря тебе.


ЗАНАВЕС


Фу, как плохо! Никуда не годится! И к тому же все равно невозможно показать на экране. Там же нет звука. Все слишком неопределенно! Безвкусно! Всегда так бывает, когда вся игра строится на чувствах. К сожалению.

Ну, а как вот это?


СЕДЬМОЙ ФОНАРЬ


Туман. Сплошной туман. Густой, обволакивающий. Звук шагов в тумане. Одинокая девушка бредет по улице незнакомого города. Она заблудилась, но это ее не тревожит.

Она ищет чье-то лицо. И все бредет и бредет. Плотный, тяжелый туман. Медленно надвигается темнота. Где-то поблизости часы на церковной башне бьют три раза. Зима, темнеет рано. Время от времени путь девушки преграждает какая-то тень. Перед ней возникает чье-то лицо. И тут же снова исчезает. Каждый раз от ужаса у нее перехватывает дыхание, и она на шаг отступает в сторону. Но это чужое лицо. Девушка торопится дальше.

Новые тени, новые лица. Но всегда не те, что она ищет. Эти лица равнодушные и нередко такие же испуганные, как ее собственное. Иногда они кажутся ей почти враждебными. Девушка дрожит от холода, сырой пронзительный ветер проникает сквозь одежду, она поплотнее закутывается в пальто.

Канун сочельника. Самый темный день в году. И самая длинная ночь. Но вот в тумане зажигается огонек. Он трепещет, словно вот-вот погаснет, но потом успокаивается и разгорается тихим, ровным пламенем. А вскоре зажигается и второй.

И третий. И четвертый! И пятый! Свет их колышется в тумане, расходясь широкими кругами. Необыкновенно красиво.

Наконец зажигается шестой. А темнота все сгущается. Тени людей отступают и исчезают во мгле. Девушка видит фонарщика.

Это совсем молодой мужчина. Он идет прямо на нее, размахивая своим длинным шестом. Но не замечает. Он направляется к седьмому фонарю. Как раз туда, где возле фонарного столба стоит девушка. Но мужчина ослеплен светом зажженных им фонарей и не видит ее. Вот он поднимает свой волшебный посох и зажигает фонарь. И тогда они оказываются лицом к лицу. Пламя беспокойно трепещет, пока наконец не разгорается спокойным, теплым светом. Они, улыбаясь, смотрят друг другу в глаза.


ДЕВУШКА. Это ты?!

ФОНАРЩИК. Но, милое дитя, что ты здесь делаешь?

ДЕВУШКА. Ты же знаешь! Я ищу своего отца. (С удивлением оглядывается по сторонам.) Но я не узнаю этого места. Где мы?

ФОНАРЩИК. Разве ты уже не слишком большая для того, чтобы искать своего отца?

ДЕВУШКА (качает головой). Нет. И если бы я сейчас тебя, папа, не нашла, мне бы пришлось искать тебя всю жизнь.

ФОНАРЩИК (заключает ее в свои объятия). Я знал, что ты никогда не сдашься.

ДЕВУШКА. Ты не ответил на мой вопрос. Где мы?Я не узнаю этого места.

Он отвечает не сразу, легонько отстраняет ее от себя, серьезно и с любовью смотрит ей в глаза.

ДЕВУШКА. В чем дело, папа? Разве уже поздно?

Он медленно качает головой.

ДЕВУШКА. Мы уже умерли?

ФОНАРЩИК. Нет, дитя мое. Но ни о чем меня больше не спрашивай. Идем!

Под зажженными фонарями они бредут рука об руку дальше в самую длинную ночь в году.

КОНЕЦ


Тоже не совсем удачно, но настроение передано лучше. Во всяком случае, более достоверно, чем песчаный берег. Но как всегда трудно определить, что можно из этого сделать. Подходит ли это больше для сцены или для экрана? И опять все та же проблема со звуком – она все время забывает о ней…

Отсутствие звука, безусловно, камень преткновения. В скором времени это должно как-то разрешиться – бренчание на рояле не может длиться вечно. А жаль, ведь у кинематографа такие возможности! Особенно, когда хочется изобразить на экране сновидения – ведь в них имеешь дело с той же изобразительной логикой.

Вот такие мысли занимают Каролину, а тем временем за окном все больше сгущается туман. Примерно так же, как в том сценарии к фильму, который она только что сочинила.

Здесь, как и там, уже начинает темнеть, и повсюду зажигаются фонари.

И тоже канун сочельника.

Так и хочется пойти и купить себе подарок к Рождеству!

А впрочем, почему бы и нет?

Она уже получила целую кучу посылок. От мамы, естественно. Из Замка Роз пришло огромное количество подарков. Она, конечно, не смогла удержаться и тут же их открыла.

Но было бы неплохо иметь и собственный подарок – подарок, выбранный и купленный ею самой! Что-нибудь совершенно особенное.

Она и понятия не имеет, что бы это могло быть; в сущности, она не знает, чего ей хочется. Она уже получила все, о чем мечтала. Фотографию дедушки, которую собирается увеличить и вставить в рамку. И все же! Как приятно было бы побродить по магазинам и купить себе какую-нибудь безделушку, которая ей совсем не нужна.


«Милая Сага!

Я вдруг спешно решила выйти на улицу и купить нам с тобой рождественский подарок, пока магазины еще не закрылись. Не могла бы ты поруководить мной и направить меня в нужную сторону, чтобы я выбрала какую-нибудь самую полезную из всех бесполезных вещей (если ты понимаешь, что я имею в виду?). Какую-нибудь совершеннейшую безделицу?

Ведь это же здорово!

Кстати, спасибо тебе за помощь со свечами! Я их сразу нашла. Но мне все равно пришлось надолго задержаться в маминой квартире. И знаешь, почему?

Представляешь, я нашла нашего дедушку! Я досконально изучила его фотографию, его руки и лицо. Я попыталась вникнуть в его характер и сделала целый ряд чрезвычайно интересных открытий. Пока еще рано говорить о том, что именно я поняла или открыла в нем, но это придает мне мужества. Я чувствую себя намного смелее.

И знаешь, что еще?

И вот еще что – я вовсе не копия Клары де Лето. Даже совсем не копия.

К примеру, я унаследовала дедушкины руки.

И далее – а это должно заинтересовать и тебя, так что читай внимательнее! Вполне вероятно, что твой кроткий нрав, присутствие которого я время от времени так ощутимо чувствую в себе, ты унаследовала от дедушки. Так что давай вместе развивать в себе этот характер, чтобы он постепенно распространился и на мою непостоянную, изменчивую натуру! Согласна?

А теперь – на улицу, в туман!

С рождественским приветом

Твой Тайник теней».


Действительность прекраснее вымысла. В этом нет ничего нового – Каролина всегда это знала. Но иногда об этом забываешь, поскольку может пройти довольно длительное время, прежде чем действительность напомнит о себе.

Что она неожиданно и сделала.

Итак, Каролина выбегает на улицу, в туман. Пока все еще происходит точно как в той пьесе, над которой она только что корпела дома. Лица появляются и исчезают, свет уличных фонарей мерцает в туманной мгле. В темных подворотнях эхом отдаются незнакомые шаги. Возникают и рассеиваются тени.

Каролина выскочила из дома почти в самую последнюю минуту. Магазины скоро закроются. Поэтому она идет быстрым шагом, почти бежит. Ей нужно пройти по узкому, темному переулку. Там горят не все фонари. Некоторые из них, вероятно, разбиты.

Каролина прибавляет шагу, чтобы поскорее выйти на широкую, освещенную улицу, где расположены крупные магазины. Но туман окутывает ее со всех сторон. Она едва видит перед собой собственную руку.

И вдруг где-то совсем поблизости раздается скрежет полозьев.

Каролина пытается отскочить в сторону. Но нечто несется прямо на нее.

Ба-бах!!! Под единственным зажженным на улице фонарем они сталкиваются – Каролина и финские санки. Она падает навзничь, но ушибается не сильно.

– Простите, ради бога!

Каролина сразу же узнает этот голос! И, подняв глаза, видит перед собой красивое испуганное лицо.

Над ней, склонившись, стоит Ингеборг.

Каролина быстро вскакивает на ноги.

– Ничего страшного, со мной все в порядке! – уверяет она. – А что ты делаешь в городе?

– Ничего особенного. А ты?

– Я собираюсь купить подарок.

– Я тоже. Не составишь ли мне компанию?

Каролина кивает в знак согласия и спрашивает, что Ингеборг собирается купить.

– Не знаю. Посмотрим.

– А кому ты собираешься купить подарок?

– Себе.

Каролина останавливается и с изумлением смотрит на нее.

– И я! Я тоже собираюсь купить что-нибудь для себя. Какую-нибудь совершенно бесполезную вещицу!

На лице Каролины появляется улыбка, и через мгновение в ответ улыбается Ингеборг.

Обе девушки понимают, что каждая из них собирается праздновать Рождество в Стокгольме в полном одиночестве. Но Каролина не осмеливается что-нибудь предложить.

Ингеборг тоже растеряна. Встреча приводит их в замешательство, и они идут рядом, не произнося ни слова. Останавливаются у магазинов и рассматривают витрины. Но там нет ничего, что им хотелось бы купить. В этом они так трогательно согласны друг с другом. Обе качают головой: нет, здесь нет ничего привлекательного.

– Мы, верно, недостаточно внимательны, – говорит наконец Ингеборг.

Каролина соглашается.

– Мы, наверное, думаем о чем-то совсем другом, – говорит она.

– Наверное.

– На самом деле, когда хочешь купить себе подарок, то лучше ходить одной.

– Да, это правда. Разойдемся в разные стороны?

– Нет, мы же решили ходить вместе.

Снова молчание.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Ингеборг.

– Не знаю. А ты?

– Я тоже не знаю…

Однако магазины вот-вот закроются. Если они хотят купить подарки, им нужно срочно на что-нибудь решиться. Обе это понимают.

– Может быть, нам будет проще купить подарки друг другу? – вдруг спрашивают они в один голос.

Ну да, конечно. Девушки так и решают поступить.

Они оставляют финские санки в подворотне и бегут к центральному универмагу. Оживленные и полные решимости.

Каролине не составляет никакого труда купить подарок Ингеборг.

И совершенно очевидно, что для Ингеборг тоже проще простого купить подарок Каролине.

И вот они снова стоят под фонарем – каждая со своим свертком – и не знают, что им делать дальше.

– Где ты живешь? – спрашивает Ингеборг. Каролина показывает рукой и описывает на словах.

– Тогда нам приблизительно по пути.

– Да, пойдем вместе.

Они молча трогаются в путь.

Через некоторое время Ингеборг вдруг обнаруживает, что забыла, в какой подворотне оставила санки. Они начинают искать, но тщетно.

– Да бог с ними! – беспечно восклицает Ингеборг. – Отыщем их завтра, когда будет светло.

Она сказала «мы», отмечает про себя Каролина. Девушка облегченно вздыхает.

– Ну и туман! – говорит Ингеборг. – Так немудрено и заблудиться.

– Если хочешь, я провожу тебя до дома. Я уже начинаю неплохо ориентироваться в городе.

Но Ингеборг отказывается. Она живет в Стокгольме уже давно и найдет дорогу сама. К тому же Ингеборг живет ближе.

– Спасибо, но тогда я могла бы тебя проводить, – говорит она. – Ты живешь по ту сторону Шлюза.

– Да, но я найду дорогу, не беспокойся.

Дойдя до перекрестка, где они должны разойтись, девушки останавливаются под фонарем. В его свете видно, как их дыхание превращается в пар – на дворе мороз.

– Спасибо за компанию!

– И тебе спасибо!

Они прощаются и решительно расходятся в разные стороны.

Вдруг Ингеборг резко оборачивается[6].

## ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Рано утром в сочельник от Ингеборг пришло письмо, в котором коротко сообщалось, что она открыла подарок Каролины и поняла, что предпочла бы свой собственный. Может, Каролина заглянет к ней домой часа в два пополудни, сегодня же в сочельник, чтобы поменять подарки?

Почти в то же самое время Ингеборг должна получить похожее письмо от Каролины. С той лишь разницей, что Каролина просит Ингеборг заглянуть к себе домой, но в половине второго.

Значит, Ингеборг придет к ней раньше!

Это удача! Ведь сначала Каролина собиралась просить ее прийти в два часа, но в последнюю минуту передумала – будто чувствовала, что все и без того устроится само собой.

Что же делать, когда придет Ингеборг?..

Стоит ли предлагать сесть за стол?

Или подождать, что предложит Ингеборг? Вдруг она уже что-то задумала и хочет пригласить Каролину?

Каролина обводит глазами комнату…

Дом не очень-то готов к приему гостей. Рождеством здесь даже не пахнет. Но Ингеборг наверняка не ждет ничего особенного. С чего бы? Она просто хочет получить назад свой подарок.

У Каролины, по сути, тоже нет других намерений. Она уже давно решила провести Рождество в одиночестве и настроилась на это. Это могло бы дать ей бесценный опыт. Человеку не следует отказываться от своих намерений. Так всегда утверждает Берта, и она, разумеется, права – что, конечно, не мешает ей иногда делать наоборот. Решить одно, а сделать совсем другое. Хотя в этом чаще всего была виновата она, Каролина. Она вносила сумятицу в планы Берты. Нехорошо, конечно, с ее стороны, она это знает, но зато так весело!

Внезапно Каролину охватывает острая тоска – тоска по Берте!

Сейчас они наверняка наряжают елку! Это всегда делает папа вместе с Надей.

Папа…

Каролина представляет себе его лицо. Его слегка смущенную улыбку…

Но ему нет до нее дела. Ей уже давно пора бы это понять. У него своя семья. И ей там места нет.

Книгу, которую ей прислали на Рождество – последнюю книгу Сельмы Лагерлёф «Император португальский» – и которую она сочла подарком от папы, наверняка выбрала Берта. Или их мама. Во всяком случае, не он. С чего она это взяла?

Берта пишет, что книга очень изустная, но чудесная. Каролина начнет читать ее сегодня же, в сочельник. Так что хорошо будет остаться дома одной.

Однако нет никаких оснований встречать праздник в таком беспорядке. Поэтому Каролина принимается наводить порядок. И в одиночестве надо создать себе уют! Она подметает и надраивает полы, перемывает посуду. Застилает скатерти, расставляет свечи. Достает красивый красный подсвечник. Вырезает для него кружевные украшения из тонкой шелковой бумаги. А тем временем в печи подходит кекс.

Когда все уже готово, на часах только начало первого. До прихода Ингеборг остается почти час.

Каролина снова оглядывает комнату.

Чего же не хватает?

Ну конечно, фотографий. Обычно они есть в каждом доме. В комоде у нее полно фотографий: Арильда и Розильды, Берты, Роланда и Нади.

И папы. Этот снимок был сделан, когда Каролина была совсем маленькой, когда мама и папа еще иногда виделись. Мама сделала его папиным фотоаппаратом, Каролина стояла рядом и смотрела. Фотография лежала у них дома в ящике, но, уезжая, мама забрала ее с собой.

Каролина потом долго еще будет тосковать по этой фотографии. Чуть ли не больше, чем о самой маме.

Но потом она нашла такой же снимок дома у Берты, когда поступила к ним горничной. У папы был свой экземпляр. И он хранил его. Это окончательно убедило Каролину в том, что он действительно ее отец.

Эта фотография теперь у нее, она ее украла. Из альбома, который нашла на веранде дома Берты. Она ее взяла, но потом вскоре вернула на место. А потом взяла опять и оставила у себя навсегда. Никто об этом не знает, даже Берта. У них так много папиных фотографий, что они могут обойтись без этой.

К тому же эта фотография касается только их двоих – папы и Каролины. Это единственный снимок, где он смотрит на нее – и ни на кого другого. На фотографии ее не видно, но именно к ней, к маленькой Каролине, папа протягивает руку. В руке у него шляпа. А в ней – маленький сверток. Это подарок. Маленький тряпичный зайчик. Каролина берет сверток, и тут раздается щелчок фотокамеры. Если присмотреться внимательнее, то на самом краю фотографии можно различить тень от маленькой круглой головки, головки Каролины.

Зайчика она хранит до сих пор.

Каролина смотрит на эту фотографию. Она уже тысячу раз изучала каждый ее миллиметр. И все равно снова и снова замечает новые детали, которые заставляют ее задуматься. Фотография снята в летнюю пору, от листвы на землю падают тени. Папа стоит без шляпы и смеется. Он выглядит молодым и счастливым.

Обычно Каролина не выставляет напоказ свои фотографии. Но на сей раз так и быть… Поставим ее вот здесь, на комоде. Она также достает фотографии Нади и Роланда. И, разумеется, Берты.

А вот Арильд, Розильда и Лидия пусть полежат в комоде. Они принадлежат другому миру, который она, ради собственного душевного спокойствия, должна сейчас забыть.

Хороших фотографий Иды у нее нет. Впрочем, вот есть несколько снимков, но изображение на них нечетко и смазано. Ида уничтожила свои фотографии – она, должно быть, боялась фотографироваться. На этих снимках у нее какой-то нервный, беспокойный вид. Как будто ей обязательно нужно было моргнуть или шевельнуться, когда на нее направляли камеру. Всякий раз, когда Каролина разглядывала эти снимки, у нее делалось тоскливо на душе. На них мама так непохожа на ту, какой она ее помнит. В ее памяти образ мамы Иды никогда не был таким расплывчатым и нечетким.

Все же мама внушала спокойствие. Пока она была рядом, Каролина ощущала твердую опору в жизни.

На ранних фотографиях из Замка Роз, где мама была Лидией Стеншерна, она выглядит совсем иначе. На ее лице нет веселья и счастья, но выражение лица прочесть легче – на нем написана некоторая отрешенность и погруженность в себя. Однако не такая, как на поздних снимках, где ее лицо как будто растворяется в некой дымке.

Остановимся на фотографии дедушки. Той самой любительской карточке, которую она вчера отыскала в маминой квартире. Которую Каролине хочется увеличить.

И она ставит ее рядом с папиной фотографией.

Потом долго стоит, переводя взгляд с одной фотографии на другую. Они, дедушка и папа, принадлежат разным поколениям, но на этих снимках они примерно одного возраста. У обоих есть по дочери: у одного – Лидия, у другого – Каролина. Ни на одной из фотографий девочки нет, но чувствуется ее присутствие.

Как интересно все это сопоставлять!

Дедушка улыбается и протягивает руки. Через мгновение в его объятиях окажется дочка. Это заметно по его глазам, которые преисполнены нежностью. Руки сто излучают неописуемое спокойствие и надежность. Замечательная фотография.

Когда Каролина берет другую карточку, ту, которую она всегда считала самым дорогим и ценным из всего, что у нее имеется, – ту, где изображен папа, – то она предстает перед ней совсем по-другому. Если присмотреться, то можно заметить, что папа на ней держится несколько неестественно. Никогда прежде она об этом не задумывалась.

На дедушкиной фотографии между отцом и ребенком нет и тени сомнения, которая, к сожалению, присутствует на папиной фотографии. Папа не раскрыл своих объятий малышке, что стоит перед ним. Он, может, и хотел бы, но сомневается, что имеет на это право. Поэтому он пытается перевести все в шутку. Его поведение наигранно. Жест со шляпой – приглашающий, но в то же время сдержанный. Натянутый. Папа хочет, но не осмеливается. Вместо этого он шутит. Как это всегда делают взрослые, когда чувствуют себя неуверенно.

Так они – папа и дочка – приближаются друг к другу. Оба настороже. Ребенок, безусловно, тоже напряжен и взвинчен. Все овеяно атмосферой игры в кошки-мышки. Эта игра продолжалась некоторое время, и фотография снята как раз в то мгновение, когда ребенок уже не в силах сдерживать себя.

Сейчас девочка подбежит, схватит сверток и под восхищенные возгласы родителей раскроет его. Зайчик окажется в центре всеобщего внимания. «Ах, какой миленький! Ты когда-нибудь видела такого замечательного зайчика? Разве ты не хочешь поблагодарить дядю?» – говорит мама.

Хотя ее-то и нет на снимке – это ведь она держит фотоаппарат, – Каролина слышит ее голос где-то на заднем плане. Тогда ей был всего лишь годик, но кто знает, может, она каким-то мистическим, подсознательным образом все равно помнит это событие? Так ей, во всяком случае, кажется. Где-то в глубине ее души что-то шевелится, голоса превращаются в слова, картинки связываются в полузабытые воспоминания. И вот она вспоминает, как…

Кто-то стучит в дверь!

Каролина очнулась. Кто бы это мог быть?

Ах да, Ингеборг! Они ведь должны вернуть друг другу подарки.

Каролина поспешно хватает фотографию папы и бросает в верхний ящик комода. Вместе с Надей и Роландом. Их тоже нужно спрятать. Но Берта пусть останется. И дедушка. Этого достаточно.

Каролина на минуту задерживается перед зеркалом, поправляет прическу и «надевает» соответствующее выражение лица. Боже мой, как быстро промчалось время!

Она открывает дверь – на пороге стоит Ингеборг, протягивая ей голубой гиацинт.

– Счастливого тебе Рождества, Каролина!

– Спасибо. А ты не зайдешь?

– Ну разве что ненадолго.

Ингеборг кладет свою сумку, расшнуровывает и снимает ботинки, заходит в комнату.

– А почему ты не снимешь пальто?

– У меня мало времени. Мне так много нужно успеть… Ведь сегодня сочельник.

– Да, сочельник…

Но все же она снимает пальто и остается в красном шерстяном платье, которое словно озаряет комнату и сразу же создает праздничное, рождественское настроение.

Каролина приходит в восторг и просит ее подержать гиацинт. Ингеборг с удивлением смотрит на нее.

– Но это же тебе!

– Да-да, спасибо. Я просто хочу полюбоваться гиацинтом на фоне твоего платья. Голубое на красном.

Она берет Ингеборг за руку и подводит ее к зеркалу.

– Видишь? Правда, красиво?

Ингеборг кивает и оглядывается по сторонам.

– Как здесь много зеркал!

– Да. Они ведь нужны в нашей профессии. Чтобы видеть себя со стороны. Как тебя видят другие.

– Ах, вот как…

Ингеборг отдает гиацинт. Взгляд у нее задумчивый.

Ей кажется, что человек не может увидеть себя чужими глазами. Когда она сама разучивает роли, то никогда не пользуется зеркалами. Она работает совсем по-другому. Никогда не пытается наблюдать за собой со стороны. Доверяется собственному чутью, работает непосредственно с собой, изнутри, и тогда зеркало становится помехой. Она, наоборот, старается избегать зеркал. Чтобы они не мешали. Ей легко отвлечься. И она не терпит, когда за ней кто-то наблюдает.

Надо же! Какой разный подход!

Работая над ролью, Ингеборг ни капельки не волнуется о том, что в результате увидят зрители, в это время она совсем не думает о них. Впрочем, Каролина, не думая о зрителях нарочно, все же принимает их в расчет. И прежде всего ей кажется, что когда она играет по-настоящему, то становится напрямую зависимой от зрителей. Однако управлять собой не позволяет.

– Но ведь все это делается в первую очередь ради зрителей, не так ли?

– Не только ради них, – возражает Ингеборг, – для тебя самой это не менее важно.

Они усаживаются, между ними завязывается интересная и увлекательная беседа, и они не замечают, как проходит время – внезапно Ингеборг спохватывается:

– Боже мой! Уже темнеет! А мне нужно было так много успеть.

– Да, и мне тоже…

С серьезными лицами они смотрят друг на друга. Но тут Каролина не удерживается и прыскает со смеху.

– А что на самом деле нам нужно успеть? – говорит она. – Ты не знаешь?

Ингеборг неуверенно смотрит на нее.

– У меня так много… – начинает она. Но вдруг осекается и тоже начинает смеяться. – А что?

– Да ничего… Может, хочешь чаю?

Ингеборг подбирает юбку и делает книксен.

– Спасибо, с удовольствием.

Она берет свою сумку. Небольшую, но, как оказалось, очень вместительную, и начинает доставать из нее один кулек за другим.

– У меня есть гостинцы, – поясняет она. – Я только что от старенькой тетушки… Вот, смотри, не могу же я одна все это съесть.

На столе появляются печенье, фрукты, конфеты. Но Каролина хочет ее остановить.

– Да нет же, оставь это себе. Съешь потом сама. Ведь я испекла кекс.

Они зажигают свечи.

Пока Каролина достает чашки и блюдца и накрывает на стол, Ингеборг обходит комнату, с интересом ее разглядывая.

– А ты живешь одна?

– Да.

– А я думала, ты живешь с мамой.

– Вначале мы жили вместе. В другой квартире. Потом она вернулась в свое загородное поместье, а я переехала сюда.

– Я тоже живу одна. Я всегда жила одна с тех пор, как стала взрослой. Иначе, как мне кажется, человеку трудно развиваться. Особенно в нашей профессии. А тебе мешает, когда вокруг тебя люди?

– Да вроде нет… Ты хочешь сахар или мед к чаю?

– Нет, спасибо, ни то ни другое. А тебе трудно быть одной?

– Нет. А тебе?

– Конечно, нет. Думаешь, я стала бы справлять Рождество в одиночестве?

Ингеборг подходит к комоду. Каролина нарезает кекс.

– В нашей профессии нам никогда не удастся обрести настоящее одиночество, – с усмешкой говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы ведь постоянно окружены персонажами, которых играем. Иногда мне кажется, что весь дом заполнен людьми, которые толпятся вокруг меня.

И без умолку болтают! Голова от них просто кругом идет.

Ингеборг смеется. Она собирается что-то сказать, но замолкает, и Каролина продолжает:

– В такие дни я убегаю на кладбище, оно здесь неподалеку. Там тоже полно людей. Но они мертвы и потому молчат.

Ингеборг не отвечает. Взгляд ее устремлен на фотографии на комоде.

– Они уже прожили жизнь, – продолжает рассуждать Каролина. – Наверно, знать, что ты прожил жизнь, – это приятно.

– Что? Кто прожил жизнь?

Взгляд Ингеборг вдруг становится рассеянным.

– Те, кто уже умер, – поясняет Каролина. Ингеборг вдруг вскрикивает:

– Разве ты знаешь?..

Но поспешно обрывает себя – Каролина оборачивается.

Ингеборг держит в руке фотографию Берты.

– Знаю кого?.. – спрашивает Каролина. Ингеборг равнодушно ставит на место фотографию Берты и берет вместо нее фотографию дедушки.

– Это твой папа?

– Нет, дедушка. Так кого, ты сказала, я должна была знать?

– Да так, неважно. Я просто вспомнила об одном человеке, которого когда-то знала. Но ты вряд ли с ней знакома. Просто кое-что пришло в голову.

Она ставит на место фотографию дедушки и отходит от комода.

Каролина заканчивает сервировку стола. Гиацинт тоже должен там уместиться, но не слишком близко к свечам, поэтому она отодвигает его в сторону и переставляет чашки. Чай уже заварился. Каролина разливает его.

– Прошу к столу!

Ингеборг придвигает стулья, а Каролина тем временем подкладывает дров в печь, пламя снова занимается, поленья начинают уютно потрескивать. Девушки садятся за стол и продолжают разговор о театре.

За окном снегопад. Смеркается.

Внезапно Каролина вспоминает, что хотела зажечь свечи на кладбище. На тех одиноких могилках, которые никто не посещает.

– Мне нужно ненадолго выйти на улицу, – говорит она Ингеборг.

– Ты хочешь, чтобы я пошла домой?

– Нет, но если хочешь, пойдем.

На улице ни души. Но почти в каждом окне горят свечи. Неожиданно раздастся звон колокольчиков, и на улицу выкатывают сани, битком набитые празднично одетыми людьми, с орущим во всю глотку рождественским гномом на козлах.

– Не верится, что в мире идет война, – говорит Ингеборг.

Да, действительно, не верится.

Над могильными плитами сгущается вечер. На кладбище горит не так уж много свечей – Каролина так и думала.

– Ты хотела пойти к какой-то определенной могиле? – спрашивает Ингеборг.

Каролина рассказывает все как есть: она хочет зажечь свечи на тех могилах, которые уже давно никто не посещал. Их можно отличить по снегу – возле них нет следов. Прекрасная идея, считает Ингеборг. У нее дома полно свечей. Можно прийти сюда еще. Каролина радуется, услышав такие слова. Ведь это означает, что Ингеборг хочет с ней дружить.

Они обходят кладбище и читают надписи на плитах.

– Здесь похоронен маленький ребенок, – говорит Ингеборг.

Они ставят свечку. И у них возникает идея слепить для малыша снеговика. Сначала они хотят вылепить обыкновенного снеговика, но Ингеборг придумывает, как слепить красивую юбку, и получается снежная баба. Снег мокрый, податливый и лепится легко. Можно даже сделать волосы на голове у снежной бабы. В конце концов у нее даже появляются крылья, и она становится похожей на ангела. Затем они берут с могилы свечку – пусть лучше ангел держит ее в руках.

Когда Каролина и Ингеборг зажигают свечу, позади ангела появляется тень, которая начинает трепетать над могильной плитой как живая. Довольные своим творением, девушки продолжают обход кладбища и лепят новых снежных ангелов на других детских могилках.

– Мы с тобой, верно, не наигрались в детстве, – смеется Каролина.

– Это уж точно, ведь у меня были такие старые родители…

– А у меня их все равно что не было. Если уж на то пошло.

Обе единодушно считают, что дети, у которых нет настоящих родителей, не могут играть в детстве. Или, во всяком случае, не могут наиграться вдоволь. Поэтому сейчас им придется наверстать упущенное!

– Ну и пусть, нас все равно никто не видит! – говорит Ингеборг и кружится в танце. – Станем же снова детьми, Каролина!

На одном краю кладбища снег лежит ровный, белый, нетронутый. Могил здесь нет. Девушки осторожно ложатся на спину, раскидывают в стороны руки и ноги, и на снегу остается отпечаток двух летящих ангелов в широких юбках.

Выглядит красиво и необыкновенно.

Неподалеку горит уличный фонарь, его пламя мягко освещает ангелов.

Прежде чем покинуть кладбище, девушки идут к могиле Стагнелиуса[7]. Здесь темно, и они зажигают свечку и для него. Вообще-то могила Стагнелиуса не запущена, но сегодня, в сочельник, здесь, судя по всему, никого не было.

Когда они заканчивали свой обход и собирались уходить, Ингеборг вдруг предложила:

– Пойдем теперь ко мне?

Каролина медлит с ответом. Она раздумывает, и Ингеборг поспешно добавляет:

– Или тебе хочется побыть одной?

Но Каролина сама не знает, чего ей хочется. Она полагала, что после кладбища они вернутся к ней. Дома много еды, хватит им обеим. Из Замка Роз пришла большая продуктовая посылка.

– Ты можешь остаться у меня ночевать, – говорит Ингеборг. – У меня много места. А завтра мы могли бы сходить к рождественской заутрене…

## ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Сага!

Ответь мне сразу! Я была неправа?

Мне нужно было пойти домой к Ингеборг?

Я ужасно раскаиваюсь. Почему я вдруг развернулась и ушла? Сама не понимаю. Но это случилось непроизвольно. Я просто ушла и все, и этим сама себя огорошила не меньше, чем Ингеборг.

Что она теперь подумает?! Ведь нам было так хорошо!

Но знаешь, мне кажется, я поступила так вот почему.

Я обнаружила в себе новый страх. Я стала ужасно бояться все испортить… Когда в моей жизни случаются какие-нибудь прекрасные и удивительные мгновения, то мне, разумеется, больше всего на свете хочется удержать их навечно, но ведь это невозможно.

Всему в жизни рано или поздно приходит конец.

А я не хочу дожидаться конца. Боюсь, что он наступит в неподходящий момент. Слишком поздно – или слишком рано. И тебя начнет снедать гнетущее чувство – то ли тоски, то ли неудовлетворенности. И тогда все прекрасное отходит в тень. Начинаешь испытывать чувство собственного поражения, вот я и не захотела подвергать этим мукам себя и Ингеборг.

Поэтому я все обрываю сама! Чтобы защитить нас обеих.

Понимаешь?

Раньше я выжимала из жизни все до последней капли. Меня не заботило, почувствую ли я позже горький привкус. Я жила настоящим. Возможно, и не всегда в настоящем, одно не обязательно обусловливает другое, я искоса заглядывала как в будущее, так и в прошедшее, но жила исключительно настоящим моментом.

Сейчас я больше не осмеливаюсь так жить.

Когда все обстоит как нельзя лучше, я вдруг начинаю бояться, что это может повернуться не в ту сторону. Тогда я все обрываю и убегаю прочь.

Если бы я только могла понять, почему ни в чем не могу найти золотую середину.

Наверное, я обидела Ингеборг! А как раз этого я хотела меньше всего на свете.

Когда она так любезно предложила мне переночевать у нее, я вдруг отрезала, что хочу провести Рождество в одиночестве.

– Как, впрочем, и ты тоже, насколько я понимаю! – сказала я. – Счастливого тебе Рождества! – И убежала.

И теперь я сижу одна!

С рождественским сыром! И рождественской колбасой! И рождественской выпечкой! И мне кусок в рот не лезет.

С «Императором португальским», «Пер Гюнтом» и последним номером «Сценического искусства». И ни строчки не понимаю из того, что читаю.

И как только можно все так испортить! Когда, казалось, все шло так хорошо! Разве это не ужасно?

Что же мне теперь делать?

Я не хочу испортить себе весь сочельник, это я знаю точно. Ведь я навела у себя такой порядок и собиралась весело провести Рождество! А вместо этого сижу здесь и распускаю нюни от жалости!

Сага! Не можешь ли ты взять теперь все командование на себя? Придумай что-нибудь хорошее, что мы могли бы сделать вместе!

Как ты думаешь, Ингеборг сильно расстроилась? Неужели мы с ней не станем друзьями?

Нет! Глупости!

Не может этого быть! Ведь так легко друзей не теряют?! Особенно если это стоящие люди! Мы ведь обе решили отмечать Рождество в одиночестве. Так что, по сути дела, тут не о чем горевать.

Но подарки, которыми мы должны были обменяться! О них-то я почти совсем забыла! Ведь до этого дело так и не дошло! Какая досада! Что же мы теперь так и будем сидеть, каждая в своей норе, с неудачно выбранным друг для друга подарком? Есть ли в этом какой-нибудь смысл?

Нет, это нужно исправить!

Ингеборг живет в Старом городе. Туда всего десять минут ходьбы! И на улице так красиво. Побегу к ней, она хотя бы не останется без подарка. И увидит, что я думаю о ней.

Прекрасная идея! Спасибо тебе, Сага!

С рождественским приветом!

Твоя К.»


Ах! Какое ясное, звездное небо!

По гребням крыш катится молодая луна! А в окне стоит Ингеборг. Каролина сразу же ее видит, как только сворачивает в Немецкий переулок. Настроение у нее приподнятое. Вот Ингеборг открывает окно, волосы ее блестят в лунном свете. Она приветливо машет рукой Каролине.

На пригорке у церкви ужасно скользко. Можно скатиться, как с горки. Каролина так и делает. Тем временем на колокольне вызванивают колокола: «Господь народ благословляет…»

Душа Каролины ликует. Каким замечательным может оказаться сочельник!

Ингеборг – вот чудеса – уже накрыла рождественский стол. На две персоны! Каролина делает вид, что не замечает этого. Может, Ингеборг ждет в гости кого-то другого.

– Я только хотела обменяться подарками, – говорит она.

– Да, конечно. Но мы это сделаем, когда поедим.

Ингеборг протягивает ей распялку, и Каролина молча снимает пальто. Затем проходит в комнаты и останавливается, чтобы осмотреть рождественское убранство. Здесь и впрямь навели красоту. Квартира Ингеборг состоит из трех небольших комнат и маленькой кухни. Повсюду расставлены подсвечники самых разных форм. Есть даже маленькая елка. С флажками и гномиками, колокольчиками и блестящей мишурой.

– Как ты думаешь, зажжем свечи на елке сейчас или позже?

– Решай сама.

– Тогда зажжем потом, когда будем обмениваться подарками.

Каролина засмеялась.

– Я просто сгораю от нетерпения и жду не дождусь, когда получу свой подарок обратно!

– Я тоже, – говорит Ингеборг. – А то, что ты сейчас пришла ко мне, делает его для меня вдвойне дорогим.

Ингеборг зажигает на столе свечи. И прежде чем сесть, складывает руки в тихой молитве. Каролина чувствует неловкость, но ей тут же становится стыдно. Разве удивительно, что Ингеборг верующая? Почему Каролина всегда думала, что никто в театральной школе не верит в Бога? Может, там есть и другие верующие, но они об этом не говорят. Не трезвонят о своих религиозных чувствах как раз потому, что хотят избежать подобной неловкости.

А вдруг Ингеборг что-то заметила? Лучше уж быть откровенной.

– А ты, оказывается, веришь в Бога? – спрашивает Каролина как можно более равнодушным тоном.

– Да. А ты, стало быть, нет?

Каролина качает головой.

– Я не знаю, честно говоря. Иногда, когда меня вдруг неожиданно охватывает радость… как совсем недавно, когда я шла сюда, мимо светящихся окон, под усыпанным звездами небом, мной вдруг овладело какое-то почти космическое чувство счастья… и переполнила благодарность. В такие минуты хочется, чтобы было кого благодарить. Тогда может возникнуть ощущение, что Бог существует. А в остальном… не знаю.

Они меняют тему разговора.

Ингеборг вдруг спрашивает, в Стокгольме ли Каролина родилась, а если нет, то откуда она родом. Сама Ингеборг родилась в провинции Норрланд.

Но Каролина так много раз в своей жизни переезжала, что даже не знает, где ее родина, и затрудняется ответить на этот вопрос.

– Видимо, как раз поэтому я не была привязана к какому-то определенному городу и чувствую себя дома в любом месте. Сейчас – в моем маленьком закутке.

– А ты давно там живешь?

– В закутке всего лишь несколько месяцев. А в Стокгольме уже больше года. Собственно говоря, что такое дом? Ты можешь ответить?

– Для каждого по-разному. Для меня это место, по которому я тоскую.

– То есть Норрланд?

Ингеборг кивает. А Каролина с улыбкой вздыхает.

– А у меня такого места нет. Я не знаю, что такое тоска по дому.

Лицо Ингеборг на мгновение становится грустным, и она добавляет, что теперь уже не так сильно скучает по Норрланду, как раньше. И очень сожалеет об этом.

– Почему?

– Не знаю…

– Может, ощущаешь в себе отсутствие веры?

– Нет. – Ингеборг качает головой. – Я сама не знаю, что это.

– Может, тебе не хватает самой себя?

– Вполне возможно.

– Наверняка твоя тоска по дому никуда не пропадала, – смеется Каролина. – А даже если и пропала, это не страшно. Она обязательно вернется, я это знаю.

– Но ты ведь говорила, что у тебя никогда не было настоящего дома?

– Был как-то раз. То есть я думала, что он у меня был. Но это оказалось игрой воображения. Ошибкой.

– А твои родители? Каролина пожимает плечами.

– Не будем о них. Лучше поговорим о твоих.

– Мои уже умерли.

– И мать, и отец?

– Да. Они были очень старыми. Даже не по возрасту, а по отношению к жизни. Я знаю многих, кто намного старше, но по ним этого не скажешь. Мои родители уже как будто родились старыми. Они понимали это и сами мне об этом говорили, но ничего не могли поделать. Они так тяжело и серьезно относились ко всему в жизни. И все же я не думаю, что они были такими уж несчастными. Просто у них был такой склад характера. Они целиком и полностью зависели друг от друга и умерли с разницей в несколько часов. Я была к ним сильно привязана. Но все же, когда их не стало, я почувствовала некоторое облегчение. Ты меня понимаешь?

– Думаю, да.

В комнате водворяется тишина. Они снова меняют тему разговора, и Каролина спрашивает:

– Ты видела «Ингеборг Хольм»?

– Ты имеешь в виду пьесу?

– Нет, фильм, который прошлой осенью шел в «Регине».

Ингеборг качает головой. Она не любит кино. Кино в сравнении с театром кажется ей совершенно неинтересным. Бледная копия действительности, только и всего.

– У кино нет будущего, – считает Ингеборг.

– Не скажи. Думаешь, такой режиссер, как Виктор Шёстрём, стал бы заниматься кинематографом, если бы это было каким-то ерундовым занятием?

– А я и не понимаю, почему он это делает. Оставить театр ради кино! Кстати, ты читала, что сказала на днях в интервью Хильда Боргстрём?

– Нет.

– Она сказала, что кинематограф обречен, так как ему некуда развиваться. Он постепенно отомрет сам собой из-за недостатка творческого материала. Мне кажется, она права.

– Неужели? Но ведь Хильда Боргстрём исполняет в фильме главную роль?! Зачем же тогда она все это говорит?

– Может, как раз поэтому. Она знает всю эту кухню. Настоящую актрису кино опустошает. Ведь там снимают сцены не по порядку, а перескакивают от одной к другой, как попало, по желанию режиссера. Из этого ничего стоящего выйти не может! Да к тому же кино не передает цвета и звук!

– Ну это-то как раз дело времени. Я уверена. Сейчас только начало. Над этим вовсю работают во Франции, в Америке. Наоборот, кинематограф обладает колоссальными возможностями дальнейшего развития. Зритель сможет увидеть актера крупным планом. Представляешь, как здорово! Видеть лицо героя, наблюдать, как на нем отражаются его чувства!

– А что хорошего в том, что на тебя вдруг кто-то станет пялиться с экрана? Просто лицо и ничего больше?! Это же гротеск! Ведь зритель хочет видеть картину целиком! Всего человека. Всю сцену.

– Это мы тоже увидим. Кадры же меняются… В этом как раз вся соль. Можно увидеть человека – как в целом, так и фрагментарно: его руки, глаза, мельчайшие движения. И в то же время всю обстановку. О чем еще можно мечтать?

– А как же вхождение в роль? Какой смысл видеть лицо крупным планом, если оно ничего не выражает? И как оно может что-либо выражать, если актеру приходится бросаться от одной сцены к другой? Драма выстраивается шаг за шагом, в ней есть единая линия, которой нужно придерживаться, внутреннее развитие. Что, по-твоему, может из этого выйти? Какое уж тут чувство…

– Пока не знаю. Но в отличие от тебя я настроена оптимистично.

– Я не хотела бы сниматься в кино. Это ужасно для актера, который хочет чего-то добиться в своей профессии. И серьезно к ней относится.

– Ну-ну, не кипятись, по-видимому, для кино требуется совершенно другой тип актера. Просто ты пока не можешь себе этого представить. Ведь ты работаешь со своими чувствами. И я тебя понимаю, но то, что касается тебя, не обязательно относится ко всем другим. Взять, к примеру, меня, я более экстравертна в сравнении с тобой. Я должна все время изучать и контролировать себя, свои выразительные возможности, чтобы правильно использовать свой талант. Я должна все время осознавать, что я делаю. Знать, как меня воспринимают другие. Со стороны. Именно для этого, как я уже говорила, я держу все эти зеркала.

А преимущество кино как раз в том, что актер имеет возможность еще и еще раз сам просмотреть весь отснятый материал, чтобы как следует его изучить. И даже если я не собираюсь бросать театр, я ничего не имею против того, чтобы попробовать себя в кино.

– Ты это серьезно? Ничего не имеешь против того, чтобы бросаться из одного в другое?

– Да. Если настроиться на это с самого начала! Нужно просто быть абсолютно собранной. Уметь мгновенно войти в роль. Нужно уметь собраться в считанные минуты. Разве не здорово?

– Ты думаешь?

– Да, и тебе тоже понравится кино. Я читала в газете, что принц Юджин и Вернер фон Хейденстам[8] побывали в кинотеатре, а это не самая дурная компания.

– Ну и пусть. Кино – не искусство и никогда им не будет. Для этого оно слишком поверхностно. Хильда Боргстрём, между прочим, сказала, что единственная серьезная задача, которая может встать перед кинематографом, – это воспитание молодежи.

– Конечно, ведь молодежь легче воспринимает все новое.

– Дело в том, что кино может принести определенную пользу. Сейчас много молодых людей, которые хотят играть в театре. Ты ведь знаешь, всем ролей просто не хватает. Ведь нас гораздо больше, чем театры в состоянии принять. Вот тогда кинематограф и пригодится. Это, конечно, не самый лучший выход из положения, но все же лучше, чем безработица. Что же касается меня, то, если уж невозможно получить роли в театре, я предпочла бы заняться чем-то совершенно другим.

– Может, обменяемся подарками? – предлагает Каролина.

Она больше не в силах защищать кино. Для нее, с ее любовью к фотографии и к камере, фильм – движущаяся картинка – просто-напросто сказочное изобретение. Ей бы хотелось самой делать кино – как стоя позади камеры, так и перед ней. Она бы ничего не имела и против того, чтобы стать режиссером.

Но об этом вслух не говорят. Это же смеху подобно. Во-первых, она – женщина, а все режиссеры – мужчины. Во-вторых, кино и все, что с ним связано, многих только раздражает. И в-третьих, она еще недостаточно изучила этот предмет.

Но Каролина обязательно этим займется!

Не так давно она вырезала из газеты одно объявление. Оно, разумеется, как всегда, было адресовано мужчинам:


ГОСПОДА ПИСАТЕЛИ!

Покупаем хорошие рукописи сценариев для кинематографа!


Каролине не остается ничего, как поступить так же, как поступали до нее многие другие творческие женщины – спрятаться под мужским псевдонимом. Эта мысль не чужда и ей. Имя Карла Якобссона может снова пригодиться.

– Да, конечно, рождественские подарки! – подхватывает Ингеборг, вскакивает и приносит подарок Каролины, который красиво и бережно упаковала, скрепив сургучом и перевязав красной шелковой лентой.

Каролина достает подарок Ингеборг. Он тоже в упаковке. Возможно, и не в такой красивой, но зато сверху наклеена книжная закладка.

Они обмениваются подарками и в торжественном молчании разворачивают свои свертки.

– Сама всегда лучше знаешь, что тебе хочется получить в подарок! – смеется Ингеборг.

В ее пакете лежит стеклянный шарик с ангелом в зимнем пейзаже. Если его встряхнуть, то на ангела начинает падать снежок.

Каролина получила маленький висячий замочек. Она не знает, для чего он нужен, но ее пленила его хитроумная конструкция.

С буквенным кодом. И без ключика.

Замочек снабжен четырьмя вращающимися валиками, на каждом из них – свой набор букв. Нужно набрать секретное имя, и тогда замочек откроется.

Тот, кто не знает этого имени, открыть его не может.

Каролина сама выбрала это имя из множества других. Оно означает «человек», но Каролина не знает никого, кого бы так звали.

Когда-нибудь в жизни замочек ей наверняка пригодится.

– Отлично. Как раз то, что я хотела! – говорит она.

Ингеборг встряхивает свой шарик, и вокруг ангела начинает кружиться снежная вьюга. Ингеборг довольно улыбается. А затем вопросительно смотрит на Каролину.

– А вдруг я знаю секретное имя? – говорит она серьезным голосом.

Каролина кивает. Вполне возможно. Но сейчас она не желает слышать его от Ингеборг, и сама не собирается его произносить.

– Я все прекрасно понимаю и не выдам твоей тайны, – заверяет Ингеборг. – Можешь на меня положиться. Обещаю тотчас все забыть.

## ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Сага, у меня такое впечатление, будто мы с Ингеборг знали друг друга всю жизнь. Будто мы продолжаем вести разговор, начатый давным-давно.

А какое у нас было Рождество! Самое лучшее в моей жизни!

Хотя мы не спали всю ночь, мы совсем не устали. А утром, когда пошли к заутрене, какое у нас было настроение! Ингеборг взяла с собой свечи, и мы зашли проведать наших ангелов. На дворе небольшой мороз, так что они выстоят. По крайней мере, еще некоторое время. Мы обновили свечи. И пришли в церковь заранее, самыми первыми. Чтобы к приходу прихожан на кладбище уже горели свечи.

Первый день Рождества мы решили отпраздновать порознь. Нам обеим это было необходимо. Ведь мы проболтали всю ночь, и нам нужно было хоть немного передохнуть, прежде чем снова продолжить.

Я провела дома чудесный день с «Императором португальским» и собственными драгоценными размышлениями. Не то чтобы мои мысли были более ценны, чем мысли Сельмы Лагерлёф, – я этого не говорю, – но мне иногда бывает приятно остаться с ними наедине – кстати, тебе, Сага, это должно быть хорошо известно, ведь я так щедро делюсь с тобой своими мыслями (или наоборот, это ты делишься со мной? – мне уже трудно разобраться).

Кто знает, может, это ты сейчас сидишь, пишешь и притворяешься мной? Мы все-таки с тобой одно лицо. И я, как тебе известно, не имею ничего против того, чтобы быть тобой. Ну да ладно.

На второй день Рождества мы отправились искать финские санки, но так и не нашли. Потом Ингеборг пришла ко мне, и нам опять было замечательно. Время промчалось совершенно незаметно. Дело в том, что мы обе испытываем одинаковую потребность говорить о нашей увлекательной профессии.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

набросок сценария пьесыили кинофильма, автор К. Я.

2

В начале века кинематограф был еще немым. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

набросок киносценария, автор К.Я.

4

В течение месяца перед Рождеством у шведов принято каждое воскресенье зажигать свечу, отмечая приближение праздника. День св. Люсии – 13 декабря

5

набросок сценария короткометражного фильма, автор К. Я.

6

Здесь в книге типографский брак, нет одного абзаца

7

Эрик Юхан Стагнелиус (1793 – 1823) – писатель и поэт эпохи романтизма

8

Вернер фон Хейденстам (1859 – 1940) – писатель, лауреат Нобелевской премии